Kitobni o'qish: «Если бы я себя послушал. Как выйти из постоянной гонки и обрести себя»

Name: Если бы я себя послушал. Как выйти из постоянной гонки и обрести себя
Author: На Чон Хо
ISBN: 978-5-04-241008-6

На Чон Хо

Shrift:

L만일 내가 그때 내 말을 들어줬더라면 by 나종호

IF ONLY I HAD LISTENED TO MYSELF THEN by Peter Jongho Na

This translated edition was published by arrangement with DASAN BOOKS CO., LTD. through Shinwon Agency Co., Ltd.

* * *

Пролог. Тому, кто бежит на высокой скорости

«Почему после окончания медицинского факультета в Сеульском университете вы переехали в США?»

Этот вопрос мне часто задают при знакомстве. Хочется дать какой-нибудь замысловатый ответ. Сказать, что мечтал посмотреть мир или получить образование международного уровня. Но, говоря откровенно, я просто хотел сбежать из Кореи. Там жизнь состояла из постоянной конкуренции и с каждым днем казалась мне все более сложной и обременительной.

В студенческие годы я словно несся по беговой дорожке, работающей на полной скорости. Остановишься хоть на секунду – и тебя с нее столкнут. Залезть обратно будет непросто. Нужно приложить огромные усилия, и, если повезет, получится избежать падений и травм. К счастью, мне ни разу не пришлось оставаться на второй год, но мысленно я давным-давно сошел с дистанции.

Естественно, «хорошо там, где нас нет». Жизнь иммигранта в США тоже была не сахар. Особенно первые пять лет, пока я адаптировался к новой стране и проходил ординатуру. К внушительному объему работы – больше 60 часов в неделю – добавилась необходимость преодолевать и языковой барьер, и культурный. Порой было так сложно, что я задумывался о возвращении в Корею.

Но со временем я привык к новой жизни. Появилось время на размышления. Сегодня я с горечью осознаю, насколько тяжелыми выдались годы моего студенчества в Корее. Я трудился не покладая рук, и если что-то шло не так, отчаянно винил себя за слабость. Отдых казался недопустимым. «Стоит остановиться хоть на секунду, и я никогда и ничего не добьюсь», – так я думал. Мне даже нравилось болеть. Недомогание оправдывало безделье и избавляло от чувства вины.

В Корее большинство моих друзей и знакомых работали в медицинской или академической сфере или в крупных корпорациях. Но за границей я встретил множество очень разных людей. В Америке среди моих пациентов оказывались и ученики старших классов, и водители автобусов, и руководители крупных компаний.

Общаясь с ними, я все сильнее чувствовал разницу в темпе жизни двух стран. Я не встречал людей более трудолюбивых и ответственных, чем корейцы. Независимо от финансового положения, они намеренно жертвуют сном ради учебы или работы и при этом ищут причины любых проблем в себе. Больно видеть, как люди, работая на износ, винят себя в недостаточных усилиях.

Я получил множество отзывов после публикации моей первой книги «Живая библиотека нью-йоркского психиатра». Их содержание варьируется от теплых слов благодарности за принесенное утешение до резкой критики из-за недостаточного объема. Я признателен за каждый отклик и рад, что среди множества книг люди выбирают мою. Как автор я пытался уменьшить социальную стигматизацию и предрассудки в отношении людей с психическими заболеваниями. Люди писали, что плакали над историями пациентов. Это именно та реакция, к которой я стремился.

Были те, кто нашел в книге утешение после утраты близкого человека. Многие также писали, что мой взгляд на пациентов приносит им облегчение. Первая книга помогла мне понять, что помогать людям можно не только в рамках индивидуальных сессий.

Поэтому я решил написать вторую. Но чем она будет отличаться от существующих книг по самоисцелению? Я размышлял над этим несколько месяцев, прежде чем подписать договор с издательством. И пришел к выводу, что необходимо открыто показать свои слабые стороны. Честно рассказать об уязвимости.

В последнее время все больше говорят о том, как важно проявляться и оставаться искренним, несмотря на неуверенность и страх оказаться отвергнутым.

Проявление уязвимости укрепляет связи между людьми, создает доверие и близость.

Признавая и показывая свои слабости, мы лучше понимаем как себя, так и других. Учимся сопереживать и прощать. И принимать прощение.

