Kitobni o'qish: «Неотвратимость»

Если слишком долго смотреть в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя.

Ф.Ницше

1

В эту ночь было необходимо выспаться, как никогда, но сон почему-то упрямо отказывался заключить её в свои ласковые объятия. С самого вечера Ирина вертелась в постели, словно малое дитя, пытаясь уснуть хотя бы на часок, но задремать удалось только под утро. Это состояние выдалось тревожным и напряжённым; оно ещё сильнее растревожило и истощило её. Наконец, на какой-то минуте, подчиняясь всевластному первобытному инстинкту, существо Ирины напряглось, словно струна, и замерло в ожидании чего-то неизвестного и страшного. А в следующий миг мирную тишину, царившую в доме, пронзил телефонный звонок. Всё ещё находясь в состоянии тяжёлой сонливости, женщина открыла глаза и неуверенной рукой нащупала примитивную «Nokia», которую недавно приобрела в комиссионном магазине.

– Я слушаю… – окликнулась она уставшим, хрипловатым голосом.

– Ира, ты уже проснулась? – послышался чей-то решительный, немного резковатый женский голос. – Через полчаса выходим!

Сонливость и усталость словно рукой сняло. Опрометью вскочив из тёплой постели, Ирина включила свет и, подчиняясь многолетней привычке, взглянула на настенные часы, которые, ничего не подозревая, невозмутимо стучали секундной стрелкой, как будто хотели сказать: «Не-едь, не-едь!»

Было четыре часа – как раз то время, когда человеку сильнее всего хочется спать. Какая сила, какой неодолимый фатум способен вытащить человека из собственного дома, чтобы швырнуть в вихрь неизвестности?..

Умыв на скорую руку лицо, Ирина одевалась быстро, как солдат, на ходу пытаясь припомнить, не забыла ли о чём-то важном. Но нет, всё находилось на месте – и сумка с вещами, и пакет с бутербродами, и документы. Стараясь не разбудить детей, сопевших в соседней комнате, она собралась, на миг задержавшись перед зеркалом ради того, чтобы привычными движениями подкрасить губы дешёвой помадой. Ох, уж те губы!

Измученная ежедневными обязанностями, она уже давно не обращает внимания на то, что они утратили былую упругость, а вокруг некогда выразительных серых глаз наметились предательские морщинки, придающие к её визуальному возрасту лишние лет пять. С некоторых пор жизнь пошла кувырком вместе с былыми надеждами, покоем и радостями.

Завершив сей привычный ритуал, женщина поднесла вещи к входной двери и тихонечко, на цыпочках приблизилась к детской комнате. «Деточки мои! – едва не плача, вскричало всё существо. – Как же я смогу вас оставить?» Она всматривалась в их личика, стараясь впитать в себя, запомнить даже самые незначительные их черты. В эту минуту, – наверное, почувствовав сквозь сон тревогу матери, – проснулась Василинка. Потирая глаза ручонками, она казалась сейчас какой-то особенно маленькой и беззащитной.

– Мама, ты уже уезжаешь? – словно очаровано прошептала девочка, приподнимаясь в кроватке.

– Да, милая моя, – не своим, а чужим, неестественно сдавленным голосом ответила мать, крепко обнимая ребёнка.

Невесть откуда в горле появился тяжёлый комок, который не позволял дышать. Хотелось расплакаться, махнуть рукой на идею с отъездом, слиться с этой крошечкой жизни в единое целое, чтобы никогда-никогда не расставаться.

– Так надо, доченька, – прошептала она, целуя её. – Очень надо… Но ведь тебе уже целых девять лет, потому ты должна понимать такие обстоятельства.

– Ты нас не бросаешь? – не отводя взгляда от маминых глаз, спросил ребёнок.

– Что ты! Как бы я сумела вас бросить?! – едва не плача, вздохнула Ирина. – Пройдёт всего несколько месяцев, и я снова буду с вами.

Скрипнула соседняя кровать – это проснулся двенадцатилетний Васенька. В своё время она умышленно одарила детей такими именами, – для того, чтобы в ласкательной форме они звучали одинаково – «Вася», «Василёк». В отличие от сестрёнки, паренёк не просил маму остаться, ведь понимал, что та отправляется в далёкую Польшу вовсе не из-за большой любви к путешествиям, а исключительно по причине хронического безденежья.

– Всё будет хорошо, мама, – уверил он, обнимая её. – Ты не волнуйся, будь спокойна.

