Kitobni o'qish: «Дети разведенных родителей: Между травмой и надеждой»

Helmuth Figdor

Kinder aus GESCHIEDENEN EHEN:

Zwischen Trauma und Hoffnung

Wie Kinder und Eltern die Trennung erleben

Psvchosozial-Verlas

Права на издание получены по соглашению с Psychosozial-Verlag. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Helmuth Figdor: Kinder aus geschiedenen Ehen:

Zwischen Trauma und HoffnungWie Kinder und Eltern die Trennung erleben (10. Aufl. 2017)

© 2004 Psychosozial-Verlag, Gießen, www.psychosozial-verlag.de

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2021

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2021

© Серия «Психология для профессионалов», 2021

Предисловие к восьмому изданию

Как автор я, конечно, рад постоянному спросу на свою выдержавшую уже 8-е издание книгу. Но не знаю, насколько уместно переиздавать ее в неизменном виде. С момента написания прошло уже пятнадцать лет, за это время многое изменилось: тему развода и детско-родительских отношений осветили в большом количестве научных публикаций, да и саму роль расставания люди начали понимать иначе. Изменились общепринятые социальные нормы (например, появилась совместная опека, посредничество при разводе; консультации по вопросам брака и семьи, а также воспитания детей; сопровождение бракоразводного процесса и социально-педагогическая поддержка для детей разведенных родителей). В книге поднимаются вопросы, ответить на которые раньше было невозможно. Некоторые проблемы, описанные здесь, в настоящее время сняты полностью или частично – например, это касается методологии консультирования в спорных случаях, рекомендованных действий консультантов и родителей.

Книга посвящена субъективным переживаниям расставания и способам психодинамической проработки этих переживаний – как у детей, так и у родителей. В этом смысле ее можно считать фундаментальной.

Актуальность исследования выходит за рамки обычного теоретического интереса. Мой опыт работы психотерапевтом и консультантом по вопросам воспитания детей показывает, что значительная часть перекосов в воспитании связана с ошибочной интерпретацией поведения ребенка. Родители, а также некоторые консультанты испытывают серьезные трудности, когда пытаются проникнуть в мир детских переживаний. В большинстве случаев мамы и папы также не особенно хорошо осознают свои чувства и мотивы своих поступков. Модель поведения, которую взрослые выбирают «в интересах детей», при ближайшем рассмотрении часто оказывается связана с сугубо личными мотивами. Потребности детей при этом совсем не учитываются.

Разобравшись как следует с субъективным восприятием развода и расставания, родители получат возможность узнать больше о психике детей, лучше понять свои чувства и чувства партнера. Это позволит справиться с жизненным кризисом, который возникает из-за развода, и справиться педагогически правильно. Осведомленность о субъективном восприятии развода детьми и родителями не менее важна и для консультирующих специалистов.

Успеху данной книги поспособствовала и практическая значимость положенного в ее основу психоаналитического подхода. Вот почему мне представляется логичным оставить текст без изменений. Тем не менее произошедшие с момента выхода книги изменения в обществе и профессиональной среде я не оставил без внимания. В послесловии я сделал обзор литературы по упомянутым в тексте и сносках теоретическим проблемам. Я дополнил перечень собственных публикаций несколькими, по моему мнению, особенно важными работами других исследователей.

Вена, февраль 2004 года

Предисловие

Эта книга основана прежде всего на исследованиях, проведенных в рамках проекта Института прикладного психоанализа при Обществе Зигмунда Фрейда в Вене (Sigmund Freud Gesellschaft). В первую очередь я хочу поблагодарить команду проекта, без чьей профессиональной помощи, заинтересованности и готовности к сотрудничеству работа не получилась бы. Это доктор Констанс Бухингер, доктор Ангелика Фритц, доктор Аликс Паулюс, работник социальной сферы Билли Раушер, доктор Томас Штефенсон, доктор Бригитта Тимель-Хаас, а также магистр Инга Шольц-Штрассер, которая была координатором проекта. Особая благодарность – президенту Общества Зигмунда Фрейда, доценту Венского университета, доктору Гарольду Лойпольд-Лёвенталю¹, давшему мне почетное и увлекательное задание: реализовать проект и обобщить результаты, полученные в ходе работы.

Доктору Сильвии Яничек я благодарен за ряд интересных идей, которые оказались важными для этой книги. И наконец, я хочу почтить память моего руководителя и наставника, доктора Марты Кос-Робес, чья скоропостижная смерть в прошлом году повергла в траур всех, кто знал ее и имел счастье с ней дружить.

Вена, сентябрь 1990 года

Введение

I

«Я бы не хотела, чтобы мой ребенок был совершенно беспроблемным, ведь для мальчика естественно быть резвым и непослушным». Фрау Б. вздыхает, потом опускает глаза, а когда снова начинает говорить, то едва сдерживает слезы: «Но я не знаю, что мне делать. Я на грани срыва!» Я был удивлен. Фрау Б. обратилась ко мне, чтобы получить советы по воспитанию. В самом начале нашей беседы она охарактеризовала своего пятилетнего сына Лео как смышленого, развитого мальчика, с которым начинаются проблемы, когда нужно делать то, чего он делать не хочет – например, одеваться и раздеваться, выключить телевизор, идти спать и т. п. Мать также обеспокоена, что сын слишком стесняется чужих взрослых. Все это она рассказала мне в спокойной и непринужденной манере. И вдруг – растерянность, слезы… Такая реакция, на мой взгляд, не соответствует сравнительно невинным симптомам, которые клиентка описала ранее. Я говорю об этом фрау Б., а она в ответ, заливаясь слезами, рассказывает, что вся их жизнь с сыном – сплошные конфликты, что отношения испорчены, что они постоянно кричат друг на друга, а потом рыдают. Мальчик в последнее время убегает от нее, когда она приходит за ним в детский сад. Я спрашиваю, знает ли фрау Б., почему так происходит. В ответ она говорит: «Я не знаю. Но может быть, мои родственники и друзья правы, когда упрекают меня в том, что я избаловала Лео, что я недостаточно строга с ним. Я пыталась воспитывать сына, опираясь на понимание вместо строгости. А сейчас я не понимаю, что происходит между нами. Очевидно, я все делаю неправильно!»

Время консультации подходит к концу. Я обращаю внимание фрау Б. на то, что она много сообщила мне о себе и Лео, о родственниках и друзьях, но не сказала ни слова об отце ребенка. Она краснеет, будто я застиг ее на месте преступления, и говорит, как бы мимоходом, но на самом деле сильно волнуясь: «Да, это верно. Отец для Лео роли не играет. Мы уже два года в разводе, сын видит его раз в месяц, а то и в два». Далее фрау Б. утверждает, что развод не мог повлиять на ребенка, потому что на тот момент ему было всего два года, и он не мог ничего понять, совсем не расстроился. Клиентка держится отчужденно и изо всех сил старается сбить меня с «верного пути». Поскольку время беседы истекло, мы договариваемся о следующей встрече.

Конечно, нельзя заранее предполагать, что трудности в отношениях между Лео и его матерью связаны исключительно с разводом. Но все же удивительно, что эта образованная женщина, которая к тому же интересуется психологией, не видит связи между этими фактами. Это заставляет психоаналитика подозревать присутствие неразрешенных психических конфликтов, в которых важно разобраться, чтобы решить проблему.

Возникает вопрос: почему мать Лео пыталась скрыть, что развелась с мужем? У меня сложилось впечатление, что ей просто не хотелось снова сталкиваться с этим фактом. Но неделю спустя на очередной консультации фрау Б. сама поднимает этот вопрос – начинает рассказывать о себе, своем браке, разочарованиях и переживаниях; говорит о том, что ее муж вскоре после рождения Лео начал больше заботиться о ребенке, своих друзьях и развлечениях и все меньше – о жене. Сама она в тот момент сосредоточилась на сыне, не хотела спать с мужем, что еще больше осложняло отношения. Прожив так полтора года, она решила забрать ребенка и уйти. В заключение фрау Б. рассказала, плача, что несколько месяцев не решалась уйти, чувствуя, что не имеет права отнимать у ребенка отца. Да, муж все реже бывал дома, но Лео очень его любил. Можно предположить, что именно чувство вины заставило фрау Б. отрицать роль отца для сына, как и значение развода. Она убедила себя в том, что ребенок не заметит изменений в семье. Иначе просто не смогла бы развестись.

Фрау Б. – далеко не единственная женщина, живущая в состоянии внутреннего конфликта. Личные потребности и чувства входят в противоречие с родительской совестью. Большинство родителей, которые решились на развод, чувствуют себя очень виноватыми перед детьми. В Австрии распадается каждый третий брак, и каждый десятый ребенок в возрасте до 14 лет переживает развод родителей²(для ФРГ и Швейцарии цифры те же). Такие семьи встречаются часто, и сегодня родители-одиночки кажутся вполне обычным явлением. Однако в общественном сознании присутствуют противоречащие друг другу установки: все признают право человека расторгнуть неудачный брак, при этом все так же твердо убеждены, что развод родителей вредит детям.

Педагоги обычно осуждают развод («родители должны прежде всего думать о детях»), приводя в качестве аргументов выводы многочисленных исследований на эту тему. Например, есть данные, что развод и новые браки родителей часто провоцируют возникновение проблем, которые в дальнейшем заставляют обращаться за психологической помощью¹. В частности, это может быть общее беспокойство, переедание, бессонница^{3 4}. Многие дети начинают снова мочиться в постель⁵, появляются поведенческие проблемы: трудности с дисциплиной в школе и в семье⁶, иногда даже воровство⁷. У таких детей часто развиваются психосоматические симптомы – боли в желудке, головные боли, угри и другие⁸. Большинство детей из распавшихся семей проявляют особую раздражительность, страдают от чувства страха, тревожности и апатии⁹; почти у всех наблюдается агрессия по отношению к одному или обоим родителям или к другим детям¹⁰. Некоторые показывают слишком выраженную зависимость от взрослых, отстают от сверстников в социальном и эмоциональном плане¹¹. Перечисленные симптомы часто сопровождаются снижением внимательности и ухудшением успеваемости¹². Во многих случаях это не просто временные нарушения. Сравнительный анализ школьных достижений и профессионального образования детей из полных и неполных семей показывает, что дети разведенных родителей часто пропускают учебу в средних или старших классах и уровень их образования из-за этого страдает¹³.

Родители часто тянут с разводом из-за детей, так как, по мнению специалистов, именно благополучие детей превыше всего. Возникает вопрос: является ли развод как таковой ответственным поступком – с педагогической точки зрения?

У многих матерей и отцов нет выбора – разводиться или нет, партнер просто уходит. Но если не брать в расчет такие случаи, то возникают мысли об основных противоречиях между личными интересами и интересами детей. Результаты исследований не дают основания полагать, что у детей не появились бы проблемы, если бы родители не развелись. Такой вывод следует из каждого исследования, где сравнивается развитие детей из неполных семей с развитием детей, живущих в так называемых нормальных условиях¹⁴. Такие сравнения не учитывают психологический климат в семье. Возможно, не стоит разделять детей из семей, переживших развод, и детей, чьи родители постоянно ссорятся. Так, в ходе длительного исследования Валлерштейн¹⁵ пришла к выводу, что скандалы родителей вызывают у детей сильный страх. Даже если такие сцены происходили редко, дети спустя годы вспоминают о боли и страхе¹⁶, которые им пришлось пережить. Валлерштейн говорит, что в тяжелых случаях психические проблемы уже во взрослом возрасте возвращают людей к переживаниям, перенесенным в период развода родителей¹⁷.

В последние годы появился ряд системно-теоретических работ, в которых анализируются отношения родителей – бывает, что уже после развода ссоры между бывшими супругами вспыхивают с новой силой. Существует общее мнение: дети, втянутые в противостояние между матерью и отцом, оказываются в тяжелом конфликте лояльности, который наносит вред ментальному здоровью¹⁸. Это касается не только детей из распавшихся семей, но и детей, живущих в полных семьях: конфликтующие между собой родители ищут в детях союзников (это может происходить и осознанно, и неосознанно).

Ребенок очень чувствителен к перемене настроения родителей, остро переживает, когда кто-то из них чувствует себя несчастным и страдает. Нередко такие дети берут на себя роль «терапевтов брака», пытаются утешить или помирить маму и папу¹⁹. Во многих случаях такие попытки начинаются задолго до развода. Нередко так называемые «симптомы развода» появляются у детей непосредственно перед расставанием матери и отца. Подсознательная задача нетипичного поведения детей в этом случае – отвлечь родителей от их проблем в браке. Некоторые дети, пытаясь достичь этой цели, стараются как можно меньше злить родителей и лучше себя вести²⁰. Переживания из-за физического и психического насилия, конфликта лояльности, попытки помирить родителей оказывают на развитие детей отрицательное влияние – это касается и полных семей, где постоянно происходят ссоры, и детей уже разведенных родителей.