Современному обществу с его бешеным темпом и достигаторством это просто необходимо. Для проверки я посвятил этой теме две лекции в программе Sebasi Talk¹, а также опубликовал несколько постов в социальных сетях. И каждый раз сталкивался с критикой: «У нас не принято демонстрировать уязвимость». Наверное, это естественная реакция. В Корее нас с юных лет учат скрывать свои чувства. Мы взрослеем в мире, где каждый должен стать идеальным. Волосы должны быть безупречно уложены, одежда – аккуратной и стильной, аксессуары – подобраны со вкусом. Нам не остается иного выбора, кроме как скрывать свое истинное лицо, подстраиваясь под общество. Мы все носим маски. Но скрывая недостатки, мы лишаем себя шанса на исцеление. Отнимаем у себя способность довериться кому-то и получить утешение. Вот почему я чувствую необходимость говорить о человеческой уязвимости.

Когда наша страна перестанет считать человеческие слабости непозволительными и начнет их принимать, мы наконец сможем искренне открыться друг другу и исцелиться. И я уверен, что исцеленное общество будет горазно сильнее.

Как психиатр и социолог я занимаюсь и исследованиями в сфере общественного здравоохранения. И меня весьма беспокоит современная политика лечения конкретного индивида, игнорирующая социальные корни психических расстройств. Если проблема в окружении, в обществе, то даже самые современные успокоительные не помогут.

Каждый из нас порой чувствует себя очень маленьким и бессильным в холодном социуме, которому важны лишь достижения.

И я надеюсь, что моя история найдет отклик у читателя и принесет ему каплю облегчения.

Прежде чем вы перевернете страницу, предупреждаю: эта книга – не руководство по преодолению депрессии. Она не поможет вам стать сильнее. Существует множество хороших изданий на эту тему, и на корейском, и на английском языке. Моя цель – вдохновить каждого жителя нашего стремительного мира признать собственную уязвимость.

А еще лучше – сделать небольшую передышку. Ненадолго сойти с беговой дорожки, перевести дух и позаботиться о себе. Пусть эта книга станет чем-то вроде уютного пледа. Укутайтесь в него и отдохните. Я бы хотел жить в мире, где люди открыто проявляют свои слабости. Не обвиняют, а поддерживают друг друга. Если я как автор внесу даже небольшой вклад в создание такого общества, то о большем не смею и мечтать.

Июль 2024. На Чон Хо

Глава 1. Тревога подчиняет мой разум

«Причина тревоги – не мысли о будущем, а желание его контролировать».
– Джебран Халиль Джебран, выдающийся ливано-американский писатель, философ и художник

Когда я только начал работать психиатром, самым тяжелым было видеть слезы пациентов. Они замолкали, и кабинет мгновенно погружался в тишину. Я оставался единственным человеком, способным ее нарушить. Поначалу это пугало. Казалось, необходимо что-то сказать, но я часто не знал, что именно. И из-за этого торопился произнести слова утешения, звучавшие дежурно и пусто: «Понимаю, как вам тяжело. Слушаю и тоже чувствую боль».

Мои неуверенные фразы отдавались эхом, делая только хуже. Лишь спустя годы практики я осознал, что утешение не всегда требует слов. Оно начинается с сочувствия и присутствия. Когда рядом кто-то грустит, обычно возникает желание сказать что-нибудь ободряющее. Однако участливое молчание порой ценнее тысячи слов.

Люди часто спрашивают, как лучше утешить собеседника. Я и сам задаюсь этим вопросом. Как психиатр, советую начать с фразы: «Даже представить не могу, каково тебе сейчас. Но хочу тебя услышать, понять и помочь». Так мы признаем, что не в силах полностью войти в положение другого человека, но готовы приложить усилия для преодоления непонимания.

Заговорить о непонимании чувств собеседника – значит признать свою слабость. Тому, кто боится показать уязвимость, трудно утешать и принимать утешение, устанавливать настоящие связи с окружающими.

Я не раз ощущал, что в моменты максимальной открытости мы с пациентами общаемся по-настоящему. Поэтому я также хотел быть открытым и максимально ослабить собственную защиту, когда работал над этой книгой.