Наконец, послышался неопределённый звук со стороны входной двери, означающий появление свекрови. Для Ирины свекровь, а для детей – какая-никакая бабушка. Невзирая на свой преклонный возраст, эта женщина всё ещё выглядела проворной и полной энергии.

– Там Вера дожидается, – не утруждаясь приветствиями, произнесла она. – Пора… коль уж решила ехать.

– Да, да… – растерянно ответила невестка. – Бога ради, мама, следите за мальчиком. Ведь знаете же, что у него больная почка…

– Не беспокойся, мне всё известно, – отмахнулась старуха. – Ступай уже, не то, чего доброго, опоздаете.

Ещё один прилив прощания с детьми, ещё один вздох, ещё один взгляд, исполненный невыразимой тоски. Наконец, её рука подняла увесистую сумку, которая показалась слишком тяжёлой, словно кто-то, стремясь сыграть плохую шутку, наполнил её кирпичами. Уже выйдя на улицу, Ирина не удержалась и оглянулась, несмотря на то, что по опыту знала, что так делать нельзя. Даже детские сказочки, к которым она питала пристрастие до сих пор, подтверждали это правило. Например, шёл себе герой к какой-то цели, шёл, но оглянулся – и всё, надежды на будущее приказали долго жить. Да и Орфея боги предостерегали, чтоб не оглядывался, когда будет забирать свою Эвридику из подземного царства…

Та последняя картина, выхваченная взглядом из-под призрачного света сквозь тяжёлый сумрак осенней утренней слякоти, не оставит её сознание ни на минуту: дети, прижавшись к бабке, стояли на крыльце старого дома и смотрели вслед матери глазами, наполненными невыразимой тоской…

2

– Короче говоря, ты смотри, не вздумай сказать что-то лишнее! – поучала Вера, произнося каждое слово с видом знатока.

Автобус медленно приближался к границе с Польшей и, несмотря на убаюкивающее ворчание двигателя, среди пассажиров обретала всё большую силу невидимая волна напряжения, готовая пронзить всех, словно электрический ток.

– Я уже не впервые так еду, – продолжала Вера тоном, не терпящим сомнений. – За несколько лет у меня появилось изрядное количество приятелей и друзей в Польше. Так что, можешь мне поверить, там уже всё договорено.

Подруга представляла собою типичный образчик той категории женщин, которые никогда не поддаются отчаянию, не опускают рук и непременно достигают заданной цели. Жгучая брюнетка с кудрявыми волосами, большими тёмно-карими глазами и ямочками на пухленьких щёчках, она порхала по жизни, как бабочка, с уверенностью, что обязательно достигнет всего на свете. В своё время у неё был муж, который, как и она, работал учителем. Однако, спустя год или полтора после заключения брака её перестала удовлетворять его зарплата. Удручаемая этим обстоятельством, она начала задерживаться на работе, потом стала выезжать на всевозможные сборы, курсы и конференции, которых в действительности не бывало. У неё появились дорогие украшения и красивая одежда… Словом, не выдержал муж и в один прекрасный день выехал из деревни.

Впервые подруга оправилась в Польшу лет пять назад. С того времени школьный труд с его однообразием, уроки, похожие друг на дружку, как клоны, низкая зарплата и бесперспективность перестали её удовлетворять. Взирая на бывших коллег-педагогов, она как-то с жалостью и презрением кривила губки.

– Все они напоминают сереньких мышек, – рассуждала она. – Невольно создаётся впечатление, будто на челе каждого из них лежит неизгладимая печать угнетённости и убожества…

Именно в то время ездил на заработки и муж Ирины. Он даже забросил свой диплом, который позволял ему преподавать физкультуру и биологию, целиком посвятив себя работе как не в Москве, то в Мурманске, где занимался «косметическими» ремонтами квартир. Эти поездки завершились тем, что однажды благоверный скоропостижно женился. С того момента он обитает где-то на просторах бескрайнего Севера и даже помышлять забыл о детях.

Вера ездила неизменно одна. Где именно она трудилась в Польше, никто не ведал. Тем не менее, она всегда возвращалась домой с деньгами и в хорошем расположении духа.

