Kitobni o'qish: «Повесь луну. История Салли, которая берет судьбу в свои руки»

Джону. Когда я заблудилась, он помог мне найти дорогу.

«Я знаю, что обладаю телом слабой и немощной женщины,

но у меня сердце и желудок короля».

Королева Елизавета I, 1588 г., речь к войскам перед прибытием испанской Армады

«Качество? К дьяволу! Единственный раз наш виски был выдержанным – когда у нас спустило колесо!»

Рекс Уоллс, отец автора, возивший контрабандное

спиртное в конце 1940-х – начале 1950-х годов

Jeannette Walls

Hang the Moon: A Novel

Copyright © 2023 by Jeannette Walls

© Мельник Элеонора, перевод, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Самая быстрая девочка в мире. Вот кто я буду.

Решение было принято этим утром. Лучшего утра и пожелать нельзя – солнечное, но не слишком жаркое, белые облачка в ярко-голубом небе напоминали клецки, птицы взахлеб чирикали друг другу, и маленькие желтые бабочки плясали вокруг. Я уже застегнула свой матросский костюмчик на все пуговки и возилась с пряжками на туфлях, когда открылась дверь. Это был мой папочка. Герцог. Так его все называли.

– У меня для тебя сюрприз, Молокососка, – сказал он. – Подарочек.

– Подарочек? Но у меня же не день рождения.

– Мне не нужен особый повод, чтобы вручить подарок собственной дочке. Если я говорю, что сегодня день подарков – значит, так оно и есть. И помяни мое слово, девочка, этот подарок изменит твою жизнь.

– Что это?

– Ах ты, маленькая проныра! Хочешь обвести меня вокруг пальца, чтобы я раскололся?

Герцог сделался притворно грозен, чем рассмешил меня.

– Тогда это будет уже не сюрприз, – улыбнулся он. – Он там, в каретном сарае. Идем со мной.

Даже если доживу до ста лет, этот день я никогда не забуду. Герцог взял меня за руку, и мы вдвоем зашагали по коридору – мимо гостиной, где моя мачеха Джейн разыгрывала на пианино гаммы с моим сводным братцем Эдди. Он это самое пианино обожает и даже не взглянул в мою сторону. В кухне я рассказала нашей кухарке Старухе Иде, куда мы идем, а она сказала, что обожает сюрпризы, и легонько дернула меня за косичку, а потом мы вышли на задний двор.

Когда вот-вот случится что-то хорошее, мне всегда хочется бежать вприпрыжку – не понимаю, почему так много людей просто ходят, в то время как могли бы бегать с прискоком, – но этим утром мне невыносимо было даже думать о том, чтобы выпустить руку Герцога, так что для разнообразия я впервые в жизни вела себя примерно – как мне всегда велит вести себя Джейн.

Мы с Герцогом миновали каменную стену, которую вместе построили для Джейн перед тем, как родился Эдди: она низенькая, как скамья, чтобы на ней можно было сидеть, и достаточно широкая, чтобы я могла разбегаться по ее верху, а потом прыгать в воздух так высоко, как только получится. За стеной растут розовые, и красные, и белые пионы Джейн, похожие на большие шарики мороженого. Рвать их можно только ей.

Мы зашагали вперед по длинной подъездной аллее, под высоченными тополями, минуя курятник, ледник, коптильню и холодную будку-кладовку над ручьем; все они беленые, с зелеными жестяными крышами, как и Большой Дом, и все стоят пустые, потому что мы теперь покупаем мясо и яйца в городе, и мороженщик привозит ледяные блоки для ледника в кухне. И все же бегать и копаться в них – одно удовольствие. Эдди всего три годика, он на пять лет младше меня, но как только он достаточно подрастет, чтобы с ним можно было играть по-настоящему, из этих построек выйдут отличные крепости для игры в ковбоев и индейцев.

Когда мы проходили мимо конюшни, я от души помахала упряжным лошадям, щипавшим траву и гонявшим хвостами мух. Они растолстели, потому что теперь, когда Герцог купил себе «Форд», первый автомобиль во всем округе Клэйборн, мы не больно-то часто их запрягаем. Мне их немножко жаль, но Герцог говорит, что вскорости лошадей будут держать разве что ковбои, охотники на лис да цирковые наездники.

Каретный сарай на вершине холма – тоже бело-зеленый, и к тому времени, как мы туда добрались, меня уже разрывало от желания узнать, каков он, мой сюрприз. Герцог взялся за дверные ручки и скомандовал:

– Закрывай глаза, Молокососка.

И я закрыла. И услышала тот басовитый, рокочущий звук, который издают большие двойные двери, когда разъезжаются в стороны.

– Теперь открывай, – сказал он.

И я открыла.

Тогда-то я впервые увидела ее. Тележку. Стоявшую там как ни в чем не бывало между «Фордом» и каретой, самую что ни на есть всамделишную управляемую тележку с большими – больше, чем суповые тарелки, – красными колесами, с рычагом управления из лоснящегося черного металла и гладкими деревянными бортами с большими черно-красными буквами, которые складывались в слова: «ТЕЛЕЖКА “ДЕРЗАНИЕ”».

– Это мне?!

– Держу пари, так и есть! Увидел ее в каталоге и тут же сказал себе: «То, что надо для моей дочки Салли!»

Я взглянула на Герцога. Он смотрел на тележку «Дерзание», и глаза его улыбались.

– Нравится?

Обычно мне столько всего хочется сказать, что никто не может заставить меня умолкнуть, но в тот момент я была слишком счастлива, чтобы выдавить хоть словечко, поэтому просто кивнула, а потом еще кивнула и еще – и так раз двадцать.