«Откуда вы?» – однажды спросил меня пациент лет пятидесяти, бывший военный. В молодости он сделал блестящую карьеру, а сейчас был бездомным, страдающим тяжелой депрессией и алкоголизмом. Во время встречи он был резок и раздражителен. Это можно понять, учитывая довольно односторонний обмен информацией на приеме у психиатра. Ввиду специфики нашей работы, мы с первой же встречи затрагиваем деликатные темы и травмирующие воспоминания, которые пациенты не всегда готовы обсуждать. При этом они редко задают вопросы о нас, ведь время приема ограничено. Или ничего не спрашивают, так как не хотят разрушать идеализированный образ психиатра.

Однако в редких случаях во время бесед возникают личные вопросы со стороны пациентов. Первое время я терялся и давал уклончивые ответы. Разговор становился поверхностным и неловким: «А как у вас дела? Что нового?» – «У меня? Да ничего особенного…»

Во время ординатуры психиатры регулярно проходят персональную супервизию с профессорами. Мои супервизоры давали разные советы касательно подобных ситуаций, исходя из собственного опыта. Некоторые в такие моменты переводят вопрос на пациента: «Почему вас это интересует?», чтобы понять его психологическое состояние и динамику терапевтических отношений. Другие сразу предупреждают, что не будут отвечать на личные вопросы.

Мне казалось, что для пациентов вполне естественно проявлять любопытство в отношении единственного человека, с которым они общаются в маленьком кабинете. Я сожалел, что не могу толком ответить.

Однажды я наткнулся на статью доктора Ирвина Ялома, известного в США психиатра и писателя. В ней говорилось, что, если это не вредит лечению, он откровенно отвечает на личные вопросы пациентов. И хотя это была позиция лишь одного человека, я почувствовал, будто мне дали «зеленый свет». С тех пор все изменилось.

«Я приехал из Южной Кореи». Ранее безразличный пациент впервые улыбнулся: «Правда? Я служил там одно время».

Человек, который до этого отвечал кратко и сухо, вдруг начал рассказывать истории о себе. О том, как он случайно познакомился в Корее со своей первой женой, об их старшем сыне, об Олимпиаде-1988 в Сеуле, а еще о кимчхи² и сочжу³, которые он часто пробовал. На эти несколько минут он словно вернулся в молодость, в жизнь без депрессии и алкоголизма. В конце приема пациент попрощался с легкой улыбкой: «Благодаря вам я ненадолго вновь почувствовал себя счастливым».

Во время приемов я ищу точки соприкосновения с пациентом, чтобы помочь ему раскрыться. Например, попавший в стационар иммигрант из Африки стал больше доверять мне, когда узнал, что я тоже иммигрант. Но, конечно, не исключено и обратное. Люди с травмирующими воспоминаниями или с негативным опытом пребывания в Корее по-другому реагируют на детали моей биографии. Личные истории врача в психиатрии – это палка о двух концах.

И все же я часто вспоминаю светлые улыбки пациентов в ответ на короткие рассказы обо мне. Некоторые говорили, что они помогли им вспомнить себя прежних. Поэтому и в книге я решил честно рассказать о своем жизненном пути в период от двадцати до сорока лет. И начну с признания своей уязвимости.

Надеюсь, такая честность станет связующим звеном между мной и вами. Когда я писал книгу, то представлял себе читателя, который борется с травмой, выгоранием, с повседневными трудностями. Поэтому прошу вас читать с мыслью, что я искренне хочу выслушать вашу историю.

Когда сердце колотится как бешеное

В 2006 году я вернулся к учебе после двухлетней службы в армии. Помню, на первом курсе я удивлялся, что некоторые однокурсники лет на пять старше меня: «Почему они до сих пор учатся?» Теперь же сам оказался на их месте.

Я впервые за долгое время ощущал свободу, наслаждался жизнью и не всегда мог настроиться на занятия. К счастью, тогда же в университет вернулся мой близкий друг Хису. Он наставлял меня, как старший брат, и помогал взять себя в руки и сосредоточиться. После разговоров с ним я садился в первый ряд и внимательно конспектировал лекции, а потом занимался в библиотеке.