– Кем я была до того? – вслух рассуждала она, не без тщательно скрываемой самовлюблённости рассматривая собственное отражение в зеркале. – Я была ничтожной учительницей украинского язика. И где? – в школе, где постоянно не хватает нагрузки, где директор ничего не смыслит в собственной работе, где не хватает даже элементарного наглядного оборудования, где я, – в те времена ещё тридцатилетняя женщина, – почти скисала от тоски и осознания перспективы неминуемого старения в такой атмосфере. Да, милая, именно старения, поскольку повсякчас чувствовала себя нищей, а нищета чрезвычайно состаривает нас, женщин.

– Вот устроимся у моего друга-фермера, – продолжала она. – и начнётся интересная, насыщенная жизнь. Я общалась с ним через интернет, он согласился принять тебя на работу. Будешь трудиться в теплице, а с оплатой он не обидит.

– Ты уверена? – почему-то усомнилась Ирина. – Может, ты для него и друг, но кем прихожусь ему я? Тем более, я ни слова не знаю по-польски.

– И что с того? – засмеялась подруга. – Вот уж наивная! В месте, куда мы направляемся, никому не понадобится вести с тобой беседы. Там нужно от тебя лишь одно – чтобы ты хорошо работала. Вот вернёшься домой полгода спустя – с кучей денег, как важная барыня, – и никто не узнает в тебе бывшую учительницу трудового обучения.

– Я поражаюсь твоей самоуверенности! – восхищённо улыбнулась Ирина. – Мне бы хоть немного твоего оптимизма!..

– Ничего, скоро оптимизм и в тебе появится, – успокоила Вера, демонстративно поправляя причёску и красноречиво взглянув краем глаза на молодого пассажира, сидящего слева. – Только на границе ты говори, что путешествуешь в качестве туриста. Какая жалость, что ты так и не сумела добыть долгосрочную визу!..

– Вера, ты ведь знаешь, что на долгосрочную визу у меня не хватило ни средств, ни времени. Я и без того влезла в долги по самую шею…

– Да знаю… Но мои знакомые могли «сделать» тебе визу в течение недели, я ведь говорила…

– Вера, ты как будто забыла о том, что сама же отказалась одолжить мне денег! – возмутилась Ира.

– Просто ты обратилась слишком поздно, – прохладно ответила подруга. – К тому времени я успела вложить свои деньги в бизнес… Но довольно об этом. Тысячи людей едут в Польшу лишь с туристическими визами, устраиваются там, после чего зарабатывают хорошие деньги. Единственное неудобство состоит в том, что нужно сидеть тихонько, как мышь, дабы не попасться на глаза полиции, поскольку депортация ещё никому не украсила жизнь.

Впрочем, невзирая на страхи Иры, границу они пересекли без приключений. Ей пришлось заполнить миграционную карту, пережить поверхностный осмотр сумки и выдержать безразличный холодный взгляд польського служащего. После этого автобус повёз пассажиров к Варшаве. Предвкушая встречу со знакомыми, Вера замурлыкала какую-то песенку и принялась приводить в порядок свой внешний вид в то время, как Ира мысленно возносила молитвы всем богам на свете о том, чтобы ей не отказали в трудоустройстве. На ту работу у неё была вся надежда, ведь в кошельке оставалась сущая мелочь, которой не хватило бы даже на возвращение домой в случае неудачи.

3

У варшавского автовокзала их встретил весёлый мужчина, одетый в соответствии с последним криком моды. Облобызав Веру не вполне дружеским поцелуем, он поздоровался с Ириной, после чего предложил обоим занять места в машине. На протяжении всей поездки они с Верой общались на польском языке, позабыв о существовании третьего лица.

Ситуация изменилась, когда они уже подъезжали к большому трёхэтажному дому.

– Ира, ты уж прости… – повернулась к ней подруга. – Мне и вправду неудобно о таком сообщать, ведь всё было вроде как решено и обещано… Словом, Вацлав не может взять тебя на работу.

Эта новость заставила Иру побледнеть. Она почувствовала, как внутри всё холодеет. Вмиг сквозь сознание пронеслись почти апокалиптические перспективы: оказаться без работы, денег и жилья в чужой стране – это казалось равноценным погибели.

– Не может? – почти простонала она. – Но как же мне быть?..

– Видишь ли, вся беда заключается в отсутствии трудовой визы. Вацлав не хочет иметь проблемы с законом.

– А ты как?

– А что я? Неужели ты до сих пор ничего не поняла? Вацлав, словно малолетний дурачок, влюбился в меня по самые уши. Покамест я буду жить в его доме в качестве горничной, но ты ведь понимаешь – это всего лишь прикрытие от глаз человеческих. Но совсем скоро мы поженимся, и тогда я превращусь в полноправную хозяйку.