Исследования Бюлера и Кэхеле показывают, что чаще всего причиной обращения к детскому психиатру является развод и новый брак родителя. Но доказывает ли это, что развод однозначно вреден? Репрезентативная выборка исследований, проводимых консультационными службами, ненадежна. Да и сама консультация с переменными показателями – довольно сомнительный критерий для психогигиенической оценки развода. Каждый педагог и практикующий психолог знает о страхе родителей обратиться за профессиональной помощью из-за трудностей в воспитании. Возможно, родителям легче говорить о проблемах и обращаться за помощью, когда можно искать причины трудностей с детьми во внешних событиях (таких, как развод) или когда есть возможность перенести вину на другого (например, супруга, который стал инициатором развода). Если же свалить вину не на кого, приходится искать причину в себе. Становится стыдно, и это часто не дает возможности родителям сознаться друг другу (и самим себе) в собственных ошибках. Многие обращаются за советом (если вообще обращаются), только если не видят иного выхода. Это характерно и для родителей, ставших инициаторами развода. Тогда мы видим, как в истории с матерью Лео, отрицание родителем части своей вины в проблемах ребенка.

Есть и другой аргумент, который заставляет усомниться в утверждении, что развод отвечает лишь эгоистическим потребностям родителей: дети страдают больше всего, когда видят родителей несчастными и недовольными. К сожалению, нельзя утверждать, что счастливые в браке люди автоматически являются хорошими родителями. Но способность посвящать себя детям – главный критерий хорошего воспитания – снижается, когда взрослые чувствуют себя разочарованными, несчастными. Часто бывает, что родители, сохраняющие неудачный брак ради детей, в итоге воспринимают детей как виновников своей неудавшейся жизни (подсознательно, разумеется). Отношение к детям становится противоречивым, возникает тенденция к скрытой или даже явной агрессии.

Конечно, взрослые, которые переживают кризис брака, должны попытаться разрешить конфликт, прежде чем подать на развод. Сохранять брак в интересах детей имеет смысл, если родители смогут уважать друг друга и оба будут участвовать в решении конфликтов. Результаты исследований не подтверждают мнение, что развод – однозначно удачное решение для родителей и страшное для детей.

Противопоставление личных интересов и родительского долга превращает развод в грех. На примере фрау Б. видно, к чему могут привести убеждения, вызванные чувством вины. Для моей клиентки невыносима сама мысль о том, что ее решение разойтись с мужем принесло ребенку страдание. Исполнение законного желания стало для фрау Б. необходимым условием освобождения от брака, ставшего пыткой. Она придерживалась мысли, что Лео не может быть против развода, и любая негативная реакция со стороны ребенка становилась угрозой душевному равновесию матери. Психоанализ в подобных случаях говорит о (бессознательной) защите от конфликта. Трагизм ситуации заключается в том, что фрау Б. лишила себя возможности помочь ребенку в преодолении кризиса, связанного с разводом.

II

Что могут сделать родители, чтобы предотвратить последствия развода для детей? Как выйти из конфликтного брака, который может быть невыносим в том числе и для детей?

Статистические данные о виде и частоте проявлений так называемых «симптомов развода» не очень помогают. Степень выраженности внешних симптомов ничего не говорит ни о характере проблемы, от которой страдает ребенок, ни о ее долгосрочных последствиях. С психоаналитической точки зрения конфликты, стоящие за симптомами, или, другими словами, значение симптомов²¹, являются решающими. Без данных о них невозможно понять истинную проблему ребенка и определить, означает ли отсутствие симптомов, что конфликт разрешен. Бывает, что конфликты со временем начинают выражаться иначе: становятся более тихими, менее заметными, воспринимаются окружающими легче, но при этом они все равно замедляют психическое развитие ребенка. Почти вся литература, в которой описываются последствия развода для детей, следует упрощенной концепции адаптации: возникновение и исчезновение симптомов (зачастую незаметных) приравнивается к возникновению или исчезновению психических проблем. Это относится не только к статистико-эмпирическим, но и к большинству системных работ по семейной терапии. Сама Валлерштейн, которая в своих работах вдохновлялась психоанализом, показывает оптимистический настрой после первых катамнезов и утверждает, что в течение пяти лет после развода у многих детей специфические симптомы исчезают. По ее мнению, примерно 40 % детей переживают развод вполне удовлетворительно. Но дальнейшие исследования показывают обратное: проанализировав состояние детей 10–15 лет спустя после расставания родителей, ученые были вынуждены признать, что развод оставил глубокий след в душе даже у тех, кто смирился с ним.

«Три часа беседы с Денизой дали понять, что мы исходили из неверных предположений» (с. 125). «Мы смогли обнаружить отложенные последствия развода у детей из распавшихся семей только благодаря проведенному длительному обследованию. У детей, которые в переходном возрасте и в школе почти не имели проблем, в более позднее время неожиданно проявлялись психологические кризисы. Только после того, как Дениза рассказала о своих страданиях, у нас возникло предположение, что у других девушек могут быть такие же замедленные реакции…» (с. 130).

Вызывающее поведение ребенка не всегда является невротическим симптомом в узком смысле. Резкий перелом в жизни, такой как развод, должен повлечь за собой реакцию, при условии что ребенок любит обоих родителей. Подобные психические реакции (В. Шпиль)²² часто выглядят как невротические симптомы. Они исчезают на новой ступени развития «Я» – то ли из-за привычки, возраста и изменения обстоятельств, то ли благодаря психологопедагогической поддержке, оказанной ребенку. Вызывающее поведение – это не всегда невротический симптом. Даже если ребенок демонстрирует слабую реакцию, это не освобождает нас от обязанности проявлять внимание к его психическому состоянию. Клиническая практика показывает, что неадекватная реакция окружения на любое (нормальное) раздражение ребенка мешает проработке опыта и в итоге способна даже спровоцировать возникновение душевных конфликтов. Эти конфликты, в свою очередь, разрешаются еще более невротическим путем – включаются подсознательные механизмы защиты.

Итак, нужно определить проблемы конкретного ребенка, понять важность его индивидуальной реакции на развод родителей. Важно разобраться в процессах, которые начинаются в психике ребенка, когда родители разводятся, и понять, как все это может отразиться на его дальнейшем развитии. Нужно искать способы помочь ребенку в преодолении кризиса.

Перечисленные выше методы в наше время – привилегия психоанализа. Но до сих пор психоаналитики были озабочены проблемами развода лишь в контексте индивидуальной патологии – когда пациенты или их родители пережили развод, который обсуждался во время психотерапевтического процесса. По этой причине в отдельных случаях психоанализу не удается использовать все свои возможности. Исследования, ориентированные на симптомы, предусматривают изучение вопроса об эффективных методах помощи. Главная заслуга таких исследований – это вывод о том, что частичная потеря одного из родителей почти у всех детей приводит к нарушению психического равновесия. Это невротический процесс с долгосрочными последствиями. Конечно, душевная травма каждого ребенка – особенная, однако психоаналитическое исследование большого числа отдельных случаев приводит к результатам, которые позволяют сформулировать и общие положения надындивидуальной значимости. А именно – легко предположить, что в результате столь значительного события в жизни ребенка, как расставание двух его самых любимых и нужных людей, часто проявляются определенные желания, фантазии, конфликтные положения и стратегии преодоления. Могут появиться и другие виды психических реакций. Если сфокусировать аналитический интерес не только на ребенке, но и на проблемах его родственников, их взглядах, типичных моделях взаимодействия и других условиях, можно получить представление о зависимости между детскими переживаниями и преодолением кризиса. Эту связь нельзя считать жесткой, но тем не менее можно предполагать, из-за каких внешних обстоятельств²³ вероятнее всего возникнут определенные переживания, какими будут способы их преодоления.

III

Рассуждая таким образом, мы решили провести психоаналитическое или, точнее, психоаналитически-педагогическое исследование²⁴, посвященное влиянию развода на психическое развитие ребенка. Инициатива принадлежала Гаральду Лойпольд-Лёвенталю, президенту Общества Зигмунда Фрейда в Вене и председателю Института прикладного психоанализа – он официально возглавил проект. После урегулирования финансовых вопросов при участии юбилейного фонда Национального банка Австрии в конце 1986 года началась оргподготовка. В 1987 году мне поручили разработать методическую концепцию и взять на себя текущее руководство. Затем была создана творческая группа²⁵.

Базой проекта стала консультационная служба для разведенных и разводящихся родителей. Эта служба была создана специально для исследования, располагалась она на исторической территории: улица Берггас, 19, 5 (в квартире, некогда принадлежавшей Зигмунду Фрейду). Узнав о проекте из прессы, родители, учителя, воспитатели детских садов, специалисты по работе с молодежью, адвокаты проявили к нему интерес – для них это был шанс получить профессиональную помощь. Консультация была бесплатной, но лишь в случае, если родители готовы были пройти общее диагностическое обследование сами и согласны были на обследование детей. Так как проект должен был полностью отвечать психоаналитическим требованиям, мы не могли ограничиться одной лишь теоретической базой для формирования гипотез и интерпретацией результатов с точки зрения психоанализа. Важнейший предмет психоаналитического исследования – интрапсихические подсознательные процессы. В нашем случае изучить их можно было, лишь прибегнув к особой методике. Классический подход (обобщение данных, полученных в рамках терапии, сеансов психоанализа) нам не подходил. Оставшись в рамках психоаналитического сеттинга, мы не только приобрели бы сложности с точки зрения финансовых и временных затрат, но и смогли бы привлечь не слишком много клиентов. Это были бы в основном хорошо образованные и (или) чрезвычайно мотивированные родители, которые ради детей или самих себя решились на психоанализ. Кроме того, важный момент – мы увидели бы лишь тех детей, у которых развилась навязчивая симптоматика, вызывающая тревогу у родителей. Важно также и то, что при классическом подходе можно наблюдать изменения психики у обследуемых людей, но трудно выделить отдельную переменную величину «развод». Наблюдение занимает месяцы, а то и годы, человек, состояние которого мы анализируем, постоянно меняется. К тому же во время терапии связь психодинамического процесса и внешних обстоятельств бывает едва заметна.

Из этих соображений мы решили использовать для наших целей метод обследования, основанный на проективных психоаналитических тестах, которые дополнялись интервью с родителями²⁶. В среднем мы беседовали с родителями по четыре раза, всегда – полтора часа за сеанс. С детьми мы виделись по три-четыре раза (в зависимости от возраста), в течение часа-полутора. Результаты интервью и тесты обобщал и оценивал эксперт, а затем на заседаниях группы обсуждались результаты с учетом разработанного диагностического профиля проекта. При обработке, прежде всего, учитывались психодинамические проблемы пациентов и проблемы взаимодействия между членами семьи в каждом отдельном случае. Отдельно обсуждались методы работы с такими пациентами. На последнем этапе проводилась беседа с родителями и детьми об итогах обследования. В ходе таких бесед мы старались создать условия, чтобы избежать сознательного или бессознательного сопротивления пациентов, которое иногда возникало в связи с полученными результатами. Если же мы все-таки встречали сопротивление, то старались работать с ним. В итоговой беседе обсуждались данные, которые выходили за рамки имевшейся у родителей изначально информации, происходило сближение с экспертом и переход к психоаналитически-педагогической консультации. При частом общении достичь поставленной цели удавалось быстро, но в работе с отдельными парами были перерывы (они могли достигать нескольких недель и даже месяцев). Кроме того, осенью 1987 года мы организовали родительскую группу.

Разумеется, консультация помогала детям и их родителям – это компенсировало время, потраченное ими на встречи со специалистами. Мы получили возможность контролировать (верифицировать) результаты обследования. В итоге мы смогли исследовать методы и эффективность психоаналитически-педагогической консультации. С одной стороны, такая консультация является когнитивно ориентированной, а с другой – представляет собой метод психоаналитической терапии²⁷.

Исследования длились два года. За это время мы основательно обследовали сорок детей и условия их жизни. Если учесть обобщения, сделанные психоаналитиками самостоятельно и в команде, а также беседы с родителями, в общей сложности мы потратили на каждого ребенка от 35 до 40 часов. Полученные результаты были задокументированы в итоговом отчете проекта в 1988 году. С публикацией этого отчета мы решили подождать – результаты работы должны были стать окончательно понятны после новых встреч с теми же родителями и детьми в возрасте от трех до пяти лет. В образовавшемся промежутке я планировал заняться другими направлениями и своей обычной психотерапевтической практикой. Но произошло иначе.