– У меня самого была такая тележка, когда я был в твоем возрасте. Меня из нее вытащить было невозможно. Ну как, прокатимся на пробу?

– Я и ты?

Старуха Ида все время ворчит, будто я думаю, что это Герцог повесил в небе луну и рассыпал звезды. Может, и думаю. В тот момент – уж точно.

Герцог выкатил тележку на аллею и присел возле нее на корточки. Я так же присела рядом с ним, и он стал показывать мне, как править с помощью рукояти, как тормозной рычаг на левой стороне останавливает задние колеса, а не передние.

– Кстати, как думаешь почему? – спросил он.

Я подергала рукоять взад-вперед, понаблюдала, как шевелятся передние колеса.

– Потому что передние поворачиваются из стороны в сторону?

– Верно. Задние колеса неподвижны. Смекаешь, Молокососка. Идем!

Он отвел тележку к верхней точке аллеи и поставил на тормоз. Герцог – он большой, даже для взрослого мужчины, но в тележку сел. Я забралась туда же, села между его ног и прислонилась спиной к широкой груди. От него хорошо пахло, вроде как сигарами и той жидкостью, которой ему обрызгивают лицо в парикмахерской Клайда, после того как подровняют бороду. Было ужасно тесно – ноги Герцога по обе стороны от меня, его колени у моих плеч, точно большие темные крылья, – но ощущение было приятное – такое, будто я могу делать что угодно, будто не может случиться ничего плохого, ничто не может мне навредить. Он положил мою руку на рулевую рукоять, а левую – на тормозной рычаг.

Мы вместе отпустили тормоз.

И тронулись с места, катясь вниз по аллее, поначалу медленно, подскакивая на гравии, потом стали набирать скорость, быстрее, быстрее, и пронеслись прямо мимо лошадей, и я подалась вперед, глядя вниз с холма, и высокие тополя надвигались прямо на нас, и руки Герцога обнимали мои плечи, пока мы оба правили тележкой, и его щека, прижатая к моей, его борода, щекочущая мою шею, его голос в моем ухе…

– Спокойно, девочка. Во-от так… Спокойно.

Мы прогрохотали по извилине у самого большого тополя, вписываясь в поворот, потом выровняли рулевую рукоять и доехали до ровной части аллеи у Большого Дома. Джейн стояла во дворе, усадив Эдди себе на бедро и наблюдая за нами, и мы помахали ей, но очень торопливо: нам нужны были руки, чтобы править, потому что под Большим Домом аллея снова ныряет вниз под уклон, опять под деревья, так что мы набирали скорость, под нами хрустел гравий, ветер бил мне в лицо, свистел в волосах, и мои косички приплясывали. Мы добрались до маленького каменного мостика у подножия холма, что перекинут через Кривой ручей. Прямо рядом с ним растет старая плакучая ива, и мы налетели на большой ухаб в том месте, где под грунтом аллеи змеится здоровенный корень. От этого наши колеса дернулись, и нас подбросило, но мы выровнялись, и не успела я опомниться, как мы уже пронеслись через мостик к каменным колоннам у самого начала аллеи, и тут Герцог прогремел мне в ухо:

– Сейчас!

Мы дернули за тормоз – сильно – и встали как вкопанные, прямо у дороги, названной в честь того самого Кривого ручья.

Мое лицо как будто кололо иголками, и руки тоже, и сердце сильно и глухо колотилось в груди. Никогда, ни разу за всю мою жизнь я ничего подобного не чувствовала. Мы были быстрые, такие быстрые, Герцог и я! Мы летели!

Ни с того ни с сего я вдруг расхохоталась. Смех просто выливался из меня, как выкипающая похлебка, и Герцог тоже начал посмеиваться. Потом я выпрыгнула из тележки и тут же сплясала радостную джигу, лягаясь ногами, и вскидывая вверх руки, и мотая головой, и от этого он рассмеялся еще пуще.

– Ты нашла свое призвание, Молокососка, – сказал он. – Держись его – и будешь самой быстрой девочкой в мире.

И вот я всё думаю о том, что сказал Герцог.

Когда вырасту, я не смогу стать сенатором или губернатором, или исследовать Северный полюс, или перенять семейный бизнес, который Герцог хочет передать Эдди. Джейн всегда говорит, что леди такими вещами не занимаются. Но стать самой быстрой девочкой в мире – ну это я точно могу. Так сам Герцог говорит. Он любит читать газетные статьи об автомобильных гонках – о машинах, которые мчатся даже быстрее, чем две мили в минуту. Его очень впечатляют подобные люди – самые быстрые, самые сильные, в чем-то первые – значит, вот такой я и буду.

Уроки в школе уже закончились, и впереди у меня все лето, так что каждый день, когда не удается напроситься с Герцогом в Универмаг, я тренируюсь. Герцог подарил мне одни свои старые карманные часы, и в них есть секундная стрелка, чтобы я могла засекать время, за которое проезжаю Трассу. Так мы с Герцогом ее называем. Трассой. Мы дали названия разным частям Трассы. Там есть Стартовая Черта, Уклон, Изгиб, Прямая, Поворот, Впадина, Крутой Вираж, Змей – так мы называем маленький взгорок, где под аллеей проходит тот здоровенный ивовый корень, – Мостик и Финишная Черта.

Я выискиваю способы сделать каждый заезд короче предыдущего, пусть даже всего на секунду. Или на долю секунды. Применяю старт с разбега, как показал мне Герцог: разгоняю тележку, толкая ее, а потом запрыгиваю внутрь. Набрав ход, я ссутуливаю плечи и вжимаю подбородок в грудь, чтобы как можно меньшая часть меня обдувалась ветром – так меньше сопротивление, сказал мне Герцог, когда объяснял, как это делается. Я держусь внутренней стороны поворотов, как велел мне делать Герцог, набираю скорость для более ровных участков, и через пару дней до меня доходит, что тормозом нужно пользоваться только под конец, когда я достигаю каменных колонн – Финишной Черты.

