Kitobni o'qish: «Легендарные разведчики. Книга 4»
© Долгополов Н. М., 2024
© Издательство АО «Молодая гвардия, 2024
Часть I
Первые неробкие шаги
Пролог
Феликс Эдмундович Дзержинский
(1877–1926)
Памятник основателю Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) открыт в 2023 году на территории штаб-квартиры Службы внешней разведки РФ. Здесь Дзержинский обрел истинное место. Тут он среди своих. И на пьедестале, с которого его никогда не скинут. А прямо за спиной – здание, где работают продолжатели им начатого. Можно сказать, трудятся под сенью Дзержинского.
И не случайно 20 декабря 1920 года Феликс Эдмундович подписал приказ № 169 об учреждении Иностранного отдела ВЧК, в просторечии ИНО, призванного бороться против внешних угроз. Так, благодаря Дзержинскому, была создана одна из самых сильных спецслужб мира. А начиналась ВЧК 10 декабря 1917 года с тридцати человек, которых он собрал в Петрограде на Гороховой улице, 2. Для кого-то ВЧК – символ непримиримой справедливой борьбы. Для других – революционной жестокости. Для некоторых – символ спасения страны. Его не вычеркнуть и не затоптать. Эта аббревиатура – один из атрибутов ХХ века.
В Ясеневе Дзержинский, как и тогда на Лубянке, смотрит на северо-запад. Главный противник, как и в его времена, по-прежнему там. Угроза исходит оттуда.
Больше ста лет Россия ведет борьбу за право жить так, как хочется и как надо. Столько всего пролетело, изменилось, иногда и забылось. Одно неизменно: на смену уходящему поколению защитников приходит новое и новое, и снова новое. А как иначе, если битва не затихает. Иногда, как в годы Великой Отечественной войны, она кровава. Порой, очень изредка, в шуме вечного боя проскальзывают успокоительные ноты. Не верьте. То обман слуха. История доказала, что Великую Россию никогда не оставят в покое, пока она Великая.
Значит, защита от внешних угроз остается главным делом жизни для целых поколений наших разведчиков. И лучших из них надо обязательно чтить, помнить.
Что и стараюсь делать, продолжая несколько личную, не претендующую на вселенский охват и безоговорочность, летопись отечественной разведки. За «Легендарными разведчиками-1» в молодогвардейской серии «ЖЗЛ» появились «Легендарные разведчики-2», потом «Легендарные разведчики-3». А теперь Бог дал родиться еще одному новому тому – «Легендарным разведчикам-4».
Четвертая книга по разным причинам шла нелегко. Не все подготовленное и даже уже написанное прорвалось на страницы. Не пришло время, не отлежались – не улеглись события. Живы и здравствуют герои, их вершившие.
У человека, удостоенного чести писать о разведке, тот же принцип, что сформулирован великим врачевателем Гиппократом: «не навреди». Но, если можно, обязательно хотя бы кратко расскажи о неизвестных подвигах.
Они, мои герои, такие разные. Нелегалы, за короткий срок принесшие Родине больше пользы, чем иные исконные и праведные труженики за всю долгую жизнь. Скромные разведчики «в поле», годами выполняющие рискованную, незаметную, нужную работу. Наши зарубежные агенты, превращающиеся из просто шпионов в настоящих друзей.
Чтобы облегчить чтение, попытался «разложить» героев по полочкам, по ипостасям. Но все это – чисто условно. Как условно и то, что кто-то уходит со званием Героя, а кому-то достаточно и тихой безвестности и понимания, что не подвел, задание выполнил.
И на этом месте возвращаюсь к Дзержинскому. Он – начало начал. Для нас, сегодняшних, для истории – он основатель ВЧК. Железный, непримиримый, часто беспощадный. Но только к тем, кого считал врагами. В письмах жене и сестре он признавал и объяснял: «Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным… Для многих нет имени страшнее моего…»
Тяжелое признание. Это именно с подачи Дзержинского был издан в 1918 году декрет «Социалистическое отечество в опасности!». В стране вновь вводилась смертная казнь. Феликс Эдмундович считал: даже если кара случайно падет на невиновных, все равно право на расстрел для ЧК чрезвычайно важно. Первое решение о расстреле принято ВЧК 24 февраля 1918 года. Красный террор, спасение страны – все сплелось воедино тугим узлом, который распутывали долгие годы.
Был ли другой выход? Вопрос на многотомное исследование. А если короче? Что оставалось делать, если 28 августа 1918 года на заседании Центрального комитета ВКП(б) в Большом театре с советской властью должно было быть покончено одним ударом. Британский разведчик Сидней Рейли не поскупился на два миллиона рублей: начальник охраны Кремля, командир латышских стрелков Эдуард Берзинь и его люди расстреляют всех членов ЦК во главе с Владимиром Лениным. А вечером в Москве – восстание 60 тысяч царских офицеров. И конец. Операцию тщательно готовил не только Рейли, но и Дзержинский, инструктировавший своего работника Берзиня. Всё провалилось. Рейли бежал, был заочно приговорен к смерти. И возмездие свершилось в 1925 году. Рейли в рамках задуманной Дзержинским и его учеником Артуром Артузовым операции «Трест» выманили в СССР, арестовали. Чекист Григорий Сыроежкин привел приговор в исполнение во время прогулки Рейли по парку Сокольники. А героя гражданской войны в Испании, кавалера ордена Ленина Сыроежкина приговорили в 1939 году к смертной казни и в тот же день расстреляли. Такие это были страшные времена – времена подвигов, суровых решений и ошибок.
Но помним ли, знаем ли о другом Дзержинском? О «железном Феликсе», ужаснувшемся пятимиллионной армии несчастных беспризорных, порожденных Гражданской войной. Для них были уготованы три дороги: голод, тюрьма, смерть. Через несколько лет после его сверхчеловеческой работы беспризорных осталось 200 тысяч. Все чекисты следовали примеру Дзержинского: ежемесячно отчисляли десятую часть зарплаты на детские дома.
Великая держава железных дорог после войны осталась без транспорта. Для страны с ее бескрайними просторами это могло стать непоправимым. Восстанавливать начисто разрушенное поручили ему. Посланцы Дзержинского, к примеру, сумели договориться с королем Швеции о продаже России паровозов, заплатив за них золотом, конфискованным у буржуев. Золото исчезло в сейфах шведских банков, а Россия задышала. Вскоре закупленные неведомыми путями паровозы побежали по рельсам, вывозя страну из разрухи.
11 лет в тюрьмах, ссылках и полученный там неизлечимый туберкулез могли сломить любого. Шрамы от кандалов на щиколотках не заживали, остались на всю жизнь. Председатель ВЧК тяжело болел: подводило и сердце. Но заботился о здоровье других. Ну до спорта ли было ему, да и всей стране, выбивавшейся из нищеты? Но ведь одно из первых спортивных обществ – «Динамо» – возникло в 1923 году именно по замыслу Дзержинского. Он горел, выбиваясь их сил, это видели все – друзья, враги и, как всегда, молчаливое большинство.
В его биографии, вдоль и поперек изученной, осталось немало тайн, именно тайн, а не темных пятен. Единственный сын Дзержинского Ян был рожден в 1911 году в женской тюрьме «Сербия», где отбывала срок его жена-революционерка Софья Мушкат. Как в разгар Гражданской войны в 1918 году решился он отправиться в Швейцарию, где жила жена с сыном Ясиком? А так: с бритой головой, без всякой бороды и под фамилией Феликса Доманского. На дворянине древнего польского рода франтоватый костюм сидел не хуже его знаменитой шинели. В Лозанне он впервые увидел сына. Поездка по личным делам? Или то, что мы называем сегодня нелегальной разведкой? Быть может, выполнение важнейшего задания Ленина, который и дал разрешение на поездку? Семья вернулась в 1919 году и поселилась в Кремле в маленькой двухкомнатной квартире.
Домашние видели главу семейства нечасто. К его тяжелым обязанностям постоянно прибавлялись новые и новые. Он ездил по стране. Налаживал поставки продовольствия. Восстанавливал угольную промышленность. С апреля 1921 года председатель ВЧК стал и народным комиссаром путей сообщения.
«А я собою недоволен. Вижу и чувствую, что мог бы дать больше, чем даю. Мог бы… Быть может, я слишком нервный и истощен. Не могу сосредоточиться, чтобы щадить силы так, чтобы они были возможно больше при наименьшей усталости».
Но это же свыше человеческих сил. Железных людей не бывает. В марте 1925 года решением врачебной комиссии, собранной по решению Политбюро, Дзержинскому рекомендовано работать свыше шести часов только в случае неотложных государственных дел. Выступления на собраниях запрещались.
Начались стенокардия, отдышка, кашель. А он и не собирался слушать докторов и партийных соратников.
Ему стало плохо во время выступления на июльском пленуме ЦК 1926 года. Не все поняли, что произошло, когда он вдруг прижал руки к груди: некоторые восприняли это как ораторский жест человека, говорившего об ужасающем состоянии экономики.
Он умер в 48 лет, наработав на много жизней вперед. Последними словами Дзержинского, которого врачи пытались уложить в постель в его квартире, были: «Не надо, я сам». И упал замертво.
Разведка начиналась с «треста»
Артур Христианович Артузов
(1891–1937)
Это он стал в 1920 году настоящим основателем отечественной службы внешней разведки или ее прообраза. И ничто, абсолютно ничто в действительно необычной биографии гражданина Швейцарии Артура Евгения Леонарда Фраучи не предвещало его прихода в только зарождавшуюся ЧК. Но сын швейцарского сыровара, временно обосновавшегося в глухом селе Устинове, что близ города Кашина в Тверской области, дослужился до корпусного комиссара. Взяв фамилию Артузов, поставил на ноги советскую разведку и контрразведку, а потом не просто начальственно руководил, но и лично проводил блестящие операции, самой известной и хрестоматийной из которых считается «Трест».
В сентябре 2021 директор СВР Сергей Нарышкин открыл в городе Кашин улицу Артузова. А ведь судьба Артура Христиановича, руководившего внешней разведкой с августа 1931 по май 1935 года, оборвалась в августе 1937-го, так же как судьбы многих его сподвижников. Расстрелян за сочувствие троцкизму, организацию антисоветского заговора в НКВД и РККА, а еще и за подготовку терактов. Сколько же маразма собрано в обвинительном приговоре, итогом которого стала пуля в сердце.
Меня, признаться, сразил поразительный в нашем российском представлении факт. Дом, принадлежавший отцу Артура, Христиану Фраучи, покинувшего родину еще во второй половине XIX века, до сих пор мирно стоит нетронутым и заколоченным в часе езды от Берна. Живут в деревне и дальние родственники нашего героя, некоторые даже краем уха слышали об уехавшем в Россию Христиане. Только вот дому вряд ли дождаться хозяев…
Артур Фраучи, взявший фамилию Артузов, даже свой настоящий паспорт № 11/208, полученный 4 сентября 1917 в швейцарском консульстве Петрограда, отдал на дело святой для него разведки. Словно раз и навсегда отрезал от себя собственное прошлое. Этим подлинным, а потому бесценным документом впоследствии пользовались наши разведчики-нелегалы. А в графе «национальность» Артузов, заполняя еще до 1917 года тюремную анкету, гордо написал: «Сын швейцарского эмигранта, мать – латышка… Я себя считаю русским».
В феврале 1917 года с блеском окончил Петербургский политехнический институт. Работал инженером в Металлургическом бюро знаменитого профессора Владимира Грум-Гржимайло. Свободно владел четырьмя иностранными языками. Что еще надо: Артузов принял советскую власть, а она признала в нем настоящего коммуниста-ленинца. Молодые талантливые ученые были нужны СССР. Но еще больше такие преданные революции люди требовались ЧК.
Операция «Трест» – это классика разведки. Чекисты семь лет дурачили верхушку белой эмиграции, создав в СССР подставную монархическую организацию. Главная заслуга ЧК состояла в том, что помимо собственных сотрудников в «Тресте» под колпаком Лубянки работали монархисты всех мастей, искренне верившие, что они насмерть бьются с советской властью.
Но мало кто знает, что одним из соавторов идеи операции «Трест» вместе с Артузовым стал по инициативе молодого командира чекистов бывший шеф Отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант старой армии Владимир Джунковский. Привлекая опытнейшего генерала к сотрудничеству, Артузов обещал ему, что связь Владимира Федоровича с ЧК будет на столетие вперед строжайшим образом засекречена. И открылась она только в первом десятилетии XXI века.
О деталях, о роли Артузова, его учителя и дальнего родственника, посчастливилось услышать от Бориса Игнатьевича Гудзя – единственного участника операции, дожившего до нашего светлого времени. Он-то в свои за 100 лет знал такие подробности, о которых, возможно, не слышал никто.
Вся операция началась с Якушева – бывшего статского советника, специалиста, работавшего на советскую власть, однако скептически к ней относившегося. Скептически – не больше. И чекистам во главе с Артузовым удалось даже не перевербовать, а привлечь его на свою сторону. Доказать, что все в прошлом, возврата к монархии нет и быть не может. А вот подставную монархическую организацию создать надо, чтобы не дать разгореться новым страстям, предотвратить террористические акты со стороны белой эмиграции. В какой-то мере даже спасти и ее, ибо белый террор обречен на поражение, а чем ответят на это красные, вам, гражданин Якушев, объяснять не надо. И Артузов попал в точку.
Потом усилиями Артура Христиановича вошел в операцию и стал одним из главных ее действующих лиц чекист Стырна. Тоже имеет значение: Артузов, Якушев, Стырна – все играли в юности в любительских театральных постановках. Были они немножко и артисты. Так что и тут все, может, и случайно, но сошлось.
И были все руководители операции молоды. Артузову нет и тридцати, Стырне 26 лет. И в этом возрасте они твердо руководят 47-летним действительным статским советником Александром Александровичем Якушевым. И тот, бывший генерал, их слушает.
Какое соотношение возраста: в СССР совсем молодые люди, а на той стороне опытные, столько всего прошедшие и испытавшие боевые белые офицеры. Наши учились, развивались очень быстро. Перенимали, если требовалось, манеры поведения дворянской знати, стиль разговора, стремились приобрести обширные знания. И как работали молодые чекисты, воспринявшие уроки Дзержинского, если вся, ну почти вся эта публика, за кордоном собравшаяся, им поверила.
Артузов был исключительно скромным человеком. И самокритичным. Ошибок своих не скрывал даже от молодых, которые еще только учились у него работать.
Теперь о противниках. Был в ЧК такой агент – Опперпут. Он получал от чекистов деньги, но небольшие, долларов по 200. Ясно, что для шикарной жизни, которую он вел, ему явно не хватало. Деньги ему передавал из рук в руки Борис Гудзь, а тот, весь такой льстивый, услужливый, заискивающий, чуть не сгибался в поклоне. Опперпут в свои 32 года успел повоевать в Мировую – опытный вояка.
И когда проверять «Трест» были посланы из Парижа Мария Захарченко-Шульц и ее муж капитан Радкевич, чекисты этого Опперпута активно использовали. Захарченко и Радкевич нелегально перешли польскую границу – и сразу к тем, кого считали высокими руководителями «Треста». Надо было где-то их поселить, якобы укрывать. Нельзя было эту парочку держать вместе – конспирация. И оказались они в отрыве друг от друга. Советоваться, обсуждать ситуацию сложно. А чтобы было еще сложнее, Захарченко постоянно перевозили с квартиры Опперпута на конспиративную дачу.
Там ее опекала хозяйка явочной дачи Мария Ивановна К. Здесь же трестовики-чекисты позже тайно принимали Сиднея Рейли и устраивали в честь шпиона банкет. Мария Ивановна происходила из дворянской семьи, но была человеком глубоко советским. И Артузов со Стырной придумали ей легенду: она контрреволюционерка, охраняет Марию Захарченко-Шульц, чтобы не сделала посланница руководителя Российского общевоинского союза (РОВС) Кутепова какого-нибудь неосторожного шага, не провалилась.
В Москве Захарченко-Шульц жила на квартире Опперпута. Сблизились. Рядом жена и маленькая дочка хозяина. Но ни Марию, у которой брак с Радкевичем был третьим, ни Опперпута это никак не смущало. А вот Артузову об этом доложили. А Артур Христианович: «Знаем, что подлец. Но он наш агент. Черт с ним и с его подлостью. Он нам пользу приносит».
Сначала Захарченко пыталась диктовать свои условия: «Тресту» нужны деньги, однако их получение возможно лишь с оживлением работы организации, ее активной деятельности, которая мыслилась не иначе как только путем террора. Да и сам террор у них, за границей, является наилучшим способом получения денег.
А Якушев ее все время сдерживал: «Вы нам сорвете всю работу этим вашим террором. Не надо никакого террора. Потому что это – насилие. И за ним аресты, расстрелы заложников. Черт знает что! Вы что, шутите?» Захарченко не сдавалась, все время настаивала: террор, только террор! Установка у нее была простая: «Это поднимет настроение наших здесь и за границей».
И тогда, как впоследствии рассказывал на лекции на курсах ГПУ Артузов, «комедию решили разыграть мы». Непростая комбинация: как будто бы создано течение, стоявшее за террор. Во главе поставили Опперпута. Он и Захарченко – за, Якушев и другие солидные люди – против. В заграничных кругах пошли споры: приниматься за террор или не приниматься. А Марию посадили на рынок, где у нэпмана Опперпута была своя палатка. Там, как внушили Захарченко, явка. Действительно, приходили к ней изредка люди с Лубянки, что-то передавали. А вместо террора она, надзирательница из Парижа, торговала чайниками, кастрюльками. На долгое время сторонницу террора из игры вывели.
Она выбиралась из СССР во Францию к Кутепову, потом, доложив генералу обстановку, возвращалась. Все переходы границы – под контролем, в Петрограде местное ГПУ обязательно в курсе всех ее перемещений. Нашли пограничника Тойво Вяхи, который по приказу начальства, зная, какую опасность Захарченко представляет, переводил ее через границу. Иногда, чтобы показать, как трудно к нам пробраться, бедняга Вяхи эту Захарченко на спине своей таскал. Хорошо хоть дамочка была нетяжелая. Достоверность разыгрывалась полная.
Эмиграция в «Трест» по-прежнему верила. Но весной 1927 года Опперпут ушел. И как! Раньше, несмотря на неоднократные просьбы, этого агента за границу не пускали. В этот период Артузов, безмерно занятый, немного отошел от руководства операцией «Трест». Сотрудников в ЧК не хватало, да и дело шло успешно. И вдруг такая ерунда: Артузов готовится к командировке, его заместителя тоже нет на месте. Это называется потерять голову. Подобное случается даже с опытным человеком. Случилось и с Артузовым…
Потом он рассказывал на лекции молодым чекистам: «Зная, что в силу разных обстоятельств я остался один, Опперпут завел разговор о терроре. Он выдумал некую финскую террористическую группу. Уверял, что нащупал ее в Ленинграде, куда и едет Захарченко для перехода границы для встречи с Кутеповым. Просил разрешения поехать вместе с ней, проводить, не до границы, конечно, а до вокзала. И потом поработать по террористической группе. И здесь я дал маху, согласившись на поездку Опперпута в Ленинград с Захарченко-Шульц. И на границе, подойдя к проволочному заграждению, тот помог Захарченко перетащить чемоданы. И вдруг перепрыгнул через проволоку и ходу».
Вскоре в западных газетах напечатали заявление: «Организация “Трест” является характерной легендой, так называемой мнимой антисоветской организацией, созданной контрразведывательным отделом ОГПУ. Создана в январе 1922 года…»
Вот так после семи лет «Трест» лопнул. Дзержинского уже не было – умер. И поставленный ему на смену Менжинский, и Артузов переживали: что скажет Сталин? Мог в своем стиле и пригвоздить. Доложили ему о провале, а он вдруг: «Ну и хорошо. Хватит. Так вы раздули операцию, что за границей идут слухи: еще две недели, и советская власть держится на нитке, прямо сейчас рухнет».
Ягода, выбившись на первые роли, с давних пор третировал Артузова. И тут освободил его от должности начальника контрразведки, сделал помощником начальника секретно-оперативного управления. Это – явное понижение.
Считается, что операция «Трест» закончилась в 1927 году. Но отзвуки ее докатились до 1930-го, когда сотрудники ОГПУ похитили в Париже руководителя Российского воинского союза (РОВС) – генерала Кутепова. Заманили в ловушку – и на наш корабль. Это – правда. Но его не убивали. Умер в каюте уже на подступах к советским берегам. Руководство было очень недовольно: прохлопали, по существу, главу всей военной эмиграции, и какие же ему условия создали, если случился сердечный приступ? Но сколько Кутепову уже было? 47 лет – и какие переживания! Его, генерала, еще до этого похищения так обманули. Как мальчишку, водили за нос, заставив поверить в «Трест». Тут есть от чего разболеться измученному сердцу.
Вопрос возникает закономерный: почему руководители русской эмиграции на протяжении стольких лет верили в «Трест»? Да, чекисты играли свои роли, словно обученные теории Станиславского мхатовцы. Но сковать хорошо организованную деятельность Российского общевойскового союза на семь лет, заставить РОВС практически на годы отказаться от проведения терактов на ненавистной красной территории…
Думаю, Артузов придумал очень заманчивую наживку. Ну как было ее не заглотить? Руководителям РОВС, объединившего все военные организации белой эмиграции, уж очень хотелось верить, будто в Совдепии ждут возвращения монархии. Та вера, что скрашивала тяжелую эмигрантскую жизнь хоть в Париже, хоть в Праге, застилала глаза. Надежда, будто дома, что именуется ныне СССР, остались сторонники, не позволяла трезво оценить обстановку. Безоговорочно доверял «Тресту» генерал Кутепов. После добровольного ухода основателя РОВС барона Врангеля бразды правления были переданы им великому князю Николаю Николаевичу, дяде царя Николая II. И даже исключительно опытные и осторожные офицеры-контрразведчики, выслеживавшие любые признаки проникновения в РОВС какой-либо враждебной силы, попались на артузовскую удочку. Вместе с генералом Александром Кутеповым, фактически руководившим военным Союзом, сохранившим если не реальную силу, то численность, контрразведка поверила в «Трест». А Кутепов даже пытался убедить и великого князя, не слишком поначалу склонного к сотрудничеству с непонятной ему монархической организацией, в ее мощи.
И только один человек в белой эмиграции – барон Врангель – быстро разгадал, как писал он своим единомышленникам, «чекистскую провокацию». Не убедили его и письма царского генерал-лейтенанта Николая Потапова, военного руководителя Монархической организации, с изложением программы боевых действий «Треста» в некоем необозримом будущем. Потапов, перешедший с первых дней революции на сторону красных, не вызывал у барона никакого доверия, впрочем, как и его главный руководитель Якушев. Утверждения Потапова (псевдоним «Волков») о разочаровании верхушки Красной армии в политике советских властей барон считал ложными.