Проблема развода не отпускала меня. Нашей работой заинтересовалось немецкоязычное научное общество: исследования широко освещались в прессе, нескольким семьям, где были тяжелые проблемы, нам удалось помочь – о хороших результатах сообщали адвокаты по семейному праву. Нам поступали приглашения выступить с докладами и провести встречи со специалистами, занимающимися проблемой развода (психологами, педагогами, работниками социальной сферы, судьями). Меня пригласили на встречу с группой помощи разведенным родителям, одиноким матерям и отцам. Кроме того, ко мне на консультации стали приходить пары, которые планировали развод, и уже разведенные. Благодаря этому я узнал о дополнительных проблемах, возникающих при разводе, возникли новые вопросы, появились новые идеи. И я решил написать книгу. Во многом потому, что полученные в ходе проекта знания уже принесли большую пользу родителям и детям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Я колебался между тем, чтобы опубликовать полученные данные, и тем, чтобы дождаться итоговых результатов проекта, когда издательство «Маттиас Грюневальд» предложило выпустить книгу. И я согласился.

IV

Как должна была выглядеть книга? Предметом нашего научного исследования была психодинамика детского переживания развода. Работа, во-первых, должна была описать вероятные отложенные последствия развода и, во-вторых, объяснять связь между психическим развитием и внешними (меняющимися) обстоятельствами. У каждого переживания есть сознательные и подсознательные показатели, которые зависят от актуального психического состояния, индивидуальной истории и отношений с окружающими в настоящем и прошлом. Отношения внедряются в субъективные системы, формируются и меняются; за ними стоят личности (в нашем случае – прежде всего родители) с их сознательными и подсознательными конфликтами. Таким образом, требуется учет психодинамических факторов и их последовательности. Основных вариантов у меня было два. Первый подход: постараться рассмотреть феномен развода с разных точек зрения. Например, развод в подсознательном переживании ребенка / бессознательные аспекты в проектном тесте / переживание из-за развода матери или отца, интеракциональные аспекты отношений «родители – ребенок», «мать – ребенок», «отец – ребенок» и т. д. И в заключение – привести эмпирические данные, полученные в ходе анализа последствий, которые носят долгосрочный характер, информацию о педагогических и терапевтических формах взаимодействий.

Второй возможный метод – последовательно и подробно описать истории пациентов, с которыми мы столкнулись в ходе исследования, отобрав эти истории в соответствии с ключевыми интересующими нас направлениями. Так сделала, например, Валлерштейн в своей последней работе (Валлерштейн/Блакслее, 1989).

Проблема первого метода заключается в том, чтобы разделить взаимосвязанные перспективы ради соответствия требованиям, которые определяли общий исследовательский процесс и мою психоаналитически-педагогическую работу: научиться лучше понимать проблемы детей, матерей и отцов в комплексе взаимозависимых обстоятельств. На первый взгляд метод кажется адекватным. Но опасность в том, что трудно установить внутреннюю зависимость между феноменами и единичными случаями. Особенные сложности ждут на этом пути психологов-дилетантов – есть большой риск неверных обобщений. Недавно одна клиентка жаловалась мне, что бывший муж не только полностью принимает сторону сына, когда тот жалуется на ее воспитание, но и в присутствии мальчика критикует педагогическую позицию матери. Когда мы заговорили об этом с самим отцом, он признал, что так все и есть, и, повернувшись к бывшей жене, сказал: «Если бы ты читала книгу Валлерштейн, то знала бы, что у мальчиков, которые выросли под влиянием матери, позже возникают проблемы с установлением сексуальной идентичности». Утверждение отца в известном смысле верное, но вряд ли оправдывает его поведение. Мы думаем, что, проявляя такую лояльность по отношению к мальчику и выступая против бывшей жены, он скорее создает новые проблемы, чем помогает устранить уже имеющиеся.

В результате этих размышлений я решил отказаться от единой систематики и вместо этого подчинить структуру книги цели понимания, или правильнее сказать – инициировать возможность понимания, в процессе работы добавляя к уже изложенному материалу всё новые аспекты с их одновременной дифференциацией. Основная структура книги раскрывает положение ребенка, который должен справиться с изменениями в жизни (первая часть); прошлое полной семьи (вторая часть), и будущее в изменившихся в результате развода родителей жизненных обстоятельствах, в которое ребенок привносит имеющийся у него психологический багаж (третья часть). Каждую часть я использую, чтобы обратить внимание на определенные аспекты психической реакции.

Основу первой части составляет динамика конфликта переживания развода и развитие отношений матери и ребенка после развода. Роль отца²⁸ будет освещена в этом разделе с точки зрения ухода из семьи – его внезапного отсутствия в повседневной жизни ребенка. Разные реакции детей на развод и то, как они преодолевают сложившиеся обстоятельства в первые два года, указывают на разные варианты ситуаций в семье перед разводом. Вторая часть выдвигает на первый план особенности психического развития в условиях прекратившихся любовных отношений между родителями. Я исследую вероятное влияние конфликтных отношений матери и отца на ментальное развитие ребенка в различных фазах. Этот вклад в психологическое развитие раскрывает перед нами три ключевых момента: 1) проблемы ребенка начинаются не с развода как такового; 2) есть представление о возрастной специфике проблем, которые может принести развод; 3) важно, как именно на развитие ребенка влияет значение, которое он придает разводу родителей, и то, как он преодолевает сложившуюся ситуацию. Третья часть книги, как и первая, рассматривает развитие ребенка не столько в аспекте распада семьи, сколько в плане изменившихся отношений. Кроме специфических проблем, связанных с посещениями отца, значительное внимание в этой части книги я уделяю проблемам отношений родителей после развода. Решение этих проблем – это важнейшее условие для развития ребенка, которое создает благоприятную перспективу. Я не обсуждаю специфические проблемы, которые приносят в жизнь ребенка новые браки родителей. Это события, которые могут иметь огромное влияние, возникающие в связи с ними проблемы сложны и многогранны, и подробное их рассмотрение требует отдельной работы. В этой работе мы лишь затрагиваем данную проблему²⁹, ее основательному рассмотрению будет посвящена новая публикация.

Важный вопрос – как встретят книгу читатели с разной степенью подготовленности в области психоаналитической теории. Я серьезно поработал над изложением, стремясь обеспечить спонтанное понимание текста без обращения к общим теориям (основные объяснения даны в скобках и сносках), но в некоторых случаях все-таки не обойтись без теории и знакомства с соответствующими понятиями. В интересах читателей, мало знакомых с психоанализом, я постарался дать нужный теоретический материал в виде экскурсов.

Используемые истории отдельных семей и детей или, лучше сказать, отрывки из них, представлены в тексте не обособленно, как в вышеупомянутой книге Валлерштейн. Скорее это живые примеры, их следует воспринимать как иллюстрации, которые помогают читателю установить взаимосвязь между изложенными феноменами и его личной ситуацией. Читатель найдет в приложении подробные описания теоретических и методических положений исследования, которые легли в основу данной книги.

Часть первая
Как ребенок переживает развод

Глава 1
Папа и мама разводятся

1.1. Психологический момент развода

Мы хотим научиться понимать, как ребенок переживает развод родителей или, другими словами, как разные дети могут его воспринимать, какие реакции и при каких условиях наиболее вероятны. Что следует понимать под словом «развод»? И что собой представляет переживание данного события? Наличие правового акта развода значения не имеет – для ребенка неважно, состоят его родители в официальном или гражданском браке. Юридический развод играет в этой ситуации второстепенную роль. Иногда проходят месяцы и годы до полного расторжения брака. Нередко и после развода родители продолжительное время остаются вместе. Я знаю одну пару, которая развелась, когда дочери было девять месяцев. Сегодня девочке восемь лет, а папа и мама до сих пор живут вместе.

В первую очередь нас интересует психологический момент развода. Расторжению брака часто предшествуют долгие конфликты родителей, во время которых они могут временно расставаться (один или несколько раз). Такие расставания имеют место в жизни каждого ребенка. Отец Ганса несколько месяцев в году проводит в заграничных командировках. Является ли Ганс по этой причине в психологическом смысле ребенком из распавшейся семьи? Отец Биргит работает по ночам. Когда в пять часов вечера бабушка забирает ее из детского сада и приводит домой, отца уже нет дома – он ушел на работу. Утром, когда девочка уходит из дома с мамой, он еще спит. Биргит видит отца только по выходным. Она тоже «ребенок из распавшейся семьи»?

В приведенных выше примерах речь идет о разлуках, связанных с работой, а не с конфликтами родителей. Но данный критерий тоже не вполне состоятелен: маленькие дети не видят разницы. Нередки случаи, когда рабочие командировки отцов подсознательно воспринимаются как расставание: взрослые стараются проводить меньше времени с семьей и полностью переносят жизненные интересы на работу. Есть и обратные примеры. Однажды мать Марио взяла сына, переехала к подруге и потребовала развод у мужа, которого до этого застала с другой женщиной. Шестилетнему Марио она сказала, что в их квартире ремонт, а папа живет у своей матери, так как жилье подруги слишком мало для всех. «Ремонтные работы» продолжались многие недели, потом отец будто бы продал квартиру, а поскольку Марио продолжал спрашивать о нем, ему сказали, что папа работает в другом городе. Так продолжалось почти два года, пока мальчик не увиделся с отцом и не узнал, что родители развелись. Когда этот ребенок начал переживать развод родителей? Конечно, не в момент переезда к маминой подруге. Это были своеобразные каникулы у тети Моники, которая очень нравилась Марио. Он гордо рассказывал друзьям, что после ремонта у них будет самая прекрасная квартира на свете. (Мама даже обещала, что комната сына будет оклеена обоями с картинками из его любимого мультфильма.)

Вышеприведенные примеры показывают, что продолжительность развода не является критерием его переживания. Есть дети, которые месяцами тоскуют по отцу или матери. Они грустят, но остаются несломленными. А есть такие, кого просто не узнать на второй день после развода. Все зависит от того, как ребенок понимает развод: уходит папа (мама) навсегда или он (она) вернется. Чем отличается развод от других видов разлуки (за исключением смерти одного из родителей), так это окончательностью решения, необратимостью и изменением привычных жизненных обстоятельств. Обычно такая ситуация возникает, когда ребенку сообщают, что «папа и мама разводятся», «папа (мама) уезжает навсегда», «папа (мама) не будет больше с нами жить» и т. д. Данное обстоятельство делает из развода утрату. (Более того, опыт развода и смерти одного из родителей имеют так много общего, что нет ни одного критерия, по которому их можно было бы отличить друг от друга. Особенно это характерно для детей в возрасте до семи-восьми лет, не понимающих, что такое смерть, и воспринимающих одинаково слова «уйти» и «уйти навсегда».)

Я предлагаю определить момент осведомления детей о состоявшемся или предстоящем разводе, а также окончательное расставание родителей как психологический момент развода. Если дети слишком малы, чтобы все понять, или если родители дают какие-то косвенные объяснения внезапному отсутствию отца (матери), невозможно установить связь психологического момента развода с однозначным внешним событием. Об этом ясно говорят примеры пострадавших детей. Девятилетняя Габи до сих пор хорошо помнит, как родители сообщили ей, что разводятся. Габи тогда было ровно четыре года, и она думала, что развод как-то связан со стрижкой волос (в немецком языке sich scheiden lassen (разводиться) и haare scheiden (стричь волосы) звучит очень похоже. – Примеч. пер.). То обстоятельство, что папа больше с ними не живет, она не связала с разводом. Однажды через год, после ссоры с бабушкой, девочка начала плакать и кричать: «Когда папа наконец переедет к нам?» – и получила ответ: «Папа навсегда останется в Л. Ты же знаешь, что твои родители развелись!» Для Габи именно этот день оказался днем развода. Марио, которому долго ничего не рассказывали (см. выше), примерно через год начал сомневаться в объяснениях матери, ее подруги и бабушки с дедушкой. Долгие месяцы он думал, чем занимается отец за границей, представлял себе экзотические страны и приключения, которые там случаются и в которых он сам, фантазируя, принимал участие. Мальчик представлял себе чудесный день, когда папа вернется. Но уклончивые ответы взрослых, чувство неловкости или раздражения, которое вызывал Марио у матери своими вопросами, озадачивали его. Папа не присылал открыток, как он делал раньше, когда уезжал. Несколько недель надежда на возвращение отца сохранялась, но постепенно ослабевала, пока не исчезла. Это и был момент развода для Марио: он вдруг просто перестал спрашивать об отце. Для матери было странно, что четырнадцать месяцев спустя после фактического развода ребенок вдруг стал испуганным и агрессивным – как ей казалось, без внешней причины.

1.2. Видимые и «скрытые» реакции ребенка на развод

Если в дальнейшем речь пойдет о реакциях на развод, то здесь – о глобальных изменениях, следующих за ним. Нельзя получить представление о психологической картине реакции ребенка на развод, исходя только из его поведения или других внешних симптомов. Особенности поведения могут быть выражением аффектов, так называемыми реакциями-переживаниями. Они способны отражать сложное невротическое событие, состоящее из конфликтов между частично подсознательными порывами и специфическими механизмами защиты³⁰. Важно и то, что аффекты или психические конфликты вовсе не должны проявляться внешне как некая «ненормальность». Оценивать тяжесть психической нагрузки по заметной глазу симптоматике – ошибка, которую совершают не только ученые, но и многие родители.