Затем я затаскиваю тележку «Дерзание» обратно на вершину аллеи и повторяю все снова. И снова. Часами. В Большом Доме появляюсь разве что на обед и съедаю его в кухне со Старухой Идой. Мне думается, это одна из возможных причин, по которым Герцог купил мне тележку – чтобы я убралась из дома и не мозолила глаза Джейн. Она говорит, что я слишком буйная – вот прям так и говорит, – потому что, если меня запирают в четырех стенах, я съезжаю по перилам, исполняю стойку на руках в холле, нечаянно разбиваю стеклянные статуэтки, с которыми не полагается играть, потому что они не игрушки, затеваю подушечные бои с Эдди и катаю его на кухонном лифте.

Джейн говорит, что я плохо влияю на Эдди, но я думаю, что мы с ним отлично ладим. Он очень милый, а еще очень смышленый. Он уже знает все буквы и цифры и все время играет на пианино, Джейн даже заставлять его не нужно. Но Эдди вечно подхватывает то простуду, то отит, и Джейн каждый день дает ему по апельсину, чтобы у него не было рахита. А еще Джейн не позволяет ему подолгу бывать на улице, потому что солнце обжигает его кожу, а от цветов он чихает. Так что по большей части на улице только я и тележка «Дерзание». И меня все устраивает.

Сегодня я показала самый лучший результат за все время. Утром было ух как ветрено, тополя махали ветками, точно безумные, и я еле запрыгнула в «Дерзание», потому что старина-ветродуй так и норовил столкнуть тележку с холма без меня. А заодно подбросил мне одну идею, так что, запрыгнув наконец в тележку, я, вместо того чтобы сжиматься в комок, как обычно делаю, распрямилась и подняла плечи повыше. С мощным ветром за спиной я пулей пронеслась по аллее. И мне не терпелось рассказать об этом Герцогу.

Как только он приходит домой, именно это я и делаю, и он запрокидывает голову и хохочет.

– Вот что называется находчивостью, Молокососка! Вот так взять да заставить ветер работать на себя. – Он наставляет на меня палец. – Я сразу сказал, ты будешь самой быстрой девочкой в мире. Есть у тебя что-то эдакое в крови. То, что делает тебя одной из Кинкейдов.

Эти слова согревают меня, точно солнышко. Он поворачивается к Эдди.

– А ты что думаешь, сынок? У тебя в крови тоже это есть, верно?

Эдди кивает. Джейн одаривает Герцога взглядом, холодным таким, а он отвечает ей таким же, не менее холодным, и теплое чувство внутри меня пропадает, как не бывало. Надеюсь, они не поссорятся. Иногда Герцог с Джейн бросают друг другу резкие слова, потому что он думает, что она слишком уж нянчится с Эдди. «Да ради всего святого, женщина, Салли это делала, когда была в его возрасте!» – говорит он ей. И тогда тот ее холодный взгляд достается мне, как будто я в этом виновата.

И в этот момент у меня рождается план. Я научу Эдди управлять «Дерзанием». Я буду учить его точь-в-точь так, как учил меня Герцог, и когда он по-настоящему хорошо научится, мы покажем это Герцогу. Это будет сюрприз, наш ему подарок, и он будет страсть как гордиться своим сыном, а если Герцог будет доволен Эдди, то Джейн придется полюбить меня. Но я не расскажу ей о своем плане. Она может сказать «нет». Если я ничего не скажу Джейн, то и не сделаю ничего такого, что она велит мне не делать, не нарушу ни одного из ее правил… Как бы.

Следующим утром, после того как Герцог уезжает на работу, я дожидаюсь момента, когда Джейн уйдет в комнату, которую называет своим будуаром, делать прическу – что занимает очень долгое время, – и веду Эдди к каретному сараю. Ему нравится мой план, он разглядывает тележку и внимательно слушает все, что я ему говорю, кивая в ответ. Я вижу, что он понимает, а еще вижу, как он взволнован. Но при этом очень серьезен. Он хочет сделать так, чтобы Герцог им гордился.

На улице солнечно и тепло, совсем как в тот день, когда Герцог учил меня: голубое небо с пушистыми белыми облачками, только без ветра. Отличный день для новичка. Я выставляю «Дерзание» на верхнюю точку аллеи, носом к подножию холма, потом забираюсь внутрь и подбираю ноги, как делал Герцог, и Эдди садится между ними, как тогда садилась я. Кладу его руку на рулевую рукоять, накрывая своей, потом левой рукой отпускаю тормоз.

Мы катимся вперед, поначалу медленно, потом набираем скорость, и я руковожу Эдди, точь-в-точь как Герцог руководил мной, шепча:

– Спокойно, парень, у тебя получается. Спокойно.

Тележка с грохотом катится по гравию, и светлые, как кукурузные нити, волосы Эдди отдувает назад, пока мы мчимся по холму мимо лошадей и через Изгиб под большим тополем, потом по Прямой и входим в Вираж, вновь набирая скорость, и теперь направляемся прямо к Змею у Кривого ручья, на котором «Дерзание» всегда так забавно подпрыгивает.

– Спокойно, – говорю я. – Спокойно…

* * *

У меня неприятности.

Сижу одна в зале. Большие часы-ходики тикают в передней, и я слышу приглушенные голоса встревоженных взрослых, доносящиеся со второго этажа.

Надеюсь, с Эдди все будет хорошо.