Артузову пришлось немало потрудиться, чтобы его люди внушили генералу Кутепову, будто именно он, боевой генерал, а не Врангель, имеет все права на то, чтобы встать во главе всей военной белой эмиграции. Эта игра на слабостях Кутепова, всегда намного завышавшего собственную роль в Белом движении, на протяжении нескольких лет умело велась участниками операции «Трест». И если даже проскальзывали в мыслях генерала некие подозрения, отказаться от поддержки «Треста» он уже не мог. Слишком долго продолжалось его взаимодействие с Якушевым и другими руководителями монархической организации. Отречься от мало что приносящего сотрудничества было все равно что признать всю многолетнюю неправоту своих действий.
Все же отношение к Якушеву у РОВСа с годами менялось. Если раньше в переписке он проходил под псевдонимом «Федоров», то впоследствии стал «Рабиновичем». Не слишком лестно для действительного статского советника.
Но не назову барона Врангеля настоящим провидцем. В 1928 году, незадолго до своей кончины, Врангель, вынужденный из-за недостатка денежных средств работать инженером брюссельской фирмы, обращался к собратьям по оружию: «Час падения советской власти недалек».
Когда эти слова барона были доведены агентами ЧК в РОВСе до Артузова, он громко рассмеялся. Хорошо смеется тот, кто смеется последним?
Увы, эта пословица не об Артузове.
Часть II
Герои отечества
«Ахилл» прошелся по «Манхэттену»
Герой России Артур Александрович Адамс
(1885–1969)
Артур Адамс – старейший из героев этой книги и один из наименее известных разведчиков-нелегалов Героев России.
Судьба невероятная. Прямо фантастический роман, но с абсолютно документальным содержанием. Вряд ли когда-нибудь за всю многолетнюю историю военной разведки в ее ряды приглашали новичка в возрасте 50 лет, родившемся в 1885 году в шведском городе Эскильстуна. Он получил прекрасное образование, объездил множество стран, где работал инженером. Английский, шведский и русский языки – его родные. Был коммунистом, работал на руководящих постах в СССР. Но не имел, заметьте, ни советского гражданства, ни воинского звания.
И несмотря на это, военная разведка отправила его на работу в «особые условия» – нелегалом. Не куда-нибудь, а в США, где в 1944 году агент «Ахилл», которому было уже под шестьдесят, добыл сверхсекретные документы по американскому атомному проекту «Манхэттен». Это был прорыв, поток документов, подтверждавших, что еще усилие – и американцы получат оружие небывалой разрушительной силы – атомную бомбу.
Как же все-таки удалось «Ахиллу» выйти на источника, получить ценнейшие материалы и кто тот ученый, или военный, или… что предоставил ему горы ценнейших сведений?
В Разведывательное управление РККА Адамс приглашен в 1935 году. Случайными такие приглашения не бывают, хотя с этим, на первый и даже на второй взгляд, опоздали на пару десятилетий. Неверно думать, будто у Адамса, долгое время жившего и работавшего за границей, не было связей с разведкой. В ту пору такое было абсолютно исключено. Занимая высокие посты, зная английский, как родной шведский, наверняка помогал. Да и знакомство с руководителем военной разведки Яном Карловичем Берзиным было давнишнее. В начале 1920-х годов, когда Адамс работал на Московском автомобильном заводе АМО, на территорию предприятия заехал товарищ Я. К. Берзин на своем автомобиле иностранного производства. Требовался срочный ремонт, к которому немедленно приступили. Чтобы скоротать время ожидания, большой начальник познакомился с одним из заводских руководителей.
Невольный, чисто случайный контакт. Но, полагаю, сыгравший решающую роль в жизни Артура Александровича Адамса. Бывший первый директор автозавода продвигается, может и с партийного благословения Берзиня, по служебной лестнице, занимая все более ответственные посты в военной промышленности.
Приход в военную разведку – естественное, вполне логичное завершение полугражданской карьеры и начало новой.
Интересно, как смотрели преподаватели разведывательной школы на совсем не молодого ученика? Впрочем, долго учиться не пришлось. Тут еще и вопрос: кому у кого было поучиться. В неповторимой биографии Артура Адамса был период, когда он, гражданин Соединенных Штатов с 1913 года, служил в технической службе американской армии. Всегда стремясь к совершенству, Адамс окончил курсы офицеров Национального резерва. Ему было присвоено звание майора. В РККА – никаких званий, кроме оперативного псевдонима «Ахилл» и задания вести военно-техническую разведку.
Уже в 1935 году Адамс в Нью-Йорке, где открывает «Техническую лабораторию». Отличное прикрытие для выполнения поставленных перед ним задач по получению информации в области химии, электромеханики, авиации, радиотехники и танковой промышленности. Все эти сведения «Ахилл» добывал, создав в Штатах нелегальную сеть, неводом прошедшуюся по интересующим СССР американским отраслям военной промышленности.
По замыслу высших чинов военной разведки, должен был войти в эту сеть и еще один будущий Герой России – молодой разведчик Жорж Коваль, который во второй половине войны не просто проник на секретнейшие атомные объекты США, но работал на них дозиметристом. Нелегал Коваль, оперативный псевдоним «Дельмар», был отправлен в США для получения информации по производству химического и бактериологического оружия. Удалось. И какая разница, что работал «Дельмар» не у «Ахилл», а под началом другого резидента.
Вторая половина 1930-х годов – тяжелое время в отечественной разведке. Адамс со своей богатой биографией немало поколесил по миру. Встречался с людьми разными, политические взгляды которых часто не совпадали с его собственными и с генеральной линией партии. В чем здесь вина Артура Александровича?
Однако все достижения резидента быстро перечеркнул полученный в Москве донос, немыслимый по нелепости. «Ахилл» вовсю развернулся в США, где и настигла его клевета. Он обвинялся в связи – вдумайтесь только! – с неким Блюгерманом. Ярый приверженец Троцкого, тот занимался контрреволюционной деятельностью. Всплыли имена и каких-то иностранцев, подозреваемых в шпионаже. Последовал отзыв в Москву, где обвинений Адамсу еще и прибавилось: будучи представителем Главного управления авиационной промышленности, он якобы закупал за рубежом необходимые для советских самолетов двигатели по завышенным ценам. Начались разбирательства, закончившиеся увольнением в 1938 году из Разведывательного управления. Начальству все же удалось отстоять «Ахилла», спасти от сурового наказания.
Расстрельные времена медленно уходили, война быстро приближалась. И в 1939 году случилось чудо из чудес: Артура Александровича не только вернули в разведку, но и вновь отправили в США, где ему пришлось срочно восстанавливать нелегальную сеть, им созданную и в его отсутствие бездарно утраченную.
Но начальник Разведуправления Генерального штаба Красной армии генерал-лейтенант Иван Иосифович Проскуров опасался, что и оправданного Адамса в покое не оставят. В этом случае на место резидента планировалось назначить молодого «Дельмара». К счастью, этого не произошло. Не было у Коваля ни достаточного опыта, ни той хватки, которой уже обладал Адамс.
Однако нежданные испытания действительно навалились. В 1940 году получены показания, «изобличавшие Адамса как резидента американской разведки». На сей раз «Ахилла» не отозвали. Выяснилось, что резидента американской разведки звали действительно Адамсом. Только шпионил он не в США, а в Китае, где «Ахилла» не могло быть просто физически. И Ковалю не пришлось занимать пост резидента, к исполнению обязанностей которого он был в те первые года в Штатах еще не готов.
А судьба Проскурова сложилась трагически. Герой гражданской войны в Испании, лихой летчик, Герой Советского Союза, получивший Золотую Звезду № 33, он был любимцем Сталина. По приказу вождя был произведен из старшего лейтенанта сразу в майоры. Через два года он уже заместитель наркома обороны, начальник Главразведупра и генерал-лейтенант авиации. И вдруг – полная немилось. Понижение в должности, а в первые же дни войны, когда его самолеты были уничтожены в воздухе и в основном на земле, арест – 27 июня 1941 года. Такого не бывало даже во времена террора 1936-го: Герой Советского Союза Проскуров расстрелян в октябре без суда и следствия по приказу наркома Лаврентия Берии. Однако Адамса от репрессий Проскуров спасти успел.
Нападение Гитлера на СССР для Адамса не стало неожиданным. Еще более напряженная работа, итог которой подведен в Москве. Ему, небывалое дело, так доверяли, что позволили проводить вербовки, не запрашивая разрешения Центра. «Ахилл» завербовал 16 (!) агентов. Действовал инициативно, смело…
Не выполнил только одного приказа: «Не отвлекаться по прочим, хотя бы и соблазнительным возможностям, ограничиваясь извещениями о них в Центр». Обширную информацию получал от агента «Эскулапа». Особо интересовались в Москве новыми отравляющими веществами. В этой области мы от американцев отставали, что вызывало постоянную тревогу.
Как-то «Эскулап» обмолвился, что его старый друг занимается в закрытой лаборатории разработкой конструкции урановой атомной бомбы и готов помочь русским союзникам. «Ахилл» насторожился. Даже ему, опытному инженеру, было сложно представить, что это значит, к чему могут привести или уже привели атомные исследования.
«Ахилл» моментально связался с резидентом советской военной разведки в США «Мольером», он же майор Павел Меклишев. Тот, не раздумывая, предложил как можно быстрее встретиться с другом «Эскулапа».
Адамс торопился. Взяв на себя всю ответственность и дерзко пренебрегая некоторыми служебными инструкциями, договорился о встрече с ученым, назовем его «Мартин Кэмп». Познакомились в феврале 1944 года в небольшом городе вдали от Нью-Йорка.
«Ахилл» не мог и предположить, что работа над атомной бомбой ведется такими темпами и столь успешно. Секретный фонд президента США в миллиард долларов уже почти израсходован – и не зря. Тысячи инженеров и сотни ученых из разных стран вот уже несколько лет трудились под руководством великих ученых-физиков. «Кэмп» руководил одним из важных направлений и знал, о чем говорил: еще немного, и бомба будет готова к испытаниям.
Уже вскоре, 23 февраля, «Кэмп» передал Адамсу портфель. Нелегал не ожидал, что он будет таким тяжелым: как только в нем уместилось около тысячи страниц секретнейших материалов и образцы чистого урана и бериллия! Все документы надо было обязательно возвратить «Кэмпу» рано утром.
Всю ночь «Ахилл» фотографировал документы. В них помимо чисто технической информации в основном за 1943 год – отчеты об исследованиях, испытаниях, секретные инструкции. Как хватило сил у «Ахилла» все это переснять, да так, что ни разу не дрогнула рука? Потом в Москве ему скажут, что на всех 69 черно-белых пленках ни единого нечеткого изображения. Даже у профессиональных фотографов случаются промахи, нелегал же ночь напролет работал совсем не в комфортабельных условиях на конспиративной квартире. А возраст, нервы, жесткая необходимость во что бы то ни стало вернуть документы уже через несколько часов? Правда, никто ему не мешал. Тут сказался и опыт разведчика: хозяев квартиры он, словно предчувствуя, попросил на пару деньков уехать из города.
Еще одна встреча приблизительно через месяц – и еще 986 страниц документов по атомной тематике. А потом еще новые и новые материалы, образцы продукции…
За короткие минуты общения они поняли друг друга. «Кэмпа» нельзя было назвать завербованным агентом. Честный человек, он передал Советам то, чем должны были поделиться с ними сами американцы, изготовившие атомную бомбу. Понимая, что «Кэмп» совершенно далек от меркантильных соображений, Адамс все же передал ему вознаграждение – конверт с долларами. Вот где была допущена единственная ошибка. Ученый денег не взял, возмущения не выказывал, но было видно, что возникшее непонимание его расстроило. Адамс честно написал в Центр о своем промахе.
Оценка материалов вынесена будущим отцом советской атомной бомбы академиком Игорем Курчатовым – высочайшая. И еще одна похвала: «Все вышеуказанные материалы по отзыву Народного комиссара химической промышленности СССР представляют исключительную ценность. 21 июля 1944 года». Впервые за годы работы в особых условиях неизбалованный наградами и похвалами Адамс получает от руководителя советской военной разведки не только благодарность, но и премию в размере двухмесячного оклада «за инициативу, проявленную при добывании документов об американском атомном проекте».
Случайное ли везение – этот выход на «Мартина Кэмпа»? Свалившаяся с неба удача? Да, элемент везения присутствует. А случайности – никакой. Ведь Адамс – создатель нелегальной сети разведки, вербовщик, на связи у которого, напомню, было 16 своих агентов. Он мог и стал одним из самых результативных нелегалов военной разведки времен Великой Отечественной войны. Работа с ученым-атомщиком «Кэмпом» – итог, делающий честь Артуру Адамсу.
Послания начальнику Главного разведывательного управления писать было не принято, но, извинившись за нарушение, «Ахилл» отправил длиннющее письмо-исповедь. Ключевые, на мой взгляд, строки из его письма: «Я вертелся вокруг университетов около двух лет и до последнего ничего конкретного узнать не мог. Здесь научились хранить секреты. Только физики уровня нашего академика Иоффе могут разобраться в направляемых Вам материалах». И очень важное, провидческое, на которое в 1944-м внимания, быть может, не обратили, вспомнив слова Адамса лишь 6 августа 1945 года, когда первая бомба упала на Хиросиму: «Сейчас проектируется полное уничтожение Японии, но нет гарантии, что наши союзники не попытаются оказать влияние и на нас… Мы теперь имеем возможность получить достаточно данных, чтобы вести самим работы в этом направлении».
А «Кэмп» неожиданно исчез. Не пришел на заранее оговоренную встречу в сентябре 1944-го. «Ахилл» терпеливо ждал октября. Но тот так и не появился.
И судьба «Кэмпа», и его настоящее имя неизвестны. Известно другое. «Эскулап» позже сообщил Адамсу: его друг тяжело болен, и врачи никак не могут установить причину болезни, которая не позволяет «Кэмпу» вставать с постели. Возможно, во время испытаний ученый был облучен. В те годы о смертельной опасности, которой подвергаются все, кто работает в атомных лабораториях, подозревали и даже говорили. Но верили в это слабо. И болели, и умирали от неведомого медицине заболевания.
Как бы то ни было в истории создания американской атомной бомбы, которая переплелась с достижениями советской разведки, нашему другу так и оставаться «Мартином Кэмпом».
В ноябре 1944 года «Ахилл» почуял неладное. Сначала думал, что показалось, будто все чаще и чаще за его машиной неотступно следует какой-то автомобиль. Потом на хвост ему садилась наружка. Трудно сказать, когда и чем заинтересовал он ФБР. Сам Адамс мог лишь предположить, что, вероятно, его тщательно подготовленные встречи с советскими дипломатами не остались незамеченными.
Адамс тотчас прекратил все контакты с агентами. Как им действовать дальше, было уже давно оговорено. А вот ему надо было уходить. Он и уходил. Каждый вечер Адамс отправлялся на квартиру своего знакомого и часами гулял с его собакой. И не только: «прогуливал» он и четырех людей из ФБР, аккуратно сменявших друг друга. Этот вечерний моцион превратился для них в рутину. До тех пор, когда к порогу квартиры вернулся только хорошо выдрессированный пес.
Но еще год «Ахиллу» пришлось переезжать из одного города США в другой. Менять фамилии, документы и профессии, пока в 1946 году его наконец в результате сложной операции не вывезли в Москву, о чем доложили товарищу Сталину лично.
Артур Александрович не был увенчан наградами. Получил самую «массовую» медаль «За победу над Германией». Но все искупило присвоенное звание «инженера-полковника», которым Адамс гордился. Как и вступлением в советское гражданство. История Разведывательного управления, где он продолжал работать, подобного не знала.
Но трудные времена середины 1930-х годов если и не в кровавой, то в уродливой форме неким образом вернулись в 1948-м. Мать Адамса, рожденная в Российской империи и после смерти мужа в нее возвратившаяся, была еврейкой. И когда началась охота на космополитов, «Ахиллу», переславшему в Москву из Штатов пять тысяч страниц секретных документов по атомному проекту «Манхэттен» и 18 образцов чистого урана, тяжелой воды, бериллия… это обстоятельство припомнили. Уволили.
Как и многие его коллеги, вынужденные распрощаться с разведкой, он устроился работать в ТАСС. Писал, переводил, в общем-то не бедствовал и в 1969 году скончался в Москве в возрасте 83 лет.
Звание Героя России Артуру Александровичу Адамсу было присвоено посмертно в 1999 году «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий».
Партизан и председатель
Кирилл Прокофьевич Орловский
(1895–1968)
Сталинская директива, посланная в феврале 1943 года в партизанские отряды, воевавшие на временно оккупированных территориях, была короткой и конкретной: уничтожить гитлеровских палачей-наместников: Коха – на Украине и Кубе – в Белоруссии. Этот приказ получили и две советские спецслужбы – военная разведка и разведка Наркомата внутренних дел. На Украине легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов совсем близко подобрался к кровавому убийце, но привести приговор в исполнение не смог. И Кох избежал наказания, дожил до 90 лет и лег в заждавшуюся его землю лишь в 1986 году.
Весь партизанский край охотился за гауляйтером Вильгельмом Кубе, за два года правления уничтожившего в Белоруссии более 400 тысяч белорусов, русских, евреев… Историки спорят, сколько же раз уходил Кубе от возмездия. Больше десятка – точно.
Но 17 февраля 1943 года казни, казалось, было не избежать. Еще в октябре 1942 года в районе Беловежской Пущи десантировалась спецгруппа во главе с майором Орловским. Относительно быстро «Соколы» (так называлась его разведывательнно-диверсионная группа) превратились в довольно крупный партизанский отряд. Диверсии на железных дорогах, когда под откос летели целые эшелоны, взрывы на важных для немцев стратегических объектах, уничтожение фашистских пособников. «Соколы» действовали и в относительно крупных городах. Так, в Барановичах уничтожили нескольких офицеров вермахта, захватили важные документы.
Через верного человека группа уже не майора, а ставшего подполковником Кирилла Орловского получила точные данные: Кубе вместе еще с несколькими высокопоставленными офицерами отправляется на охоту в Ляховический лес. Началась операция под названием «Кабанья охота». Засада, выставленная на дороге, уничтожила колонну автомашин с немцами. Гаупткомиссар Фридрих, обергруппенфюрер СС Захариус, 10 офицеров и более 30 солдат были убиты. В Центр пошла радиограмма: акт возмездия над палачом Кубе совершен.
Но нет, гауляйтер с его звериным чутьем на полпути из Минска остановил свой конвой. Его машина развернулась и помчалась обратно в сторону города. Покушение не удалось.
Группа Орловского не понесла потерь, но сам командир был тяжело ранен. И несмотря на это продолжал руководить операцией. И только после полного разгрома фашистской колонны, обессиленный, весь в крови, дал уложить себя на самодельные носилки. Партизаны доставили его в лагерь. Шансов выжить оставалось немного. Правую руку предстояло ампутировать по плечо. А как сделать это зимой, в землянке и без всяких медицинских инструментов? Врач отряда отрезал руку обычной ножовкой, никакой анестезии. Удалил и четыре пальца на левой руке. Слух был потерян процентов на 60. Но Кирилл Прокофьевич выдюжил.
Прошло три месяца, и в Москве получили радиограмму: «Выздоровел. Приступил к командованию отрядом». Центр настаивал на возвращении Орловского. Но командир все оттягивал свой отъезд. На Большую землю его переправили только в августе 1943-го после третьего приказа.
А справедливость свершилась. Подложенной миной Кубе был разнесен в клочья в своей собственной постели: акт возмездия совершили 22 сентября Елена Мазаник, Надежла Троян и Мария Осипова. Им троим, как и Кириллу Орловскому, было присвоено звание Героев Советского Союза.
Орловский продолжал работать в НКВД. Вышел в отставку только в конце 1944 года по состоянию здоровья. А как воевал полковник и Герой можно судить по боевым наградам – трем орденам Ленина, ордену Красного Знамени…
Выйдя в отставку, сразу же написал личное письмо товарищу Сталину. Как бы мы сейчас ни относились к вождю, авторитет его в годы Великой Отечественной войны был непререкаем. Вот отрывки из письма:
«…Благодаря Народному комиссару государственной безопасности товарищу Меркулову и начальнику 4-го Управления товарищу Судоплатову материально я живу очень хорошо. Морально – плохо. К моральному удовлетворению я глубоко убежден в том, что у меня имеется достаточно физических сил, опыта и знания для того, чтобы еще принести пользу в мирном труде».
И в заключение просил разрешить ему возглавить колхоз в родном селе «Рассвет» Кировского района Могилевской области. В просьбе Герою Советского Союза, полковнику НКВД в отставке не отказали. В январе 1945 года он был избран председателем колхоза. Под руководством Орловского его «Рассвет» стал в послевоенные годы одним из первых в стране колхозом-миллионером. В 1958 году у Кирилла Прокофьевича появилась еще одна Звезда – Героя Социалистического Труда.
Многие, и справедливо, считают, что именно Орловский стал прообразом председателя колхоза Егора Трубникова в популярнейшем фильме «Председатель». Сюжет прямо из жизни Орловского: израненный фронтовик возглавляет разрушенный войной колхоз. Борется, сражается с ленивыми и впавшими в безразличную апатию, мучается и побеждает. Актеру Михаилу Ульянову роль председателя давалась тяжело. Не совсем его амплуа. Да и для режиссера Алексея Салтыкова, взявшегося за труднейшую тему, фильм стал дебютным. Что и как тут подскажешь? Сценарий Юрия Нагибина был сложен для киновоплощения. Балансировал на грани и вашим и нашим, показывая колхозную нищету, но и не доводя картину до настоящих трагических нот. Фильм «вытащили» Михаил Александрович Ульянов и… Кирилл Прокофьевич Орловский. По признанию народного артиста, он случайно наткнулся на статью о безруком инвалиде – герое войны, ставшем председателем разоренного войной колхоза в белорусском селе Мышковичи – родине Орловского. Увидел его фотографии и понял, каким должен быть настоящий Егор Трубников.
Но кем же все-таки был воин, созидатель и дважды Герой, родившийся в 1895 году в крестьянской семье в глуши Кировского района Могилёвской области?
Профессиональным разведчиком, осмелюсь написать: исконным партизаном. Первый партизанский отряд создал летом 1918 года. И тогда тоже бился с немцами. Ушел в ЧК. И шесть лет – с 1920 по 1925 год – руководил партизанскими отрядами. Действовали они в Западной Белоруссии, которая тогда входила в собранную по лоскуткам Польшу. В Разведывательном управлении Рабоче-крестьянской Красной армии работал по линии «активной разведки». Действовали его отряды жестко. Число ликвидированных – и не только жандармов, но и помещиков – зашкаливало за сотню.
А затем пришло время службы в военной, а потом и во внешней разведке. И тут ответ на вопрос, почему отряд Орловского «Соколы» действовал в годы Великой Отечественной войны столь успешно. С 1930 по 1936 год работал в спецгруппе НКВД СССР по подбору и подготовке диверсионно-партизанских кадров на случай войны с Германией на территории Белоруссии.
Некое понимание, что в грядущей битве может случиться всякое, появилось еще в начале 1930-х годов. Существовал план «глубокой операции», согласно которому в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддерживаемые постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии и доказала свою эффективность.
Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага – любого – партизанские отряды. Составлялись они в режиме секретности из членов партии и комсомольцев. А руководили и обучали потенциальных партизан такие опытные специалисты, как Орловский. Для отрядов закладывались подальше от границы тайные схроны оружия. Даже сборы не часто, но проводились. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты.
Однако тактику ведения боевых действий на своей пусть и временно захваченной противником территории признали ошибочной, идеологически порочной, расслабляющей советский народ. Официальная военная доктрина подобного не допускала.
Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно краткосрочный фактор. Ее цель – проведение мобилизационных действий. Основой военной доктрины был боевой наступательный дух. Стратегия предусматривала переход в наступление сразу после отражения первых атак противника и ведение войны на его территории. Так что какие партизанские отряды, да еще и действующие в связке с дисциплинированной агентурой?
Даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной войны в Красной армии и советской военной науке существовало немало.
А ведь планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучил, а затем и одобрил нарком Климент Ефремович Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит с Англией, и осторожный, послушный Ворошилов возражать не посмел. И летом 1939 года, накануне Второй мировой войны, партизанские отряды распустили, приказав о них забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.
Но не везде и не отовсюду. В Белоруссии часть таких закладок осталась. Мало кто знает, что в Белоруссии с 1930 по 1936 год будущие народные мстители прошли отличную подготовку. Многие из них применили приобретенные навыки уже в первый год Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис писал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало неоценимую помощь нам в борьбе с немецкими оккупантами».
А Орловскому партизанские навыки пришлось применять в Испании в 1937–1938 годах. Во время гражданской войны командовал диверсионной группой. Как правило, его бойцы выполняли боевые задания в тылу войск Франко. Однажды его отряд совершил дерзкий восьмисоткилометровый рейд, посеяв панику в рядах фалангистов.
Тем более не берусь сказать, чем был вызван его уход со службы в 1938 году. Могу лишь предположить, что и Кирилл Прокофьевич не избежал гонений, обрушившихся на многих чекистов, оставшихся в строю после расстрельных зачисток двух предыдущих лет. Формулировка «уволен со службы в органах госбезопасности по состоянию здоровья» мало что объясняет. Уверен, что хорошо справлялся со своими обязанностями, да и чувствовал себя неплохо, но разведку во время развернувшихся репрессий должен был не по своей воле покинуть. Близилась Вторая мировая война, участились массовые провокации на советских границах, началась наша кровопролитная война с Финляндией. А опытнейший чекист осваивает обязанности проректора по хозчасти Оренбургского, тогда Чкаловского, сельскохозяйственного института.
Внешняя разведка вспомнила о нем ранней весной 1941 года. Он отправлен в спецкомандировку в западную часть Китая. Прикрытие для него необычное – геолог. Мог бы и дальше продолжать свои «геологические», полезные для разведки исследования, но мучило осознанное: началась война, и я не на своем месте. Личную просьбу откомандировать в СССР и отправить за линию фронта услышали только в марте 1942-го. Требовались, нужны как воздух проверенные командиры, имеющие партизанский опыт.
Орловский восстановлен в органах. Его непосредственный начальник – Павел Судоплатов, возглавляющий Особую группу НКВД СССР. И в октябре 1942-го партизанский отряд особого назначения «Соколы» под его командованием уже бьется в Беловежской Пуще.
Необычнейшая судьба человека-победителя, где только не защищавшего и не восстанавливавшего свою страну. А похоронен дважды Герой в родной деревне Мышковичи Кировского района Могилёвской области Белоруссии.
Шумит сурово брянский лес
Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев
(1898–1954)
Лучший памятник чекисту, партизану, писателю и Герою Советского Союза Дмитрию Медведеву – наша благодарная память. Поэтому и возвращаюсь к легендарному разведчику, о котором рассказывалось в книге серии «ЖЗЛ» «Легендарные разведчики-1». Он уроженец города Бежицы – сейчас это один из районов разросшегося Брянска. Именно здесь в самый тяжелый год Великой Отечественной войны действовал партизанский отряд «Митя», названный в честь командира. Здесь в 2023 году и отмечали с достойной сердечностью 125-летие со дня рождения героя Брянщины Дмитрия Николаевича Медведева.
Как добрался отряд, первым из всех партизанских соединений заброшенный через линию фронта, до брянских лесов, что совершил и как сражался – детали установлены, факты подтверждены. И мой долг рассказать об одном из наиболее успешных, организованных в Москве, чекистских партизанских отрядов, действовавших на временно захваченной фашистами территории.
Брянчане поразили необычным патриотизмом. Не в том плане, что патриотизм у нас в стране необычен. А в том, что на Брянщине патриотизм очень силен. Корни у него с военных времен глубокие, партизанские – такие никому и никогда не выкорчевать.
Идем по улице Медведева
И не надо ждать праздника, чтобы понять: Медведева здесь помнят. На улице имени Медведева старый памятник и новое, во всю, как теперь принято, стену дома изображение Героя. Его именем названы школа, Дом культуры, музей… На праздник пригласили из Москвы сына Виктора, внука Сергея, правнучку Анну. Круглый стол историков, Медведеву посвященный, не менее важен, чем интерес людей к своему партизанскому прошлому, которым гордятся и сегодня. Это главное – помнить и уважать то, что было вчера и что дает жизнь наступающему завтра.
А чтобы это завтра пришло, надо бороться, как боролись на Брянщине за этот памятник Медведеву. Распадался Союз, началась на Украине вакханалия, и надежные люди из Ровно дозвонились в Брянск до своих строгих коллег: «Националисты оскверняют памятники Кузнецову (Герой Советского Союза, разведчик-нелегал. – Н. Д.) и Медведеву. Пока сдерживаем. Но приезжайте. И скорее, скорее!»
Быстро отправили транспорт в Ровно. С трудом, но вывезли в 1991-м памятник Дмитрию Николаевичу в Бежицу. А земляки Кузнецова доставили его памятник на Родину в Талицу Свердловской области. Эвакуировали Героев с чужой временно оккупированной чужими территории. Вот такое продолжение того самого незаконченного боя с бандеровцами. Чекист и партизан, Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев не погиб в дни войны, даже когда гибель была неизбежна. Выжил и сегодня.
«Митя» навел на фашистов страха
В 40 лет с небольшим грозу шпионов и контрабандистов, почетного работника ВЧК Медведева после двадцати лет оперативной работы уволили из органов. Был честен, строптив, презирал людей, выносивших приговоры невиновным.
И как бы ни менялось название спецслужбы, в которой служил Медведев, из поколения в поколение передается как невиданное событие поступок, совершенный Дмитрием Николаевичем в марте 1938 года. Тогда он был вызван в Москву и по всем правилам большой неправедной игры должен был быть из этой игры выведен: арест, тюрьма. И прямо на вокзале Медведев объявляет «смертельную голодовку», требуя передать свое письмо Сталину и наркому Ежову. Все приводимые в этой главе письма Медведева и рапорты о его работе на временно оккупированной территории привожу с копий писем Героя, переданных мне из Брянского музея Медведева.
«Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б)
Тов. Сталину
Секретарю ЦК ВКП(б) Ежову
От члена ВКП(б)
п/б № …
Д. Н. Медведева
Заявление
Беспримерное издевательство надо мной со стороны антипартийных личностей из отдела кадров ГУГБ НКВД и из секретариата наркома, длящееся уже свыше полутора лет, из которых я семь месяцев без работы, вынудили меня объявить смертельную голодовку. С сего числа я объявляю голодовку, т. к. других средств у меня нет против нарушителей решений партии и советских законов.
Нет и не может быть через четыре месяца после решений январского пленума ЦК большего факта издевательства над честным, преданным партии и родине чекистом.
14. III.38 г.Москва
Нахожусь на Курском вокзале, в Центральном вестибюле, у портрета тов. Сталина».
Еще хорошо, что не посадили – не выслали – не расстреляли, оставили в партии. Три года прожил на подмосковной даче, изредка читая лекции для немолодых партийцев из одной с ним ячейки. Не знал Дмитрий Николаевич, что 25 июня 1941 года на заседании Люберецкого райкома его должны были из партии исключить. Публично высказался о неизбежности войны с фашизмом, о чем тут же донесли куда надо. Какая война, о чем этот паникер…
Но тут же грянуло, стало не до какого-то Медведева. А он уже 22 июня – обиды прочь! – пишет рапорт:
«Народному Комиссару
Государств. безопасн. СССР
Тов. Берия Л. П.
От почетного работника ВЧК
Бывш. капитана Госбезопасности
Д. Н. Медведева
Рапорт
В ноябре м-це 1939 года, после двадцатилетия оперативной работы в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД я был из органов уволен.
В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам полный готовности на любую работу и на любой подвиг.
Теперь, глубоко осознавая свой долг перед родиной, я снова беспокою Вас, тов. народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все силы, всего себя на борьбу с фашизмом.
Жду Вашего приказа.
22. VI-1941 г.
Ст. Томилино, Ленинск. ж. д., пос. б. Егорова, Центральная ул., д. № 8, Медведев Д. Н.»
Рапорт был зарегистрирован 2-м отделением секретариата НКВД 25 июня 1941 года. 27 июня ему присвоен входящий номер 72715.
25 июня уже готова бумага о партизанской борьбе на временно захваченной немцами территории.
Потом Дмитрий Медведев писал, что на создание партизанских отрядов вдохновили идеи героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова. Боевой кулак партизанского отряда – чекисты, пограничники, спортсмены. Обязательно нужна мощная радиостанция.
У идеи партизанской борьбы много авторов и соавторов. Но первый – Дмитрий Медведев. Он передал рапорт хорошо знакомому надежному сослуживцу, работавшему в органах. И за опальным Медведевым присылают на дачу в Томилино машину. Семья в отъезде, и Дмитрий Николаевич прикрепляет к дачному замку записку: «Ушел на фронт. Прошу беречь сад». Капитан госбезопасности снова в строю. Это и ему поручена важнейшая задача: «Пусть наша земля горит под ногами оккупантов!».
И уже, как значится в докладной записке, «24 августа 1941 года партизанский отряд НКВД СССР в составе 34-х товарищей выехал из Москвы к линии фронта».
Привожу документы «Отряд тов. Медведева».
«Сов. секретно.
Приказ № 1
По Н-скому партизанскому отряду
1. Личный состав утверждаю согласно приложенного списка.
2. Командиром отряда назначается – Капитан Гос. безопасности МЕДВЕДЕВ Дмитрий Николаевич.
3. Комиссаром отряда назначается – КУЛАКОВ Георгий Николаевич.
4. Начальником штаба назначается Воен. инженер 3-го ранга СТАРОВЕРОВ Д. Д.
5. Командирами отделений назначаются:
1. Лопатин П. Г.
2. Езубчанк А. Т.
3. Шоуро Н. Д. (Правильное написание: Шауро. – Н. Д.)
6. Утверждаю врачом отряда ВАЙНШЕН Алекс. Матвеевича. (Правильное написание: Александр Файнштейн. – Н. Д.) Радистом ШМАРИНОВА А. А.
7. Назначаю выезд из Москвы в район действия на 24/VIII – c. г. в 14.00.
8. Выражаю уверенность, что отряд оправдает всякое (поправлено на «высокое». – Н. Д.) доверие партии и правительства и покажет образцы доблести и геройства, присущие советским людям.
За дело Ленина – Сталина – вперед!
ЗАМ. НАЧ. ОСОБОЙ ГРУППЫ при НАРКОМЕСт. МАЙОР ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ ЭЙТИНГОН»
Немцы наступают на Москву, а капитан Медведев со своим отрядом держит путь на Брянщину. Отряд назван его именем – «Митя». Биться в тылу придется на одном из наиболее важных участков наступления немцев. Вот отряд уже в Брянске, город в огне. Партизаны пять ночей подряд не могут перейти линию фронта, чтобы прорваться в брянские леса: немецкие ракеты, стрельба по всему, что только движется, или кажется, что движется. Пересечь реку Десна, разделяющую на две части поселок Белоголовль, в темное время суток невозможно. На одном берегу держат оборону красноармейцы, с другой стороны – палят немцы. Сегодня смотрю на спокойные воды: не широка же ты, речушка. Но и не узка. Вот как описывается этот бросок в докладной записке тому же Берии:
«Сов. секретно.
Все попытки, сделанные отрядом перейти линию фронта, оказались безрезультатными, так как фронт в тот период в районе реки Десна был стабилен и производились крупные боевые операции. При каждой попытке перейти линию фронта отряд попадал под ураганный ружейно-пулеметный и минометный огонь и обстрел с воздуха. Один из бойцов отряда в одну из таких попыток был легко ранен».
Теперь в селе Белоголовль установлен памятник Медведеву. Как и все, что на Брянщине встретилось, он прост, понятен, ухожен. Здесь 13 сентября в 12 часов совсем не ночи, а дня медведевцы и совершили свой рывок. Чекист Медведев времени даром не терял. Заметил, что к полудню канонада замолкает. У фрицев – обед. И Медведев использовал эту немецкую пунктуальность. Отряд переправился на другой берег. Потом бойцы по-пластунски переползли через пустую улицу и, поднявшись во весь рост, минут 40 бежали к спасительным брянским лесам. Ни единого выстрела, и никаких потерь.
Далее снова цитата из «Докладной записки»: «Линию фронта отряд перешел только днем 13 сентября у д. Белоголовль Жуковского района Орловской области».
Таким был первый из 120 дней отряда «Митя» в тылу врага. А о первом бое в «Докладной записке» сообщается так: «Через два дня – 15 сентября отряд совершил свою первую боевую операцию – налет на большаке у деревни Сальникова Кленянского района на автоколонну противника, во время которого отрядом было уничтожено: одна штабная автомашина, один мотоцикл, подбита одна легковая автомашина и убиты несколько немецких солдат и офицеров, в числе которых оказался один генерал».
Можно долго приводить победные цифры о том, сколько немцев уничтожено, сколько поездов с чужим оружием пущено под откос, какие ценнейшие разведданные передавали в Центр радисты Медведева.
Встречались с командирами стихийно возникших партизанских отрядов. В архиве Брянского исполкома хранится любопытный документ: «Товарищ Медведев проинструктировал руководство по развертыванию партизанской борьбы. Он указал путь и методы развертывания народного движения. Всего было создано 15 групп». Эта цитата – из книги «Дмитрий Медведев» писателя Теодора Гладкова.
Главным успехом стала операция «Ночь перед Рождеством». Конец декабря 1941 года, немцы рвались к Москве, отправляя десятки эшелонов с техникой. И тут сработал план Медведева. Отряд «Митя» вместе с другими партизанскими отрядами Бернта и Пуклина, пусть на время, но парализовали движение по железной дороге. Взрывали полотно, атаковали железнодорожную станцию Судимир, даже захватили районный центр Жиздра. А действовавшая с ними в связке советская авиация почти двое суток бомбила и бомбила эту огромную пробку. Движение на Москву было на несколько дней сорвано. Рождество завершилось смертельным исходом.
Об этой, как и о некоторых других крупных операциях отряда «Митя», нарком Берия докладывал в Государственный Комитет Обороны Сталину, Молотову, Ворошилову, Маленкову и в Генеральный штаб РККА Шапошникову и Васильеву:
«25-го декабря 4-мя минами подорван воинский эшелон на ж. д. Рославль – Сухиничи, шедший в сторону фронта. Разбиты паровоз, 15 вагонов убито до 300 солдат, много раненых. Движение остановлено на много дней. Созданы пробки на станциях Киров и Фаянсовая в сторону Рославля.
Того же числа при вторичном налете на Жиздру окончательно ликвидирована немецкая комендатура полиции, разбита грузовая машина, захвачено пятьсот тысяч руб., взят живым Львов-Корзухин, сын князя Львова, перешедший к немцам».
О том, как искали и нашли изменника Львова-Корзухина, расскажу чуть позже поподробнее.
Похожие операции проводили и другие партизанские соединения. Они заранее согласовывались с Москвой и наносили фашистам огромный урон.
Но гибли люди. Нельзя было без жертв. Медведев позже писал: «Если война – это тяжелый труд, если война требует самоотверженности, большого напряжения воли, то вдвойне и втройне тяжелее приходится людям, борющимся с врагом в его тылу». На грани смерти оказался и Медведев. Гитлеровцы поняли, какая грозная сила противостоит им, и бросили против партизан карателей. В бою командир был ранен в колено правой ноги. И с поля боя Дмитрия Николаевича вынес адъютант Николай Королев. Несколько километров тащил он Медведева на себе. Такое было под силу лишь ему – тяжеловесу, абсолютному чемпиону Советского Союза по боксу. Врач Файнштейн извлек пулю. Пришлось Дмитрию Николаевичу ходить на костылях. Мучительной боли, испытываемой при этом, Медведев ни разу не показал.
Каким он был командиром
Жестким, требовательным. Иногда благодарил одним лишь взглядом, показывая, что доволен. Особой чести – дружеского похлопывания по плечу, удостаивались немногие, совершившие настоящие подвиги. Бойцы называли своего командира «железным». В страшнейшие морозы отряд по его приказу совершал длинные пешие переходы, чтобы не попасть в кольцо фрицев, за ним охотившихся. Около 60 тысяч немцев пытались уничтожить отряд «Митя» и другие партизанские формирования Брянщины. Силы на это отвлекались, как на крупные стратегические операции. Может, как раз их и не хватило, чтобы взять Москву.
Однажды немцы окружили отряд. Прорваться можно было лишь через оставшийся узкий проход. И тут одного из бойцов тяжело ранило. На вопрос Медведева, выдержит ли переход, доктор лишь покачал головой. Требовалась операция, и немедленная. «Сорока минут хватит?» – спросил командир, и врач кивнул. Сорок минут отряд ждал, пока врач спасал умиравшего партизана. И спас. «Митя» ушел без потерь. Конечно, Дмитрий Николаевич рисковал. Одна жизнь или существование целого отряда. Но человек был спасен. Дожил до конца войны. И еще долгие годы приезжал в Брянск на встречи партизан из отряда «Митя». Об этом рассказала мне Нина Владимировна Шик – заведующая Музеем Медведева. Существует он уже 48 лет, а Нина Владимировна работает в нем 45 лет. Иногда во время ее рассказов мне казалось, что она чувствует себя Медведевым. Энтузиазма хватает почти на полвека.
Шпионам – смерть
Отряд Медведева разросся до 280 человек. Как сообщал в Москву Медведев, «отряд растет за счет военнослужащих, оказавшихся в окружении немецких войск. Вооружается за счет трофеев».
Некоторые боялись предателей, шпионов. Но не Медведев, повторявший: «Что же мы за чекисты, если не сможем разоблачить врага».
Действительно, пытались проникнуть в отряд немцами засланные провокаторы. Два красноармейца, бежавшие из плена, поначалу подозрений не вызвали. Таких было немало, их определяли в хозяйственный взвод, за ними приглядывали. Спустя несколько дней один из новичков подошел к Медведеву с признанием. В лагере их завербовали, инсценировали побег. Задание: проникнуть именно в этот отряд. Красноармеец согласился, лишь бы спастись, а сейчас очень боится своего напарника. В лагере тот был безжалостен, бил его смертным боем.
Некоторое время Медведев приглядывались к напарнику. Тихий, сломленный человек. Допросили, и тот раскололся: он всего лишь помощник вражины, который хуже фашиста, его ненавидел весь лагерь.
Оказалось, не врет. Красноармеец, признавшийся в том, что завербован, как раз и есть главный. А тот, кого он выставил фашистом, лишь приманка: сдав его, он должен был завоевать доверие командира. С предателем поступили по законам военного времени.
Однако пришел момент, когда Медведев понял: за его отрядом немцы начали настоящую охоту. И командир принялся за изучение методов работы абвера и тайной полиции, засылавших в отряд своих агентов. Как-то обратили внимание на немолодого человека. Одет в простую крестьянскую одежду, а выглядит типичным горожанином. Спросили, что потерял старик в глухом лесу, и тот, словно ждал вопроса, ответил, что пытается найти свою пропавшую корову. А потом он снова попался на глаза: беседовал с недавно присоединившимся к отряду красноармейцем. Тот называл себя ветеринаром и якобы обещал старику вылечить всю ту же корову, на сей раз переставшую давать молоко.
Вскоре «ветеринар» попытался бежать. Допросили, и он признался, что завербовали его в лагере, дали задание разузнать, сколько человек в отряде, как вооружены партизаны. Кое-что он успел сообщить «пастуху» – немецкому связнику.
Выяснил Медведев любопытную деталь. Всех пытавшихся в отряд проникнуть, вербовал в лагере один и тот же человек. Носил он поверх шинели повязку санитара, запоминавшуюся завербованным ярким красным цветом. Был он, бесспорно, русским, но, как уверяли разоблаченные, бойко говорил с немцами на их языке. Выяснили и фамилию вербовщика: Корзухин, Николай Корзухин.
Подробнее о нем узнали в ту самую «Ночь перед Рождеством», когда партизаны захватили управу в Жиздре. Среди попавших в руки медведевцев и внимательно ими изученных документов было и письмо коменданту города: «Я представляю при этом прошении свою автобиографию и прошу разрешить мне до конца войны жить и работать в городе при местной управе. Думаю, репутация моей семьи и моя прошлая деятельность позволят вам удовлетворить мою просьбу… Я сочту за счастье выполнять любую работу по установлению нового порядка в России». И подпись: «Львов».
Медведев сопоставил прошение с несколькими другими захваченными бумагами. Пришел к выводу: против них работает опытный провокатор. Рано или поздно его усилия внедрить в отряд диверсантов могут и осуществиться. И командир приказал во чтобы то ни стало найти в Жиздре таинственного Львова. Он же Корзухин?
Удалось. Тот самый санитар Корзухин Николай Владимирович. Обыскивали тщательно. И нашли при предателе старинное, поначалу удивившее Медведева групповое фото: премьер Временного правительства Александр Керенский и его министры. Дмитрий Николаевич определил, что один из них очень похож на санитара Корзухина. Да, точно – сходство с председателем Синода Владимиром Николаевичем Львовым. После революции его сын сменил фамилию, работал против советской власти. В первые же дни войны сдался в плен, служил в СД.
Медведев вел допросы напористо. Заманивал в словесные ловушки. Признание было неизбежно: да, посылал всех лазутчиков в отряд именно я, князь Львов.
Связались с Москвой. За Львовым-Корзухиным прислали самолет. Предателей наказывали по всей строгости.
Кто такой ТИМ?
Этими тремя буквами Дмитрий Николаевич Медведев подписывал свои донесения. Расшифровывается просто: Татьяна Ильинична Медведева, его жена, уже в нашем, XXI веке, скончавшаяся.
А еще он называл супругу «Тимофейчик». Любовь с первого взгляда и в тяжелейшее время, когда брата, тоже чекиста, бросили в тюрьму, а судьба самого Дмитрия Медведева висела на волоске. Первая жена от него ушла, думала, что и мужа арестуют.