Петер и Роза, например, входили в группу детей, у которых родители развелись несколько лет назад. Они жили вместе с матерью и ее вторым мужем, который очень их любил. Четырнадцатилетний Петер постоянно огорчал мать – у него были проблемы с концентрацией, которые мешали учебе, и он был постоянно не уверен в себе. Роза, младше брата на три года, была в школе любимой ученицей, отличалась общительностью и добротой, занималась благотворительностью. Но проведенное специалистами исследование показало, что оба подростка, как и прежде, тоскуют по отцу и у них до сих пор сохраняется агрессия по отношению к матери. В подсознании детей присутствовала установка, что мать выгнала отца из дома. Агрессия была скрыта под внешне любвеобильным и вполне бесконфликтным отношением детей к маме. Подавление агрессии у Петера «ушло» в интеллектуальную сферу и выразилось в страхе перед активными действиями. С тех пор как он начал соотносить себя больше с матерью, чем с отчимом, восприятие себя как мужчины пошатнулось, он стал более пассивным. Агрессивные импульсы он направлял на себя самого (проявлять агрессию по отношению к маме не давали угрызения совести), и под влиянием нормальных проблем переходного возраста все чаще впадал в депрессию. Роза преодолевала агрессию с помощью отзывчивости, уходя от конфликтов, – она была всегда готова помогать другим, вплоть до самопожертвования. Это стоило ей больших душевных затрат, которые в последние месяцы часто проявлялись в виде мигрени. Мать была поражена, когда я поделился с ней своими мыслями о том, что делать с проблемами Петера и Розы. Она думала, что дети не слишком пострадали из-за расставания с отцом. Клиентка рассказала, как дети, на тот момент семи и четырех лет, отреагировали на новость, что папа переехал. Петер только сказал: «Это же лучше, у нас будет больше порядка в доме!» А Роза спросила: «Я буду ходить там в другой садик?» «Дети не выделялись особым поведением, – сообщила мать. – Они стали спокойнее и уравновешеннее. Вот я и решила, что устранение напряженных отношений между мной и мужем благоприятно для них».

ЭКСКУРС: ПСИХОАНАЛИЗ, ПСИХИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ И НЕВРОТИЧЕСКИЙ СИМПТОМ

Классическое психоаналитическое лечение состоит из трехчетырех посещений в неделю на протяжении нескольких лет. От пациентов не требуется ничего, кроме соблюдения основного правила: рассказывать первое, что им приходит в голову, о своих спонтанных мыслях и чувствах, независимо от того, кажется им это важным или нет, подходящим или неподходящим, приятно это или неловко (например, если чувства или мысли направлены против личности аналитика). Вскоре выясняется, что главное правило требует от пациента определенной жертвы, которая тяжелее финансовых и временных затрат, – постепенного отказа от привычного представления о себе. Тот, кто проходит психоанализ, узнает, что по отношению к близким тоже можно испытывать ненависть; что отвергая кого-то, мы можем испытывать страсть (возможно, смешанную с разочарованием); что люди, вызывающие восхищение, могут быть причиной зависти и ревности; что альтруистические поступки бывают продиктованы тщеславием; что желание идет рука об руку со страхом его исполнения; что под внешним самоуверенным и доминантным поведением скрывается большая неуверенность в себе; что близкие, которых мы любим невинной любовью, – такие как родители, дети, люди одного с нами пола – могут быть предметом возбуждающих фантазий и т. д. Словом, в ходе терапии обнаруживаются склонности, о которых человек понятия не имел и иметь не хочет. Это не значит, что первоначальное представление о себе, своих отношениях с людьми было неправильным. Просто психоанализ вскрывает настоящее. Опыт показывает, что душевные процессы в значительной степени противоречивы и амбивалентны: я люблю и ненавижу; я хочу подчиниться и подчинять других, быть большим и маленьким, мужественным и женственным; хочу помогать другим и себе; я прощаю и ищу мести и т. д.

Итак, мы знаем об этих противоречиях. Едва ли существует желание, которое не порождало бы противоречий: я хотел бы утром дольше спать, но не хочу потерять работу; мне хочется порадовать своего ребенка и пойти с ним в кукольный театр, но хотелось бы и спокойно почитать книжку; я могу себе представить, как было бы прекрасно иметь собственный дом, но в ужасе от предстоящей работы в нем; я бы рад съесть этот вкусный шницель, но мне хотелось бы все же похудеть. Это маленькие и большие конфликты повседневности, с которыми мы живем, каждый день делая выбор исходя из того, что для нас сейчас в приоритете.

Существуют определенные ситуации и виды конфликтов, в которых способность разумно поступать подавляется или игнорируется. Когда человек говорит о том, что надо отказаться от желаний, потому что иначе грозит опасность, выясняется, что он не способен на отказ. Такие конфликтные ситуации возникают, регулярно повторяясь, и чаще всего в раннем детстве. Жизнь маленького ребенка характеризуется двумя особенностями – полной зависимостью от присутствия и любви родителей (или других значимых взрослых) и увлеченностью своими желаниями и побуждениями. Фактическая и эмоциональная зависимость требует, чтобы ребенок сохранял расположение родителей к себе, подчиняясь их ожиданиям и требованиям. При этом многое зависит не столько от того, что от него в действительности требуют, сколько от того, что думает ребенок по этому поводу. Если ребенок не выполняет требований, он должен бояться старших, потери их любви или вообще исчезновения. С другой стороны, мы видим детские желания, которые стремятся к удовлетворению и не терпят отлагательств. В подобных обстоятельствах ребенок легко попадает в психические конфликты, которые для него не просто неприятны или постыдны, а в высшей степени опасны. Если маленький мальчик или девочка попадает во власть своих чувственных побуждений, любовных желаний, нарциссических потребностей (признания и ценности) или агрессивных импульсов и фантазий и не видит шанса их удовлетворить, не страшась быть наказанным, покинутым или уничтоженным, порывы, чувства и фантазии вытесняются и становятся подсознательными. Ребенок, который, например, вытеснил свои агрессивные желания по отношению к матери, больше не нуждается в отказе от их удовлетворения, поскольку он их не испытывает. Так конфликт переходит в подсознание.

Вытеснение, однако, не устраняет психические составные конфликта. Став частью бессознательного, желания становятся сильнее и вновь стремятся в обновленное сознательное, ищут удовлетворения. Существует измененная, тонкая форма выражения, способная принести удовлетворение, не вызывая первоначальный страх. Классическими примерами данного вида конфликтной защиты являются: перенос вызывающей страх агрессии с близкого человека на другого, безобидного, или перенос страхов на другой объект, против которого есть возможность лучше защититься, чем против любимых и необходимых матери или отца; превращение желания в его противоположность (презрение, отвращение); отрицание фактов (как в случае фрау Б.); «расслоение» картины, когда ребенок создает одного человека только из добрых частей (перед которыми можно не испытывать страх) и исключительно из злых (которые позволяют быть агрессивным), – причем «продукты расслоения» время от времени сменяют друг друга или их части переносятся на других людей, благодаря чему создаются представления исключительно о добрых или только злых людях; проецирование своих чувств на другого человека и многое другое.

Результатом этих подсознательных превращений (психоанализ в данном случае говорит о механизмах защиты) являются невротические симптомы: повторяющиеся виды восприятия и поведения, душевные состояния. Их вряд ли можно изменить волевым усилием, поскольку они исполняют важную психическую функцию и в известной степени являют собой компромисс между противоположными психическими тенденциями, прямая репрезентация которых для ребенка будет чересчур угрожающей. Невротические симптомы позволяют частично удовлетворить эти стремления в довольно безопасных формах³¹. Однажды вытесненное стремление в большей степени остается табуированным – уже во взрослом возрасте и на всю жизнь. Поскольку подсознательное не развивается вместе с сознательным «Я», в каждом человеке есть слабый, зависимый, увлеченный и боязливый ребенок. Проще говоря, все невротические страдания взрослых – иррациональные страхи, сексуальные проблемы, невротические (истерические) физические недомогания, депрессии, проблемы самооценки и прочее – это анахронизм, результат несоответствия между нашими сознательными взрослыми и подсознательными инфантильными переживаниями, чувствами и желаниями. Поэтому их следует рассматривать как наследие психических конфликтов детства³².

В ходе лечения ведется поиск этих подсознательных, вытесненных частей личности и механизмов защиты. Цель этого поиска – предоставить их (снова) в распоряжение сознательного «Я» взрослого. Для взрослых конфликты из детства становятся менее опасными, есть шанс преодолеть их, не прибегая к подсознательной защите. Если это получается, симптомы теряют свою функцию (отражение страха) и могут исчезнуть.

Фрау Р. искала нашего совета насчет своей двенадцатилетней дочери Моники. Десять дней назад отец ушел от жены и двоих детей, чтобы начать новую жизнь в Австралии. С тех пор Моника не разговаривает с матерью, не может спать и сосредоточиться на занятиях, страдает и рыдает. Когда я спросил о втором ребенке, мать ответила: «С Робертом все в порядке. Кажется, с ним все в порядке». В ходе обследования обоих детей выяснилось, что для Роберта уход отца из семьи стал еще большей катастрофой, чем для сестры.

Если не рассматривать ситуации, когда отцы бьют детей и семейная жизнь состоит из страха и ужаса, надежда родителей на то, что развод не принесет детям особых переживаний, удивительна. Можно ли, обладая здравым смыслом и хотя бы минимальным психологическим чутьем, представить себе, что развод родителей никак не навредит детям?

1.3. Печаль, гнев, чувство вины и страх

Можно лишь вообразить, что мы почувствуем, если нас бросит человек, которого мы любим больше всех на свете. К тому же – если он сделает это без предупреждения. Многие родители не понимают, что отец, покидающий дом, уходит не только от жены, но и от детей. Дети переживают даже не развод родителей, а как бы собственный развод с отцом (матерью). Дети вообще не готовы к тому, что их отношения к обоим родителям зависят от чего-то другого, а не только от взаимной любви. Они, может, и понимают, что мама и папа часто ругаются, и даже то, что они больше не любят друг друга. «Но почему он оставляет меня? – спрашивает девятилетняя Лора. – Папа может жить в другой комнате. У него же есть я!» Рассказывая о папином переезде, мать знает, что он делает так из-за нее; вероятно, это ее инициатива. Лора же воспринимает все так, будто отец покидает ее. К тоске добавляется боль от осознания, что она сама не очень важна и недостаточно любима, чтобы удержать отца дома.

Осознание беспомощности и невозможность помешать разводу превращает печаль в ярость. Злость ребенка может быть направлена на обоих родителей, когда у него возникает чувство, что им важнее собственные потребности, чем его, что они причиняют ему боль, хотя всегда говорили, что для них на свете нет ничего дороже, и что они, игравшие роль хранителей порядка и долга, вдруг забыли о своем родительском долге. В других случаях злость обращается на одного из родителей, которого ребенок винит за развод, а со вторым он себя идентифицирует.

Анне семь лет, ее сестре Лауре — шесть. Беседы со специалистами показали, что Лаура не может простить отцу уход из семьи из-за другой женщины. Анна же, напротив, идентифицирует себя больше с отцом, испытывает злость и разочарование по отношению к матери, которую обвиняет в том, что та выжила отца из дома и забрала его у нее. На примере двух сестер мы видим, что обвинения детей не зависят от фактической вины родителей (не говоря о том, что вопрос об ответственности во многих случаях не до конца ясен, и мнения родителей разнятся; в случае Анны и Лауры мать потребовала развода вопреки воле отца: по ее мнению, вина лежала на муже, которого она уличила в связи с другой женщиной). Что касается восприятия детей, их обвинения в адрес родителей больше связаны со значением, которое приобретает для них развод, а также со статусом соответствующих объектных отношений³³и механизмами защиты от конфликтов, нежели с реальным положением вещей.

Злость по отношению к обоим родителям и к одному из них – тому, кого ребенок считает виновным, не исключают друг друга. Во-первых, агрессия может менять объект: ребенок сначала ненавидит отца, потом – мать, затем – обоих, за то, что они его обидели. Во-вторых, наряду с сознательными аффектами существуют еще и подсознательные. Так, проектные тесты показали, что Анна, которая злилась в основном на мать, переживает из-за отца, подсознательно обвиняя его в предательстве (об этих положениях речь пойдет в следующих главах).

Рассмотрим подробно один, особый вид обвинений – обвинения, которые дети предъявляют к себе. Большая часть обвинений, звучащих в адрес обоих родителей или одного из них, – это защита. Ребенок обвиняет других людей, чтобы самому избавиться от чувства вины. Но как дети, которые выглядят жертвами, а не преступниками, приходят к тому, чтобы обвинить себя в распаде семьи?