У нас все шло отлично, пока мы не добрались до Змея. Я предупредила Эдди, что нас немножечко подбросит, но, надо думать, нас подбросило сильнее, чем ожидал Эдди, потому что он заорал, а потом дернул за рулевую рукоять, и поэтому мы врезались в каменный мостик, и тележка опрокинулась набок, и мы оба вылетели из нее. Я-то только ободрала колени и локти, но вот Эдди лежал ничком на мостике с вытянутыми вдоль тела руками. И не шевелился. Он что, ранен? Он… Эту мысль я додумать до конца не могла. Я потрогала его за плечо, но он по-прежнему не шевелился.

Потом из дома прибежала Джейн, вопя какие-то ужасные вещи. Она орала, чтобы я держалась подальше от ее сыночка, потом подхватила его на руки – лицо расцарапанное, ручки и ножки свисают, как у тряпичной куклы – и унесла его в Большой Дом.

Я побежала за Джейн внутрь и хотела было подняться по лестнице, но она снова заорала мне – мол, держись подальше, и я пошла в залу и была там, когда появились Герцог и доктор Блэк и взбежали вверх по лестнице.

Кажется, я слышу голос Эдди. Кажется, он жив. Очень надеюсь, что это так. Я не хотела навредить ему. Я просто пыталась сделать так, чтобы все были довольны. Но я знаю, что у меня неприятности. Большие неприятности. Не знаю только, насколько большие.

Я все еще сижу одна в зале, когда слышу, как на втором этаже хлопает дверь, потом чьи-то шаги, спускающиеся по лестнице. Герцог. Я узнаю́ его походку, тяжелую, но быструю. Он входит в залу. Чаще всего, завидев меня, Герцог улыбается и гладит меня по голове или ласково сжимает мое плечо, а то и сграбастывает в объятия… но не сейчас.

Вместо этого он опускается передо мной на одно колено, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

– С Эдди все хорошо? – спрашиваю я.

– Он был без сознания, но пришел в себя.

Я ловлю себя на выдохе, словно все это время сидела, затаив дыхание.

– Так что поглядим, – продолжает Герцог. – Доктор Блэк хочет, чтобы он пару дней отлежался в постели, на случай если у него было сотрясение мозга.

– Мне жаль…

– Ой, да ладно, я, пока рос, сто раз получал по голове! Такая уж у мальчишек жизнь.

– Это был несчастный случай!

– Уверен, так и есть. Но, Молокососка, у нас возникло затруднение. Джейн уверена, что ты едва не убила своего младшего братца.

– Я учила его управлять «Дерзанием». Чтобы сделать тебе сюрприз.

– Я понимаю. Загвоздка в том, что Джейн считает, будто ты опасна для мальчика. Она зла. Ух как зла. Мы должны успокоить ее, Молокососка, ты и я. И ты можешь сделать это, на некоторое время уехав пожить к тетушке Фэй в Хэтфилд.

К тетушке Фэй? Сестре моей матери? У меня в гортани словно шар надувается, так что я едва могу дышать. Я едва помню тетушку Фэй. Она раньше жила с нами и помогала ухаживать за мной, и еще она каждый год присылает открытку на мои именины, но я не видела тетушку Фэй с тех пор, как умерла мама, а Герцог женился на Джейн, когда мне было три года. И Хэтфилд – это в горах аж на другой стороне округа, далеко от Большого Дома.

Из-за того, как Герцог на меня смотрит, у меня появляется ощущение, что ему не хочется этого делать. Может быть, я смогу упросить его не отсылать меня? Пообещаю, что буду хорошей, никогда больше не буду буйной, буду делать все, что нужно, чтобы успокоить Джейн, и никогда больше не сделаю ничего такого, что может навредить Эдди, и поклянусь в этом на целой горе Библий. Но при этом у Герцога такой тон, какой у него бывает, когда он уже все для себя решил, и если попытаться это решение изменить, то его глаза превращаются в сердитые щелки, и ничего не добьешься – только хуже сделаешь.

Поэтому я спрашиваю:

– Надолго?

– Только пока все не уляжется.

Часть первая

Глава 1

Скоро покажется солнце. Наш дом стоит у подножия горы – не особо далеко от железной дороги, – и другая гора вздымается прямо напротив нас, так что в нашем распоряжении лишь узенькая полоска неба над головой. По утрам это небо в основном затянуто плотным туманом, тяжелым, как мокрое шерстяное одеяло, и в иные дни солнце прожигает его только ближе к полудню. К тому времени мы уже прокипятим эти треклятые простыни, выколотим из них пятна и сможем развесить на просушку, а назавтра отнести в клинику и забрать наши денежки. Это позволит худо-бедно протянуть еще неделю.

Но нам нужно солнце.

Я то и дело поглядываю на восток, волевым усилием пытаясь заставить старину-солнце засиять, и в один из таких моментов вижу машину. Она спускается по серпантину горного склона напротив нас, то показываясь из тумана, то снова ныряя в него. Тетушка Фэй тоже ее видит. Мы перестаем ворочать простыни в баке и обе без единого слова смотрим, как она пересекает мост через Охотный ручей у самого подножия гор, въезжает в городок и исчезает из виду, потом пробивает туман уже на нашей дороге, той, что тянется вдоль ручья и железнодорожных путей. Это большая машина, длинная, как локомотив, и зеленая – того темного травяного оттенка, какой бывает у новых долларовых купюр. Никто в этих горах не ездит на такой машине. Насколько мне известно, только один человек во всем округе мог бы позволить себе такую. Машина подкатывает к выгоревшему указателю, на котором написано: «Наряды и прически Фэй», и останавливается.

– Я выгляжу, как страх Божий, – говорит тетушка Фэй, вытирая руки фартуком и трогая волосы. – Сейчас вернусь!