– Вера, но ты же сама подстрекнула меня на эту поездку, черти бы её побрали! – не вслушиваясь в хвастливые речи подруги, едва не плачущим тоном взмолилась Ирина. – Это ведь ты уверяла меня, что обо всём договорилась. Признайся: ты ведь лгала? Или, быть может, просто пошутила таким образом? Так вот: то, что ты считаешь невинной шуткой, для меня может закончиться весьма плачевно. Тебе, как никому другому, должно быть известно, что я сюда ехала не ради увеселения, а для того, чтобы заработать деньги на лечение сына.

Вера понурила взор: ей стало стыдно, ведь всё, что она слышала, было правдой. В каждом человеке прочно сидит эгоист, себялюбец. Но, по всей вероятности, на сей раз в Вере проснулась совесть, потому что она оставила подругу и снова о чём-то заговорила с хозяином дома. После этого она вернулась к Ире.

– Ладно тебе, хватит раскисать, – промолвила она. – Сегодня заночуешь здесь, а с утра поедешь в Варшаву. Там брат Вацлава, Збигнев, владеет собственным магазином, и ему срочно нужна уборщица.

Спустя немного времени её отвели в какую-то конуру, где вся мебель состояла из ветхого дивана и хрупкого столика, но Ирина была и этому рада. Из окна открывался вид на большое тепличное хозяйство, благодаря чему она получила возможность наблюдать, как под светом ярких ламп трудятся такие же остарбайтеры, как и она. Их там было около полусотни. Одни из них копошились в земле, пересаживая какие-то растения, другие упаковывали готовую продукцию в специальную тару. Около десятка мужчин выносили из помещения использованную землю, а вместо неё вносили новую. Она наблюдала за этими людьми не без зависти, ведь, в отличие от неё, они имели работу и, соответственно, заработок. Японцы, известные эстеты, уверяют, что одно из наивысших удовольствий состоит в наблюдении за чужим трудом; однако, по мнению Ирины, эти люди трудились упорно, слишком долго и без какого-либо намёка на отдых. С того момента, как она начала свои наблюдения, истекло около двух часов, но никто из работников даже не попытался выпрямить спину. «Стоит ли завидовать этим людям?» – невольно задумалась Ирина.

С Верой ей посчастливилось свидеться только на рассвете, когда та пришла к ней в каморку. На её лице расцветала удовлетворённая улыбка, как это бывает у женщин, вполне довольных жизнью.

– Вацлав не имеет желания отвозить тебя лично, потому это сделаю я. Тем более, у меня есть кое-какое поручение к Збигневу.

Выпив впопыхах чашку кофе, Ирина подхватила сумку с вещами и поспешила вслед за Верой к автобусной остановке. Спустя минут сорок они уже находились в столице.

Магазин представлял собой двухэтажное сооружение недалеко от городского центра. Владелец жил на третьем этаже, куда попадал через внутренний двор. Иру поразило разнообразие товаров. На первом этаже располагалась бакалея, на втором – бытовая техника. Помимо того, к основному строению достраивалась ещё одна «коробка» в два этажа, где предполагалось разместить большой отдел продовольственных товаров. Основные работы были уже выполнены, оставалось довести до конца заключительный этап.

Пан Збигнев не задавал лишних вопросов. Едва удостоив Ирину оценивающим, несколько презрительным виглядом, он заговорил с Верой, после чего подруга потащила её именно к новому помещению. В этот час там работали несколько мужчин, всюду царили пыль, стружка и кучи старых кирпичей.

– Итак, как говорил Збигнев, – сказала Вера, – твоя работа будет состоять в следующем. Пока здесь работают люди, ты сделаешь уборку в бытовом отделе, после чего перейдёшь на первый этаж. После пяти вечера работники закончат смену и тогда ты сможешь заняться этим помещением. Кирпичи можно сложить во дворе – их когда-то вывезут отсюда. Что касается всего остального – это надо собрать в мешки и вынести за дверь. После этого можешь всё вымыть. Понимаешь ли, рабочие, которых ты видишь, – поляки. Они не желают работать в тучах пыли. Потому тебе придётся выполнять эту работу ежедневно, до самого открытия нового отдела. Ой, подруга, я тебе не завидую, поскольку объём твоего труда настолько велик, что недолго и горб заработать…

– А что мне будут платить? – поинтересовалась Ира, пропустив мимо внимания это далёкое от искренности сочувствие.