Глубоко поразмыслив, можно понять, что все проще, чем кажется на первый взгляд. Мы уже говорили, что многие, прежде всего маленькие дети, бывают застигнуты разводом врасплох. В изменившихся обстоятельствах они начинают понимать, что отношения и конфликты родителей имеют гораздо большее значение, чем отношение родителей к ребенку. Это оказывается неожиданно для них, ведь ребенок уверен о том, что он – центр мироздания. И хотя на третьем-четвертом году жизни появляется представление, что у родителей существуют собственные отношения³⁴, ребенок еще долго сохраняет иллюзию, что он – главный объект родительской любви. В этом случае дети воспринимают развод как провал своих отношений с ушедшим из семьи родителем и чувствуют себя отвергнутыми. Мы, взрослые, тоже испытываем это чувство, когда нас оставляет любимый человек, начинаем думать: может, я слишком мало ему дал? Что я сделал не так? Может, я недостаточно привлекателен? И так далее. Такие ощущения объясняют и потерю чувства собственной полноценности, и чувство одиночества, которое возникает почти у всех после развода родителей.

Чувство вины во многих случаях усиливается тем, что значительная часть родительских ссор была связана с вопросами воспитания. Ребенок видит причину конфликта в себе, начинает обвинять себя в том, что родители расстались. Иногда дети пытаются мирить родителей, а развод свидетельствует о провале этих попыток. С уходом одного из родителей страх разлуки, боязнь потерять любовь становятся реальными. С этими страхами в той или иной степени связан каждый «конфликт влечений», эти страхи – двигатель культурной адаптации. Развод многим детям кажется наказанием, расплатой за плохое поведение, недостаточные успехи и запретные мысли.

Особую роль играют фантазии, связанные с агрессией. Не бывает любовных отношений, в которых нет амбивалентных чувств – где есть любовь, всегда есть и элемент агрессии. Любовь делает нас и сильными, и ранимыми. Чем младше дети, тем чаще они считают, что если родители им что-то запрещают, в чем-то ограничивают – значит, не любят. Это порождает страх и ярость. Ребенок в гневе может не хотеть видеть отца или мать или даже желает, чтобы они исчезли, умерли (для маленьких детей это одно и то же), – и это нормально. Такие приступы агрессии быстро проходят, а потребность в любви возвращается, как и сама любовь. Но остается страх, что «злые желания» могут исполниться или за них может последовать расплата. Обычно ребенок быстро находит доказательства тому, что это необоснованные страхи: мама и папа с ним, живы-здоровы, детский гнев не наносит им вреда. Это очень важный опыт, благодаря которому ребенок учится различать вымысел и реальность, справляется с фантазиями о собственном всемогуществе. Расплата, которой ребенок опасается, остается в воображении – из-за разрушительных желаний и страха перед наказанием случаются фантазии о тиграх, разрывающих жертву, о ведьмах и духах.

Что происходит, когда маленькие дети во время обострения конфликта отношений узнают об уходе из семьи одного из родителей? Для них это выглядит как расплата – воплощение в жизнь желания, чтобы отец или мать исчезли. Другой вариант – если агрессия ранее была направлена против родителя, который остается в семье, уход второго воспринимается как наказание за эту агрессию.

Появление чувства вины за развод родителей – скорее правило, чем исключение, об этом говорится во многих работах³⁵. Валлерштейн и Келли (1980) считают, что такие явления встречаются в 30–50 % случаев. По моим наблюдениям, этот процент намного выше и у маленьких детей, и у детей более старшего возраста.

Чувство вины порождает страх – страх расплаты и страх собственной власти. Но даже те дети, которые не чувствуют себя «соучастниками» развода, испытывают беспокойство. Все серьезные изменения в жизни воспринимаются как угроза, особенно если учесть, что ребенок не имеет влияния на то, что должно произойти. Возникают вопросы: «Увижу ли я папу (маму) снова?», «Где мы будем жить? Куда он (она) переедет?», «Как я найду папу (маму), если я еще не могу ездить один на трамвае?», «Кто будет зарабатывать деньги, чтобы покупать еду?», «Что будет с моими друзьями, если мы переедем в другой район или город?», «Кто позаботится о моем хомячке, можно ли мне взять его с собой?», «Что я скажу в детском саду, если папа (мама) не будет меня больше забирать?» и т. д. Лишь тот, кто совсем не знает детскую душу, может смеяться над этими тревогами, лишающими ребенка покоя и сна. Эти тревоги – по сути рационализация глубоких бессознательных страхов, именно эти страхи подпитывают их и в итоге приводят к истерическим проявлениям.

Наряду с упомянутыми выше фантазиями о расплате к глубинным страхам относится боязнь потерять и второго родителя. Почвой для этого является шокирующее открытие об изменчивом характере любви. «Мама и папа не понимают друг друга, много ругаются и не любят друг друга, как прежде», – так большинство родителей объясняет детям причины развода. Нет ничего проще, чем представить себе реакцию ребенка: «Если мама больше не любит папу и уходит от него (или прогоняет его), кто знает, может, завтра или послезавтра она перестанет любить меня и точно так же уйдет или прогонит». Ребенок может так воспринимать ссоры – ведь, с его точки зрения, именно они привели к исчезновению любви между родителями. Поэтому часто после развода родителей поведение детей меняется «к лучшему» – ребенок стремится избегать конфликтов, отодвигает свои запросы на задний план, поскольку боится, что его бросят.

Вспомним Петера и Розу. Один ребенок может грустить, у другого гнев преобладает над печалью, третий, вероятно, мучается угрызениями совести. Четвертый же из-за панического страха потерять и второго родителя не решается ни злиться, ни грустить. Выражение эмоций глубокого индивидуально, но печаль, боль, ярость, вина и страх – это типичные и нормальные реакции ребенка на развод родителей. Именно так ребенок и должен реагировать, если он психически здоров и был в теплых отношениях с ушедшим родителем. Конечно, бывает и так, что детские чувства оказываются скрыты от окружающих, даже от родителей. Об этом мы поговорим далее.

Дети, которые любят родителей – пусть это чувство и амбивалентно, – всегда реагируют на развод. Расставание двух значимых взрослых – это событие, к которому нельзя остаться равнодушным. Чувства, которые мы описали выше, – не просто реакция на травмирующее событие, но средство, которое призвано восстановить душевное равновесие. Упомянутые психологические реакции, с одной стороны, раскрывают сильное душевное страдание, а с другой – дают возможность переживать его без угрозы для существования. Печаль помогает ребенку примириться с потерей и (за исключением случаев депрессии) утешиться. Обиженный ребенок вызывает у окружающих желание сделать для него что-нибудь доброе, ребенок позволяет себя утешить. Грусть в конце концов уходит, если ребенок понимает, что по-прежнему много значит для мамы и папы. Ярость — аффект, который возникает лишь в результате сильного разочарования. Разочароваться можно лишь в человеке, от которого ждешь чего-то приятного (удовлетворения и любви). Ярость означает борьбу против «злой» части объекта или самого объекта либо борьбу за восстановление хороших отношений с ним. Ярость допускает и вероятность катарсиса, то есть просветление, улучшение. К тому же это яркий сигнал для окружающих о том, что ребенку нужна помощь (при условии, что взрослые не чувствуют себя в опасности из-за детской агрессивности). Если родители понятно объяснят причины развода, смогут донести до ребенка, что они не сердятся на него, а, наоборот, хотят ему помочь, это даст возможность со временем преодолеть большую часть чувства вины. Если принять страхи всерьез и обсудить их с ребенком, можно помочь ему с ними справиться. Со временем ребенок поймет, что развод родителей, из-за которого пошатнулся мир, – на самом деле не конец света.

1.4. Мир манфреда и катарины разрушен

Есть дети, у которых новость о том, что один из родителей больше не будет жить вместе с ними, вызывает психические реакции, выходящие далеко за рамки описанных выше чувств горя, ярости, вины и страха.

Манфреду шесть с половиной лет. Обычно в таком возрасте мальчики идентифицируют себя с отцами. Идентификация значит гораздо больше, чем принятие другого человека в качестве примера для подражания. Идентифицировать себя с другим – значит слиться с ним, подсознательно фантазировать, что ты есть другой, переживать, как он. Идентификация проявляется в некоем «мы». Таким образом человек присваивает себе часть объекта, с которым идентифицируется. (Идентификация имеет огромное значение для детской социализации, она играет более важную роль для личностного развития, чем большинство учений, которым мы уделяем внимание в педагогических целях.) Манфред относился к числу мальчиков, которые особенно сильно идентифицируют себя с отцами. Для него отец был всем, что делает эту жизнь достойной: размер, сила, мощь, разум, любовь и восхищение матерью. У отца было все, чего ему не хватало. Только благодаря идентификации с ним мальчик не отчаивался из-за своей слабости и маленького роста, преодолевал страх перед теми, кто старше и сильнее. Отец оказывал Манфреду эмоциональную поддержку в отношениях с матерью, что позволяло хотя бы отчасти чувствовать себя защищенным от ее строгости. Идентификация смягчала болезненное осознание, что мать обращается с Манфредом как с малышом и доминирует; соотнося себя с отцом, мальчик мог в этой ситуации сохранять мужественность. Подобные сильные идентификации – не обязательно результат особенно близких внешних отношений (отец Манфреда был художником, он часто уезжал на несколько дней или недель). Отсутствие доступности объекта со временем может приводить к тому, что ребенок соотносит себя с ним чаще и в большей степени. Идентификация – это такой способ держать любимого человека при себе, или, точнее, внутри себя, даже если он фактически отсутствует³⁶.

Когда Манфред узнал, что отец не вернется домой из последней поездки, то потерял не просто любимого человека. Жить дальше без отца значило для него потерять свою личность. Отец, уходя, словно забрал с собой лучшие части самого Манфреда. Осталось маленькое существо, над которым издевались другие, мальчик, который снова чувствовал себя в полной зависимости от своей слишком заботливой матери. Для Манфреда потеря отца означала потерю будущего, потерю перспективы стать человеком. Развод кастрировал Манфреда, дал почву для воплощения предэдипова и эдипова комплекса. В подобных обстоятельствах печаль перерастает в отчаяние, чувство вины – в фантазии о самоуничтожении, а страх сменяется подавленностью.

Драматично переживается не только разлука с родителем своего пола. Катарине было неполных пять лет, когда ее родители развелись. Это был возраст максимальной эдиповой любви к отцу, отец воплощал для нее сияющего сказочного принца. Он работал врачом, и девочка пребывала в уверенности, что со временем она тоже станет врачом или медсестрой и будет ассистировать папе. Катарина переживала счастливые моменты, когда бралась за ручку двери его кабинета, когда отец разрешал принести ему картотеку. Ее любимой игрой была кукольная семья: кукла-отец был ее отцом, сама она – матерью, и они вместе заботились о детях. Любовь Катарины была взаимной, отец с момента рождения заботился о ней. Еще больше они сблизились на третьем году жизни девочки, когда у нее появился маленький братик Филипп, и отец переживал потерю внимания жены. Скрытая напряженность между родителями порой находила выход в открытых ссорах. Мать сосредоточилась на младенце, и это еще сильнее сближало отца и дочь.

С разводом родителей Катарина потеряла свой первый предмет любви, но это еще не все. Близкие отношения с отцом помогали ей меньше ревновать мать к брату. Отец стал для девочки как мать, поэтому после его ухода из семьи у нее возникло чувство одиночества. Во время ссор родителей она внутренне всегда принимала сторону отца, и после развода стала бояться своей матери. Это отнимало у малышки надежду вновь завоевать материнскую любовь – она чувствовала, что не может конкурировать с братом. Катарина начала ненавидеть отца так же сильно, как раньше любила. Отец переехал к своей подруге, мать любит Филиппа, и Катарина осталась одна. Развод отнял у девочки часть ее личности, а именно – чувство защищенности, ощущение, что она любима, и веру в свою способность любить. А любить и быть любимым для ребенка – одно из главных условий существования. Катарина думала, что утратила его.

Манфред и Катарина были так поражены разводом родителей, что не могли ни грустить, ни злиться. Они оказались непосредственно травмированы разводом³⁷, чувствовали себя побежденными, беззащитными и беспомощными. Так себя чувствует голодный младенец, который просыпается один в кроватке, и на его крик никто не приходит, чтобы покормить или как минимум утешить. Но и это еще не все. В отличие от простого испуга в данном случае психическое равновесие у травмированных людей само не восстанавливается. Травмирующее событие оставляет глубокие раны.