Она торопливо скрывается в доме.

Наверняка я тоже похожа на пугало, поэтому поспешно отираю лицо рукавом, пока высокий долговязый мужчина в темном костюме выходит из машины.

– Том! – выкрикиваю я, роняя длинную деревянную ложку, и бегу к нему, точно ребенок, которого отпустили с уроков. Я знаю Тома Данбара всю свою жизнь, но не видела его с тех пор, как он уехал в колледж. Если Том вернулся, если в будний день преодолел весь путь до Хэтфилда в дорогущем зеленом автомобиле, то он здесь явно не только для того, чтобы спросить, как я поживаю. Что-то случилось. Что-то очень хорошее. Или очень плохое.

Я крепко обнимаю Тома, и он отвечает мне точно таким же крепким объятием, потом берет меня за руки – и мы просто стоим, улыбаясь друг другу.

– Хорошо выглядишь, Салли Кинкейд.

– Вот уж враки! – Мое рабочее платье промокло насквозь, волосы выбиваются из рыхлого пучка, в который я убрала их этим утром, а от красных потрескавшихся рук несет щелоком. – Но это невинная ложь, так что я не стану использовать ее против тебя. Я лучше скажу тебе истинную правду. Чертовски рада тебя видеть! И ты тоже хорошо выглядишь.

И это тоже правда. Темные волосы Тома уже редеют на висках, но его лицо отчасти вернуло себе краски с тех пор, когда я видела его в прошлый раз, – когда он воротился с войны таким, будто что-то высосало из него всякую надежду и радость, и кожа у него была пепельного цвета, а в глазах застыло то нездешнее, контуженное, неподвижное выражение, какое сплошь и рядом бывает у парней, вернувшихся из Франции. Теперь он снова стал похож на моего друга Тома.

Я бросаю взгляд мимо Тома на зеленую машину с ее длинным капотом и еще более длинным телом, ее острыми углами и плавными обводами, ее блестящей краской и еще более блескучими никелированными деталями, такую изящную, современную и такую неуместную здесь, в Хэтфилде, где туман, дождь и роса стачивают грани проседающих домов и покрывают все созданное руками человека плесенью и ржой.

– Эта роскошь, должно быть, принадлежит Герцогу. Что стряслось? И за какой такой надобностью ты на ней аж сюда притащился?

– Это «Паккард Твин Сикс», только что с завода. И, Салли… – Том сжимает мои ладони, его глаза вглядываются в мои. – Это Герцог послал меня сюда. Чтоб привезти тебя обратно.

Привезти меня обратно. Девять долгих лет я ждала, когда услышу эти слова. Привезти меня обратно. Вернуть меня домой. Я верила Герцогу, когда он говорил, что я поживу в Хэтфилде совсем недолго, и продолжала твердить себе, что он пошлет за мной со дня на день, но проходили недели, потом месяцы… и «со дня на день» исчезло из моих мыслей. Герцог заезжал раз-другой в году, когда случалось оказаться в этой части округа, но визиты были краткими, он вечно спешил, а когда я спрашивала о возвращении домой, говорил, что время сейчас неподходящее, и я научилась не спрашивать. В последние пару лет он и вовсе перестал приезжать. И все же я всегда знала, что когда-нибудь, в один прекрасный день, я покину этот маленький городок в горах. И вот этот день настал.

– Зачем? Почему сейчас?

– Джейн умерла, – говорит Том. – Инфлюэнца забрала ее в три дня.

Джейн умерла. Том произнес эти слова тихо, но я слышу, как они громыхают у меня в голове. Сколько раз я думала о Джейн, о том, как она разрушила мою жизнь, о том, как она забрала у меня все, что я любила! Невозможно было удержаться и не пожелать, чтобы с ней что-нибудь случилось, но я всегда старалась отделаться от таких мыслей, молясь вместо этого, чтобы Джейн одумалась, поняла, что я вовсе не собиралась навредить Эдди, что у меня должно быть место в отцовском доме наряду с моим братом. Клянусь, я никогда не молила Бога забрать ее вот так, оставить Эдди без мамы. Ни один ребенок не должен через такое проходить.

– Все Кинкейды собираются в Большом Доме, – говорит Том.

Тетушка Фэй вновь выходит на улицу, как раз когда солнце прожигает остатки дымки. Она переоделась в свое выходное платье и приглаживает густые черные волосы изящными пальцами, которые она терпеть не может портить стиркой. Люди говорят, что в свое время тетушка Фэй была настоящей красоткой, да это и сейчас видно – по ее оленьим глазам и пышным округлостям. Но жизнь в Хэтфилде очень быстро старит тело: эти густые черные волосы тронуты сединой, а кожа в уголках оленьих глаз покрылась крохотными морщинками.

– Ах, Том, красивый наш студент, какой приятный сюрприз! Что привело тебя сюда?

– Джейн умерла, – отвечаю я вместо него. – От инфлюэнцы.

– О боже! – рука тетушки Фэй взлетает к губам. – Да смилостивится Господь над ее душой!

– Похороны завтра, – сообщает Том. – Герцог послал за Салли.

Тетушка Фэй улыбается.

– Я же тебе говорила, Салли! Я говорила тебе, что однажды это случится. – Тут она издает нервный смешок. – А как же я, Том? Я ведь тоже еду, верно?

– Простите, мисс Пауэлл. – Тон Тома мягок. – Герцог ничего про вас не говорил.

Тетушка Фэй поворачивается ко мне, заламывая тонкие пальцы, в глазах – паника. Я не могу оставить ее здесь – женщину, которая воспитывала меня последние девять лет, – я не могу бросить ее здесь наедине с котлом, полным простыней в пятнах.