В тот период Хису готовился к пересдаче вступительных экзаменов на государственную службу, а я совмещал учебу в университете с подготовкой к поступлению в США, хотел получить докторскую степень по клинической психологии⁴. Мы жили в ванрумах⁵ на разных этажах одного здания. Выходили на рассвете, завтракали вместе. А затем учились весь день почти до полуночи.

Однажды мы, как обычно, сидели за книгами в библиотеке. Вдруг мне показалось, что сердце замерло, а через секунду забилось быстрее. «Почему сердце так колотится?» Я осознал, что с организмом что-то не так, но не понял, что именно. Хоть я и изучал клиническую психологию, в тот момент мне не пришло в голову связать свое состояние с паническим расстройством. Попытался игнорировать происходящее и сосредоточиться на учебе. Но пульс, казалось, участился еще сильнее.

«Почему я так волнуюсь?» Я понял, что учащенное сердцебиение возникло не просто так. Причиной была необъяснимая сильная тревога. В то время я постоянно волновался о будущем и предстоящей учебе за границей. Однако если обычно я испытывал смутное беспокойство, похожее на тихую фоновую музыку, в тот день оно стало таким сильным, словно я оказался на шумном университетском фестивале. Продолжать заниматься было невозможно, так что я собрал вещи и поспешно ушел. Помню, что не решился честно рассказать все Хису и выдумал какой-то предлог.

«Наверное, слишком переусердствовал. Через пару дней приду в норму». Действительно, стоило мне хорошо отдохнуть, ненадолго забыв об учебе, и тревога отступила. Я решил вернуться к занятиям, уверенный, что теперь все в порядке. Как бы не так. В первый же день, стоило мне переступить порог библиотеки, сердцебиение вновь участилось как по щелчку. Чувство тревоги теперь преследовало меня повсюду, особенно во время занятий. Мне стало трудно концентрироваться на лекциях. Я конспектировал изо всех сил, но к вечеру изнемогал от напряжения. Я не понимал, что со мной происходит. И, конечно, даже представить не мог, что борьба с тревогой затянется почти на десять лет.

Казалось, будто разумом управляет некая неопознанная сущность. Порой она затихала, но я знал, что в любой момент она может вернуться и начать меня мучить. Настигнуть в библиотеке во время занятий или разбудить среди ночи. Чаще всего сущность захватывала мой разум, если преподаватель задавал вопрос, ответ на который я не знал. В голове словно включались аварийные огни и сигнализация, а я оказывался парализован. Не мог ни говорить, ни думать. Так день за днем я жил в страхе. Пугали и пробуждения этой сущности, и сам факт ее присутствия.

Сейчас я не понимаю, как мог быть таким невежественным и игнорировать свое состояние. Но тогда упорно продолжал готовиться к учебе за границей. Когда тревога мешала сосредоточиться, я уделял еще больше времени занятиям и работал на пределе возможностей.

Измерение пульса вошло в привычку. В покое он часто превышал сто ударов в минуту, что считается тахикардией.
Я боялся, что однажды мое сердце не выдержит такой нагрузки и просто остановится.

Несмотря на физическое и моральное истощение, я посещал занятия, получал зачеты и даже сдал экзамены для обучения за рубежом. А когда узнал, что для получения докторской степени нужен опыт исследовательской работы, устроился в лабораторию кафедры психологии.

В то время тревога стала моим постоянным спутником. Она усиливалась при общении с другими людьми, особенно незнакомыми. Это типичный симптом социального тревожного расстройства. Мне казалось, что окружающие ничего не замечают. Но однажды я разговаривал в лаборатории с профессорами. Один из них посмотрел на меня и с беспокойством спросил: «Как у тебя дрожат грубы! Ты в порядке?»

Только тогда я понял, что тревога заметна другим. Возможно, раньше собеседники отмечали мое волнение, но никак его не комментировали. Вместо того чтобы обратиться за профессиональной помощью, я научился прикусывать губы и скрывать дрожь во время разговора. Со стороны это выглядело странно. Но мне казалось, что лучше так, чем выдавать свое беспокойство.

За полгода до окончания университета я подал заявку на обучение за границей. Знакомые, которые уже отучились в США, предупреждали, что конкуренция среди поступающих очень высокая. Однако мне и так было нелегко справляться с повседневными задачами. На составление запасного плана не оказалось сил.