– Збигнев уверил, что будет платить достойно.

– А жить мне где?

– В подсобном помещении бакалейного отдела есть комнатушка с креслом и столиком. Там ты и будешь обитать. Конечно, не ахти какие хоромы, но всё же крыша над головой и тепло.

– Хорошо…

– Прости, подруга, но я сделала для тебя всё, что могла.

– Да ладно… Для меня главное – заработать на лечение Васи. Мне говорили, будто в Польше за такую работу платят по шесть-десять тысяч, если перевести на наши деньги. Таким образом, мне понадобится не менее четырёх месяцев для того, чтобы заработать для малого…

– Слава богу и на том! Впрочем, труд на Збигнева – не предел мечтаний для женщины. Польша достаточно большая, чтобы отыскать ещё какую-то работу.

– А какую ещё можно найти?

– Как для женщин… Ну, не знаю… Кто-то присматривает за пожилыми людьми, кто-то идёт в гувернантки… Однако, в любом случае, необходимы виза и знание языка. Но ты не заморачивай себе голову, всё образуется!

Какой была та работа! В течение дня Ирине всего несколько раз удавалось разогнуть спину. Вначале она пыталась сэкономить на обедах или ужинах, но вовремя поняла, что при такой нагрузке может не выдержать.

Итак, ежедневно из её скромного бюджета изымались некоторые, хоть и минимальные, суммы для покупки хлеба и воды, вследствие чего в её затылок всё настойчивее и угрожающе дышал неумолимый дух банкротства. На протяжении первой недели она так уставала, что едва хватало сил дотащиться к каморке со спасительным креслом.

Однажды Ирина заболела, что для рабочего совсем нежелательно, в особенности, если он – нелегал. Никому не придёт в голову выразить сочувствие или предложить горячего чаю. Слякотные холодные рассветы и сквозняки, которые днём и ночью царили в новом помещении, едва не свалили Ирину с ног. К тому же, ей было нелегко утаивать свою хворь, ведь её могли запросто прогнать прочь – покупатели не потерпят, если персонал заведения начнёт болеть гриппом, угрожая заразить клиентов. Пошатываясь, словно пьяная, напрягая остатки силы воли, она плелась с этажа на этаж, время от времени меняя воду в ведре и едва не осыпая проклятиями свою трудную бабью судьбинушку.

Половина персонала магазина состояла из иностранцев. Здесь можно было встретить девушек из разных стран – Беларуси, Украины, России. Иногда выпадала возможность переброситься с ними несколькими словами. Благодаря этим разговорам она узнала, что пан Збигнев весьма жаден и обладает плохой привычкой не доплачивать по сто, двести и даже по тысяче злотых. По этой причине работники здесь надолго не задерживаются. Эта новость принудила Ирину задуматься: если хозяин так обращается с людьми, работающими у него легально, как же он может поступить с ней?

Прошло некоторое время. В один прекрасный день в руках женщины оказалась целая куча денег. Во всяком случае, так ей показалось. На выходе из кабинета кассира Ирина столкнулась с девушкой-россиянкой, которая поинтересовалась:

– И во сколько же оценил твой труд тот напыщенный индюк?

Озвучив сумму, женщина была несказанно удивлена, узнав, что должна была получить, по крайней мере, в три раза больше, – всё-таки трудилась за троих. К кому обращаться, у кого просить помощи?..

От этих мыслей её отвлекла сцена, разыгравшаяся с одной из колег. Рядом с ней находились два незнакомца в кожаных куртках, перед которыми она едва не дрожала. Увидев Ирину, один из них властно поманил её рукой. Подойдя, она получила возможность рассмотреть их поближе. Оба бритоголовые, лица со следами «тяжёлой ночи», руки держат с самоуверенным видом, да ещё раздвигают пальцы «веером».

– Ты здесь недавно? – спросил один, пока его напарник угрожающим тоном беседовал с коллегой Иры. – Я – Семён. Здесь закон: все наши должны платить за «крышу» по пятьдесят «зелёных» каждый месяц. Затягивать не советую, потому что придется отдавать всё, как это сейчас происходит с твоей напарницей.