Харьковчанка Таня Мачерет сразу понравилась Медведеву. Но она уже была чужой невестой. Скоро и свадьба с молодым инженером, часто бывавшим у Татьяны дома. Но Дмитрий не думал сдаваться. Тоже заглядывал на огонек, стараясь не обращать внимания на мать девушки, никак не одобрявшей это знакомство. Медведев был старше Тани на 15 лет, да и не успел еще официально развестись.
Этот поединок за новую и самую большую свою любовь Дмитрий Николаевич выиграл.
Был он вызван в Москву. Решил до конца бороться за правду. А Татьяна согласилась и приехать к Дмитрию Николаевичу, и стать верной спутницей. Но жених пребывал в бедственном положении: у него не было даже трех рублей, чтобы заплатить пошлину и официально зарегистрировать брак. Татьяна заплатила сама. «Будут говорить, что ты купила меня за три рубля», – вздохнул Медведев. С тех пор в семье Медведевых и существует эта семейная шутка.
А взаимная любовь была совсем не шуточная. Вот письма «железного» командира Дмитрия Николаевича жене, после которых все вопросы об искренности чувств отпадают. Это письмо Медведев отправил еще 27 августа 1941 года, до перехода отрядом линии фронта: «Тимофейчик, любимый! Пишу тебе из Брянска. Это уже последняя весточка. Через полчаса буду проезжать Орджоникидзе-град. Взгляну на свой родной дом. А потом часа через четыре буду уже на месте назначения. В Орле сфотографировался и просил одного товарища получить карточку и отправить тебе. Позу принял очень боевую, только ты не пугайся, это я нарочно. Ну, будь здоровенькой, радость моя. Крепко целую»
А это более позднее послание: «Тимофейчик, когда бывает сложно, опасно, я всегда мысленно, а если поблизости никого не было, то вслух, обращался к тебе и говорил: “Ну, Тимошенька, курносенький, выручай”. И всегда все кончалось благополучно. Я не боялся смерти. Может быть, поэтому я и не погиб даже тогда, когда гибель была неизбежна. Я не думал о смерти… В общем, я еще не ухожу от тебя и хочу быть с тобой. Но если нужно будет, пойду снова, и ты благословишь меня на новые подвиги и будешь охранять так, как охраняла до сих пор. Митя. Москва, госпиталь, 16 марта 1944 года».
…Двери Музея Медведева не закрываются. Сегодня чаще всего заходят те, кому предстоят тяжелые испытания. Слушают, смотрят, учатся. Им ведь скоро в бой.
Провидец со станции Узловая
Леонид Романович Квасников
(1905–1993)
Если бы вдруг кто-то начал подсчитывать, в какой части СССР выросло больше всего хороших разведчиков и близких к ним на душу населения, то станция Узловая Тульской области вырвалась бы в лидеры. Численность населения этой станции Московско-Донбасской железной дороги до революции не превышала пяти тысяч человек. А помимо Квасникова здесь родились разведчик и писательница Зоя Воскресенская-Рыбкина и генерал-лейтенант, замнаркома внутренних дел, один из создателей атомной отрасли Авраамий Завенягин (дважды Герой Социалистического Труда, награжденный шестью орденами Ленина).
Не уверен, сумею ли подробно рассказать о Леониде Романовиче Квасникове. Он скончался в 1993 году, когда о вкладе разведки в создание атомной бомбы почти не упоминали. Сам он был немногословен. Свою роль не выпячивал. Тут и скромность, и профессиональная осторожность. Получил известность лишь среди своих, так же, как и он, дисциплинированно молчаливых. В его эпоху достижения разведки, тем более великие, хранились в такой же великой тайне. Материалы пришлось собирать по крупицам, за что благодарю Героя России Владимира Борисовича Барковского, атомного разведчика и незабвенного соратника Квасникова. О Квасникове он рассказывал с уважением. А еще писателя Виктора Николаевича Андриянова, в начале 1990-х годов попытавшегося обобщить все, атомной разведкой сделанное, и ученика Квасникова Анатолия Борисовича Максимова, с которым мы о многом так и не договорили.
И все равно понятно: именно Квасников был главным двигателем советской, несколько не по своей вине запоздавшей в работе по атому, разведки. Тут напрашивается сравнение с Константином Циолковским, пионером отечественной космонавтики. Их роднит многое. Оба вышли из российской глубинки. Циолковский был туговат на ухо, Квасников – близорук, но и тот и другой услышали и увидели такое, что иным не виделось и не слышалось.
С детства Леонид Квасников мечтал о движении вперед. И совсем не карьерном. Ему нравилась скорость. Ощущал ее в быстром движении проносившихся мимо поездов. Он и сам в 17 лет укладывал рельсы, строил мосты. Но хотел идти дальше, учиться. Вот кому советская власть была словно мать родная. Окончил железнодорожную профтехшколу и был принят помощником машиниста, а потом и машинистом паровоза. В 25 лет, совсем не мальчиком, поступил на механический факультет Московского института химического машиностроения. Пусть не смущает выбор. В 1930-х годах в стране верили, что все передовые достижения, в том числе и в военной области, будут именно за химией. Эта вера до войны господствовала и в разведке.
Понятно, что учился с полной отдачей – на красный диплом. И, окончив в 1934-м институт, около года работал инженером на химкомбинате в городе Дзержинске. Хотелось расти, быть полезным, и родной МИХМ принял Квасникова в ряды аспирантов. В чем потом не раскаивался. В 1938 году аспиранта включили в специальную комиссию Наркомата оборонной промышленности по обследованию военных заводов. И конструктор Квасников придумал, как быстро автоматизировать производство артиллеристских снарядов.
Он ушел в науку с головой, но в 1938 году по партийно-комсомольскому призыву был вытащен оттуда за чуб и определен в разведку. Квасников просил лишь одного: разрешить ему защитить уже написанную кандидатскую диссертацию, связанную с производством боеприпасов. На что получил уклончивое: выпадет там, в госбезопасности, время, тогда и защитишь. Время так и не выпало. Но, если честно, отечественная наука потеряла от этой смены деятельности Квасникова меньше, чем приобрела зарождавшаяся научная разведка, в которой новичка-лейтенанта назначили заместителем начальника отделения научно-технической разведки.
Как раз здесь и было место человека с чисто научным, аналитическим складом ума и великолепными техническими познаниями. Он быстро разобрался в приоритетах и задачах своего направления. Этому помогли и довольно частые командировки в Польшу и Германию.
И вскоре бесстрашно схватился с наркомом Лаврентием Берией. Пытался объяснить, что грядущая война принесет много научных открытий не только в создании традиционного вооружения. Еще в 1939 году, пожалуй, первым в разведке, а может, и не только в ней, обратился к нетронутой ранее теме создания атомного взрывчатого вещества и его использования в виде сокрушительного оружия. Позже объяснял, что это было озарение.
Интуиция не подвела. В том же 1939-м из американских научных журналов, которые на удивление регулярно поступали в Советский Союз, разом исчезли все статьи по ядерной тематике. Это натолкнуло на мысль: центр по работе над атомными проектами, пока не ясно, что из себя представляющими, однако уже существующими, похоже, находится в США.
Попытки привлечь внимание наркома Берии к созданию за границей совершенно нового смертоносного оружия никакого результата не дали. В 1940-м Лаврентий Павлович отправил упрямца, но и смельчака подальше – в Польшу, где уже хозяйничали немцы, на мало значащую должность. Под прикрытием участвовал в советско-германской комиссии по репатриации. По мере возможности занимался вербовкой поляков, шедших на нее весьма неохотно. Польские офицеры много обещали взамен на освобождение из плена, а потом отказывались от сотрудничества. Знания и потенциал Леонида Романовича использовались совсем не так и не там, где по-настоящему требовались.
Все же Квасникова вернули. С приближением войны без таких, как он, в Центре было уже не обойтись. И Леонид сразу огорошил Берию личным письменным обращением, уже не несколько абстрактным, как прежде, а вполне конкретным: «За границей ведутся работы в области возможного использования атомной энергии в военных целях». Ну разве не чушь, рассуждать о каком-то неведомом атоме, когда не хватало реальных самолетов и танков, которые так нужны в надвигающейся войне? Как такое могло понравиться Лаврентию Павловичу? Какой-то новичок-очкарик, только призванный в органы, выдвигает чуть не новую доктрину, о которой в госбезопасности если кто и слышал, то краешком чуткого уха.
Однако уже в конце 1940 года, а не позже, как принято считать, Квасников посылает первую свою шифровку в наши резидентуры в США, Великобритании и Германии. В этих странах, по его пока всего лишь предположениям, могли вестись работы над суперсекретным атомным оружием.
Когда грянула война, то схожие шифровки были отправлены по приказу Квасникова во все раскинутые по миру и потихоньку восстановленные резидентуры. Всю информацию о научных исследования в области атома, о добыче урана, хоть в Норвегии, хоть в Чехословакии, быстро и без сомнений – в Москву.
Первыми откликнулись Дональд Маклин и Джон Кернкросс из «Кембриджской пятерки». Каждый прислал в сентябре 1941 года не просто информацию, а документы, подтверждающие начало работ над атомным проектом в США и Британии. Почти полностью совпавшие сведения встревожили Квасникова. Его руководство тоже обеспокоилось. И настолько, что Берия дал приказ нашим авторитетнейшим экспертам проверить достоверность из Лондона полученного. И был успокоен, когда ведущие умы вынесли вердикт: создание подобного оружия возможно, но не сейчас, а лет через десять, а то и двенадцать.
Сейчас часто и в принципе заслуженно вспоминают о Берии как о создателе советской атомной промышленности. Но тогда, в 1941-м, он обозвал донесения «дезой» (дезинформацией), цель которой им была мгновенно разгадана: отвлечь в тяжелейший для Советского государства час силы, средства и людей на занятие чем-то настолько же дорогостоящим, насколько и бесполезным.
Квасников же и придумал название грандиозной операции нашей разведки по добыче секретов изготовления атомной бомбы – «Энормоз». В переводе с английского – огромнейший, грандиозный. Задачи резидентурам ставились конкретные. Чтобы понять, что из себя представляет бомба и что необходимо для ее изготовления, технарь Квасников засел за книги по ядерной физике. И вскоре он уже относительно точно понимал те ряды длиннющих интегралов, что пока еще «вслепую» присылали из Штатов, Англии и Канады его подчиненные. Усвоил все тонкости и премудрости, запомнив их до конца дней своих. Задачи резидентурам превратились из несколько расплывчатых во вполне конкретные. Он обязал сотрудников, работающих в «закордонной» разведке, освоить хотя бы учебники для студентов-физиков. Сам набрасывал вопросы, которые надо было задавать нашим иностранным агентам, иногда удивляя тех точно сформулированной конкретикой.
Информация разведки от 20 июля 1942 года о результатах секретной встречи президента США Рузвельта и премьера Соединенного Королевства Черчилля на многое раскрыла глаза и пребывающему в неверии Берии. Руководители двух стран решили сосредоточить усилия своих ученых в центрах на территории Соединенных Штатов. Англичане дали добро на переезд лучших своих физиков в лаборатории Америки. А нам – ни слова.
Ради справедливости сам Квасников называл свой характер «скверным». Я бы определил его иным словом – «самовольным». Он не собирался дожидаться окончательного прозрения наркома Берии. Написал напрямую Сталину докладную записку о разработке союзниками втайне от СССР атомной бомбы.
И пошел дальше простого пересказа тревожнейшей информации. Предложил срочно заняться на территории Советского Союза созданием своего атомного потенциала. Перечислил меры, для этого немедленно требующиеся. Среди них и создание некого объединения всех организаций, занимающихся подобными и схожими научными проблемами. Не преминул упомянуть: информацию разведки от своих источников надо тщательно и быстро изучать и доводить ее до структуры, занимающейся исключительно работой над атомным оружием.
Беда заключалась в одном. Подобной структуры еще не было. Но, полагаю, благодаря и напору Квасникова ее все-таки создали в октябре труднейшего для Советского Союза 1942 года. Сталину рекомендовали талантливого молодого ученого, который мог бы возглавить атомный проект, – Игоря Курчатова. Но Иосиф Виссарионович со свойственной ему прямотой рубанул, что такого не знает. Предложил пост руководителя испытанному академику, отцу советской физики Абраму Иоффе. Но Абрам Федорович, ему было в то время немногим за шестьдесят, тактично отказался, тонко намекнув на возраст. Зато тотчас назвал нужного человека: конечно, Курчатов. Сталин согласился.
Забегая вперед скажу: Квасников и Курчатов были обречены на долгую совместную исключительно нервную работу. Не считая нескольких лет, проведенных Леонидом Романовичем в Штатах, им приходилось общаться именно вплотную. Передача разведданных проходила по сверхкороткой цепочке из двух «К»: Квасников – Курчатов. Иначе и быть не могло. Игорь Васильевич вчитывался в донесения, с превеликим трудом переведенные. Выбирал главное, отсеивал побочное, ставил вопросы, просил о конкретных уточнениях.
Позволю себе важное уточнение. Полученные коллегами Квасникова документы поступали не только в распоряжение одного лишь Курчатова. С ними надо было работать, анализировать, претворять в жизнь. А объем развединформации оказался таким всеобъемлющим, что даже гениальному физику не под силу было справиться одному. В последнем своем интервью, а давал он их очень редко, Леонид Романович сетовал своей землячке из Тульской области на то, что многие ученые – не Курчатов – как бы забыли об им переданном. Но Квасников помнил, что, когда и кому. Поэтому некоторое забвение роли его соратников полковника в отставке огорчало. Квасников ушел в 1993-м. Тогда об операции советской разведки «Энормоз» по понятным причинам было почти неизвестно. И справедливость восторжествовала лишь в середине 1990-х, когда группе атомных разведчиков, в том числе, конечно, и Квасникову, были присвоены звания Героев России как раз за добычу секретов немирного атома. Леонид Романович до этого дня признания не дожил.
Но давайте вернемся в 1943-й. Берия наконец-то понимает, что Квасников – провидец. Однако слишком упрямый, неукротимый. И отправляет его – кто же, если не ты? – в США, где до создания атомной бомбы оставалось всего ничего. Ясно, что не ссылка, но и не повышение для главного координатора операции «Энормоз».
Признаем: проявить себя в чисто оперативной работе Леониду Квасникову было сложно. Иностранные языки не были его коньком. Очень мешало плохое зрение. Не зря носил очки чуть не с самого детства. Уходить от слежки и умело проверяться перед встречей с агентами… Все это было не его. Он брал иным – четким анализом, выдумкой. Ведь начинал как инженер-изобретатель. Даже заведомо невыигрышные ситуации обращал в свою пользу. Один из лучших работников резидентуры Семен Семенов, оперативный псевдоним «Твен», трудился в США успешно, однако настолько долго, что привлекал внимание ФБР уже одним своим появлением на улице. И, таская за собой неизбежный «хвост», все равно отрывался от него, встречался со своими агентами. Рискованно для бывшего студента из СССР, а затем сотрудника «Амторга». А для наших друзей еще больше.
И Квасников нашел выход. Он посылал Семенова «в город», как говорят разведчики, зная, что за ним потянется одна, а то и две машины наружки. И когда это обязательно происходило, он подзывал уже ждущего своего часа сотрудника: «Иди, Саша (или Антон), иди».
Сашей и Антоном были два молодых оперативника: Александр Феклисов и Антон Яцков. Когда Квасников только приехал в Нью-Йорк, в его отделе, занимавшемся научно-технической разведкой, царила почти полная пустота. Работать – некому. И заместитель резидента Квасников, заприметив двух способных ребят, через Москву добился их перевода под свое крыло. Решение оказалось вернейшим, хотя в 1943-м никто и предположить не мог, что под началом Леонида Романовича служат два будущих Героя России. Кстати, не обращал он внимания и на то, что Феклисов был глуховат. Прозорливый разведчик Квасников, не снимавший очков, на собственном примере знал, что такие физические недостатки для способных людей не помеха.
Два года неистового напряжения. Утром работа, и настоящая, в «Амторге» под прикрытием торгового представителя. А вечерами – главное: научно-техническая, в основном атомная разведка. Он направлял деятельность своих сотрудников и наших друзей-агентов. Знал их сильные и слабые стороны, используя сильные в интересах дела.
Именно от Квасникова Москва узнала о дне испытания первой американской атомной бомбы. А потом и о том, что взрыв перенесут из-за неблагоприятных погодных условий. Леонид Романович непосредственно руководил атомной сетью внешней разведки с января 1943 по 1945 год.
Вернувшись в 1945-м, он стал заместителем начальника, а затем и руководителем отдела технической разведки. Иногда говорил: «Я сам смогу попробовать собрать бомбу. Полученной информации хватает».
Леонид Квасников понимал: все, что сделано и добыто, только начало. Работа в США убедила его: если американцы развяжут войну против СССР, битва будет тотальной.
Квасников первым в советской разведке заговорил о возможности появления в Штатах убийственного оружия. Он следил за каждым шагом по его созданию. Это во многом благодаря лично ему советские ученые создали «изделие», испытание которого в 1949 году прошло успешно и стало полной неожиданностью для американцев. Он шел за бомбой прямо от ее американо-британской купели и довел до взрыва в Семипалатинске.
Ну а горечь, что ученые подзабыли о вкладе разведки, сегодня уступила бы место профессиональному удовлетворению. Квасников не дожил до того дня, когда разведчики и академики договорились, что успех они разделяют поровну.
Под псевдонимом «Джонни»
Анатолий Антонович Яцков
(1913–1993)
Анатолий Антонович Яцков был из тех немногих, судьбой и разведкой избранных, кто, рискуя головой, добывал секреты атомной бомбы.
Имя полковника внешней разведки Яцкова почти неизвестно. Откуда же? Да, в 1996 году ему присвоено звание Героя России. Но посмертно. Умер в 1993-м, а тогда о роли разведки в создании грозного советского оружия прочно молчали. О себе он успел рассказать очень немного, словно взвешивая «нельзя» и «можно», где им же и выбранное «нельзя» явно перевешивало.
Правда, имя Яцкова, всегда произносимое с неизменным уважением, проскальзывало в наших разговорах с его собратьями по атомной разведке Владимиром Барковским, Александром Феклисовым и Моррисом Коэном, награжденных одним с ним «геройским» указом. Им на склоне жизни, на последних годах и дыхании разрешили частично поведать, как добывались спасшие нас и мир секреты.
Никого из этих прекрасных людей, горжусь, что всех их знал, уже нет. Попробую с их добрых слов нарисовать портрет Анатолия Яцкова, действовавшего в США и участвовавшего в гонке за атомной бомбой под фамилией Яковлев и оперативными псевдонимами: «Алексей» – для своих и «Джонни» – для друзей, агентов-американцев.
Биография под копирку
У всех пришедших в разведку после кровавых чисток середины 1930-х годов биографии похожи, будто две капли чистой воды. Все из рабочих семей, все преодолели трудный путь от исконных трудяг, потом студентов почти всегда с красным дипломом и до способных инженеров. И все это, чтобы, пройдя строжайший отбор, попасть в разведку. Безошибочным селекционером на самом высшем и сугубо персональном уровне выступал будущий начальник разведки военных лет Павел Михайлович Фитин. Как разглядел он в чернорабочем, окончившем девятилетку, затем рабочем сахарного завода, строителе, слесаре, постоянном жителе рабочего барака и, наконец, выпускнике Полиграфического института, распределенного в 1937 году инженером-технологом на картографическую фабрику, перспективного разведчика? Чутье, вера, умение распознавать людей. Фитин предпочитал парней, окончивших технические вузы. Они – трудолюбивы и изобретательны, не склонны к болтовне, как некоторые выпускники гуманитарных институтов. Так считал начальник разведки. И если кто и захочет с этим мнением поспорить, то только не я.
На учебу в Школе особого назначения (ШОН) Яцкову, как и всем, в чекисты тогда призванным, отвели в 1939 году 10 месяцев.
Их разбили на «десятки». Не здорово же, если бы все зачисленные знали друг друга. Круг общения ограничен. Другие «десятки» обучались где-то неподалеку. Всегда удивляет: какая же тогда была конспирация. Да и для персонального ускоренного обучения не годились шумные чекистские потоки.
Александр Семенович Феклисов, друг и однокашник Яцкова, вспоминал, что небольшой деревянный дом в Подмосковье виделся всем слушателям чуть ли не райским дворцом. А чем еще, если он, как и дружище Анатолий, всю жизнь прожил в старых бараках. А тут уютные комнаты на двух человек, чистые постели, душ, отличное питание – три раза в день.
Молодых парней радовала выданная одежда. Никто не был франтом-щеголем – откуда же. А в ШОНе получили костюм по размеру, пару рубашек, крепкие ботинки и несколько экзотическую для неизбалованного пролетарского племени непривычную деталь туалета – шляпу. Некоторые из ребят, обходившиеся в лучшем случае отцовскими кепками, поначалу оставляли диковинный головной убор в комнате. Но приказ есть приказ, надо осваиваться, привыкать к буржуазной жизни, в которую совсем скоро предстояло окунуться, так не со своим же уставом.
Обстановка в ШОНе была, что в те годы являлось немаловажным, спокойной. Слушателей избавили от излишней подозрительности в принадлежности к «врагам народа». Их естественные промахи во время учебы никогда не расценивались как вредительство. Доброжелательность преподавателей придавала уверенности будущим разведчикам.
Яцков гордился собой: хорошо стрелял, занимался в аэроклубе и совершил 28 парашютных прыжков. Ничего этого в разведке Анатолию ни разу не понадобилось. Переквалифицированных из инженеров в чекисты готовили к работе в условиях зарубежья с упором на научно-техническую разведку, а не к сражениям врукопашную. Учителя были строгие. В основном чекисты, успевшие поработать в зарубежье и не попавшие в ежовский молох. Обучение, порой и индивидуальное, требовало полной отдачи с обеих сторон. Отлынивать, жаловаться на усталость после ежедневного шестичасового ускоренного натаскивания, да еще и выполнения домашних заданий, было не принято.
Но все же от себя добавлю. Такая уж у нас, россиян, не доля, не участь, а планида. Всегда и во всем торопимся, спешим. Порой не поймешь, то ли догоняем, то ли рвемся опередить, выйти вперед. Так во всем, не только в разведке. Иного нам не дано.
С неимоверным напряжением он осваивал все то, что требовалось разведчику. С остервенением грыз неведомые иностранные языки. Пятеро учились английскому, двое – немецкому, трое, в их числе и Яцков, – французскому. Его готовили в парижскую резидентуру, и как тут без языка. Это теперь французы пусть и со смешным акцентом, но болтают на английском. А раньше иностранцам без знания местного наречия в Париже делать было нечего. Французский Анатолий с огромным трудом в принципе освоил.
Но Гитлер разбил Францию за 40 дней, и легенду, как теперь говорят, пришлось изменить. Куда тут ехать! Куда? Срочно в Америку, не зная английского, на освоение которого отвели жалких три месяца. Торопили, гнали и подгоняли. Определили должность прикрытия: стажер в нью-йоркском генконсульстве. Даже дипломатического паспорта – на случай провала – на таком посту не полагалось. Зато о важности назначения свидетельствовало хотя бы то, что собеседование или инструктаж Яцков и отправлявшийся вместе с ним в Штаты друг Саша Феклисов прошли лично у наркома иностранных дел Молотова.