Прошло несколько месяцев. Ни один из двадцати университетов, в которые я подавал документы, не прислал приглашение на собеседование. Позже, уже проходя ординатуру по психиатрии в США, я узнал, что для получения степени по клинической психологии даже студенты престижных американских университетов посвящают исследованиям минимум год или два после выпуска. За это время они успевают написать множество статей и получить ценный опыт, как и магистры в Южной Корее. Так что вполне объяснимо, почему никто не собирался принимать вчерашнего студента бакалавриата. Но я был в замешательстве: «Что теперь делать?»

В течение двух лет поступление в США было моей единственной целью. Я не видел для себя другого будущего, кроме работы клиническим психологом. Оставалось только два варианта: продолжать идти к своей мечте или сдаться и выбрать другой путь.

Начинающий психиатр с тревожным расстройством

Должен вам кое в чем признаться. Помню, на шоу You Quiz on the Block ⁶ и в нескольких интервью я заявлял, что всегда хотел предотвращать самоубийства. Хотя сегодня это желание – действительно главная движущая сила моей карьеры, в медицинский институт я поступил не ради благородной цели. А просто потому что так сложились обстоятельства.

После того как планы, связанные с обучением за границей, рухнули, я рассматривал несколько вариантов. Можно было продолжить изучение клинической психологии в Сеульском национальном университете и получить магистерскую или докторскую степень там. Однако у меня уже давно назрело желание покинуть его стены. Студенческие годы подарили мне много счастливых и приятных воспоминаний, но хотелось начать с чистого листа в новом месте. Все дело в характере: мне становится скучно и тоскливо, если вокруг долгое время одна и та же обстановка.

Еще один вариант – полностью сменить вектор развития карьеры. Эта мысль казалась заманчивой. В 2009 году начали формироваться юридические институты. Требования к поступлению на первый курс были практически такими же, как и для обучения за рубежом – хорошие оценки и знание английского языка. У меня было хорошее гуманитарное образование, так что я полагал, что без труда справлюсь со вступительным экзаменом. Но после стольких лет и сил, вложенных в мечту помогать людям с душевными и психологическими трудностями, решиться на кардинальную смену курса было нелегко.

Тогда мое внимание привлекла психиатрия. Профессия врача никогда не была мне близка, психологию я изучал на гуманитарном факультете. И до этого момента я вообще не проявлял интереса к медицине. Можно даже сказать, что мне повезло. Сразу несколько моих знакомых в то время поступили или готовились к переводу с отделения психологии в мединститут. В том числе один из моих однокурсников. Наблюдая за ним, я подумал, что, возможно, мне тоже стоит попробовать.

В конце концов я решился. И сосредоточился на поступлении в медицинский институт на психиатрию. Подготовку к вступительным экзаменам пришлось начать с изучения естественных наук, включая биологию, химию и физику, с которыми я не сталкивался уже восемь лет. Естественно, несмотря на новую мотивацию, уровень стресса вырос.

Вместе с ним усилилась и тревога. Однажды у меня закружилась голова и показалось, что я теряю сознание. На вступительном экзамене оказалось много вопросов, на которые я не знал ответа. Так что сердце все время норовило выскочить из груди. К счастью, мне все-таки удалось набрать необходимое количество баллов и поступить именно туда, куда я хотел.

Я сомневался, стоит ли рассказывать об этом. Знаю, что некоторые находят мотивацию в чужих историях. Молодые студенты иногда говорят, что захотели стать психологами или психиатрами, посмотрев мои интервью. Так что не хотелось бы разрушать их представление обо мне.

И все же я решил поделиться с вами этим эпизодом своей биографии. Мне хотелось напомнить: не стоит завидовать тем, чья жизнь кажется идеальной, и тем более сравнивать себя с внешне безупречными людьми. Присмотритесь получше. Наверняка на их пути тоже было немало и потерь, и счастливых случайностей.

Сейчас я – успешный психиатр Йельского университета. Но когда-то был обычным студентом, который сбился с пути к своей мечте и потерял ориентир.

Вдобавок я жил в постоянном беспокойном ожидании: «Когда монстр по имени Тревога появится вновь, чтобы поглотить меня?»