Я постарался показать, как переживание развода родителей повлияло на личность Манфреда и Катарины: они оба больше не те дети, которыми были когда-то. Конечно, Манфред и Катарина реагируют на происшедшее, но это реакция не на обстоятельства и события, а на чувства и пугающие фантазии, которые возникают в результате этих событий. Другими словами, то, что происходит с Манфредом, надо понимать как реакцию не на отсутствие отца, а на субъективно состоявшуюся кастрацию и угрозу поглощения матерью³⁸ из-за своей беспомощности. Жизнь изменилась для него в худшую сторону: отовсюду грозит опасность. Главное для него сейчас – скрыть свою беззащитность, компенсировать ее или защищаться. Он воюет с одноклассниками, наносит им травмы, отказывается выполнять требования учительницы; мать он то просто не замечает, то обращается с ней как с чудовищем, в приступах ярости кидается на нее или закрывается в своей комнате. Катарина ведет себя так, будто теперь не обязана никого любить. Правил, соблюдение которых продиктовано детской любовью к родителям, для нее больше не существует; она делает то, что ей хочется в настоящий момент, а чувств других людей не замечает. Выглядит это так, будто девочка спряталась от окружающих и пытается выжить в полном одиночестве, как Робинзон.

Почему развод, который так или иначе пугает всех детей, так сильно травмировал Манфреда и Катарину? Насколько необычны эти две истории? Прежде всего, возникает вопрос – сумеют ли дети справиться с произошедшей катастрофой, зарастут ли когда-нибудь их раны? Сможет ли Манфред в чудовище снова увидеть любящую мать? Найдет ли Катарина своего Пятницу, который вернет ей веру в любовь? Прежде чем вернуться к этим вопросам, предлагаем проследить судьбу детей, не травмированных после развода. Мы увидим, как многие из них проигрывают в борьбе за восстановление душевного равновесия, и в итоге развод становится для них такой же катастрофой, как для Манфреда и Катарины.

Глава 2
Постразводный кризис

2.1. «Первая помощь»: успешный опыт и упущенные возможности

Кризис после развода «виноват» в неспособности использовать привычные психические реакции, чтобы справиться с разрушительным опытом. Степень и характер непосредственных реакций на развод (осознание окончательного разлучения с родителем), видимо, в первую очередь зависят от индивидуальной предрасположенности ребенка – именно она «отвечает» за значение, которое он придает этому событию. Течение постразводного кризиса гораздо сильнее зависит от внешних обстоятельств развода и следующих сразу за ним недель или месяцев.

Восьмилетняя Магдалена после ухода отца постоянно держится за юбку матери – так, будто ей года четыре. Мать обещает, что никогда ее не оставит, но Магдалена, кажется, думает, что безопасность превыше всего. Девочка следует за мамой повсюду, контролирует ее, запрещает ей куда бы то ни было выходить по вечерам. Кроме того, мысли Магдалены занимает отец: хорошо ли он чувствует себя совсем один в новой квартире; как может быть, чтобы он ее любил (он уверял, что любит) и при этом смог покинуть; как вести себя в выходные при встрече с отцом, чтобы никого не обидеть. Мать хорошо понимает проблемы дочери, не сердится и нормально воспринимает произошедшие изменения в ее поведении. В течение многих недель мама Магдалены пропускает занятия по джазовой гимнастике, а подруг старается приглашать домой, вместо того чтобы выходить с ними куда-нибудь. Постепенно Магдалена убеждается, что родители на нее не злятся, а значит, она не несет ответственности за их расставание. Мама старается радовать дочь при любой возможности, отец гуляет с девочкой по городу, как со взрослой. И все-таки иногда, даже спустя три месяца после развода, у Магдалены появляются на глазах слезы, особенно по вечерам, перед сном, когда она думает о том, как было бы чудесно, если бы мама и папа сидели у ее кроватки вместе. Однако страхи не сбылись – у нее по-прежнему есть мама и папа, которые ее любят. Девочка больше не боится, когда мама уходит куда-нибудь по вечерам (хотя и не спит, пока та не вернется). Это тоже скоро пройдет. Снова началась нормальная жизнь. Через шесть месяцев после развода мысли Магдалены все чаще занимает Георг – самый красивый мальчик в классе, который признался, что она – единственная девочка, которая ему нравится.

Стефану девять лет, и он чувствует себя несчастным. Отец ушел четырнадцать дней назад, и с тех пор в доме почти ничего не обсуждают, кроме того, что принадлежит отцу, а что матери, кто должен за что платить и кто виноват в том, что все так случилось. Стефан злится на родителей – ведь они считают важными только себя, а о нем, о ребенке, казалось, никто и не думает. Но это не так. У Стефана есть дедушка. Раньше мальчик воспринимал его как нечто привычное – это был просто добрый старый господин, который курит трубку. Стефан навещал дедушку и бабушку не так уж часто. И вдруг дедушка стал приезжать каждые два-три дня, чтобы поиграть с внуком, а по выходным ходил с ним гулять в парк «Пратер» или в кино. Но главное – он слушал Стефана, а еще он смог его успокоить после произошедших «аварий» (пару раз мальчик во сне мочился в постель). Именно дедушка объяснил ребенку: бывает, что два человека любят друг друга, а потом не хотят жить вместе. Мальчик обрел друга, для которого он, ребенок, был важнее, чем родители. Это помогло вернуть уверенность в себе. Хотя было кое-что, о чем он не мог говорить даже с дедушкой – о предстоящем дне рождения, первом после развода. Стефан ждал, что это будет самый грустный день в его жизни, представлял, как он сидит за столом и получает подарки – без особой радости. И мама, такая взвинченная в последнее время, может обидеться…

День рождения начался, как и ожидалось. Стефан не стал устраивать праздник для друзей, поэтому в классе его никто не поздравил. От учительницы он получил несколько замечаний, так как в этот день (это вообще часто бывало в последнее время) не мог сконцентрироваться на уроках. Может, хоть дедушка придет, тогда будет все не так ужасно? Когда Стефан пришел домой, дедушки не было. Мама стояла у стола, на котором стоял любимый торт Стефана, и что-то говорила. Что именно, Стефан не слышал, потому что заплакал. Сквозь слезы он увидел огромный пакет, напоминавший плохо упакованные санки. Вдруг пакет зашевелился, и из-за стола выскочил. папа! Стефан закричал от радости, и через несколько секунд они с отцом обнялись. Это был радостный, замечательный день. Отец подарил мальчику забавный маленький аппаратик и объяснил, что это специальная «пищалка», с помощью которой Стефан может в любое время позвонить ему или попросить перезвонить. Потом они втроем – мама, папа и сын – поехали на новую папину квартиру. На двери одной из комнат мальчик увидел медную табличку с гравировкой «Стефан». Это была его комната на те дни, когда он будет навещать отца. Он будет приходить каждые вторые выходные и каждый второй четверг после занятий. Посреди этой комнаты стоял крутой детский гоночный велосипед – о таком можно было лишь мечтать! На подарке была прикреплена записка: «От мамы и папы, которые всегда будут тебя любить!».

Для Магдалены и Стефана самое тяжелое позади. Детям пришлось пережить трудные моменты, их жизнь изменилась, но главное – оба почувствовали, что она продолжается. Это стало возможно благодаря тому, что взрослые смогли вовремя понять чувства детей – их страх, гнев и грусть. Мать Магдалены нормально отнеслась к тому, что дочь вдруг стала «сверхзависима» от нее, а Стефан нашел в дедушке человека, который временно заменил ему отсутствующего родителя, поддержал в трудное время и стал новым другом. Родители Стефана поняли, что на девятый день рождения сына нужно показать ему свою любовь. Магдалена обсудила развод с матерью, а Стефан с дедушкой – они поговорили о причинах и обстоятельствах расставания, а также о будущем. Все это помогло справиться с чувством вины и страха. Родители Магдалены и Стефана, а также дедушка мальчика оказали детям «первую помощь». Взрослые отнеслись к боли, которую переживали дети, серьезно, они вовремя обратили внимание на странности в детском поведении, осознали, насколько ситуация исключительна. Важный момент: взрослые знали, что Магдалена и Стефан – воспитанные, самостоятельные и честолюбивые, но они не требовали, чтобы дети проявляли эти качества в резко изменившихся обстоятельствах.

Порой все складывается иначе. И начинается с ключевого события – сообщения ребенку о предстоящем или случившимся разводе. Для большинства детей, даже тех, кто долго был свидетелем родительских конфликтов, известие о разводе становится шоком, и практически все надеются, что жизнь вернется в привычное русло³⁹. Ситуацию усугубляет и то, что родители боятся сообщить ребенку о принятом решении. Они боятся его реакции, воспринимают ее как обвинение (сравним, например, поведение матери Лео, с. 12–13). А кроме того, появляется страх потерять любовь ребенка. Взрослый, который стал инициатором развода, часто пытается представить детям «вторую половину» в роли злого отца или злой матери, говоря бывшему партнеру: «Сам объясняй это ребенку!», а сыну или дочери: «Ты ведь знаешь, я не хочу развода, это папа (мама)…»

Чувство вины и страх потерять любовь приводят к тому, что родители часто дают слишком беглое, формальное объяснение. И чем спокойнее реагирует ребенок на информацию о разводе, тем проще взрослым. Между родителями и детьми возникает «коалиция отрицания». Многие мамы и папы преуменьшают значение развода для детей, дети тоже делают вид, что ничего особенного не произошло, пытаясь таким образом смягчить неизбежное столкновение с ужасным событием. Мы были просто поражены тем, как часто это происходит. Отрицание детьми переживаемой ими боли во многом зависит от ожиданий родителей. Дети чутко улавливают сигналы, которые им неосознанно посылают взрослые: «Пожалуйста, не отчаивайся! Покажи мне, что все не так уж плохо!» – и ведут себя соответственно. В конце концов родитель начинает верить в желаемое – что ребенок не так уж и переживает из-за родительского развода.

Все это особенно ярко проявляется, когда родители транслируют разные ожидания. Вспомним Петера и Розу (с. 38), мать которых рассказала о том, как равнодушно ее дети отреагировали на сообщение о разводе. Осознав в ходе консультации чувство вины перед сыном и дочерью, она вспомнила другую сцену, которая произошла несколькими днями позднее. В тот день она пришла домой и обнаружила детей рыдающими в спальне, где отец упаковывал свои вещи перед отъездом. Дети спросили, что он делает, и услышали в ответ: «Мама же сказала вам, что я переезжаю!» Почему это причинило им боль, а слова матери были восприняты без особого интереса? Ответы детей показали, что сообщение матери о том, что отец уходит из семьи, они поняли правильно, но временно оттолкнули от себя все чувства, связанные с предстоящим расставанием. Отцу было все равно, насколько болезненно дети восприняли его отъезд: он вообще не хотел развода и был подавлен тем, что произошло. Информация, поступившая от отца, не отличалась от того, что сказала мать, но он не пытался убедить детей, что на них расставание родителей не скажется. Скорее наоборот, он (бессознательно) ждал, что дети будут скучать по нему, объединятся с ним против матери и таким образом освободят от вины, которую он испытывал из-за своей неверности. В отличие от матери, отцу не было так уж страшно, что дети среагируют болезненно, и реакцию он получил в соответствии со своими ожиданиями, так же как и мать⁴⁰. Сильная потребность матери в иллюзии «детям все равно» подтверждается тем фактом, что она на долгие годы выкинула из головы сцену, произошедшую между детьми и отцом в спальне.

Примеры Лео, Питера и Розы, а также Роберта (с. 43) и многих других детей, которых я встречал, свидетельствуют: отсутствие видимых ярких проявлений не значит, что дети не страдали, не чувствовали себя виноватыми или не злились на родителей из-за боли, которую те причинили им своим расставанием. Если заметных реакций нет, обычно речь идет о серьезных препятствиях для преодоления психического кризиса. Как могут родители реагировать на чувства детей, если те их никак не выражают? Как прийти на помощь, если о ней не просят? Иллюзия «непричастности» детей к разводу также не позволяет вести дискуссии об обстоятельствах расставания с мамой или папой, о будущей жизни и т. д.

В итоге ребенок остается один на один со своими чувствами и, прежде всего, с безрадостными фантазиями, которые не находят выхода (ни объяснений, ни утешения).

Еще один способ освободиться от своей части вины по отношению к детям – перекладывание вины на другого родителя. Как мы видели в случае с отцом Петера и Розы, родители чаще подавляют проявления аффекта у детей и реже бывают готовы распознавать печаль, болезнь или гнев, которые дети переживают из-за развода. Это связано с ожиданием, что агрессия обернется против второго родителя. Отец Розы и Петера явно надеялся получить их поддержку и остаться в семье. Другой отец в похожей ситуации, возможно, прямо спросил бы своего семилетнего сына: «Ты хочешь, чтобы папа ушел?» И когда ребенок, рыдая, отрицательно покачал бы головой, отец продолжил бы: «Ты должен сказать маме и всем, кто тебя спросит, что не хочешь потерять папу!»