Догнать во что бы то ни стало
Язык он осваивал в 1941 году уже в генконсульстве в Нью-Йорке, общаясь с посетителями. Приходило немало русских эмигрантов. «Яковлев» надеялся, что уж с соотечественниками отношения установить будет проще. Попались уже на первых порах несколько могущих представлять интерес инженеров, работавших в военной промышленности. Но те на контакты не шли, души и сердца не открывали. Оставалась в белоэмигрантах если уже не былая озлобленность, то понятная настороженность к непонятной им Советской России. Так что «на своих» (именно в кавычках), и это стажер уразумел быстро, ставку не сделать.
Существует расхожее мнение: да, так было до нападения Гитлера на СССР, а как напали фашисты, Белая гвардия побежала в советские загранучреждения всячески спасать историческую Родину. Нет, потребовалась битва под Москвой и через несколько лет победа в Сталинградском сражении, чтобы в людях одной с нами крови пробудилось некое чувство сопричастности. Гордости, что они из той же породы мировых защитников. И действительно, некоторые добровольно или после соответствующей с ними работы пошли на сотрудничество. Однако в важных, разведку интересующих областях наших соотечественников трудилось немного.
Но случались и редкие исключения. Анатолий Яцков был человеком упорным. Проработав некоторое время в консульстве, он быстро понял, что сюда приходят в основном эмигранты или их дети, искренне переживающие за Россию. После нападения Гитлера на СССР антисоветская волна несколько схлынула, уступив место не потоку, нет, а еще только ручейку сочувствующих. Как рассказывал близкий друг и ближайший по совместной работе в Нью-Йорке сослуживец Александр Феклисов, Анатолий примечал тех, кого волновала судьба покинутой, иногда совершенно неизвестной, но Родины.
Октябрь 1941-го, немцы на подступах к Москве, а в консульство наведывается американец с украинскими корнями. Выражает сочувствие Советскому Союзу, переживает из-за тяжелых потерь под Москвой. И Яцков вступает с ним в беседы – искренние, доверительные. Молодой человек, родившийся в США уже после бегства родителей из Совдепии, русского не знает. А Анатолий уже немного освоил английский. Этим двоим есть о чем поговорить. И постепенно отношения перерастают в дружеские. Американец придерживается весьма консервативных взглядов, он никогда и близко не состоял в организациях левого толка. Но любовь к исторической Родине и готовность помочь ей в труднейшей момент современной истории пересиливает осторожность, которую поначалу испытывает постоянный посетитель.
Встречи переносятся «в город». Анатолий узнает от собеседника, что и его отец-эмигрант испытывает к нам дружеские чувства. И после долгих прощупываний, бесед Яцков решается на вербовку. Другу, ни Феклисов, ни Яцков никогда не говорят «агент», присваивается оперативный псевдоним «Девин». Тот работает инженером по радарам и радиолампам, может и согласен давать полезную информацию.
Год «Девин» был на связи у Яцкова. Поставляемая документация становилась все более востребованной и в то же время сложной. И тогда Анатолий передал «Девина» на связь Феклисову – по мирной специальности инженеру-связисту. Год сотрудничества с Анатолием и два года с Александром превратили совершенно далекого от разведки американца в дисциплинированного, инициативного источника. Яцкова и Феклисова сменили их коллеги. Содружество «Девина» с советской разведкой продолжалось в общей сложности 18 лет. Это означает, что не было никаких подозрений, намеков на провалы. Настоящее имя «Девина» так и не было раскрыто. Даже в очень откровенной книге Анатолия Максимова «Атомная бомба Анатолия Яцкова» этот важный эпизод из американского периода жизни Анатолия Антоновича приводится с деликатной завуалированностью. Молчание хранил и Александр Феклисов.
Еще об одном, что противоречит многому из того, о чем поведал в своих воспоминаниях, записанных его сыном Анатолием, прославленный генерал Павел Судоплатов. Уважаемый Павел Анатольевич утверждал, будто на нас работал чуть ли не весь цвет американской науки во главе с отцом атомной бомбы Робертом Оппенгеймером. Ничего подобного. Научный руководитель Манхэттенского проекта действительно симпатизировал левым всяческого толка. Давал на обустройство в США личные деньги ученым, в основном евреям, которые были вынуждены бежать из нацистской Германии. Помогал американцам, отправлявшимся на гражданскую войну в Испанию. До сих пор, несмотря на все поиски его соотечественников-исследователей, так и не дан ответ на вопрос, состоял ли он в компартии. Но суть не в этом. Нет никаких свидетельств того, что Оппенгеймер хоть как-то помогал русским. А уж шпионажем тут и не пахло. Правда, как было документально установлено, однажды какой-то американский ученый-коммунист туманно намекнул в атомной лаборатории Лос-Аламоса своему другу Роберту, что было бы благородно поделиться секретами изготовления атомной бомбы с союзниками. Вместо секретов получил вызов на допрос от секретной службы, которую возглавлял генерал Гровс. Кто же сообщил генералу о конфиденциальном разговоре? Ни малейших доказательств шпионского сговора найдено не было, и физик продолжал работать с Оппенгеймером до момента успешного испытания бомбы. А Роберт продолжал руководить 150 тысячами сотрудников (цифра из изданной в США книги-документа Крейга Брауна «Внутри центра»), осуществлявших замыслы своего гениального наставника. Только в одном атомном центре Лос-Аламоса трудились 12 нобелевских лауреатов.
Среди них было и немало английских физиков. В Британии поняли, что одним, без американцев, супероружия не изготовить. Участие русских союзников даже не рассматривалось и тогда, когда на остров посыпались бомбы, сброшенные с немецких самолетов. Работать дома стало рискованно. И гордые бритты не то чтобы смирились с поражением, но сознательно уступили первенство ученым США. Посадили своих практиков и теоретиков на военно-транспортный самолет. Не забыв вывезти и наиболее нужных из иностранцев, сбежавших к ним в свое время из Германии и других стран, Гитлером оккупированных. Среди избранных оказался и антифашист, коммунист Клаус Фукс. Связь с ним советская резидентура, действовавшая в Лондоне, несмотря на активные поиски потеряла. И только «выйдя» на сестру физика, удалось добраться до Фукса, который и сам искал контакта с нашей разведкой. А сделать это, сидя в засекреченной лаборатории Лос-Аламоса, было архитрудно. Хорошо еще, что Роберт Оппенгеймер относился к немецкому теоретику с теплотой необычайной и с удовольствием принял его под свое крыло. И вот тут Фукс порадовал русских друзей потоком бесценной информации. Но рисковал ради русских друзей и установления атомного паритета не только Фукс, но и «Персей», и еще двое ученых, работавших на объекте. Оппенгеймер же пребывал в раздумьях о судьбах мира, особенно заботясь, а как иначе, о собственной, но никак не о симпатичных ему русских. А ведь это и мы давали американцам работать над чудо-оружием, расплачиваясь за сдерживание фашистской машины своими жизнями.
Единственное конкретное, зафиксированное, хотя и расплывчатое описание попытки установить сотрудничество с Оппенгеймером дано трижды Героем Социалистического Труда Юлием Борисовичем Харитоном. Оно впрямую касается четырех наших атомных разведчиков: Квасникова, Барковского, Феклисова и Яцкова. На встрече с ними в Музее истории разведки в штаб-квартире СВР в Ясенево Харитон припомнил Оппенгеймера. По словам Харитона, в 1937 году в Ленинграде принимали иностранного физика, заметного по работам, связанным с атомной проблематикой. Этот человек, как говорил Юлий Борисович, «левых взглядов» был приглашен из родной Англии в Лос-Аламос. Вот кто действительно уговаривал Роберта Оппенгеймера поделиться секретами немирного атома. Увы, уговорами и ограничилось.
Ну а дальше, приписывая Оппенгеймеру некое сотрудничество с Советами, ссылаются на неприязнь, которую испытывал к великому ученому невежда-президент Гарри Трумэн. Терзаемый после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки укорами совести, создатель смертельного оружия с трудом добился встречи с ним в Белом доме и упрекнул в недобросовестности. Он-то, по его разумению, создавал бомбу для установления мира, а вышло, что атомная «малышка» служит Америке в чисто военных целях. Трумэн пришел в ярость и приказал никогда не подпускать к нему и близко (цитата) «этого идиота ученого», на деятельность которого потрачена не укладывавшаяся в куриных мозгах Трумэна сумма – два миллиарда долларов. Сумма по тем еще деньгам баснословная.
Но определенное раскаяние никак не зачисляет Оппенгеймера в ряды наших агентов. Да и другие ученые высочайшего уровня отделывались лишь комплиментами в адрес Красной армии, храбро разбивающей фашистов. Будущий лауреат советской премии мира датчанин Нильс Бор, к которому нарком Берия послал после войны целую делегацию наших разведчиков с подробным атомным вопросником, вообще струсил. Ответы опустил до уровня учебника физики для первого курса, а главное, тотчас уведомил, как стало известно позднее, датскую полицию о визите русских. Та моментально поделилась информацией с американцами, засветив целую группу ученых. Зато Берия и Судоплатов написали победный рапорт о поездке, в результате которой были добыты ценнейшие сведения, на самом деле годные разве что для букваря. Типично бериевский прием: Сталину надо было постоянно показывать, будто прогрессивная мировая общественность вовсю поддерживает вождя народов.
Нет, не было в истории отечественной разведки ничего такого. Великие создатели мощнейшего оружия если и поддерживали в дни войны советских коллег, то лишь комплиментами. Биться за секреты приходилось самим, «в поле», привлекая к работе честных и самоотверженных ученых все же не первого, а второго плана. Этим и занимались в советских резидентурах настоящие разведчики, шаг за шагом продвигаясь к намеченной цели.
И опять не обойтись без упоминания роли Яцкова. В преддверии Потсдамской конференции, начинавшейся 17 июля 1945 года, Центр требовал детальной информации о готовящемся, это из донесений разведки знали точно, испытании атомной бомбы. Особенно волновала дата. И благодаря одному из агентов, работавшему в Лос-Аламосе, с которым встретился «Джонни», в Москву полетело донесение: «Ориентировочно взрыв “Штучки” (так американцы называли свое детище. – Н. Д.) – 10 июля в Аламогордо, штат Нью-Мехико. Справка составлена для устной ориентации ак. Курчатова». Но испытания не последовало, чему разведка дала исчерпывающее объяснение. 10 июля ветер дул в сторону континента. Решили не рисковать и перенести взрыв на 16 июля.
Трумэн, вроде бы невзначай сообщивший 18 июля в Потсдаме Сталину о появлении у США нового сокрушительного оружия, был обрадован равнодушной реакцией Сталина на это сенсационное сообщение. Похвастался премьеру Великобритании, и оба решили, что тот не понял. Тут и понимать было нечего. Сталин знал. Чертежи первой собранной в Лос-Аламосе бомбы резидентура в США получила через десять дней после ее окончательной сборки. Еще до конференции Фукс через нашего агента Лону Коэн передал «Джонни» чертежи по устройству двух атомных бомб: «Малыша» и более мощной бомбы «Толстяк». Тут же прилагалась и другая важная информация о возможном применении атомных бомб в войне с Японией. Так что Сталин все понял. Вождь был недоволен. Приехав после заседания в резиденцию, дал волю чувствам. В рукописных воспоминаниях начальника охраны Сталина генерал-лейтенанта Власика, которые довелось прочитать, подробно рассказывается о сталинской вспышке гнева. Ярость была такова, что изо рта вождя, как пишет его верный страж Власик, даже пошла белая пена. Грубые ругательства обрушивались на всех, под руку попадавшихся. Успокоился Сталин не скоро. И сразу приказал передать Курчатову, что нашу работу надо еще больше ускорить.
В исследовательской литературе на эту тему эпизод трактуется по-иному. Сталин с доброй снисходительной усмешкой поведал о коротком разговоре с Трумэном Молотову, отпустив на счет американского президента язвительную ремарку. Я все же больше склонен верить рукописным заметкам Власика. Но если гнев и был проявлен, то не в адрес разведки. Она сделала все, что только могла, и генералиссимус это понимал.
А разведчикам до победы в Великой войне, до Потсдамской конференции еще предстояло пройти сквозь плотный ряд невзгод и менее плотный ряд радостей.
Атмосфера, особенно до 22 июня 1941 года, была в США по отношению ко всем без исключения советским враждебной. Какая там рука помощи! По рукам готовы были дать тем немногим, кто хоть как-то даже не симпатию проявлял, а просто призывал к сдержанности. Вместо нее демонстративно неприязненное отношение, постоянные придирки, грязные обвинения невесть в чем, которыми были переполнены газеты. Президента Рузвельта, пошедшего в 1933 году на восстановление дипломатических отношений с СССР, называли холуем Сталина. Так что в 1941-м молодому дипломату – и разведчику – Анатолию Яцкову на первых, да и на вторых порах пришлось очень трудно. Однако оказался он не из стеснительных. Если чего не понимал, переспрашивал, просил объяснить.
Однажды в одном из скромных визитеров дипучреждения вдруг почувствовал такую искреннюю симпатию к СССР, что грех было ее не использовать. Догнал на улице. Принялся объясняться на своем ломаном английском, и они прекрасно поняли друг друга. Спонтанное чувство не подвело: незнакомец стал агентом и другом. Но разве можно поощрить такое, начальством не санкционированное, знакомство? Попахивает авантюризмом, и еще каким! А если подстава, провокация чужой разведки? Риск, и в лучшем случае высылка стажера без дипломатической неприкосновенности. Могло быть и так. Но проснулся в новичке особый нюх, его не подводивший. У «Джонни» он был обострен, безошибочен.
Раз все же произошло чудо. Однажды после ухода из консульства невзрачного гостя, завязавшего малозначащий разговор с сотрудниками, нашли в комнате для ожидания «случайно» оставленный плотный пакет. В нем – совершенно секретные материалы по Манхэттенскому проекту. В Центре их оценили как «исключительно интересные». Бешеное везение. Но такое случалось редко. А личность человека, внесшего благородный вклад в установление атомного паритета, выяснить так и не удалось.
За все приходилось бороться, добывать с превеликим трудом. Хотя хороший разведчик, помимо всего прочего, должен быть и везучим.
Было неимоверно тяжело чисто физически. До обеда он – стажер консульства. После – его ждала совсем иная работа. По ночам, другого времени на это не выкроить, часто приходилось переводить полученную от агентов информацию. Вот что превратилось в настоящее мучение. Конечно, никто не имел, да и не мог иметь представления о сложнейшей, только нарождавшейся новой научной терминологии. Учеба шла на ходу, подсказки могли дать – и давали – только сами американские поставщики информации. Яцков побаивался, что все эти формулы, термины, описания неведомых процессов не смогут сразу «раскусить» и специалисты Центра. Годы спустя это подтвердила капитан госбезопасности и блестящая переводчица Зоя Зарубина. Она с несколькими допущенными до секретнейшей информации коллегами порой приходила в отчаяние: переводу присланное не поддается. Пришлось Зое Васильевне создавать специальный словарь атомного переводчика. Но, с другой стороны, приходила и радость: есть над чем работать.
В начале 1943-го «Алексея» взял под свое крыло новый заместитель резидента в Нью-Йорке Леонид Квасников. Мозг научно-технической разведки, он создал в резидентуре специальный отдел, занимавшийся научно-технической разведкой, главным образом атомной проблематикой. Не было такого в традициях разведки. Но и угрозы атомной войны до этого тоже не существовало, поэтому приходилось работать по-новому. «Заметил и забрал к себе двух толковых молодых людей, – рассказывал Квасников. – Они стали потом основными, через которых я получал материалы от физиков». Эти двое, Анатолий Яцков («Джонни») и Александр Феклисов («Калистрат»), уже два года работали в Штатах. Были состоявшимися разведчиками. Теперь же все их усилия были сосредоточены на научно-технической разведке.
Бесспорно, Квасникову и его команде научно-технических разведчиков повезло с руководителем. Опытнейший 47-летний Василий Зарубин, возглавлявший резидентуру в США с 1941 по 1944 год, не подавлял, как иногда бывает, инициативу своего энергичного зама по линии научно технической разведки. Так что от отца – Зарубина – к его дочери-переводчице Зое информация шла обширнейшая. Квасников самостоятельно принимал оперативные решения. У него была личная связь с Москвой. О чинопочитании не шло и речи. Уж очень поджимало время.
Для группы Квасникова наградой поначалу было запоздавшее признание не только Центра, но и советского правительства важности выполняемой работы. Поначалу и его не было. Яцков считал, что их информация о создании «союзниками» разрушительного оружия стала полезной и ценной только тогда, когда была понята ее значимость.
Уже в наши дни Служба внешней разведки России рассекретила эти документы, добытые и Яцковым. До этого, признаться, не предполагал, что советское проникновение в атомные секреты, и не только в американские, но и в английские, канадские было таким глубоким.
С «Плана мероприятий по агентурно-оперативной разработке “Энормоз”», напечатанного под грифом «Сов. секретно» в двух экземплярах и утвержденного 5 ноября 1944 года «нач. 1 Управления НКГБ СССР, комиссаром госуд. безопасности 3 ранга» Фитиным, снят гриф секретности. Напомню, что «Энормоз», или «Манхэттенский проект», – это и есть план создания Соединенными Штатами атомной бомбы.
Состояние работы советской разведкой характеризуется так: «Наиболее важный центр – США. Срок изготовления атомной бомбы – должна быть готова осенью 1944 г. Работы англичан по “Энормоз” поставлены в зависимость от американцев, благодаря меньшим экономическим возможностям Англии». Добралась разведка и до Канады, куда «работы англичан были перенесены из-за соображений большей безопасности от вражеских налетов с воздуха и с целью сближения с американцами». Почему-то об этом мало говорится и пишется, но почти никак не затронутая боевыми действиями Канада к концу войны и на решающем этапе изготовления бомбы превратилась в важный полигон для работы не только своих физиков, но и лучших ученых-атомщиков из Великобритании и других государств.
Точно указаны атомные центры в этих трех странах. Дана характеристика атомных установок. Перечислены «мощности атомных машин, системы, время пуска машин». Подробно описано, чему уделяется в данный момент «наибольшее внимание – работам по быстрым нейтронам, т. е. выделению урана 235 из природного урана диффузионно-магнитным способом для непосредственного использования их в атомной бомбе». Отмечается, что по уровню достигнутых результатов канадский центр – второй после американского, «на последнем месте стоят работы, ведущиеся в Англии». Сообщается о перемещениях специалистов этих трех стран из одной лаборатории в другую, называются места добычи урана.
И еще один важный вывод. Хотя в воюющей с нами Германии есть известные ученые – специалисты в этой области, «при ее экономическом и военном положении она не может вести сколько-нибудь серьезных работ в области “Энормоз”».
Не побоялись разведчики дать эту информацию по Германии, что уже само по себе очень важно. Ведь Гитлер в последние два года войны угрожал союзникам сверхоружием. И многие, пусть и не до конца веря фюреру, воспринимали речи бесноватого с опаской: а вдруг правда? Тем более вспомнилось, что непонятные тогда эксперименты с неизвестными взрывчатыми веществами в Германии начались как раз с приходом к власти нацистов. Еще в 1935 году (!) наш агент в гестапо Вилли Леман прислал странный, так и не понятый ни в Центре, ни в РККА доклад о работе молодого ученого Вернера фон Брауна над созданием ракет, предназначенных для доставки каких-то бомб с грандиозной разрушительной силой. О том тревожном донесении Лемана, способном при более глубоком подходе изменить весь ход наших припозднившихся работ над «изделием», было забыто. Не понял, о чем идет речь, никто: ни знавший толк в действиях красной конницы маршал Буденный, ни другой, гораздо более образованный и знавший цену современному оружию маршал Тухачевский. Не сочли нужным даже элементарно доложить о тревожнейшем сигнале руководителям страны. А зря. Источник-то – надежнейший. В середине 1930-х годов как раз гестаповец Вилли Леман головой отвечал за полную секретность испытаний в немецкой оборонной промышленности. Но прохлопали, упустили. И напор, с которым Гитлер трезвонил о практически уже изготовленном оружии возмездия, мог в 1943–1945 годах напугать, запутать в истинных ориентирах не только наших ученых, но и высшее руководство страны. Разведка выяснила и взяла на себя смелость вынести точный прогноз: противник блефует. Германия истощена, анализ всех данных подтверждает: работы над атомным оружием фактически прекращены, заморожены. По крайней мере, с этой стороны опасаться нечего.
А вот то, что делается в США, Великобритании и Канаде, заставило высшее руководство СССР изменить прохладное вначале отношение к атомным исследованиям. Отечественная наука с помощью разведки взялась за дело.
И в заключение пронумерованных синим карандашом страниц с 220-й по 224-ю две фразы: «За период ведения агентурной разработки, т. е. с конца 1941 г. до настоящего времени, достигнуты довольно внушительные результаты. За это время была создана агентура, систематически снабжавшая нас ценной информацией, позволившей следить за развертыванием научных работ по странам, а также ценными техническими материалами по существу проблемы».
«Внушительные результаты» достигнуты и благодаря Анатолию Яцкову. У «Джонни» на связи было четыре важных участника атомного Манхэттенского проекта. Это ему через связника, ученого-биохимика Гарри Голда, передавал в США бесценные документы «Чарльз» – Клаус Фукс. Многие исследователи полагают, что именно благодаря немцу-антифашисту наше отставание в создании бомбы сократилось лет с восьми-десяти до четырех. Яцков «сражался» с переданными Фуксом документами с непонятными поначалу терминами-абракадабрами. То ли они получили? Действительно ли ценны материалы? Не работаем ли в черную дыру? Наградой стал отзыв творца нашей бомбы Игоря Курчатова: «Перспективы этого направления необычайно увлекательны».
Так что долго мучиться и переживать по поводу того, приносит ли плоды его работа, капитану Яцкову не пришлось. Понял: все присланное – используется. После каждого его сообщения из Центра поступали новые и новые вопросы, все глубже уточняющие атомную тему. Иногда источники информации даже удивлялись: «Как хорошо вы стали разбираться в атомной тематике». Яцков лишь качал головой, предпочитая не уточнять деталей своей работы. Но он действительно постепенно стал разбираться в атомных реалиях.