– Тетушка Фэй должна быть там, – говорю я. – Она тоже член семьи.

Том в ответ кивает.

– Разумеется, она член семьи. Но ты же знаешь Герцога. Он терпеть не может сюрпризов – если только не сам их готовит, – и он ясно сказал: «Привези Салли», а не «Привези Салли и Фэй».

– Я без нее не поеду!

Тетушка Фэй подхватывает меня под руку.

– Салли, не перечь Герцогу. Езжай. Ты же ненадолго. Ты ведь вернешься, правда же?

Правда же? Или, может быть, Герцог хочет, чтобы я вернулась домой навсегда? Если я еду только на похороны, то тетушка Фэй пару дней прекрасно проживет и одна. Простыни уже почти чистые, солнце светит, она сможет развесить их сама, а потом отвезти в клинику в красной тележке «Дерзание». Но что она будет делать, если Герцог захочет, чтобы я осталась?

– Правда же? – спрашиваю я Тома. – Я сюда вернусь?

– Герцог не сказал. Но поминки уже начались. Лучше бы нам выехать поскорее.

Тетушка Фэй ходит за мной по пятам по дому, мимо портновского манекена и картинок с нарядами из женских журналов, приклеенных к стенам. В нашей спальне я снимаю с подушки наволочку. У меня не так много вещей, и все они прекрасно в нее влезут, да еще и место останется.

– Ты ведь вернешься, правда? – снова спрашивает она. Голос у нее тихий и надломленный.

– Тетушка Фэй, я знаю ровно столько же, сколько и ты.

– Герцог сказал, что он будет заботиться обо мне столько, сколько я буду заботиться о тебе. Что будет со мной, если ты не вернешься?!

– Я о тебе позабочусь, – говорю. – Так или иначе.

– Как?

– Найду способ.

Надеюсь. Просто пока не знаю как. А Том ждет, и Герцог ждет, и я должна ехать.

Наверное, собираться так, будто не вернусь, значит искушать судьбу, но я все равно собираюсь именно так. Второй комплект белья, летние носки, щетка для волос из свиной щетины, обтрепанная Библия, которую я читаю не так усердно, как должна бы, – все они отправляются в наволочку. Я поворачиваюсь спиной к тетушке Фэй, стаскиваю с веревки свое коричневое муслиновое платье и, хотя оно еще влажное, сворачиваю скаткой и укладываю туда же. Надеваю другое платье – синее в полоску с узором из ракушек, которое приберегаю для особых случаев. Остается только одна вещь. Моя винтовка, моя самая ценная собственность, стоит в углу.

– Тетушка Фэй, мой «Ремингтон» остается здесь, с тобой. В случае чего не бойся им воспользоваться.

Глава 2

– Ты готова к этому? – спрашивает Том, когда мы проезжаем через Хэтфилд.

– Я в порядке.

Получается резче, чем хотелось. Мне казалось, я не настолько на взводе. Том кивает, словно понимает, что я чувствую. Мы пересекаем Охотный ручей, и Том заводит разговор о том, как он любит этот ручей, как его вода выстреливает в воздух со склона горы, а потом падает вниз почти отвесно, бурля, расплескиваясь по скалам, холодная, быстрая, узким потоком, но потом, у подножия, где местность становится ровнее, течение замедляется и начинает петлять и блуждать, встречаясь с другими ручьями и речушками, теряясь в них, огибая скалы и подъемы, соскальзывая в низинки, где ей течь привольнее всего.

– Вот потому-то Кривой ручей и кривой.

Том рассказывает мне, что другая машина Герцога, тот самый «Форд», сейчас занята на оптовой закупке продуктов для поминок, поэтому Герцог послал его на «Паккарде» со словами: «Я с тебя шкуру спущу, если на нем появится хоть царапина». Том всегда был осторожным водителем, и теперь, сидя за рулем дорогущей новой машины Герцога, он буквально крадется вперед, сбрасывая скорость на крутых поворотах, держась подальше от глубоких колей, оставленных телегами с лесом, и сбавляя скорость до черепашьей перед каждой глинистой лужей.

Так что обратный путь в Кэйвуд оказывается долгим. Или, может быть, только кажется долгим, потому что мои мысли летят вскачь. Так много мыслей в моей голове! Мыслей, противоречащих друг другу. Мне не терпится добраться до Большого Дома, но я даже не представляю, как меня там встретят. Я надеялась на этот день годами, мучительно жаждая вернуться домой, но за все это время ни разу хорошенько не задумалась, что́ оставлю позади, и теперь не могу отделаться от видения тетушки Фэй, которая стоит там одна-одинешенька рядом со своей потрепанной вывеской и машет вслед на прощанье, ради меня изо всех сил стараясь улыбаться.

Мы спускаемся, съезжая с Голубого хребта в западной части округа Клэйборн в долину, где прекрасная виргинская земля достаточно ровна для хорошего земледелия, а поля и пастбища разделены изгородями и заборами. В горах зима еще не ослабила свою хватку, но здесь, внизу, весна смягчила землю, выманив первые нежные ростки зелени вдоль обочин, и почки на деревьях надулись, точно сытые клещи.

Когда мы достигаем пологих холмов на востоке, я начинаю замечать места, которые помню по тем временам, когда была маленькой девочкой: заброшенный каменный фермерский дом со старой каменной же, постепенно рассыпающейся стеной, элеватор в форме пули подле кроваво-красного амбара, видавшие виды навесы для сушки табака.

На окраинах Кэйвуда мы сворачиваем на дорогу вдоль Кривого ручья и минуем маленькие домики с еще более миниатюрными верандами. Фермеры, у которых было туго с деньгами, продавали клочки придорожной земли, и часто их покупателем был Герцог, который потом строил эти домишки и сдавал их в аренду.