Часто обвиняет другого родителя и инициатор развода – чтобы получить внимание ребенка. Если это удается и ребенок поддерживает развод, отцу или матери, о которых идет речь, не приходится себя упрекать. Например, мать Андреа сама добивалась развода, так как отец снова влез в игорные долги (хотя много раз обещал перестать играть), затем напился, попал в аварию и вдребезги разбил машину. Женщина забрала дочь и ушла к матери. Игровая зависимость отца была серьезной, но не единственной причиной семейного кризиса, который растянулся на долгие годы. По-человечески легко понять, почему мать не пыталась объяснить постепенное разлучение супруга с дочерью. Она сослалась на азартные игры и алкоголизм, оправдывая свой шаг. Дочери она сказала, что если бы они с отцом не расстались, то он разрушил бы их жизнь, поскольку он слаб и безответственен. Такие обвинения вызывают у детей стресс. Что должна была делать Андреа, выслушав такие объяснения? Взять и стереть из памяти образ отца, которого она всегда любила и которым восхищалась, несмотря на его слабости? Вычеркнуть из своей жизни и перестать его любить? Воспринимать как абсолютное зло (разрушительный, слабый, безответственный, пьяница, игрок и т. п.)? Нет, девочка не могла или не хотела верить во все, о чем говорила мать. И в то же время не осмеливалась ей противоречить. Но как потом смотреть в глаза отцу, если сейчас она не на его стороне?

Такие конфликты лояльности могут подорвать психику ребенка и вывести его из душевного равновесия⁴¹.

Было бы несправедливо критиковать таких родителей за оппортунизм. Мать Андреа видела ситуацию такой, какой преподнесла ее дочери: она чувствовала себя жертвой. Но конфликт лояльности возникает у детей независимо от наличия объективной вины за одним из родителей. Как вариант, можно ждать, что человек, глубоко обиженный партнером, страдающий и разочарованный, проявит героизм и возьмет на себя ответственность за неудачный брак, то есть в конечном итоге частично оправдает второго родителя. Тем не менее общая ответственность должна стать частью обстоятельств, сопровождающих развод, это поможет детям легче его пережить.

Еще один способ освободиться от ответственности перед ребенком хорошо виден на примере матери Марио (с. 35 и далее), которая два года скрывала от сына состоявшийся развод. Вероятно, она думала, что чем старше будет сын, тем легче он перенесет это известие⁴². Как мы знаем, переживание развода все-таки настигло Марио, просто на год позже. Скрывать истинное положение дел опасно, поскольку ребенок рано или поздно заметит, что что-то не так. Внешне все может выглядеть так, будто все в порядке, и ребенок не может ни с кем поделиться своими фантазиями, которые зачастую бывают намного ужаснее реальности.

Известие об окончательном расставании с отцом могло заставить Марио думать, что его обманули, говоря, что в квартире идет ремонт или что отец уехал в командировку. Другой вариант – мальчик мог решить, что разлука была такой долгой, что отец забыл о нем и не вернется. Оба варианта плохи. В первом случае ребенок потеряет всякое доверие к взрослым, во втором – утратит веру в то, что отношения сохраняются даже после временной разлуки. Такие дети, вырастая, стараются контролировать любимого человека, потому что боятся его потерять.

В отличие от родителей Стефана и Магдалены, родители Марио и Андреа ведут себя инфантильно. Откладывать сообщение о разводе или просто его скрывать, желая скорее закончить неприятный разговор, и надеяться, что развод не так страшен для детей – все это очень напоминает поведение маленьких мальчиков и девочек, когда они не хотят признаваться взрослым, что что-то натворили. Я говорю «детское поведение» вовсе не в уничижительном смысле. Многие родители знают, как избежать чувства вины перед детьми и уклониться от обязанностей, принять решение и найти ему оправдание, обвинить других и т. п. Такие регрессии в поведении взрослых нормальны и повседневны. Но в сочетании с разводом они могут иметь тяжелые последствия. Происходит обмен ролями, родители выступают в роли детей, а дети – в роли критикующих взрослых, которым дано право выносить решения о виновности и невиновности. И это происходит именно в тот момент, когда дети остро нуждаются в том, чтобы быть детьми, иметь возможность сомневаться, когда им очень важно доверить свое будущее разумным и ответственным взрослым⁴³.

Самое важное и самое сложное в момент развода – с чистой совестью взять на себя ответственность за страдания, причиняемые детям. Здесь нет противоречия. Может быть, развод откроет перед детьми лучшие возможности для развития, но сам его момент всегда болезнен и повергает их в психологический кризис. Родители создали эту ситуацию, они повинны в страдании детей. Однако речь вовсе не идет о мучительном и невыносимом чувстве вины, когда взрослому кажется, что он совершил что-то запретное и безответственное. Я, родитель, признаю, что у меня есть собственные желания, есть право на нормальную жизнь. Если я знаю, что развод не просто отвечает моим потребностям, но и пойдет на пользу ребенку, то я могу взять на себя вину. Такая позиция обязательно принесет свои плоды. Если я знаю, что у кого-то что-то забрал или чем-то обидел, потому что сейчас у меня нет другого выбора, то я постараюсь облегчить боль, возместить ущерб и уменьшить вину. Если же я не в состоянии вынести это бремя вины, то буду отрицать причиненное страдание. Вместо того чтобы подумать: «Мне очень жаль. Что я могу сделать?» – я скажу: «Нет причин жаловаться и уж точно нет причин обвинять меня!» Я переложу вину на ребенка или бывшего супруга. (Я рассматриваю позицию ответственной вины не только в контексте развода, я считаю ее вообще принципиально важной в педагогическом смысле, особенно когда речь идет о границах и запретах.)

Пример Магдалены и Стефана показывает, что справиться с реакцией ребенка на развод, обуздав свое раздражение, преодолев страхи и быстро восстановив душевное равновесие, – возможно. Но детям часто отказывают в «первой помощи» – уже в день, когда они впервые узнают о разводе. При этом обстоятельства, в которых они узнают эту новость, – лишь начало кризиса после развода.

2.2. Реакции детей на развод: крик о помощи и причины конфликтов

Дать ребенку возможность выразить свои эмоции, утешать его в горе и обсуждать с ним его страхи, не загонять его в конфликт лояльности, обвиняя второго родителя, – это лишь первые виды помощи, которую родители могут оказать детям после развода. Часто разговорами все и ограничивается. Хотя, например, родители Магдалены и Стефана активно помогают своим детям, отвечая на видимые эмоциональные проявления и другими способами. Как уже говорилось, речь идет не только о последствиях развода, но и о стратегии по преодолению кризиса.

Например, описанная выше чрезмерная привязанность Магдалены к матери – не просто страх потери, но также средство контроля и способ предотвратить угрозу. Мать почувствовала, что ее дочь в настоящий момент не может справиться с тревогой другим путем, и позволила Магдалене себя контролировать в той мере, в какой это было доступно. Если бы она этого не сделала, у девочки сохранились бы пассивные страхи, а чувство собственного бессилия умножило бы их. Готовность матери принять потребность Магдалены в привязанности и контроле укрепила доверие ребенка: мы доверяем людям, которые доказали нам, что любые опасения беспочвенны. Мать старалась не отстраняться от дочери, справляться с капризами, и ей удалось избавить ребенка от необходимости отчаянно бороться за близость. (Если бы женщина оставалась дома, только когда дочь плачет, кричит и рыдает, девочка решила бы, что мать остается с ней только вынужденно. А принуждение – нечто совсем иное, нежели контроль.) Постепенно Магдалена обрела уверенность в том, что мать не покинет ее, и это смягчило страхи. Первоначальное доверие к матери как к досягаемому константному объекту⁴⁴ было восстановлено, и потребность в контроле пропала.

У Стефана все получилось несколько иначе. Его папа и мама временно утратили значительную родительскую компетентность из-за споров и конфликтов в ходе развода. На счастье Стефана, дедушка признал горе внука и, вместо того чтобы морально поучать родителей, закрыл собою образовавшуюся «брешь». А папа и мама не слишком поздно поняли, в чем их ошибка и что в интересах ребенка следует забыть свои разногласия. Поэтому на девятый день рождения мальчика они снова проявили себя как родители.

В предыдущем разделе говорилось о чувстве вины, которое заставляет родителей поддерживать убеждение в важности развода для детей. Мамы и папы поддерживают иллюзию, что развод не повредит детям, и в конечном итоге часто игнорируют эмоциональную реакцию детей на происходящее (либо создают условия, которые мешают детям выражать эмоции). Такие родители не справляются с ответственностью за боль, которую они причинили детям своим разводом. Признать эту боль – долг человека, который несет за нее ответственность. И даже большая боль не исключает того факта, что решение о разводе может быть полезно для детей в перспективе.

Непринятие ответственности не только мешает «первой помощи», но, по моему опыту, является одной из двух главных причин ухудшения психологического состояния детей на протяжении недель и месяцев после развода⁴⁵. Родители просто не связывают поведение детей, в котором проявляется их реакция на травмирующее событие и которое служит для преодоления раздражения, с разводом. Официально развод – вообще не кризис, а если нет кризиса, нет и проблем. Значит, вызывающее поведение – это просто плохое поведение или глупости.

Фриц, например, не может простить своей матери, что та прогнала отца. Мальчик, конечно, любит мать и боится ее потерять, хотя и старается этого не показывать. Сын все время перечит маме, часто дерзок и груб. Мать Фрица не считала, что поведение сына может быть направлено лично против нее. Ей не хотелось чувствовать себя виноватой, поэтому она обвиняла его в безжалостном эгоизме (ведь сыну больше не нужно бояться «строгой руки отца»). Другая мать объясняла агрессивное поведение дочери тем, что отец и бабушка настраивают ребенка против нее. У Лизы развился страх быть покинутой, как у Магдалены: она не оставляла мать ни на минуту, но та не воспринимала происходящее всерьез. Даниэля, у которого чувство вины перешло в депрессию, вся семья обвиняла в том, что он пытается обратить на себя внимание. Если такие дети мочатся в постель, они обычно слышат замечания вроде «Это не обязательно!» или «И тебе не стыдно?»

Социальные конфликты в детском саду или школе, ухудшение успеваемости и т. п. не воспринимаются как симптомы и выражение проблем, связанных с разводом. Это рассматривается как плохое поведение, которому родители пытаются противостоять дисциплинарными мерами. Не понимая, что это – реакция на развод, родители лишают детей шанса справиться с кризисом средствами, которые им доступны. Вызывающее поведение – это самовыражение, а детей заставляют молчать. Дети же, в свою очередь, не понимают, что изменившееся поведение родителей (постоянная критика, раздражительность, недостаток терпения) связано с их взрослыми проблемами. Что дети чувствуют, так это потерю доброго отношения к себе – именно тогда, когда они больше всего в нем нуждаются. Ребенок не получает помощи, чувствует себя все более одиноким, а это подпитывает аффекты и усиливает страх. Поведение, которое ведет к конфликту с родителями, требует новых душевных затрат, критики со стороны взрослых становится все больше, конфликтные ситуации множатся.

2.3. Родитель, несущий ответственность за воспитание

До сих пор мы рассматривали поведение пап и мам в связи с разводом в основном с педагогической точки зрения – в свете воздействия на детей. Главный вопрос заключался в том, могут ли взрослые признать, что развод неизбежно становится для детей кризисом, в котором виновны родители. Я постарался показать, насколько важно, чтобы родители осознанно брали на себя ответственность за страдание, причиненное сыну или дочери, описал, каково это – встретиться лицом к лицу с болью и грустью твоего ребенка. Также мы говорили о том, что ответственность несет и родитель, который не чувствует себя виноватым в разводе. Если это условие не выполняется, острое страдание детей усугубляется конфликтом лояльности.

Пришло время признать, что родителей просят сделать нечто, что превосходит их психологические возможности. Было бы ошибкой думать, что развод заставляет детей страдать, но зато прекращает конфликты между родителями. В последние годы появилась серия работ о кризисе бывших партнеров. Материалы этих исследований показывают, что личные конфликты не только сохраняются после расставания, но иногда и становятся более серьезными. Для большинства людей развод влечет за собой множество психологических, социальных и экономических проблем, с которыми многие пары ранее не сталкивались. Проблемы, разумеется, бывают и у инициаторов развода. В данном разделе я хочу обратить внимание на ситуацию родителя, с которым дети остаются после развода. Положение ушедшего из семьи будет рассмотрено далее (см. главу 9).

Хотя число одиноких отцов в последние годы выросло, в девяти из десяти дел, связанных с разводом, суд предоставляет опеку над детьми матери, особенно если они дошкольного или младшего школьного возраста⁴⁶. Для удобства в этой главе я буду называть родителя, несущего ответственность за воспитание детей, матерью, а покинувшего семью – отцом.

Мы выяснили, что дети воспринимают развод не как расставание взрослых, а прежде всего как ситуацию, в которой их, детей, бросили. Родители переживают аналогичные чувства. Боль, горе, страх перед будущим, гнев и ненависть к бывшему партнеру, иногда – в основном бессознательно – по отношению к детям, встречаются почти при каждом разводе. Чувство вины сопровождает большинство разводов и связано не только с детьми. Виноватыми себя чувствуют мужчины и женщины, которые расстаются с супругами из-за новых отношений, и те, кто разводится против воли мужа/жены. Чувство вины и неудачи возникает у тех, кого «бросили». Фрау К. вышла замуж в девятнадцать лет. Через два года муж-алкоголик бросил ее одну с одиннадцатимесячным ребенком. Она знала о слабости возлюбленного, когда выходила замуж, и вступила в брак вопреки советам родителей и друзей. «Я была уверена, что смогу вернуть его на правильный путь, что моя любовь, семья и ребенок сделают его достойным человеком. Как я себя переоценила!» Эта «неудача» заставила фрау К. испытывать чувство вины по отношению к родителям, мужу и особенно к ребенку, который из-за нее будет расти в неполной семье.