Анатолий Антонович о своих атомных подвигах говорил скупо. На связи у «Джонни» были и руководители группы «Волонтеры» супруги Морис и Лона Крогеры. Вот для кого работа шла на грани посадки на электрический стул. Именно Лона, по мнению Яцкова, рисковала больше всех. Это ей приходилось совершать поездки в городок Альбукерк неподалеку от атомной лаборатории Лос-Аламоса. Там она встречалась с юным физиком «Персеем», передававшим ей густо исписанные листы. В уме он держал тысячи формул и цифр. Но при этом все равно путал точно оговоренные даты встреч, являясь на них с опозданием. А элементарные слова пароля забывал начисто. Хорошо известен рассказ, как Лона несколько недель прождала «Персея» в Альбукерке. Гениальный физик перепутал дни встречи, а заодно и пароль. Но важнейшие документы передал. С ними Лона чуть не попалась при посадке в поезд. Спасла чертежи и себя тоже, попросив остановившего ее полицейского подержать коробочку для бумажных носовых платков, куда успела переложить бесценные тоненькие листы бумаги. Полисмен протянул их симпатичной блондинке уже на ходу тронувшегося поезда. И с ними была Лона такова. Этот эпизод вошел в учебники всех спецслужб мира.
А каждый раз, возвратившись, передавала документы, что были дороже золота, именно «Джонни». Тоже огромный риск, которого ей и Яцкову было никак не избежать. Но Лона всегда была настроена по-боевому, даже когда чуть не попалась в Альбукерке, и при встрече уже в Нью-Йорке пошутила: «Осторожно, Джонни. Эти документы побывали в руках у полиции».
Интересно, что и Яцков, и Моррис Коэн, с которым мне довелось подробно беседовать поздней весной 1995 года, перед его кончиной, были уверены, что настоящее имя «Персея» никогда не всплывет. Но все в нашей жизни меняется. И уже в 2004 году, через девять лет после встречи с Моррисом, довелось мне узнать фамилию святого и бескорыстного человека, так нам помогавшего. Американского физика звали Тед, Теодор Холл. Он скончался от рака в 1999 году, не изменив своим убеждениям. Работал с ним, сложным и трудно предсказуемым гением, и Яцков.
А Моррис Коэн прямо сказал мне, что считал «Джонни» – Яцкова одним из лучших своих связных, и добавил, что тот не уступал даже полковнику Абелю, с которым он работал уже в конце 1940-х годов.
Действительно, «Джонни» выполнял свою опасную работу не просто хладнокровно. У некоторых, в том числе и наших ученых, с созданием атомной бомбы связанных, возникал порой комплекс грешника. У одного это случилось в период мучительного создания «изделия». Другой, заслуженно увенчанный наградами, вдруг публично проявил раскаяние годами позже. Яцков, как и все чекисты, за платками в карман никогда не лез. И не в одной дисциплине дело. Существовало четкое понимание идеологической обоснованности задания. Сотворим изделие, и страна будет спасена. А если нет, проиграют не Сталин с Берией, не разведка: погибнет Родина. В таком случае непростые моральные аспекты типа «а праведными ли способами добывались атомные секреты?» с полным основанием отбрасывались в сторону. Союзники по борьбе с Гитлером держали главного бойца с фашизмом в неведении относительно создания смертельного оружия. Вернее, думали, что держат все под секретом. И какая тут может быть иная мораль, когда спасали и спасли Отечество, добившись всеми возможными методами атомного паритета.
А еще миллионы по тем меркам, а ныне равные бессчетным миллиардам не были отняты у обескровленной, с трудом восстанавливавшейся после 1418-дневной битвы на смерть державы. Говоря канцелярским языком, разведка, на которую и тратили-то не так много, превратилась в военную пору пусть в специфическую, зато рентабельную отрасль народного хозяйства.
Затрону и другой исключительно деликатный аспект. Берия, успешно руководивший последней стадией реализации советского атомного проекта, повторял великим нашим академикам и тем, кому предстояло ими стать, вроде бы всё и всех уравнивающую в победах и поражениях фразу: мы вместе или изготовим «изделие», или не выполним приказ Родины, вместе и будем отвечать. Это создавало иллюзию: при неудаче ученые и Берия понесут одинаковую ответственность. Какой эта мера ответственности могла быть, до какой расстрельной степени дойти, все академики и профессора помнили по репрессиям, осуществлявшимся против отдельных их коллег в середине 1930-х годов. Но ученые все же надеялись на лучшее: ведь сам нарком дал слово. Академик Петр Капица даже жаловался на Лаврентия Берию лично товарищу Сталину. В своем письме посмел написать правду, поведал, что тот ведет себя в общении с учеными как сверхчеловек. Сравнил его с дирижером с палочкой в руках, которая была бесполезна, ибо руководитель оркестра не понимал партитуры: «С этим у Берии слабо». Не получил ожидаемого ответа от вождя, понял, что проиграл в битве со сталинским наркомом и, как теперь говорят, «соскочил», ушел из проекта. Сталин пощадил всемирно известного Капицу, ограничившись лишь отстранением академика от административной должности.
С разведчиком любого ранга этот номер не прошел бы. Отдел ИНО был практически обезглавлен в 1935–1937 годах, испытал ужасы террора на своей шкуре. И потому словам Лаврентия Павловича чекисты заведомо не верили. И это тоже, давайте будем честны, если не придавало сил, то подстегивало.
Закончилась выигранная Советским Союзом при участии США и Великобритании война, и о союзнических отношениях было мгновенно забыто еще до речи Черчилля в Фултоне в марте 1946 года. 19 мая 1945 года заместитель госсекретаря США Джозеф Грю доложил Трумэну, что в мире нет ничего более определенного, чем грядущая война между СССР и США. Со дня подписания Акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии прошло всего десять дней! А в начале ноября победного 1945 года в первом и главном параграфе доклада № 329 Объединенного разведывательного комитета вышестоящему Комитету начальников штабов США предлагалось отобрать приблизительно 20 целей, «пригодных для стратегической бомбардировки СССР». Это теперь, в XXI веке, мы узнали о существовании полудюжины тщательно разработанных планов атомного уничтожения СССР. Сколько же было этих документов! И какие зловещие названия им были присвоены: «Тотэлити», «Троян», «Черриотер», «Пинчер», «Бройлер». Самый известный сегодня – «Дропшот», принятый 19 декабря 1949 года. В нем указывалась и точная дата начала ядерной войны с СССР – 1 января 1957 года.
У нас не так часто вспоминают о Корейской войне 1950–1953 годов. А если и обращаемся к этому побоищу, то в основном рассказами о героически сражавшихся там советских летчиках. Только вот одна важнейшая деталь ускользает, не приводится. Вот где мир был на грани третьей мировой и первой ядерной войны. Терпящие поражение американцы пошли на вопиющее нарушение всех правил ведения боевых действий. Летчики ВВС США в звании майоров и даже капитанов получили от командования право в зависимости от сложившейся боевой обстановки самим определять надо ли (не можно ли, а именно надо ли) применять ядерное оружие. И какое-то Божье чудо, что ни одна бомба не была сброшена. К каким последствиям это привело бы… Так что не убаюканная успехами разведка и после войны эйфории не поддалась, свою задачу отчетливо понимала. Мы стремились в атомную эпоху. Но после войны соотношение нашего промышленного потенциала с американским выражалось в горьких цифрах – 1 к 5. Президент Трумэн бесстыдно ликовал, прилюдно заявляя, что Америка вышла из войны как самая мощная в мире держава, возможно, самая могущественная в человеческой истории. Отбросив бахвальство, это высказывание можно считать близким к истине.
И Яцкову с товарищами по Службе сомневаться, колебаться, копаться в собственных чувствах было некогда. Приказали спасать Отечество. И они спасли.
29 августа 1949 года в Семипалатинске было проведено первое успешное испытание советского «изделия». Американцы сбросили свою первую атомную бомбу на Хиросиму 6 августа 1945-го. В 1949 году в Кремле Сталин высказался об этом так: «Если бы мы опоздали на один – полтора года, то, наверное, испытали бы этот заряд на себе».
Нельзя без неудач
Впрочем, и у товарища Яковлева случались проколы. Чем дольше и успешнее работаешь «под крышей» в чужой стране, как это было с «Джонни» в США, тем больше следов оставляешь. И хотя в 1945 году у Анатолия Антоновича уже был дипломатический статус, полной неприкосновенности он все же не гарантировал. Случилось, что еще до войны американцы задержали нашего дипломата, оспорив его принадлежность к касте неприкасаемых. Можно было сесть не только в тюрьму, но и на электрический стул. Причина – предательство шифровальщика в Канаде. Среди множества им выданных и дипломат Яковлев, работавший в Нью-Йорке.
И Анатолий Яцков в 1945 году покинул Штаты через Мексику, как это делали многие русские и американцы, оказавшиеся в его положении.
Сразу же, не зря учил в ШОНе французский язык, объявился в Париже. Пару лет исполнял обязанности резидента и вице-консула, дослужился до ранга второго секретаря посольства.
Юрий Сергеевич Соколов, последний связник нашего ныне знаменитого резидента в США Абеля – Фишера, рассказывал мне, что направляясь в Нью-Йорк, совершил «плановую остановку» в Париже. Там Яцков за несколько дней снабдил молодого лейтенанта таким обилием информации, что Соколову – оперативный псевдоним «Клод» – ее хватило для установления самых теплых и доверительных отношений не только с «Марком» (Фишером), но и с группой «Волонтеры» во главе с Моррисом Коэном и его женой Лоной. Кстати, в нужный момент «Клод» подготовил их побег из Штатов через всю ту же Мексику.
А Яцков с 1947 по 1949 год успешно занимался научно-технической разведкой. Франция в эти годы активно занималась ядерными исследованиями. В них и проникали агенты Анатолия Антоновича Яцкова. Его донесения из Франции о новинках в электронике и авиаракетной технике помогали сократить наше отставание в этих областях. Девять лет службы в зарубежье – и наконец благополучное возвращение на Родину.
Несмотря на исполнительность, точность и безотказность и «Джонни» иногда проваливал задания, к счастью, с разведкой не связанные. Его лучший друг Фомин, он же Александр Семенович Феклисов, попросил забрать из роддома жену с дочкой. Сам он шел на встречу с агентом и никак не мог успеть на святое для каждого отца событие. По семейным преданиям в изложении дочери – Наталии Александровны Асатур-Феклисовой, дядя Толя тоже опоздал. Забыл захватить заранее приготовленные для новорожденной вещи. И Наташу пришлось доставлять домой, завернутую в кожаное пальто папиного друга.
А старый чекист Виталий Викторович Коротков припомнил еще одну историю, случившуюся с Яцковым. Такое бывает: Анатолий Антонович уже работал в Центре в сугубо закрытом управлении, руководил которым прекрасный разведчик и человек исключительно строгих правил Иван Иванович Агаянц. И когда из рапорта Яцкова он узнал, что подчиненный собирается разводиться, то был разозлен донельзя. Суровые бытовали нравы, когда за развод можно было схлопотать и строгий выговор по партийной линии, а уж среди чекистов семейный разлад, доведенный до суда, мог закончиться и увольнением. Перед партийным собранием генерал-майор Агаянц лично для себя решение уже принял. Но выступил Яцков. Признался: да полюбил, обманывать жену не хочет, а в жизни всякое случается. Просит товарищей его понять, разрешить работать дальше, бывшую супругу умоляет его простить. Был Яцков, говоря на разведжаргоне, отличным «уговорщиком». И Анатолия Антоновича неожиданно поддержали. Морально осудили, наложили мелкое партийное взыскание и предложили оставить на работе. Агаянц понял, что перегибать не надо, даже слова брать не стал, и решение собрания было выполнено. Товарищи Яцкова всегда уважали, прощая ему то, что в былые времена считалось серьезным грехом.
Разведчик на все руки
Если у кого-то сложилось впечатление, что Яцков занимался лишь атомной разведкой, то оно неверно. В США, да и в других странах, куда забрасывала судьба, он в основном добывал информацию по линии научно-технической разведки. Распутывал хитрые узелки внешней и внутренней политики Афганистана и Ирана. Руководил группой научно-технической разведки в ГДР.
Приходилось Яцкову вступать в контакт и с нелегальной разведкой. Однажды душной нью-йоркской ночью он спас советского разведчика-нелегала от ареста. Моментально взяв бразды правления в свои руки, Анатолий Антонович успел посадить его на наш корабль. Пришлось тому за час до отплытия переодеваться в матросскую форму, драить палубу, считая про себя минуты: ну когда же отчалим. Фэбээровцы по всем признакам должны были вот-вот нагрянуть. Однако не успели, и разведчик-нелегал еще долго служил стране верой и правдой.
По собственному признанию, Анатолий Антонович испытал себя в нелегальной разведке и на практике. В 1955 году двадцатилетний король Ирака Фейсал II разорвал дипотношения с Москвой, выслав всех сотрудников советского посольства. Ни о каком дипломатическом прикрытии и речи быть не могло. И вскоре в Багдаде появился респектабельный канадский бизнесмен средних лет, одинаково хорошо, как и многие его соотечественники, говорящий на английском и французском. Информация о положении в стране шла оперативная и правдивая. Не без пользы проведя время в Ираке, Яцков, это был он, вернулся в Москву.
Вообще с языками у него было хорошо. Приходилось переводить на высоком уровне, как, например, беседу наркома Берии с только что перебежавшим к нам в 1950 году молодым итальянским физиком и будущим членкором Академии наук Бруно Понтекорво. Ну тем, которого Владимир Высоцкий воспел в своем «Марше физиков». И тем самым, которого один из столпов нашей разведки Павел Судоплатов называл советским агентом, что Понтекорво отрицал, а Яцков не подтверждал. Однако именно Анатолий Антонович представлял Понтекорво Курчатову и другим нашим физикам, вводя итальянского беженца в сугубо закрытый круг «атомного» общения. Кстати, красавчик Бруно переполошил советских чекистов, а вслед за ними и ученых одной-единственной условной фразой, переданной в 1942 году из лаборатории великого соотечественника Энрико Ферми: «Итальянский мореплаватель достиг Нового Света». Это означало, что первая цепная реакция американского атомного проекта осуществлена. Вот тогда в Москве и поверили в возможность невозможного: создание атомной бомбы не только реально, но и очень близко.
С 1963 по 1968 год Яцков был начальником отдела одного из управлений Первого Главного управления. Затем, как и принято в разведке, пришла пора передавать богатый опыт молодым, что он успешно делал в Краснознаменной академии, прививая умение работать по линии научно-технической разведки. Выступал он и в роли иностранца, экзаменуя будущих разведчиков на условной таможне или в полицейском участке будущей совсем не условной страны пребывания. Да и выйдя в 1985 году в отставку, продолжал свою специфическую преподавательскую деятельность.
Принципы Анатолия Яцкова
Анатолий Антонович ушел, не дожив нескольких месяцев до 80 лет.
Впервые рассказал о себе писателю-документалисту Виктору Андриянову в небольшой книге «Четыре портрета», вышедшей в год его кончины – в 1993-м.
Раскрыл и принципы своего относительного долголетия. Они просты. Не тратить нервы по пустякам. Не курить. Не переедать. Выпивать иногда и умеренно, в основном по праздникам и большим торжествам. Если есть силы, заниматься спортом. Сам Яцков до последнего три раза в неделю играл в теннис. Корты на «Динамо» почти всегда были заняты. И он, пораньше вставая, прибывал в раздевалку в 6.15, чтобы начать игру точно в 6.30.
«Гном» с ледорубом
Рамон Меркадер
(1913–1978)
Что же все-таки было? Может, начать с того, что годами скрывалось, от чего отнекивались и открещивались, но что приказали осуществить именно Рамону Меркадеру. С операции «Утка» по физическому устранению Льва Давидовича Троцкого. Здесь проявились все качества организаторов операции и ее исполнителей: Павла Судоплатова, Наума Эйтингона, Рамона Меркадера. Стратеги, разведчики «в поле» и ликвидатор уничтожали не какого-то невинного пожилого человека, засевшего в доме-крепости в Мексике, не эксцентричного ученого-теоретика и не только отъявленного политического противника Сталина. Подлежал уничтожению враг существовавшего в СССР строя.
Да, Сталин всегда ненавидел Льва Давидовича Троцкого, урожденного Лейбу Давидовича Бронштейна, получившего затем и документы на имя Льва Давидовича Седова. Однако вынужден был его терпеть аж до 1928 года, когда набрал силы для того, чтобы пока не расстрелять, не посадить Троцкого, а для начала выслать его из СССР. Естественно, Лев Давидович с этим не смирился. Иного от него и ожидать было нельзя. Но неужели Сталин рассчитывал на полное смирение и молчание экс-второго человека в государстве? Здесь видится мне какой-то просчет. Может, недооценка Троцкого – интригана, мало в чем уступавшего по этой части самому Иосифу Виссарионовичу. Было понятно, что Троцкий в той или иной форме начнет борьбу со Сталиным и с режимом. И готовился он к ней с давних пор, собирая все доступные материалы на политических соперников и уж конечно на главного из них.
Вряд ли Лев Давидович хранил их в СССР. Слишком рискованно. Наверняка верные люди, а таких хватало, вывезли архив куда-нибудь за границу. Легко предположить, что в руках Троцкого были и документы, компрометирующие первых лиц Страны Советов. Раненый, но не добитый Лев готов был вбросить их в уже разбушевавшееся пламя политических страстей в нужный для себя момент.
Правда, говорилось о том, что чекистам удалось отыскать и уничтожить архив Троцкого. Или его часть? Быть может, наиболее важное для себя – и для Сталина – Троцкий, как человек многоопытный, хранил на расстоянии вытянутой руки? И Сталин сыграл на опережение.
Все ли методы были здесь хороши? Ведь жестокость проявлена необыкновенная. Да, вникать в этические глубины операции «Утка», завершившейся убийством Троцкого 20 августа 1940 года, глядя на нее из XXI века, исключительно трудно. Цель иная: как можно ближе познакомиться с ее главным исполнителем.
Возможно, некую определенность внесли во все эти «за» и некоторые «против» западногерманские ученые, которым, как ни странно, тут со стороны сомневающихся или осуждающих больше веры, чем утверждениям наших историков. Мы и без них слышали, что Лев Троцкий «снюхался с фашистами». Готовил заговор против советской власти. И тут кое-что могло и не сойтись. Кто и как решил бы «снюхаться» с Львом Давидовичем при зверином антисемитизме нацистов?
Документы, опубликованные еще в середине 1950-х годов в ФРГ, называют конкретного переговорщика, встречавшегося с Троцким в декабре 1935 года. Это заместитель фюрера, второе лицо в партии и рейхсминистр Рудольф Гесс. Без приказа Гитлера такая встреча была бы невероятна. Договорились, что в случае войны Троцкий после оккупации части советских территорий получает от нацистов важный пост. Но для этого ему надо было выполнить ряд условий, фюрером поставленных. Основное: объединить в СССР людей, которых можно будет считать, как стали говорить после гражданской войны в Испании, пятой колонной. Организовать до начала Второй мировой войны и во время нее активную диверсионную работу на военных предприятиях и на фронте. Плюс пойти еще на несколько выдвинутых фюрером и озвученных Гессом политических и экономических требований. Троцкий согласился на все.
Знали об этом в Москве? Почти уверен: вести дошли из окружения Льва Давидовича, в близкий круг которого внедрили несколько агентов и сотрудников-нелегалов отдела ИНО.
Приказ Сталина был понятен. Уничтожить Троцкого любыми средствами. Они и были перечислены в жестком приказе разведки от 9 июля 1939 года: «Отравление пищи, воды, взрыв в доме, взрыв автомашины при помощи тола, прямой удар – удушение, кинжал, удар по голове, выстрел. Возможно, вооруженное нападение группы».
Но был и другой такой же приказ. Его отдал еще в июле 1935 года, правда, неофициально, нарком Ягода в личной беседе с заместителем начальника ИНО Шпигельгласом. Тот этого приказа не выполнил, конечно же, понимая, что исходит он не от Ягоды, а от вождя. Так что «демон русской революции», как неизменно величала Троцкого после высылки из Советского Союза иностранная пресса, относительно благополучно переехал из Франции в Норвегию, а уже оттуда в Мексику, борясь с личным врагом Сталиным и ненавистным его окружением всеми возможными методами.
В 1937-м скорейшего уничтожения Троцкого требовал от Шпигельгласа уже сам Сталин. Но Троцкий серьезным угрозам не подвергался. Хотя почти каждый его шаг был известен, архив украден, а наш нелегал испанка Африка де лас Эрас, подобравшаяся совсем близко к «Демону» и вошедшая в число его доверенных лиц, даже передала в Центр подробнейший план комнат в доме Троцкого.
Но в Москве дальше приказов о дальнейшей детальной разработке дело как-то не двигалось. Наверное, это припомнили Шпигельгласу, объявив его в ноябре 1938 года иностранным шпионом и – внимание! – припаяв «участие в троцкистском заговоре в Наркомате внутренних дел». Расстреляли его в 1941-м. Чего было здесь больше: глупости, жестокости или ненависти к Троцкому? И зачем пошли на жертвоприношение, казнив Шпигельгласа?
Пахло войной, и Иосиф Виссарионович был уверен: медлить больше нельзя. Троцкий стоял костью в горле.
Сталин недолго искал исполнителя приказа. Провести «акцию», так с необычной для себя деликатностью называл он ликвидацию Льва Давидовича, или «Старика», как именовали его работники ИНО, было поручено испытанному чекисту Павлу Судоплатову. На робкую попытку Павла Анатольевича объяснить, что «Старик» обосновался в Мексике, а он не знает ни слова по-испански, Сталин никак не отреагировал. Зато дал право привлечь к «акции» всех, кого только Судоплатов сочтет нужным, и пообещал, что партия не забудет ее участников. Срок исполнения – год.
Слова «не забудет» имели особый смысл. Даже Сталину, никогда особо не переживавшему за судьбы тех, кто выполнял его суровые приказы, было понятно: человеку, которому предстоит уничтожить Троцкого, вряд ли удастся скрыться. Уйти живым с места совершения акта возмездия почти невозможно. Исполнителю его приказа грозит смерь. Так что пусть не беспокоится за родственников. Партия им поможет. Стало ли после этого кому-нибудь легче?
Павел Судоплатов сразу решил: без сражавшихся в гражданской войне в Испании интербригадовцев не обойтись. Но, конечно, первым и основным разработчиком операции «Утка», ее исполнителем и непосредственным руководителем стал близкий ему человек – Леонид Александрович Котов. Под этим именем работал в Испании чекист с 1920 года Наум Исаакович Эйтингон. План операции разрабатывали в кабинете Судоплатова № 755 на седьмом этаже Лубянки.
Здесь невольно тянет отойти от повествования. Мог ли тогда Павел Анатольевич предположить, что его, верного исполнителя воли Сталина, засадят как пособника Берии, и он, заслуженно прославленный, отсидит весь пятнадцатилетний срок? Часть из него – в одиночной камере Владимирского централа. Той самой, в которой начальник IV управления НКВД допрашивал в годы войны пленных фашистских генералов. А рядом с ним будет отсиживать свое другой сиделец – друг и единомышленник генерал-майор Эйтингон.
Возвращаясь к теме, замечу, что именно Эйтингон и придумал кодовое название операции по уничтожению Троцкого. «Утка» – на журналистском жаргоне распространение заведомо ложной информации. Этим и занимался Троцкий, сидя в хорошо укрепленном доме, купленном им в Койоакане – предместье Мехико.