Наконец мы достигаем каменных колонн перед Большим Домом. Через дорогу от них поднялись два новых дома, но подъездная аллея выглядит точь-в-точь так, как я ее помню, обрамленная толстоствольными деревьями, чьи кроны арками смыкаются над головой.

Мы проезжаем мостик через Кривой ручей, и мне невольно вспоминается трехлетний Эдди, который лежит на нем ничком. За мостиком вдоль аллеи выстроились ряды машин и экипажей, а еще дальше впереди длинная вереница людей змеится к Большому Дому.

– Не жди своей очереди, Салли, – говорит Том. – Входи сразу внутрь.

– Это как-то грубо…

– Ты здесь родилась, Салли. Ты не обязана ждать. И оставь свой узелок в машине. Я занесу его потом с черного хода.

Я пожимаю ему руку и выпрыгиваю наружу, пока он не успел сделать какую-нибудь глупость – например, обежать машину и открыть передо мной дверцу. Люди косятся на меня, когда я выхожу из машины, но никто не задерживается взглядом надолго, все возвращаются к своим разговорам, и я стою одна, глядя на Большой Дом.

Странное ощущение – наконец увидеть то, что так долго занимало место в моей голове. И, по правде говоря, я боялась, что, когда вернусь, Большой Дом окажется не таким большим, каким его рисовали мои воспоминания. Но нет, этого не случилось.

Большой Дом огромен. Одна его сторона – изначальный каменный фермерский дом, маленький и прочный, две комнаты поверх двух других комнат, сложен он из полевых камней, которые собирал мой прадед Булл Кинкейд, когда впервые расчищал эту землю. К этому каменному дому пристроено деревянное крыло, которое Полковник, отец Герцога, добавил около пятидесяти лет назад, когда семья вступила в права наследства. Наконец, есть еще шикарное, с высокими окнами крыло, которое пристроил Герцог, когда Большой Дом стал принадлежать ему.

Я шагаю по аллее мимо тополей, которые вытянулись еще выше, и самшитовых деревьев, которые стали еще толще, опять гадая, вернулась ли я домой навсегда или просто наношу визит, как все эти люди в очереди. Поднимаюсь по ступеням веранды и пытаюсь протолкаться сквозь толпу у двери, но кто-то окликает меня:

– Очередь начинается вон там!

– Я родственница.

– Мы все родственники.

– Я дочь Герцога.

– Господи помилуй! – говорит какая-то женщина почти шепотом. – Это ж Салли Кинкейд!

Головы поворачиваются, толпа расступается, и я прохожу в двери.

Я внутри Большого Дома. Скорбящие заполняют переднюю, но на какой-то миг я перестаю их видеть. Цветочные обои, ковер, который проделал долгий путь из Персии, бронзовая вешалка для шляп и стойка для зонтов с ручками в виде львиных голов, часы-ходики с солнцем и луной на циферблате – все это так знакомо и в то же время далеко, за целый мир от той жизни, которой я жила с тетушкой Фэй. Здесь нет нужды, нет необходимости считать гроши – и мне трудно поверить, что когда-то я жила здесь, что я принимала эти удобство и изобилие как данность. Но воспоминания нахлынули на меня потоком; вот я скольжу вниз по этим узорным перилам, втискиваюсь в тот чулан, играя в прятки с Эдди, пробегаю по этому холлу, когда Герцог кричит: «Я дома!» – и запрыгиваю к нему на руки. Я хватаюсь за балясину, чтобы не упасть. Я дома.

Иду по холлу, осторожно, помня об осанке – держись с достоинством, всегда говорит тетушка Фэй. Скорбящие наряжены в свою лучшую воскресную одежду, одни степенно беседуют, сбившись в маленькие кучки, другие прихлебывают из бутылок и смеясь запрокидывают головы, потому что поминки – это еще и шанс повидаться с друзьями и родичами.

Мне кажется, я слышу его голос, голос Герцога, перекрывающий гул разговоров и звяканье тарелок, и я иду на его звук, поворачивая налево в залу, где красные бархатные шторы на окнах задернуты, и там, посреди всех этих людей, я вижу тело Джейн, вытянувшееся на длинном обеденном столе из древесины грецкого ореха, ее светлое лицо и белое шелковое платье, поблескивающее в мягком свете окружающих ее свечей.

Потом я вижу его. Герцога. Сидящего в своем большом кожаном кресле с подлокотниками, приветствующего гостей. Он такой большой, такой мясистый, выше всех, даже когда сидит; его ржавая борода коротко подстрижена, белая манишка накрахмалена, белая гвоздика приколота к лацкану черного пиджака, и он жестикулирует, размахивая толстой сигарой.

Он бросает взгляд в мою сторону. Лицо словно колет тысячей иголочек. Я машу, улыбаюсь, и Герцог кивает – еле заметно, по обязанности, а потом его взгляд вновь переключается на мужчину, с которым он разговаривает, и ощущение покалывания пропадает, сменившись жаром стыда. Мог ли Герцог не узнать меня? Он снова бросает взгляд в мою сторону, словно передумав, потом его глаза вспыхивают, и он одаривает меня своей знаменитой улыбкой и медленно поднимается с кресла.

– Салли! – говорит он. – Моя маленькая Молокососка!

Я пересекаю комнату – изо всех сил стараюсь не бежать, не подскакивать. Крепко обнимаю его, и он обнимает меня в ответ, но отпускает раньше, чем я, потом отстраняет, держа за плечи, на расстояние вытянутых рук и оглядывает с головы до ног.

– Уже не такая и маленькая, верно? – говорит он.

– Уже нет.