Ощущение несостоятельности мы находим у женщин и мужчин, чьи браки развалились по самым примитивным причинам. Почти каждый распавшийся брак, особенно такой, в котором есть дети, является неудачным. Речь идет о принятом когда-то решении быть вместе и создать семью, которое было неверным или поспешным. То есть несостоятельным оказывается важный жизненный концепт.

И у детей, и у взрослых неудача в личной жизни влечет за собой потерю чувства собственного достоинства, потерю веры в себя. Появляются сомнения в возможности выстроить полноценные отношения, быть любимым, уметь достигать жизненных целей. К этому добавляются сомнения в своей привлекательности, интеллектуальной или физической, а также боязнь старости и одиночества.

В дополнение к психологическим проблемам, от которых одинаково страдают женщины и мужчины, возникают социальные и экономические проблемы, с которыми сталкиваются разведенные матери⁴⁷. Перечислим трудности, на которые они обычно жалуются.

Социальная дискриминация. Разведенных женщин и их детей в обществе жалуют меньше, чем замужних дам и детей из полных семей, хотя дискриминация не проявляется явно в виде критики или скептицизма. Она скорее скрывается за благонамеренными сожалениями и стигматизацией детей как «обделенных». Я часто слышал на семинарах по повышению квалификации воспитателей и учителей, рассказывающих о «трудном ребенке». Как правило, такой доклад начинается словами: «Я хотела бы рассказать о Руди. Ему шесть лет, мать в разводе…» Во многих случаях описанные трудности имеют другие причины, нередко это вообще исключительно проблемы педагога, работающего с ребенком. Но «ребенок разведенной матери» подразумевает под собой невысказанное «Ага! Неудивительно». Так развод причисляют к предполагаемой патологической категории. Во многих случаях и сами матери, вместо того чтобы в полной мере нести ответственность за свою жизнь (см. выше), разделяют такие взгляды и обесценивают себя.

Снижение уровня жизни и социального статуса. Почти все разведенные матери в результате развода несут финансовые потери. Это происходит даже в самых благоприятных обстоятельствах – если алименты поступают регулярно, а женщина работает. Экономия редко компенсирует потерю отцовского заработка, который почти всегда выше зарплаты матери. Обычно уровень жизни сильно падает, это касается и размера квартиры, и района, и отпуска, и подарков ко дню рождения и на Рождество, не говоря о том, что посещение ресторана или кино, спонтанные покупки становятся роскошью. В жизни многих матерей присутствуют отягчающие обстоятельства: отсутствие профессии; безработица, которая длится дольше из-за более низкой средней профессиональной квалификации женщин; невыплата алиментов; долги, которые остались со времен семейной жизни. По оценкам Нарр-Петтерс (1985), доля одиноких родителей, в основном матерей, находящихся за чертой относительной бедности, составляет 25 %.

Одним из последствий сложной экономической ситуации является высокий уровень стресса на работе и дома. Матери, которые сидели с маленькими детьми, вынуждены вернуться в профессию; те, кто трудился полдня – найти постоянную работу на целый день. И возникает новая проблема – кто в это время позаботится о детях? Все, от домашних хлопот до помощи в подготовке школьных заданий, ложится на плечи женщины.

Повышенный уровень стресса и ограниченные экономические возможности означают, что разведенные матери часто оказываются в социальной изоляции. На дружбу и общение им не хватает времени, денег, а прежде всего – сил. Кроме того, большинство социальных отношений, которые сложились у женщин за последние годы, – это друзья и знакомые мужа, и в результате развода эти связи рвутся.

Независимость. Жизнь разведенной женщины постепенно начинает носить оборонительный характер. В ней мало места для планов на будущее (самая красивая квартира, путешествие, новый велосипед для ребенка, обновление гардероба). На первом плане – вопросы типа: смогу ли я содержать эту квартиру? Могу ли я поддерживать уровень жизни, который не заставит ребенка чувствовать себя ущемленным? Сможем ли мы летом куда-нибудь поехать? Стремясь оградить детей от лишений, разведенные женщины меньше всего думают о себе. Помощь может поступать от родителей и даже от бывшего мужа. Но даже если прежний партнер готов помочь, многие матери не готовы попадать в зависимость от него. Не менее тяжело возвращаться к собственным родителям, особенно если уход от них сопровождался конфликтом.

Я уже сказал, что социальные и экономические проблемы разведенных матерей добавляются к психологическим сложностям, вызванным разводом. Легко представить, что финансовые трудности и дискриминация значат для самооценки таких женщин, которая и так пострадала. В этот период очень нужны друзья, которые могут утешить и поддержать или хотя бы просто выслушать, чтобы женщина не чувствовала себя такой одинокой. Фрау П. почти год боролась за начало новой жизни. Когда она почувствовала, что близка к психическому срыву, то согласилась переехать с сыном Рихардом к родителям, которые ее долго об этом просили. Многим женщинам и детям такая временная «регрессия» идет на пользу (вспомним Магдалену, с. 63, 57 и далее). Это шанс глубоко вдохнуть и накопить силы, которые в дальнейшем позволят обрести автономию. С фрау П. вышло иначе, и ее история – не исключение. Возвращение к родителям означало для нее «провал», будто все, что она делала до сих пор, напрасно, и опять придется начинать с нуля. Фрау П. утратила мужество и, вместо того чтобы расслабиться, опустилась; родители лишили ее самостоятельности, и она впала в пассивную зависимость от них, вернулась в состояние ребенка, а по отношению к сыну Рихарду стала строптивой и ревнивой старшей сестрой. Таким образом, фрау П. потеряла себя как взрослую женщину и мать. Родители лишили ее дееспособности, и она в конце концов сбежала, бросив сына, и переехала в город, чтобы начать новую жизнь, не оглядываясь на прошлое. Прошлое олицетворял собой Рихард. Мальчик потерял сначала отца, а потом и мать.

2.4. Влияние развода на отношение к ребенку

Вернемся к детям. Я уже говорил, что одной из двух причин обострения постразводного кризиса является неспособность многих родителей взять на себя ответственность за причиненную детям боль, со всеми вытекающими последствиями – отрицанием, приукрашиванием, умолчанием, обвинениями. Другую причину мы озвучили только что – это кризис, переживаемый матерью (родителем, несущим ответственность за воспитание ребенка). Эти проблемы не могут не влиять на отношения матери и ребенка, а от отношений «мать – ребенок» в свою очередь зависит, как малыш справляется с опытом развода. (Я надеюсь, перечисленных ранее трудностей, которые переживают разведенные матери, достаточно, чтобы не рассматривать сделанные нами выводы с точки зрения морально-педагогического осуждения.)

Экономическое давление и связанные с ним перегрузки приводят к тому, что разведенная мать уделяет ребенку, в среднем, меньше времени. Маленькие дети, до этого находившиеся с матерью, теперь вынуждены ходить в ясли, детский сад или большую часть времени проводить с дедушкой/бабушкой/няней. Школьники после обеда остаются в группе продленного дня или одни дома. Домашние дела тоже требуют внимания, и это приводит к тому, что мать даже в свободное от работы время меньше заботится о ребенке, чем прежде.

Психологические нагрузки, которым подвергаются матери, приводят к частым сменам настроения. В момент стресса обычные повседневные запросы детей могут вызвать у женщины ощущение, что к ней предъявляют чрезмерные требования. Например, ребенок раздражается или упрямится, желая что-то получить, медлителен по утрам, недоволен едой, ворчит из-за несостоявшегося визита на каток, отказывается мыть голову или чистить зубы и т. д. Недавно разведенные матери, как правило, слишком остро на это реагируют, легко срываются на детей, плачут или наказывают их, хотя раньше просто говорили «Да ладно!» или терпеливо обсуждали с ними проблему.

Частая смена настроения и раздражительность раскрывают поверхностные проблемы отношений матери и ребенка после развода. Агрессия (обычно скрытая) в сторону ребенка усиливается. Тому есть много причин:

♦ Будничные конфликты сильно раздражают. Как мы видели, время после развода особенно «конфликтное», ссоры могут быть даже по относительно безобидным поводам, потому что ребенок в это время предъявляет повышенные требования к матери, а мать из-за перегрузок не способна проявлять терпение и терпимость. Ссоры ведут к «агрессивной зарядке» обеих сторон.

♦ Важным фактором, позволяющим сдерживать агрессивность, является способность пап и мам понять ребенка, его желания, причины, по которым он что-то делает наперекор. Такое понимание – результат способности частично отождествлять себя с сыном или дочерью, вставать на его место. Понимающий родитель не упрекает ребенка за сопротивление, не злится, а помогает адаптироваться. Чем сильнее гнев, тем больше забот и проблем.

♦ Есть виды агрессии, напрямую связанные с разводом. Для многих матерей развод – это попытка начать все заново. Чем глубже в прошлом отпечаток неудачи, тем сильнее чувство гнева, стыда и т. п., которое связано с ребенком. Ведь он на протяжении всей своей жизни был «доказательством» материнского провала. С этим тесно связаны амбивалентные чувства и потребности таких матерей в отношении детей – ведь дети неизбежно напоминают своих отцов⁴⁸.

♦ Наконец, агрессия, связанная с лишениями и ограничениями, возникшими из-за детей.

Все эти виды агрессии обычно остаются неосознанными – чувство материнской любви и чувство вины, которые их вызывают, присутствуют одновременно. Они становятся катализатором «повседневного гнева», делают мать более раздражительной. Безвредные конфликтные ситуации усугубляются разными неосознаваемыми моментами. Например, Луис не хочет надевать пальто по утрам, когда нужно идти в детский сад, потому что ему нравится носить джинсовую куртку. Это связано с тем, что недавно, листая свою любимую книжку о медвежонке Тедди, мальчик обнаружил, что герой выходит из дома в джинсовой куртке. Луис постоянно отождествляет себя с героем из книжки, который тоже ходит в детский сад, ему также больно при падении и т. д. (идентификация, которую часто с пользой использует и мать, потому что медвежонок умеет умываться и чистить зубы⁴⁹). Вполне безобидная ситуация, легко разрешаемая в зависимости от настроения и семейных традиций: можно поговорить о том, как холодно было бы медвежонку, если бы он зимой надел только джинсовую куртку, прямо как маленькому зайчишке (из другой книжки); можно взять с собой куртку на случай, если станет теплее, или предложить надеть ее после обеда на детской площадке. (Это маленькие хитрости, ориентированные на моментальную реакцию ребенка – его самоотождествление с медвежонком. Все это утешает, помогает избежать впечатления, что мать стремится показать свою власть.) Однако мать способна на такие действия, требующие не только времени, но и таланта, лишь в случае, если она может представить себя на месте ребенка, проникнуться ситуацией. Но мать Луиса воспринимает сцену так: «Луис знает, – думает она, – что на улице холодно, и мы опаздываем. И делает это намеренно, чтобы мне досадить. Я работаю целый день, значит, могу рассчитывать на каплю сочувствия. В конце концов, разве я много требую? Лишь надеть зимой пальто. Довольно! Он должен, наконец, понять, что не все будет так, как он хочет!» Ситуация заканчивается яростным сопротивлением Луиса, мать сердится и запрещает ему послеобеденную прогулку на детской площадке. У Луиса начинается истерика…

Они словно оба играют роли из разных пьес. Мать воспринимает поведение сына как неуместное, считает его черствым и властолюбивым, а себя чувствует невинной жертвой, которая имеет право на толику внимания. Она переносит переживания из неудачного брака на отношения с сыном, наделяет ребенка чертами характера бывшего супруга. Эта сцена пробуждает воспоминания о периоде, когда мальчику был год, а его мать чувствовала, что выпала из жизни, потому что ради мужа и ребенка отказалась от карьеры врача, о которой мечтала.

Описанная сцена подсказывает, какими будут эмоциональные состояния в будущих конфликтах в постразводный период. Подавленная агрессия матери по отношению к ребенку проявляется время от времени, когда мать чувствует себя опустошенной. Однако мысли вроде «Если бы я не родила ребенка…» или «Если бы пневмонию, которая была в два года, не лечили…» сопровождаются таким сильным чувством вины и стыда, что не могут стать осознанными. Чтобы справиться с агрессивными импульсами, нужен повод для их легитимизации. Отказ Луиса надеть пальто позволил матери проявить наполняющий ее гнев, минуя подсознательные агрессии.