Это были рэкетиры. Даже за границей от них нет покоя. И никто не посмеет произнести хотя бы слово наперекор. Агитируя её в Польшу, Вера ни словом не проговорилась о таких порядках. Взглянув на сытую и наглую физиономию бандита, Ирина осознала, что такого не пробрать ни уговорами, ни просьбами, ни доводами. Пришлось, опустив голову, отсчитать озвученную сумму…

Окончательно приупав духом, в тот вечер она отогревалась в своей каморке, размышляя о превратностях бытия, как вдруг послышался стук в дверь. Было слишком поздно. Оба отдела магазина отдыхали от непрерывной толкотни покупателей. Фактически на ночь женщина оставалась одна-одинёшенька, если не брать во внимание охранника-поляка, который дежурил с другой стороны здания.

Открыв дверь, она увидела именно его. Это был человек лет шестидесяти, бодрый, моложавый; в каждом его жесте угадывалась военная выправка. Сейчас он стоял на пороге, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу.

– Пани Ирина, – наконец заговорил он по-русски. – Если позволите, я бы хотел пообщаться с вами.

– Проходите, – вздохнула она, едва преодолевая усталость, казавшуюся уже хронической.

О чём ему, гражданину этой страны, можно разговаривать с нелегалкой? К тому же, ей уже выпадала возможность ощутить на себе отношение чистокровних поляков к приезжим работягам из Украины – нагловатое, иногда и презрительное. Немалое их количество взирали на украинцев сквозь призму средневекового отвращения к холопам…

– Пусть у вас не вызывает удивления мой русский язык, – начал он. – Ещё будучи совсем юным лейтенантом, я в течение нескольких лет служил в Советском Союзе… Но не в этом дело. Мне хотелось выразить свои извинения за отношение пана Збигнева.

– Да чего уж там… – с обречённым видом ответила она.

– Мне пришлось слышать краем уха, будто с вашим ребёнком какие-то проблемы… с сыном…

– Да, мальчик болеет. В Польшу я приехала исключительно ради того, чтобы заработать на его лечение.

– Ох, как же нехорошо, когда болеют дети! – заметил он с сочувственным видом. – Но ещё мне пришлось узнать, что вас загрузили тяжёлым трудом.

– Да, это тоже верно, – вздохнула она с едва заметной улыбкой на измождённом лице.

– Понимаете ли, я – бывший военный, живу здесь, в Варшаве. У меня есть работа, хотя мог бы спокойно существовать на пенсию. В Кракове проживает моя тётка. Она очень дряхлая. В своё время она была артисткой, привыкла к деятельному образу жизни, к поклонникам, овациям, уважительности. Но, увы, годы взяли своё. Былые поклонники успели забыть о её существовании, она хиреет в полном одиночестве. К тому же, у неё ещё и ноги больны настолько, что она не в состоянии передвигаться без коляски. Скажу вам откровенно: характер у неё отнюдь не ангельський, но за ней нужно ухаживать. Кроме того, понадобится делать уборки, заниматься кухней, разговаривать со старухой… Словом, труд довольно напряжённый и однообразный. Тем не менее, я имею основания предполагать, что там вам было бы куда лучше, чем здесь. Вы согласны поехать в Краков?

Пока он говорил, Ирина ощутила, как некая странная сила согревает её душу. В его голосе звучали нотки сочувствия, искренности, человечности.

– Да, конечно, – ответила она. – Я согласна.

– А почему вы не интересуетесь оплатой? – улыбнулся собеседник, в ответ на что она лишь обессиленно пожала плечами. – Так вот, поначалу я стану платить вам столько же, сколько вы зарабатывали здесь. В дальнейшем ваша зарплата будет возрастать. Между нами говоря, если сумеете угодить тётке Гелене, она, со своей стороны, будет прибавлять к ставке определённые суммы. Только, ради бога, отбросьте ложную скромность, не стесняйтесь принимать от неё что бы то ни было: она состоятельная женщина. Не просто состоятельная, а даже богатая, очень богатая. Даже мы, её родственники, не представляем в полной мере, насколько именно богатая.

– Я вам искренне благодарна, пан… Простите, не знаю, как к вам обращаться…

– Меня зовут Владислав.

Следующие дни промелькнули в сознании Ирины, словно солнечные зайчики по поверхности пруда. Без всякого сожаления она предупредила владельца магазина о том, что вынуждена оставить работу. Вручив ей скорее символический, нежели законный расчёт, он повернулся к ней спиной, ворча сквозь зубы:

– Пся крев!..