Эйтингон, в отличие от Судоплатова, согласие дал сразу. Гражданская война в Испании не только отозвалась горечью поражения, но и обогатила действовавшего там заместителя резидента, затем и резидента «Котова» огромным опытом. Но не только. Внешняя разведка приобрела внушительную агентуру. Боец интернациональной бригады, впоследствии Герой России Морис Коэн рассказывал мне, что на собеседование с советскими разведчиками кандидатов в помощники или агентов свозили буквально грузовиками. Отбирали лучших. Среди них, конечно, подавляющее большинство испанцев. При Франко они вынуждены были перебраться в страны самые разные, в том числе и в испаноговорящую Мексику.
Руководить этими людьми на месте было поручено «Тому» – Эйтингону. План операции «Утка», им и разработанный, существовал в одном-единственном экземпляре. О деталях были осведомлены лишь трое: начальник ИНО Павел Фитин, Судоплатов, которому поручалось руководство всеми участниками из безопасной Москвы, и «Том».
Предусмотрительный Эйтингон иллюзий относительно быстрого и удачного осуществления «акции» не питал. Не вызвала никакого понимания и подкинутая непосредственным начальником Судоплатовым идея привлечь к операции раскаявшихся иностранных сторонников Троцкого. «Том» считал их публикой колеблющейся, ненадежной, склонной к предательству. Он понимал, что операция может стать кровавой, смертельной не только для Троцкого, но и для чекистов. Знал, на что все они шли. Необходимо было подстраховаться.
Без дара предвидения классному разведчику не обойтись. И Эйтингон предусмотрительно предлагает два плана операции «Утка». Это сейчас мы говорим об использовании плана «А» или плана «Б» как о нечто само собой разумеющемся. В довоенные годы это было в новинку. Да и требовало солидных расходов, что не могло радовать руководство. Но, как говорят французы, les circonstances exigent – обстоятельства требуют, и с дальновидной предусмотрительностью «Тома» скрепя сердце согласились.
Как и настаивал Эйтингон, участники двух групп не знали друг друга. Даже не подозревали, что существует два плана уничтожения «Старика». В случае неудачи одних другие, стараниями «Тома», были гарантированы от провала.
Первую группу – «Конь» – возглавлял уже тогда знаменитый мексиканский художник-коммунист Хосе Давид Альфаро Сикейрос. Он должен был вместе со своими соратниками ликвидировать «Демона» во время налета на его дом. Точно по приказу НКВД от 9 июля 1939 года: «Возможно вооруженным нападением группы».
Вторая группа получила трогательное название «Мать». Главным исполнителем приговора должен был стать Рамон Меркадер.
У нас бы сказали, что Хайме Рамон Меркадер дель Рио – из каталонских дворян. Он родился в Барселоне 7 февраля 1913 года. Отец, Пау Меркадер, владел ткацкими фабриками. Была богата и мать – Каридад дель Рио Эрнандес, кубинка по происхождению.
Познакомились они на великосветских скачках. Последовало предложение. В семье кроме Рамона было еще четверо детей. Но деньги не принесли Каридад счастья. Она увлеклась идеями анархизма. Ей претила буржуазная сытость. Была готова устраивать, и даже на самом деле устраивала, забастовки на фабриках собственного мужа, что Пау, естественно, бесило.
Да и до супружеской верности обоим было далеко. Каридад влюбилась во французского летчика Луи Делрие. Не уступал ей здесь и муж, не гнушаясь посещением борделей. И в 1923 году пара развелась.
Разгорелся спор: с кем оставаться детям. И Пау Меркадер поместил бывшую жену в психиатрическую лечебницу, с чем неожиданно согласились и братья Каридад, считавшие сестру по-настоящему чокнутой. Детей у нее отобрали.
Но Каридад никогда не сдавалась. Находясь в больнице, сумела связаться с друзьями-анархистами, которые и совершили налет на клинику. Подкупленные санитары помогли ей бежать. Она сумела забрать детей у мужа и добраться до Франции, где ждал ее любимый летчик. Но и с Луи Делрие совместной жизни не получилось. Утешало одно: дети всегда и во всем оставались на стороне матери, особенно второй сын – Рамон.
Она попыталась самостоятельно встать на ноги. То вкладывала деньги в выращивание овощей, то открывала ресторан. И каждый раз – неудачно. Не помогали ни красота, ни безупречное знание трех языков.
Изменились политические взгляды. От анархистских сначала к социалистическим, потом, что в принципе для таких, как Каридад, было неизбежным, к коммунистическим. Взрослея, Рамон шел по стопам матери, которую считал для себя образцом.
Школу Рамон окончил в Тулузе. Собирался стать гидом. Но родная Испания тянула, манила, и Меркадер вернулся домой. Устроился на работу, потом пришла пора отслужить в армии. Ему нравилась карьера военного. Но капрал саперной роты Рамон Меркадер испанской армии был не нужен. Взгляды молодого коммуниста никак не совпадали с позицией армейского начальства. А в июле 1935 года за организацию подпольной ячейки молодежной коммунистической организации Меркадер попал в тюрьму, где и отсидел девять месяцев. Интересно, что при этом Рамон Меркадер впервые проявил качества подпольщика-нелегала. Коммунистическая ячейка действовала под видом художественного кружка.
Рамон вышел из тюрьмы, и тут летом 1936-го начался мятеж фалангистов против Республики. Вся семья Меркадер сражалась в гражданскую на стороне республиканцев. В январе 1937 года старший брат Пабло бросился с гранатой на танк противника, взорвал его и погиб сам.
1936 год мог стать последним и для Каридад. Из ее тела извлекли 11 пуль и осколков. Ранения в грудь, в руку, в живот, в ногу, в бедро… Выжила чудом. Дочь Каридад в это время жила в Париже. Младшего сына, как и многих испанских детей, чьи родители сражались с Франко, отправили в Москву.
Подробнее о Меркадере. Вот как позднее напишет о нем в своей книге младший брат Луис: «Мой брат Рамон обладал железной волей и умел подчинить себе окружающих. Физически брат был очень развит. Занимался на кольцах и перекладине. Я сам видел, как он тремя пальцами сгибал медную монету».
Служба в армии дала много полезных навыков. Меркадер был метким стрелком. Разобрать и собрать винтовку он мог с закрытыми глазами. Ранение правого предплечья на полгода выбило его из строя. Небольшой, но заметный шрам остался на всю жизнь. Он вернулся на фронт, был командиром батальона, сражавшегося в тяжелейших боях под Гвадалахарой.
На войне Рамон и встретил молодую коммунистку Елену Имберт. Ей – всего 22 года. Они стали мужем и женой. Сражаясь на разных фронтах, лишь изредка видясь, они были верны друг другу. Меркадер никогда не был ловеласом, каким его пытаются представить некоторые соотечественники. В его отношениях с женским полом доминировала уважительная галантность. Существовало лишь одно, что могло заставить его изменить твердым принципам: общее дело борьбы с фашизмом. Высоко? Пафосно? И верно.
Но гражданская война близилась к завершению. Франко с помощью Германии и Италии добивал республиканцев. Бойцы-интернационалисты из республиканской армии разъезжались по домам. Испанцам дали приют в Советском Союзе, многие осели во Франции. Были полны решимости продолжить борьбу с фашизмом. Главной надеждой и силой, это поняли многие, для них оставался СССР. Поэтому Каридал Меркадер и приняла предложение Наума Эйтингона, известного в Испании под оперативным псевдонимом Леонид Котов, о сотрудничестве. Вряд ли она знала, что ее знакомый – заместитель резидента ОГПУ в Испании. Но понимала, что только так может продолжить свою схватку с фашизмом. Согласилась сразу.
Некоторые отечественные и зарубежные исследователи разведки полагают, что сама Каридад впоследствии, уже при более близком знакомстве с Эйтингоном в Париже, предложила использовать своего сына Рамона как ликвидатора Троцкого.
О Рамоне Меркадере до сих пор пишут как о любителе-новичке, зарубившего «Старика» ледорубом в отсутствие других подручных средств. Ничего подобного. Меркадер в Испании не просто участвовал в боевых действиях. На его долю приходилась опасная работа. Он выполнял рисковые задания в тылу фалангистов. Ножом или ледорубом бесшумно «снимал» часовых-франкистов, охранявших штабы, мосты, склады. В 24 года дослужился до майора. А еще Рамон был, по сегодняшнему определению разведки, настоящим «Ромео», то есть соблазнителем. Испанский красавец нравился женщинам и умел этим пользоваться.
К тому же приехавший в Париж Эйтингон, где его ожидали Каридад и Рамон, времени даром не терял. Нелегал Меркадер выдавал себя за бизнесмена. А «Том» в ускоренном темпе попытался научить «Мать» и главным образом Рамона, оперативный псевдоним «Сын», необходимым разведывательным навыкам. Вскоре «Сын» не только знал, как менять внешность, но и каким образом вступать в контакт с нужными людьми, отвечать на каверзные вопросы. А боевым и холодным оружием он, прошедший школу гражданской войны, и без своего наставника «Тома» владел неплохо. Так что недооценивать Меркадера ни в коем случае нельзя.
Как, впрочем, и Давида Сикейроса, которого с усмешкой изображают неумехой, неуклюже полезшим на «Старика». Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» 1967 года за три десятилетия до этого в течение двух лет героически воевал в Испании, закончив войну полковником. Он был готов выполнить любой приказ Сталина, а значит, и «Тома».
И получил его в мае 1940 года. До этого была проведена определенная агентурная работа. В США помощники Эйтингона завербовали Роберта Харта. И пришла удача: этому агенту под псевдонимом «Амур» удалось стать одним из охранников Троцкого. Американец с часто меняющимися политическими взглядами и настроением был неизменен в одном: любил деньги. И крупная сумма, с удовольствием Хартом принятая (не зря Эйтингон в Москве настаивал на выделении немалых средств на эту активную операцию), воодушевила его. Именно во время своего ночного дежурства он и открыл ворота дома-крепости «Старика».
Эйтингон и Сикейрос действовали профессионально. Понимая, что охранники, пусть и с открытой Хартом дверью, сразу дадут отпор группе неизвестных, они нарядили десятка два нападавших в форму мексиканской армии и полиции. Поначалу это и вызвало замешательство охраны. Ночью 24 мая 1940 года группа Сикейроса ворвалась в дом, произвела больше двух сотен выстрелов, изрешетив спальню Троцкого. Успех казался очевидным. Но «Старика» и его жену спасло чудо. Они забрались под кровать, не получив ни единой царапины.
Пострадал лишь четырнадцатилетний внук Троцкого – Сева (Всеволод) Седов. Услышав первый выстрел, он сразу спрятался под кровать. В комнату вбежал один из нападавших. Он не видел мальчика, но наугад выстрелил в кровать. Пуля, пройдя сквозь покрывало и матрас, попала в палец ноги Севы. Дождавшись, пока стрелявший покинет комнату, мальчишка бросился в комнату охраны. Он – единственный член семьи Троцкого, получивший тогда ранение.
Но не единственный, пострадавший за годы охоты на его деда. Отца Севы – Платона Волкова, верного последователя и проповедника троцкизма, в 1928 году сослали в Сибирь. Там и теряются его следы. Жена Платона, Зинаида, выехала с сыном за границу. В 1933 году, не выдержав напряжения, сломленная тяжелыми невзгодами женщина совершила самоубийство. Севу взял к себе Лев Седов – его дядя, старший сын Троцкого. Но в 1938 году не стало и его. Так и не удалось документально установить, какая из двух версий его смерти правдива. По одной – он скончался в феврале 1938 года в Париже. Операция по удалению аппендицита закончилась летальным исходом. По второй – был фактически убит французскими врачами, действовавшими по указке агентов Сталина. Считается, что хранившийся у Льва Седова архив был тогда же похищен и доставлен в СССР. А Сева отправился в Мексику, где с августа 1939 года жил с дедом.
Но возвратимся к первому неудавшемуся покушению. Сикейрос и его люди ушли, прихватив с собой и охранника Харта. Больше об этом человеке никто и никогда не слышал. Да, почти наверняка был уничтожен теми, кому он и отворил калитку: струсил и мог выдать.
Сикейрос недолго оставался на свободе. Он и девять его соратников были арестованы. На них вывел найденный полицией человек, покупавший для нападавших военную форму. Группа «Конь» прекратила свое существование. Но благодаря предусмотрительности «Тома» группа «Мать» осталась выведенной из-под удара.
Эйтингон непосредственно в нападении не участвовал. Возможно, одна из причин провала была и в этом. О том, насколько болезненно переживал он неудачу, свидетельствуют строки из радиограммы, кружным путем отправленной из Мексики в Центр: «Принимаю целиком на себя вину за этот кошмарный провал. Готов по вашему первому требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания».
Вместо наказания Эйтингон вскоре получил телеграмму, в которой ему выказывалось полное доверие и приказ продолжить акцию альтернативными средствами. Такое решение принял Сталин: надо было добивать Троцкого, и кому как не Эйтингону и группе «Мать».
После первого покушения забор вокруг дома «Старика» сделали выше, стены укрепили мешками с песком, на окнах поставили решетки. К охранникам Троцкого прибавились и мексиканские полицейские патрули. И тогда в дело вступил Рамон Меркадер.
Для начала он, как и планировалось «Томом», познакомился с верными последователями и друзьями Троцкого супругами Розмер. Затем завязал знакомство с близкой семейству Троцкого Сильвией Агелофф (ее фамилия пишется по-разному). Ее сестра Руфь (или Рут) была постоянной секретаршей Троцкого, его доверенным лицом. Сильвия часто помогала Льву Давидовичу в Мехико как секретарь и переводчица. Агелофф с родителями жила в нью-йоркском Бруклине. В Париж, где и познакомилась с приятным молодым человеком, она, верная сторонница Троцкого, приехала на съезд IV Интернационала. Ей Меркадер представился Жаком Морнаром, сыном бельгийского дипломата и богачом-аристократом.
Рамон выдавал себя за обеспеченного плейбоя. Он искал свое место в жизни, время от времени оставляя прибыльный бизнес ради приобщении к большой политике. Впрочем, и она ему быстро надоедала, отталкивала консерватизмом. Поэтому так и привлекал порой политический экстремизм, ярко проявлявшийся в троцкизме.
«Случайная» встреча с красавцем произошла в Париже, что добавило знакомству определенной романтичности. От простых ухаживаний быстро перешли к другой стадии отношений. И Сильвия поинтересовалась, откуда на правом предплечье любимого такой странный шрам. Не рассказывать же о ране, полученной на гражданской войне в Испании. Вспомнив об увлечении своего семейства скачками, красавец объяснил, что упал с лошади.
Непонятно только, каким образом невообразимо скучная и некрасивая дама поверила в искренние чувства красавца-фотографа Жака Морнара, за которого выдавал себя Меркадер, работавший тогда под оперативным псевдонимом «Раймонд». Но любовь не только зла, она вселяет и веру. Женщине с не слишком яркой внешностью льстило внимание со стороны красивого «бельгийца» из семьи дипломатов. Пара появлялась в каком-нибудь ресторане или на концерте, на нее обращали внимание. Сильвии казалось, что это и ее заслуга. Но нет, дамы самого разного возраста заглядывались на элегантно одетого, крепко сбитого статного кавалера. При ближайшем знакомстве особенно привлекали в нем такие искренние зеленоватые глаза. Не зря же в жилах Меркадера текла аристократическая испано-кубинская кровь.
Надежды Сильвии на вечное счастье были подкреплены предложением сына бельгийского богача-дипломата о вступлении в брак. В 1939 году Сильвия на время вернулась к родителям в США. В сентябре этого же года за ней отправился и возлюбленный. Внимание: уже началась Вторая мировая война. С уничтожением Троцкого надо было торопиться. Чтобы у агента «Раймонда» не возникло трудностей при пересечении границ США, советская разведка передала ему паспорт на имя канадца Фрэнка Джексона. Паспорт был подлинный. Его обладатель был убит на войне в Испании.
Встреча в Штатах была трогательной. Морнар честно признался любимой, что приехал к ней в Штаты, чтобы не участвовать в войне. Меньше всего на свете он хотел быть мобилизованным, что было правдой. Поэтому и потребовался паспорт на чужое имя, получить который помог отец-дипломат. Проведя с «возлюбленной» нечто вроде медового месяца, бельгиец сделал еще одно признание. Ему нужно срочно отправиться в Мексику, где он открывает свой бизнес по импорту продуктов. И это частично было правдой. Предприятие, запущенное с помощью людей Эйтингона, должно было послужить хорошим прикрытием.
Могла ли Сильвия не последовать за женихом в Мексику? Тем более там, в городке Койоакане, работала ее двоюродная сестра. Не то что о конспирации, об элементарной осторожности было забыто. В марте 1940 года Сильвия представила своего жениха, канадца Фрэнка Джексона, Троцкому и его окружению, отметив, что Фрэнку близки идеи троцкизма.
Все заметили, с какой любовью этот настоящий джентльмен относится к Сильвии. Быстро и очень простым способом канадец завязал добрые отношения с охраной. Старо как мир. Бдительные стражники всегда с удовольствием принимали от него в подарок столь ценимые в Мексике сигары. Его перестали обыскивать при входе, как предписывали строгие правила. Ведь был он такой приятный и такой свой.
Симпатяга-канадец стал вхож в дом-крепость. К его визитам, по подсчетам дотошной, но обведенной вокруг пальца охраны, их было не меньше дюжины, привыкли. Он разыграл перед «Стариком» не только роль влюбленного в его секретаршу, но и заблудшего агнца, мятущегося в поисках истинных идей грядущей революции. Играть эту партию Меркадеру пришлось почти полгода. Нельзя было показывать интерес к хозяину дома. Но можно было воспользоваться его тщеславием, чтобы однажды обратиться с польстившей ему просьбой: прочитать его статью на животрепещущую тему – «Бонапартизм, фашизм и война». «Демон» согласился, подписав себе смертный приговор.
Между «Томом», «Матерью» и «Раймондом» поначалу не было согласия, как осуществить «акцию». Эйтингон разумно предлагал отвлечь внимание охраны. Он, Каридад и еще несколько сподвижников нападают на виллу, в которой уже находится Меркадер, облегчая ему выполнение заключительной фазы операции «Утка» и побег.
Но Меркадер был готов и хотел лично уничтожить Троцкого, даже ценой собственной жизни.
Шел на смерть без колебаний. Вместе с Эйтингоном придумали легенду: он убивает «Старика», якобы решительно возражавшего против вступления своей секретарши в брак с ним. Орудия возмездия – нож, ледоруб или один из хорошо освоенных боевых приемов. Все это Рамон, как уже говорилось, применял в Испании. Убив Троцкого, Меркадер должен был быстро покинуть дом и броситься к одной из машин: либо к своей, оставленной совсем рядом с воротами, либо к находящейся чуть дальше, в которой его ждали Каридад и «Том». Не удалось.
Вечером 20 августа 1940 года Меркадер вошел в дом. Охрана была начеку: осведомилась, почему в такую теплынь он в плаще. И разведчик быстро ответил, что чуть простужен, немного знобит. А Троцкий пребывал в прекрасном настроении. Утром отпустил шутку, не понравившуюся его жене: «Мы смогли проспать всю ночь, и никто нас не убил».
Вместе с «Демоном» Меркадер прошел в его кабинет. Положил свою статью, точнее ее тезисы, на стол Троцкого. Сюда же небрежно бросил плащ, в кармане которого уместился малый альпинистский ледоруб со специально укороченной умельцем Меркадером рукояткой. Он пронес в комнату револьвер и кинжал. Надеялся воспользоваться ими, если все-таки удастся вырваться во двор, пробиваться к машине. Но Троцкий склонился над статьей, и Рамон легко выхватил ледоруб. Один удар по голове… «Демона» могло бы спасти легкое движение корпуса в сторону, сделанное им за секунду до этого: удар пришелся по касательной. Однако все равно был силен: глубина раны – семь сантиметров.
Троцкий прожил еще несколько часов, фактически сутки. Когда приходил в сознание, слышал утешения врачей, склонявшихся над ним в больничной палате: «Рана не такая серьезная». Быть может, доктора искренне так думали, потому что после удара Троцкий добрался до двери комнаты, увидел жену и, теряя сознание, вымолвил: «Не убивайте его, он должен говорить». «Демон» и на пороге смерти хотел услышать признание, что убить его приказал Сталин. Добить «Демона» Меркадер не успел: в кабинет ворвались телохранители и стали избивать его рукоятями пистолетов. И Рамон, с перевязанной кровоточащей головой, был арестован, помещен в больницу. Утром Троцкий скончался, а Меркадера из госпиталя перевели в тюремную камеру.
В книге Виктора Стечкина «Павел Судоплатов. Терминатор Сталина» приводятся показания Меркадера: «Я вытащил ледоруб из плаща, сжав его в руке и, закрыв глаза, нанес им страшный удар по голове. Троцкий издал такой крик, который я никогда не забуду в жизни. Это было очень долгое “А-а-а”, бесконечно долгое, и мне кажется, что этот крик пронзил мой мозг. Троцкий порывисто вскочил, бросился на меня и укусил мне руку. Посмотрите, еще можно увидеть следы его зубов. Я его оттолкнул, он упал на пол. Затем поднялся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты».
В Москве хоть и сожалели об аресте «Гнома», но были довольны исходом операции. Сталин в опубликованной в «Правде» статье подвел итог жизни Троцкого: «Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона на челе».
После ареста Меркадера «Мать» и «Том» долго метались по миру, скрываясь от преследователей. Куба и Китай – не единственные страны, через которые пролегал путь Эйтингона домой, завершившийся в мае 1941 года на конечной станции поезда Харбин – Москва.
Так закончилась «акция», проведенная под руководством «Тома».
Награды отыскали героев за две недели до начала войны. Каридад и Эйтингону были вручены ордена Ленина.
Вот каким безжалостным было то время стоического выживания. Его героев нельзя судить по сегодняшним меркам.
Ликвидатора после выписки из госпиталя поместили в камеру-одиночку. Те полгода оказались самыми трудными из двадцати им отсиженных лет. Били, шантажировали, говоря, что его арестованные подельники во всем признались. Требовали назвать имена заказчиков и свое настоящее имя. Адвокатов к Меркадеру не пускали, что было крайне опасно для узника: в тюрьме с ним могли сделать все что угодно – искалечить, убить, выдав смерть за самоубийство. Через полгода режим немного смягчили. Перевели в общую камеру. Троцкисты могли достать Меркадера и в тюрьме. И людям, во что бы то ни стало старавшимся обеспечить его безопасность, удалось быстро нанять адвоката. В мексиканских тюрьмах свои порядки. Адвокат, чтобы максимально обезопасить своего подзащитного от мести троцкистов, договорился представлять в судах интересы его сокамерников. Это не только избавило Меркадера от возможных избиений. Проникни в тюрьму троцкисты, и сидельцы при необходимости готовы были в знак благодарнсти защитить от них Рамона. Прошло какое-то время, и он нашел общий язык с уголовниками. Учил их читать и писать.