Захваченный тревогой

В медицинском институте я оказался одним из самых старших на курсе. Некоторые поступили сразу после школы, другие окончили бакалавриат, но по медицинской специальности. Выпускник гуманитарного факультета, я постоянно ощущал тревогу. Учеба напоминала мне эстафету по легкой атлетике, в которой я соревнуюсь с чемпионами в этом виде спорта.

Будущие медики должны освоить очень большой объем информации. Это непросто. Но мне казалось, что однокурсники на удивление легко усваивают материал лекций. Я считал себя прилежным учеником еще со школы, поэтому ответственно относился к занятиям, старался не отставать. И к началу второго семестра уже был измотан.

Тогда монстр Тревога по-настоящему захватил мой разум и начал неистовствовать. До поступления уровень тревожности составлял примерно 5 баллов из 10, поднимаясь в периоды сильного стресса до 7. Во время учебы в медицинском стресс в 7 баллов стал ежедневной нормой. Иногда он увеличивался до максимума: 10 баллов из 10.

В то же время обострились и симптомы социального тревожного расстройства. Кроме обычных лекций и семинаров было много групповых проектов. Даже в школе я не любил выступать с докладами, но при тщательной подготовке обычно справлялся без особых проблем. Здесь, как самый старший, я часто брал на себя роль лидера. И перед каждой презентацией много репетировал, чтобы не подвести остальных.

До сих пор отчетливо помню презентацию первой групповой работы. Несмотря на подготовку, перед большой аудиторией – 150 студентов! – мои руки и голос заметно дрожали. К счастью, в докладе было много видеоматериалов. Благодаря им у меня было время на передышку, так что получилось кое-как справиться с выступлением. Но, как лидеру группы и самому старшему, мне было стыдно. Товарищи по команде подбадривали меня и утверждали, что все прошло хорошо. А я мучился угрызениями совести: «Как я мог так недостойно вести себя перед младшими?»

Со времен учебы в бакалавриате дрожание губ не исчезло. Его дополнил новый симптом социальной тревожности – я стал легко краснеть. Однажды друг, который был намного моложе, упомянул меня в случайном разговоре с кем-то. Едва я это услышал, мое лицо залилось краской. Друг заметил мою реакцию и начал поддразнивать: «Почему ты так смущаешься, когда произносят твое имя?» А мне просто хотелось исчезнуть. Подобные эпизоды повторялись почти ежедневно, ситуация ухудшалась с каждым годом. Я постепенно сокращал взаимодействие с людьми, становясь все более замкнутым.

С третьего курса началась практика. Вместо потоковых лекций занятия часто проходили в небольших группах. Теперь мы не только слушали, но и активно общались с преподавателями. Больше всего я боялся, что у меня что-нибудь спросят. Стоило этому произойти, как тревога охватывала меня целиком, не давая пошевелить губами. Я не мог ответить даже на самый простой вопрос. Иногда одногруппники пытались подсказать мне шепотом, но я их не слышал. Мозг был настолько парализован страхом, что вообще не функционировал. В воздухе повисала неловкая пауза. Тогда я даже не надеялся, что когда-нибудь смогу победить тревогу и вернуть контроль над своим разумом.

Краткий миг покоя

На третьем курсе я попал на стажировку в Нью-Йорк. Тогда я уже начал понимать, что моя тревога – результат невероятной конкуренции в корейском обществе. Это убеждение только укрепилось за время практики, когда я увидел, насколько сложной и насыщенной была жизнь ординаторов и профессоров по сравнению со студентами. Я больше не мог выносить это давление и отчаянно стремился к переменам. Уверен, если не в США, я нашел бы себя где-то еще за пределами Кореи. Но без той стажировки моя жизнь сложилась бы совершенно иначе. За две недели я увидел луч надежды на избавление от тревоги и наметил примерный план на будущее.

Ближе к концу второго года обучения у нас читал лекции хирург-ортопед, который работал в университете Колумбия в Нью-Йорке. Он упомянул, что может оказать поддержку студентам, которые хотели бы учиться в США. Я был совершенно измотан, но все-таки собрался с духом и написал ему электронное письмо. И с его помощью получил возможность пройти двухнедельную стажировку в Институте психиатрии штата Нью-Йорк. Предстояло поработать в дневном отделении детской клиники, где маленькие пациенты получали лечение. С утра до вечера посещали занятия, как в школе, участвовали в художественных и спортивных мероприятиях.