4

Сердце человеческое – самый точный индикатор и барометр. Не зря оно подсказывало Ирине, что нужно торопиться домой. Клавдия Борисовна, на попечение которой она оставила детей, к сожалению, не обладала склонностью посвящать свои дни кухне и подготовке уроков. Она была всего лишь обыкновенной сельской женщиной с довольно примитивными вкусами и привычками. Согласно её мнению, для ребёнка самое важное состояло в наличии еды и одежды, а всё остальное – не более, чем суета и напрасная трата времени. Потому она с безразличием относилась к маленьким детским проблемам, отношениям в школе, домашним заданиям и дополнительному чтению.

Вместо этого, воспользовавшись отсутствием невестки, она решила устроить собственную судьбу. Уже давно ей делал недвусмысленные предложения старый друг детства Пётр. Пенсионер-одиночка, он обладал компанейским характером, всегда умел найти остроумное словечко, любил заниматься хазяйством. Клавдия Борисовна давно бы согласилась, если бы не опасалась осуждения со стороны Ирины. Да и соседи – что они подумают? Для поколения, к которому принадлежала свекровь Ирины, мнение односельчан значит многое. Но теперь невестка пропала где-то в Польше и одинокое существование показалось слишком уж скучным. И решила Клавдия Борисовна, что наступила пора приняться за достижение собственных интересов. Старания женщины на этом поприще завершились тем, что друг детства поселился в её доме, оставив собственное жилище сыну.

Он делал всё – начиная от банальной починки карниза над окошком и заканчивая ремонтом сарая. В один из дней он отправился в райцентр, где приобрёл двух поросят, и с тех пор во дворе часто слышалось удовлетворённое хрюканье.

– Эх, какой же молодец мой Пётр Иванович! – не могла нахвастаться женщина. – И обо мне беспокоится, и о хозяйстве радеет…

Но у мужчины был единственный недостаток – он любил посидеть в «тёплой компании», где посреди стола занимала бы почётное место бутылка, и чтобы она непременно была окружена вкусной закуской. Он рассказывал истории из собственной молодости, анекдоты, мог на ходу сочинить иронический стишок о власть имущих или вороватом соседе, – словом, был «душой компании», за что его любили во всей округе. Но Клавдия Борисовна принадлежала к той категории женщин, которые не терпят, когда муж уделяет посторонним больше внимания, нежели ей. Некоторая независимость мужа, отягощённая симпатией к рюмке, расценивалась женщиной, как тяжёлое преступление. А за совершение преступлений она его наказывала. Едва учуяв неприятный запах перегара, она принималась бормотать нехорошие слова, а если виновный начинал оправдываться или, не приведи бог, что-то доказывать, хватала первое, что попадётся под. руку, и безжалостно колотила его по спине. Иной мужчина, очутив прикосновение сковородки или полена, не медля бросил бы «бешеную» старуху, но Пётр Иванович только улыбался.

– Это у неё рехлекс такой, – объяснял он приятелям. – В общем, она неплохая девчонка, да вот только тот проклятый рехлекс…

– Дед, да не рехлекс, а рефлекс, – поправляли его, но он протестовал:

– Да нет! Рефлекс – то у животных. А у бабского племени есть только рехлекс.

Народ посмеивался, а старик, подражая жениной манере держаться, хватал какую-то вещь и, имитируя её поведение, делал вид, будто кого-то бъет. Получалось весьма похоже, так что смеялась даже сама Клавдия Борисовна.

Иногда он общался с детьми Ирины, но не шибко любезно. Это свидетельствовало о том, что возиться с детьми он не умел и не любил. А у детей, между прочим, случались серьёзные проблемы. Например, однажды Вася был вынужден подраться с одноклассником из-за того, что тот задирал его и злорадствовал по поводу того, что его бросила мать. В другой раз паренёк подрался из-за унижения со стороны учительницы. Она собирала деньги на новогодний бал-маскарад, но дети Ирины, естественно, не имели возможности их принести. И тогда какой-то мальчуган воскликнул:

– Вот это нищета!

За драку учительница вызвала в школу бабушку, а та, не сочтя нужным разобраться в ситуации, наказала внука.

– Где ты, мама? – плакали дети, охваченные приступом отчаяния. – Если бы ты находилась рядом, ничего подобного не произошло бы.