Меркадер за четыре года следствия, избиений, угроз не рассказал о «Томе» и советской разведке. Суд состоялся лишь в мае 1944 года. Доказать, что это политическое убийство, не удалось. Показания Сильвии Агелофф не были приняты во внимание. Она называла Меркадера агентом ГПУ, кричала, что убийца обманывал ее с самой первой встречи в Париже. Но судьи словно пропустили все это мимо ушей. Больше того. Самые преданные делу Троцкого обвинили Сильвию в предательстве. Это она сознательно привела в дом Льва Давидовича убийцу, разыграв любовную драму. Мексиканцы ее даже арестовали. Агелофф пришлось оправдываться, судьям – тратить время на новые и ни к чему не приведшие разбирательства. Но и после этого группа троцкистов попыталась снова привлечь Сильвию к суду. Однако абсолютно никаких доказательств ее вины не было. Сильвию полностью оправдали. Да, вот кого не назовешь счастливой невестой.
Нигде в мире не верили и подсудимому, твердившему, что тот покончил с Троцким по личным мотивам: тот не давал ему жениться на Сильвии. Из политического убийство превращалось в чисто бытовое. Но сурово наказанное.
Из двадцати вынесенных ему приговором лет Жак Морнар, настаивавший на своем, отсидел 19 лет, 8 месяцев и 14 дней в мексиканской тюрьме Люкемберри и вышел на свободу 6 мая 1960 года. И за все эти годы – ни слова! А акт возмездия совершен исключительно из ненависти к человеку, попытавшемуся разрушить его личное счастье. Мало кто верил в версию об убийце-одиночке. Но ничего другого предъявить ему было невозможно.
В 1942 году, когда связи с внешним миром были относительно налажены, Меркадеру сообщили о смерти его жены, Елены Имберт. После поражения республиканцев она нашла приют в Москве. Но суровый московский климат вынести не смогла. Все время болела и умерла от туберкулеза.
С мексиканкой Рокелией Мендосой Буэнабад Меркадер познакомился в начале 1950-х годов. Рокелия навещала брата – сокамерника Меркадера. Завязались отношения, завершившиеся через несколько лет свадебным обрядом, совершенным прямо в тюрьме.
О Рамоне в Москве не забывали. Были готовы выкупить или, проще говоря, добиться освобождения узника за деньги. В Латинской Америке такое порой удается. Но не в этом случае – крайне запутанном, политическом: принять взятку в Мексике не решились.
6 мая 1960 года Рамон обрел свободу. Друзья предоставили в его распоряжение паспорт Чехословакии. И в тот же день Меркадер с Рокелией распрощались с Мексикой и улетели на Кубу. Затем последовала Прага. И потом – Москва, где 31 мая 1960 года Рамону Меркадеру присвоили звание Героя Советского Союза и вручили орден Ленина.
В начале 1970-х годов в ресторан Дома журналистов иногда заходил хорошо одетый человек с неизменным загаром на лице. На лацкане темного пиджака поблескивала Звезда Героя. И всезнайки-журналисты перешептывались: Меркадер, тот самый, что Троцкого… ледорубом… Звездочка была присвоена закрытым указом. Но Рамону Меркадеру, отсидевшему двадцатку, было глубоко плевать на все указы и приказы.
Стала ли Россия для него родной? Как и почти для всех людей его профессии, жизнь в совершенно чужой стране давалась нелегко. Может, тут стоит вставить слово «поначалу» нелегко. Приспособились же, выучили неимоверно сложный для освоения уже в зрелом возрасте язык обосновавшиеся в СССР разведчики-англичане Джордж Блейк, Дональд Маклин. Нашел здесь любовь своей жизни Ким Филби. Бойко торговалась на Тишинском рынке американка – Герой России Лона Коэн. Общалась с друзьями партизанской молодости и семьями своих учеников-нелегалов испанка Африка де лас Эрас. Если бы ее не выдал предатель, останься она в доме Троцкого, «акцию» осуществляли бы другими методами. Но Африке еще до покушений пришлось бежать. Москва стала домом, русские ученики – будущие нелегалы превратились в родных и близких.
Но так было далеко не со всеми. Иная среда обитания, замкнутый круг общения, дефицит привычных и так доступных «там» товаров. Иногда раздражали строгости, наложенные кураторами из спецслужб. Порой они казались приехавшим в Советский Союз разведчикам-иностранцам (не пишу агентам) чрезмерными. Некоторые, особенно выходцы из южных стран, болели. Это для нас дедушка Мороз – привычный персонаж, и все холода и сосульки, что он с собой несет, коренных россиян не пугают. И снова о языке общения – трудном, сложно постижимом, запиравшем в полузамкнутом пространстве.
Как правило, все жили под чужими фамилиями. Чтобы оправдать акцент тех, кто все же учился говорить на труднейшем русском, им «присваивали» прибалтийские имена и фамилии. Даже Ким Филби до конца дней своих значился неким Мартинсом.
В случае с Рамоном Меркадером все было еще сложнее. Он добрался до Москвы в 1960-м. После уничтожения Троцкого пролетело уже два десятилетия. Прошел ХХ съезд партии, культ личности Сталина был развенчан и осужден. Но и намека на то, что с «Демоном» революции было покончено по приказу Сталина, не допускалось. Да, многие знали, догадывались, но вслух говорить об этом было нельзя, а сотрудникам спецслужб и вовсе запрещено. Как, впрочем, и о деяниях других наших иностранных друзей. Не всем из них такая завеса секретности была по душе. Но все принимали негласные правила игры. Всего лишь два заметных исключения из правил: член «Кембриджской пятерки» англичанин Гай Бёрджесс и ирландец Шон Берк, который помог бежать из тюрьмы приговоренному к 42 годам Джорджу Блейку. И Гай, и Шон были если не алкоголиками, то людьми, явно не знавшими отпущенную им меру. Бёрджесс искал встреч с редкими тогда да и теперь британскими туристами, представлялся им тем самым Гаем, что работал на Советы. Никаких результатов это не приносило, кроме бесконечных заморочек, сваливавшихся на головы его опекунов из КГБ. Бедный Гай скончался в возрасте 52 лет от цирроза печени. Шон Берк, не мысливший жизни без ирландских пабов, после долгих увещевательных бесед и душеспасительных разговоров был с миром отпущен домой, где вскоре совсем спился и ушел из жизни.
Ну а почти все остальные жившие у нас герои – бежавшие от ареста, обмененные или срок, как Рамон Меркадер, отбывшие, невольно тянулись к своим, к тем русским, советским, с которыми они работали «там».
Так, фактическая родственница Эйтингона, журналистка и переводчица Татьяна Козлова, вспоминает: Леонида (Наума) Эйтингона сразу после его освобождения из Владимирского централа стал одним из первых навещать именно Рамон Меркадер. А к кому, как не к организатору операции по устранению Троцкого мог тянуться Рамон? Вот уж кто не боялся, в отличие от многих других, запятнать себя связями с опальным генералом, с которым пройдено столько испытаний и сделано главное дело жизни. Эйтингона («Тома») и Меркадера («Гнома») связывало героическое прошлое. Упоминать о нем было нельзя, как в игре «да и нет не говорите». Эти искусственные правила Меркадера не касались, вернее, не всегда им соблюдались. Но от этого боевые, тяжелые, мало кому понятные, действительно одновременно темные и светлые месяцы совместной работы не могли забыться, испариться, Новый год встречали вместе. Не это ли явная степень доверия, близости?
Но как могли понять Рамона Меркадера другие? Любому человеку, попавшему в чужую страну, сложно. Не всегда понятные обычаи. Иногда какие-то требования, выдвигаемые незнакомыми людьми. Да, его опекали кураторы из КГБ. Но и им всего не расскажешь. Например, того, о чем он однажды на первых порах московской жизни поведал Эйтингону. Ему предлагают некое «уплотнение». Это слово из дурных советских времен сейчас забыто, а в 1960-е оно еще как давило испанца и его жену Рокелию. К ним в честно заработанную подвигом и двадцатилетним молчанием четырехкомнатную квартиру приходили люди, представлявшиеся «общественниками». Жилище было по нашим, но только по нашим, меркам просторным. И «общественники» предлагали товарищу Лопесу, под этим именем жил в Москве Меркадер: надо бы, как это по-русски, «уплотниться». Рамону было строго запрещено рассказывать, и уж точно посторонним, кем и за что предоставлена ему квартира. Обращаться к кураторам он стеснялся. Но предпринимать что-то было нужно.
И умудренный опытом и знанием советской жизни Наум Исаакович Эйтингон дал другу совет. Почему бы не порадовать настойчивых общественников. Встретить их в пиджаке со Звездой Героя Советского Союза. Рамон не очень-то поверил «Тому». Но совету последовал. И был поражен скоростью, с которой «общественники» покинули – и навсегда – его квартиру. Звездочка подействовала магически. Тем более что не понятно было, за что и когда она человеку в очках присвоена. К радости Рамона, к ним с Рокелией перебрался младший брат Меркадера, Луис. Часто наезжала мать. Каридад постоянно жила в Париже, где и умерла в 1975 году.
На работе – Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС – он появлялся в пиджаке со звездочкой. Формально занимался историей гражданской войны 1936–1939 годов в Испании. Но утверждать, будто Рамон Иванович Лопес внес большой вклад в ее изучение, трудно. А сотрудников явно раздражала его звездочка, неизвестно за что Рамоном Ивановичем полученная.
Но не рассказывать же о Звезде всем и каждому при неминуемо возникающих сложных ситуациях. Это было секретом (возможно, и Полишинеля), государственной тайной, которую раскрыли лишь в 1990-х годах.
Да, Герою-испанцу требовалась помощь.
Опекать Меркадера, отсидевшего 20 лет в мексиканской тюрьме и обосновавшегося в Москве, было приказано молодому тогда чекисту Олегу Нечипоренко. Он – сын старого большевика с опытом дореволюционной подпольной работы. С десяти лет Олег, начиная с 1942 года, рос и мужал на явочной квартире Управления НКГБ по городу Москве. Позже полковнику разведки довелось работать – и успешно – во многих странах. Круг знакомств невероятно обширен. Поэтому книги писателя и разведчика известны и популярны. Несколько лет назад Олегу Максимовичу Нечипоренко исполнилось 90 лет. Он подвижен, активен, не расстается с пером, мольбертом и тюбиками пастели. Слушать его – одно удовольствие. Седовласый полковник разведки в отставке, знакомы мы много лет, с удовольствием вспоминает о своем подопечном.
– Олег Максимович, правда ли, что даже в годы Великой Отечественной войны в Мехико из Москвы была послана специальная группа, чтобы освободить узника? Своими ушами слышал об этом от вашего коллеги по службе – сына одного из членов группы.
– Так рассказывают. Но и ей не удалось вызволить Рамона. С ним выходили на связь. Но очень осторожно. Боялись, как бы не вылезли советские уши. Сразу после освобождения Меркадер вылетел в Прагу, а уже оттуда – в Москву. В 1960 году Рамону Меркадеру было присвоено, пусть и на чужое имя, звание Героя Советского Союза. История Рамона Меркадера обросла немыслимыми подробностями. Но я работал с «Гномом» в Москве, и мифы с выдумками имею право откинуть.
– Почему вы называете Рамона «Гномом»? Ведь во время операции по уничтожению Троцкого он носил псевдоним «Раймонд».
– Так окрестил его Судоплатов. Рамон и «Раймонд» – очень прозаично и близко к разгадке. Чтобы обезопасить разведчиков, псевдонимы часто меняют, и Меркадеру присвоили «парадоксальный», превратили в «Гнома» – был он парнем атлетического сложения, на лилипута никак не походил.
– Почему именно вам было поручено работать с Меркадером?
– Честно: не знаю, почему выбор пал на меня, зеленого новичка. Разведчику без году неделя выпала – волею руководства – такая честь. Я как раз перешел из отдела США и Канады в отдел латиноамериканский. Готовился к загранкомандировке, уже был на подготовке. Новый начальник вызвал в свой кабинет, представил немолодому сотруднику – Алексею Прохоровичу, долгие годы находившемуся в Мексике. Сообщил, что мне дается ответственное поручение: предстоит работать с человеком, вернувшимся из-за рубежа. Надо помочь ему поскорее адаптироваться к нашей жизни, проявлять заботу, уделять максимум внимания ко всем просьбам. А подробности сообщит Алексей Прохорович.
Что тот и сделал уже в своем кабинете. Как я понял, именно наш ветеран на первых порах поддерживал связь с в Москву приехавшим. Оказалось, подопечным моим будет тот самый Меркадер, что уничтожил Троцкого. «Гном» обосновался в столице сравнительно недавно и с реалиями советской жизни не очень-то и знаком. Так что надо помогать ему в обустройстве.
Я был поражен. Конечно, мы слышали о Рамоне, но вслух о нем говорить было как-то не принято. Справлюсь ли? Это здорово волновало.
– И как вы работали с Меркадером? Что входило в обязанности?
– Никаких оперативных поручений. Установить доброжелательные отношения и, главное, помогать в решении бытовых проблем. По существу, стать его опекуном, проявлять чуткость. Сами представьте: после двадцати лет тюрьмы оказаться с женой, не говорящей, как и «Гном», по-русски в Москве. Другой уклад, иная жизнь. Мне рекомендовали не бередить чувств подопечного, не расспрашивать о прошлом.
– Наверняка у вас возникло много вопросов.
– Никаких вопросов. Только чувство растерянности. Хотелось осмыслить ситуацию. Ведь мне предстояло встретиться с главным участником события, которое всколыхнуло весь мир. Я – разведчик без году неделя. И сразу вхожу в такой круг. Тогда ведь было как. Мы всячески открещивались от покушения, заявления недругов об участии НКВД и приказе Сталина об уничтожении клеймили «клеветническими». Даже в спецслужбах об этом не говорили, да и сами толком многих подробностей не знали.
– Такая секретность?
– Плотная завеса. Считали, что упоминать об этом вообще не надо. Годы и годы спустя я понял, что каждая узнанная тайна ложится на душу. Но что мои переживания! Был живой человек, герой, нуждавшийся в опеке. Назначили встречу на остановке около Площади Революции. Спустились с Прохоровичем с Лубянки – идти два шага. Меркадер вышел из троллейбуса и направился в нашу сторону. Иван Прохорович меня представил. Неброский светлый плащ, то ли шляпа, то ли берет, из под которого выбивались темные волосы. Выделялся из толпы разве что ростом и толстыми линзами очков, неестественно выпуклыми. Рукопожатие крепкое, руки сильные. Мы обменялись телефонами, адресами, договорились, как будем работать. Разговор сугубо нейтральный. Заняло все это минут пятнадцать, не больше.
Дошли до Музея Ленина. Сплошная символика: Лубянка – Площадь Революции – Музей Ленина. И рядом человек, ко всему этому непосредственно причастный, вошедший в мировую историю.
Вот так я и стал бебиситтером.
– Это кем же?
– Жаргон американских спецслужб. В переводе с английского – няня для ребенка или просто няня. Оперативный работник, опекающий иностранца, на службу поработавшего и в чужую страну перебравшегося.
Оказался Меркадер исключительно скромным, если не молчаливым, то точно немногословным. С просьбами обращался редко – всегда с конкретными. Чаще приходилось помогать его супруге.
– Вы и о ней заботились?
– Рокелия – мексиканка, в нашем климате, да и не только климате, жить ей было непривычно. Были некоторые проблемы со здоровьем. Приходилось возить ее из их дома на «Соколе» в ведомственную поликлинику «Интуриста» на Большой Никитской, общаться с докторами – простужалась она часто. Наша служба своих никогда не бросает. Да, Рамону и Рокелии на первых порах было здесь нелегко. Но сказать, что они здесь так уж скучали… Рокелия работала диктором в испанской редакции Госкомитета по радиовещанию и телевидению.
– Правда ли говорят, что Рокелия была нашим агентом под псевдонимом «Пчела» и навещала Рамона в тюрьме по заданию советской разведки, а потом, по-настоящему проникшись чувствами, они поженились?
– Как вам сказать… Поначалу посещала она брата, сидевшего, как и Меркадер, в тюрьме Лекумберри. По режиму – наша «Таганка». Брат – братом, но люди, которые в курсе, намекали мне: Рокелия «подведена» к агенту в результате мероприятия, спланированного нашей резидентурой. Какое-то время она использовалась как посредник для связи с сидельцем. Предпринималось все, чтобы помочь Рамону. Влиятельные мексиканцы, хорошо к нам относящиеся, в некотором смысле «агенты влияния», старались всеми способами скостить срок. Условия пребывания в камере пытались облегчить, что иногда удавалось. Ведь в мексиканских тюрьмах так: платишь деньги – получаешь послабления и привилегии, вплоть до регулярных визитов подруг. Но с Меркадером поначалу было сложнее. У политических узников это не всегда проходило. Но в его камере появился холодильник, телевизор. Иногда он вместе с начальником тюрьмы обедал в ресторанах. Но в дело вмешивалась большая политика. Вот и организовать побег не получилось. Меркадер благодаря налаженным контактам о наших усилиях знал. Все действия с ним заранее согласовывались.
– А каким все-таки человеком был Рамон Меркадер?
– Выдержанным, вежливым. В разговорах мы не переходили определенной грани. Как и требовало руководство, с моей стороны никаких расспросов. Но иногда мне казалось, что Рамон как бы живет в двух мирах. Он и рядом, в сегодняшнем нашем дне, а мысли возвращают его в далекое прошлое. Давил груз секретности – о том, чтобы расширить круг общения не заходило и речи. Чем больше погруженных в тайну, тем выше риск утечки. И когда срок моей командировки стал уже близок, я «передал» Меркадера на связь своему сослуживцу. Распрощались тепло, однако без излишней фамильярности. Знаете, иногда в общении с Рамоном я испытывал некую неловкость. Теперь понимаю, что он порой ощущал себя мавром, сделавшим свое дело…
Провести столько лет в заключении – и все равно не признать причастности советской разведки к покушению. Его подлинная личность была установлена после десяти лет отсидки при случайных обстоятельствах.
– Напрашивается вопрос: при каких?
– Настоящее имя Меркадера стало известно мексиканцам, а за ними и всем интересующимся убийством Троцкого лишь через десять лет, в 1950-м, когда Рамон уже отсидел половину срока. Перед судом он предстал как канадский журналист Франк Джексон и сын бельгийского дипломата Жан Морнар. Вскоре стало понятно, что обе фамилии вымышленные. Джексон к тому времени уже несколько лет как скончался. А на посланный запрос о дипломате Морнаре из министерства иностранных дел Бельгии прислали исчерпывающий ответ: сотрудник с такой фамилией у них никогда не работал. А Меркадер все молчал.
Волею разведки и обстоятельств я оказался в местах, Меркадеру хорошо знакомых, – в Мехико. Побывал и в доме-крепости Троцкого на улице, или проспекте, Вена. Странный особняк. Проникнуть в такой бункер – почти невозможно. Рамону Меркадеру удалось. Но какой ценой. А перед Олимпиадой 1968 года дом превратили в музей. Внук Троцкого Эстебан Волков, такое испанское имя взял Всеволод – Сева, чтил память деда. Мог бы пострадать и во время второго покушения. Но повезло, вернулся из школы поздно. Дома увидел окровавленного человека – того самого, которого считал бельгийским фотографом. А в столовой лежал стонущий дедушка. Был в сознании и все понимал: даже попросил охрану не пускать Севу в комнату. И Сева-Эстебан всегда об этом помнил. Умирая, дед не хотел, чтобы внук видел его в луже крови. Что там говорить – Троцкий особо не дорожил людьми. Но не своим внуком, которого любил. И тот отвечал ему взаимностью до конца своих долгих лет. Эстебан не покидал Мексику и прожил в ней до 2023 года. Умер в 97 лет.
– Пережил деда на восемь десятилетий. Но кто же и как все-таки установил настоящее имя человека, покаравшего Троцкого?
– Десять лет личность преступника пытался установить мексиканец доктор Альфонсо Кирос Куарон. Опытный криминалист, он и на суде придерживался версии, что по произношению и манере поведения подсудимый – испанец. Надеялся отыскать его родственников – но безуспешно. Как, если привычной теперь процедуры ДНК тогда еще не было? Но упорный Куарон верил в свое предположение: это испанец. Манера поведения, акцент, построение фраз… И, попав в Мадрид, добился в полиции встречи с ведущим специалистом по дактилоскопии. Передал ему документы на осужденного с отпечатками пальцев.
Испанский офицер пообещал поискать преступника по хранящейся в архиве картотеке. Предупредил, что процедура, в удачном результате которой он совсем не уверен, может продлиться от нескольких часов до полутора недель. Куарон расстроился: на днях он должен возвращаться в Мексику. Испанец все мгновенно понял, на всякий случай попросил подождать, предупредив, что вряд ли испанская полиция даже за десять дней сделает то, чего не сумела добиться полиция мексиканская за десять лет. И через полторы с небольшим минуты ошеломил мексиканца. Субъекта поиска зовут Хайме Рамон Меркадер дель Рио Эрнандес. Надо же, отпрыск старинной испанской дворянской семьи был в свое время арестован за принадлежность к запрещенной компартии. Отсюда и отпечатки. Вот так. В Мексике Меркадера буквально прижали к стенке. Ответ все тот же: убил Троцкого по сугубо личным мотивам. Тот уперся и никак не разрешал своей секретарше выйти за него замуж.
(Есть и иная версия. Вскоре после окончания Второй мировой войны Меркадера опознал один из интербригадовцев, воевавших в Испании. Покинув ряды компартии, он сообщил мексиканской полиции настоящее имя узника. Те не сразу поверили, но отправили запрос в Испанию, откуда в Мехико и прислали полное досье на Рамона Меркадера дель Рио.
Возможно, навела на след сына и импульсивная «Мать» – Коридад. Еще в 1946 году в порыве откровения она рассказала о своем сыне коммунисту-испанцу. Тот казался ей надежным другом. А друг подвел. Сообщил об этом испанцам, а те – мексиканцам. – Н. Д.)
Теперь я понимаю, что определенная изолированность «Гнома» в СССР была в значительной степени вынужденной мерой, на которую пришлось пойти нашей службе. Каждое лишнее слово, ненужное общение могли отозваться вспышкой погашенных было пересудов и разговоров. Да и личная безопасность Меркадера подверглась бы, возможно, рискованным испытаниям, для него и семьи не нужным. А Меркадер к тому же совершил благородный поступок. Своих детей у них с Рокелией не было. И в Москве они усыновили двоих: их мать умерла, а отец погиб в Испании.
Годы спустя пришло ко мне чувство, что Меркадер нуждался не только в надежной защите и бытовой заботе, но и в поддержке – моральной, даже психологической. А разрядки в этом плане не было. Наверняка возникали, не отпускали, как и в камере, мысли о жестокости совершенного. И, по-моему, никогда не сомневаясь в правоте, в необходимости выполнения приказа, он все же раз за разом взвешивал метод им содеянного. Может, его грызли сомнения о добре и зле. В нем я видел образец выполнения долга и высочайшей человеческой стойкости.
Bepul matn qismi tugad.