Помню, как с волнением распаковывал вещи в корейском гостевом доме на Манхэттене. Помещение было тесное, вокруг жило множество моих соотечественников. Я долго не мог уснуть. Сердце колотилось, словно у малыша, который делает первые шаги в новый мир. А наутро я впервые увидел дневной Нью-Йорк и проделал путь к станции метро.

В Корее у меня еще не было психиатрической практики, так что моя стажировка в Нью-Йорке походила на сцену из фильма «Один дома 2», где ребенок впервые оказывается в огромном магазине игрушек. Меня поразило расовое и социокультурное разнообразие пациентов детского дневного стационара. Среди них были афроамериканцы, белые, латиноамериканцы и азиаты. Некоторые дети не говорили по-английски, только на других языках: испанском, китайском, даже гаитянском креольском. Кроме того, удивляло и многообразие диагнозов. Здесь я столкнулся практически со всеми случаями детских психических расстройств, о которых узнал за время изучения клинической психологии.

Я не проводил приемы самостоятельно. Только наблюдал за занятиями детей и сеансами лечения, а также помогал преподавателям физкультуры и искусства. Дети, от совсем маленьких до подростков, принимали меня тепло.

В те две недели я впервые задумался: «Буду ли я счастлив, если выберу этот путь?»

В Нью-Йорке я почти не испытывал тревоги. Хотя я находился в совершенно незнакомом городе с другой культурой, разум был относительно спокоен. Такой опыт, естественно, укрепил мои надежды на счастливое будущее в Америке.

В свободное время я общался со специалистами дневного отделения. Культура горизонтального сотрудничества между ними меня совершенно очаровала. В Корее я никогда не видел ничего подобного.

Каждый день я наблюдал работу команды, в которую входили психиатры, клинические психологи, социальные работники, медсестры и преподаватели. Перед самым концом стажировки мне удалось посетить консилиум: встречу, на которой обсуждали сложный случай и подбирали план лечения. В тот раз в конференц-зале присутствовали не только известные мне врачи, но и незнакомый пожилой мужчина в очках.

«Давайте начнем консилиум по делу семилетнего мальчика из нашего отделения. Доктор, спасибо, что присоединились», – психиатр, лечивший пациента, тепло поприветствовал пожилого мужчину и кратко изложил ему историю болезни. Поскольку остальные уже были знакомы с ситуацией, эта презентация была фактически адресована ему одному.

Почти час длилась бурная дискуссия. Психиатр спрашивал мнение каждого члена команды как эксперта в определенной области. Очень внимательно он слушал и пожилого мужчину. Как я выяснил позже, это был клинический психолог с богатым опытом индивидуального консультирования. Меня поразило то, как внимательно к этому коллеге из другой области прислушивался наш руководитель, профессор психиатрии Колумбийского университета.

Случай был действительно непростым. Дискуссия шла на английском. Я не понимал и половины сказанного. Но опыт совместной работы был таким насыщенным и впечатляющим, что дома я записал в своем блоге Cyworld ⁷: «Мне надолго запомнится красота этого момента».

Думаю, именно тогда я точно решил, что хочу пройти ординатуру по психиатрии в Америке. И, улетая в Сеул, надеялся вернуться в Нью-Йорк.

Почему же я тогда не попросил о помощи

После возвращения в Корею мне стало хуже. Смена часовых поясов, напряженная практика – я все время чувствовал себя истощенным, физически и морально. Подтачивала силы и многолетняя борьба с тревогой. Вероятно, именно тогда я впал в депрессию окончательно.

Во время занятий я совсем не усваивал информацию. Казалось, будто разум пуст. Я даже боялся, что мозг больше никогда не будет работать как прежде. Но все еще не мог понять, что моя плохая концентрация – симптом депрессии.

Социальные навыки тоже заметно ухудшились. Во время практики в больнице, где мы работали в группах, я часто доставлял неудобства своим коллегам. Из-за этого впадал в уныние и избегал вечеринок и встреч с одногруппниками. Даже с близкими друзьями общался редко. В свободное время просто лежал в ванруме, погруженный в апатию. Тогда я впервые подумал, что хотел бы исчезнуть. Начать новую жизнь там, где меня никто не знает.