Однажды, под новый год, Пётр Иванович решил привезти дров. Понятно, что покупать на рынке – дорогое удовольствие; потому он решил договориться с лесником – в лесу ведь полно некондиционных деревьев, часть из которых давно повалена буреломом, а часть – упали сами от старости. Ещё впервые переступив порог дома Клавдии, он понял, что с дровами существует проблема, которая нуждается в немедленном устранении. Но осенью старик выполнял другие, более срочные работы, а потом заладили дожди, дули сырые ветры – словом, недосуг было.

Но наступил день, когда холодный ветер, наконец, угомонился, тучи рассеялись и, радушно улыбаясь, взошло солнышко. Воспользовавшись погодой, Пётр Иванович отправился к своему дому, запряг лошадку в сани, приготовил необходимый для подобных случаев магарыч и, разместившись на доске, заменяющей сидение, крикнул:

– Пошла, Маруся!

К сожалению, поездка оказалась неудачной, поскольку лесник в этот день был поглощён проверкой и ублажением высоких гостей из областного руководства.

Настроение у старика вмиг помрачнело. Но делать оставалось нечего: он снова забрался в сани и направил лошадку в обратный путь. Снова ему пришлось ехать почти через весь лес, потом началось поле. Было невыразимо одиноко и тоскливо. Всё вокруг казалось столь же одиноким и даже омертвевшим – только снег и сияющее сонце, и больше ничего. Даже кобылка брела как-то неохотно, словно чувствуя угнетённое настроение хозяина.

Но что это? В какой-то миг посреди широкого поля, раскинувшегося между двух деревень, старческие глаза уловили какое-то неуверенное движение. Грунтовая дорога как раз пошла по наклону, облегчая труд лошадёнки. Когда-то здесь располагалась благодатная долина с прудом, но из-за глупого правления местного руководства водоём совершенно высох, потом это место перепахали, и нынче здесь можно увидеть лишь вспаханное поле, засыпанное толстым слоем снега. Пользуясь наклоном, Маруся ускорила ход, благодаря чему сани покатились, словно метеор. Вскоре старик узнал со спины горе-путешественника, идущего в направлении деревни. Это был ветеринар Михаил, мужчина лет сорока, не более. Он жил бобылём в большом доме, который ему предоставило правление колхоза. Это был хронический одиночка, испытывавший безразличие ко всему миру, кроме животных.

Дед не водил с этим человеком особенной дружбы, но, следуя многолетней привычке и соображению «а вдруг пригодится», изобразил на лице самую искреннюю улыбку, на какую только был способен.

– А что это вы, Михаил Анатольевич, мёрзнете? Какая сила заставила вас месить ногами снега средь бескрайнего поля? Стоять, Маруська!

Остановившись, ходок повернулся к саням. Узнав старика, он начал объяснять, что с утра его в срочном порядке вызвали в соседнюю деревушку, потому что кому-то показалось, что там поболели коровы. Осмотрев их, он сделал, на всякий случай, прививки и дал указания насчёт дальнейшего обращения с ними. Всё это отняло немало времени. Наконец наступил полдень. Его не отвезли домой, но зато рассчитались деньгами, и вот он в течение двух часов добирается пешком.

– В таком случае, забирайтесь ко мне, – предложил Пётр Иванович. – Маруся доставит нас к пункту назначения не хуже, чем какой-то захудалый «Мерседес».

Проехав около четверти часа, старик внезапно хлопнул себя ладонью по лбу.

– А ведь у меня есть чем скрасить путешествие! – воскликнул он, указывая на внушительную сумку от которой исходили приятные ароматы. – Или, чего доброго, вас уже покормили благодарные клиенты?

– Да нет, даже не предложили, – вздохнул ветеринар.

– Ага… – кивнул старик. – В таком случае, я предлагаю сделать перерыв в путешествии и перекусить чем бог послал.

Произнеся эти слова, он остановил Марусю и полез под. сидение за сумкой. «Чембогпослал» оказалось массой вкуснейших блюд – зажареной в печи курицей, домашней колбасой, копченым салом, зелёным луком, варениками с капустой и картошкой; а украшала всё это огромная бутыль той дивной жидкости, которую одни называют «огненной водой», другие – «spiritus vini», а у нас говорят просто – «зелёный змий».

– Вот это да! – воскликнул Михаил. – Вот лишь увидел всё это и сразу почувствовал, что чертовски голоден. Пусть бог пошлёт вашей хозяюшке крепкого здравия и счастья!