Естественно, мои будни стали такими же пустыми, как и мысли. После практики в больнице я утолял голод нездоровой острой пищей или фастфудом, а дома сразу же ложился в постель. Спал плохо, просыпался под вечер. А потом просто лежал, накрыв лицо учебником, чтобы хоть что-то выучить. Читать его вдумчиво сил не оставалось. Конечно, усваивать материал в таком состоянии было невозможно. Сейчас мне кажется чудом, что я закончил университет, ни разу не оставшись на второй год.

Почему я не рассказывал об этих трудностях окружающим? Все очень просто. Я считал, что причина всех проблем – моя собственная слабость.

До сих пор отчетливо помню разговор с друзьями об общем знакомом. Он остался на второй год из-за депрессии. Все высказывались примерно одинаково: «Парень казался таким сильным, но, видимо, это не так». После этого у меня окончательно пропало желание делиться своими сложностями. Тем более большинство моих однокурсников были намного моложе. Мне не хотелось показывать, что я едва справляюсь, пока они уверенно идут к успеху.

Даже тогда в глубине души я понимал, что мне необходима помощь специалиста. Обратиться к профессионалу мешала боязнь социальной стигматизации. «Люди с психическими заболеваниями слабы и неустойчивы», «Психические заболевания – это вопрос силы воли, и их легко вылечить» – подобные предубеждения укоренились и в моем сознании. Хотя я уже несколько лет изучал клиническую психологию и психиатрию, но не представлял, насколько сильны психологические барьеры. Мне так и не удалось их преодолеть.

В 2023 году стал настоящим хитом корейский сериал «Дневная доза солнечного света». Главная героиня – медсестра психиатрического отделения, которая отрицает собственную депрессию. Наблюдая за ней, я с болью вспоминал собственное прошлое, когда, ежедневно страдая от тревоги и депрессии, не обращался за помощью. Такое поведение лишь подтверждает, как глубоко укоренились в обществе предубеждения к психическим заболеваниям и даже к тем, кто их лечит.

Майкл Фелпс, пловец и обладатель 23 олимпийских золотых медалей, открыто говорил о депрессии в лекциях, интервью и ток-шоу. Он обратился за помощью, когда поймал себя на мысли, что не хочет жить. Позже, уже проходя ординатуру в Нью-Йоркском университете, я часто видел Фелпса на рекламных щитах с надписью «Терапия изменила мою жизнь – может изменить и вашу». Дуэйн Джонсон, бывший рестлер и актер, известный в Корее по роли в фильме «Форсаж», также публично рассказывал о своей борьбе с депрессией.

Я часто думаю, что, услышь я истории Фелпса и Джонсона раньше, они помогли бы мне преодолеть страх и обратиться за помощью. В США студенты без стеснения записываются к психиатрам и психологам. Более того, они считают это заботой о себе.

Хотя я далеко не так знаменит, надеюсь, и моя исповедь поможет читателям осознать, что даже психиатры сталкиваются с проблемами психического здоровья. Вы не одиноки в своей борьбе.

Депрессия – не признак слабости. Важно не стесняться ее, а найти в себе силы взглянуть проблеме в лицо.

Было бы здорово, если бы другие влиятельные личности тоже говорили об испытаниях, через которые им пришлось пройти. Ведь переживать трудности и открыто говорить о них близким или специалисту по психическому здоровью – нормально. Жаль, что я понял это слишком поздно.

1.«15 минут, чтобы изменить мир» – программа формата TED Talks, где выступающие дают лекции на 15 минут на темы, близкие корейской аудитории.

2.Кимчхи – остро приправленные квашенные (ферментированные) овощи, в первую очередь пекинская капуста. Традиционное блюдо в Корее. В 2013 году вошло в список нематериального наследия ЮНЕСКО.

3.Сочжу – традиционный корейский алкогольный напиток.

4.Клиническая психология позволяет консультировать людей с психологическими проблемами или психическими заболеваниями. – Прим. авт.

5.Ванрум – небольшая квартира-студия.

6.Развлекательное южнокорейское телешоу с участием как знаменитостей, так и обычных людей, посвященное повседневной жизни участников, общению с ними и викторинам.

7.Популярная в Южной Корее социальная сеть.

Bepul matn qismi tugad.