Он тоже выглядит не так, как прежде. Располнел, отрастил брюшко, его волосы и борода цвета ржавчины подернуты сединой.

– Хорошо, что ты вернулась, девочка. Сколько тебя не было? Восемь лет?

– Девять, – говорю я.

Девять лет, одиннадцать месяцев и пять дней. Мне было восемь, когда меня отослали. Восемь лет. В следующем месяце мне исполнится восемнадцать.

– Девять, – он качает головой. – Время! Деньги приходят и уходят, но время лишь уходит.

– Я так сожалею о Джейн…

Он смотрит мне в глаза, сжимает мои плечи, притягивает меня ближе и целует в щеку. У него щекотные усы.

– Не старайся обмануть обманщика, – шепчет он. – Позже поговорим.

Потом он отводит взгляд от меня, смотрит на следующего человека в очереди, его ладонь скользит по моей спине, и он мягко подпихивает меня – мол, иди дальше.

Тогда-то я замечаю поникшего подростка, сидящего рядом с Герцогом. Его голова опущена так низко, что я не вижу лица, но я его знаю, знаю эти волосы цвета кукурузных нитей. Я опускаюсь на колено перед ним.

– Эдди!

Он смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. Он слишком мал для мальчика, которому только что исполнилось тринадцать, мал и хрупок, у него серые глаза и жидкие волосы, как у его мамы. Меня застает врасплох прилив чувств, которые я испытываю к брату. Среди них есть любовь, да, но я бы солгала, если бы не признала, что есть и зависть. Последние девять лет Герцог принадлежал ему – как и все остальное, чего не было у меня, – но теперь он выглядит настолько убитым горем, что у меня резко щемит сердце.

– Это я, Эдди. Салли. Твоя сестра.

– Салли. – Его серые глаза на миг встречаются с моими. – Мать говорила, что ты почти убила меня.

– Это был несчастный случай! – Мои слова звучат громче, чем мне хотелось. Герцог бросает на меня взгляд, и я понижаю тон. – Я пыталась научить тебя управлять тележкой, как и объясняла в своих письмах.

– В каких еще письмах?

Значит, Джейн утаивала их от него – те письма, которые я писала, когда решила, что Эдди стал достаточно взрослым, чтобы понять, что произошло, достаточно взрослым, чтобы, возможно, простить меня. Могу только представить, какие гадости она ему обо мне рассказывала. Не стоит ожидать, что он будет рад меня видеть. Если уж я сама питаю к нему смешанные чувства, то его чувства ко мне должны быть еще более противоречивыми.

– Прости. За то, что причинила тебе боль. Это был несчастный случай, но все равно я виновата. Я была жуть какая буйная, так всегда говорила Джейн. И я тоже соболезную твоей утрате. Я знаю, каково это – лишиться мамы.

Серые глаза Эдди становятся ледяными, прямо как у Джейн.

– Моя мать не чета твоей матери!

Я поднимаюсь, снова уязвленная.

– Ты прав. Моя мама твоей не чета.

Эдди отворачивается от меня – к своей маме. Я тоже смотрю на Джейн. Она такая светлая, такая неподвижная в этой темной, шумной комнате, ее лицо выбелено пудрой, тонкие, цвета кукурузных нитей волосы идеально уложены. Даже в смерти она ухитряется сохранять выражение превосходства.

Джейн не была красавицей – у нее близко посаженные глаза и тонкие губы, – но к тому времени, как она появилась, Герцог уже пресытился красивыми женщинами. Кроме того, в Джейн было то, что люди называли хорошей породой, – она была родом из самой процветающей семьи в не таком уж процветающем городке, – и это до сих пор было видно по ее изящно сложенным рукам и маленькому овальному личику, лишенному морщин, если не считать одной маленькой складочки между бровями, складочки, которая углублялась всякий раз, когда она что-то не одобряла. Что случалось часто. Был тот случай, вскорости после того, как Герцог женился на Джейн, когда фотография мамы, которую я держала на своей прикроватной тумбочке, исчезла. Мне тогда было четыре, и я долго собиралась с духом, чтобы спросить Джейн, не знает ли она, что сталось с маминой фотографией, а когда я наконец это сделала, глаза ее стали ледяными, складочка между бровями углубилась, и она отрезала:

– Мой муж не желает никаких напоминаний об этой женщине.

Я протягиваю руку и касаюсь холодной щеки. Прощай, Джейн. Сожалела ли ты о чем-нибудь перед смертью? Хотелось ли тебе когда-нибудь примириться со мной? Сомневаюсь.

Блуждая в толпе, выискивая знакомые лица, я киваю людям, которых не узнаю, и все кивают в ответ, но, проходя мимо, я чувствую, как они разглядывают меня, пытаясь сообразить, чего от меня ждать. Держись с достоинством, слышу я голос тетушки Фэй, но за сегодня я съела лишь маленький кусочек кукурузной лепешки и прямо сейчас могла бы проглотить лошадь… и я чую запах жареного мяса и свежеиспеченного хлеба. В столовой столы ломятся от всевозможных блюд для поминок – тут и жирный пирог с мясным фаршем, и поблескивающие пряные персики, и золотистая, политая маслом кукуруза, и печеные яблоки, обвалянные в корице, и тыквенное рагу, посыпанное подрумяненными в печи бисквитными крошками, и рагу из батата, украшенное пухлыми взбитыми сливками, и пирог с голубями с корочкой из картофельного пюре, и жареная курица с хрустящей кожицей, и толстые ломти ветчины с прожилками сала, и корейка из вяленой оленины, и запеченная свинина, утопающая в соусе цвета патоки.

От всех этих запахов мой рот наполняется слюной, но будь я проклята, если начну по-волчьи пожирать пищу на глазах у людей, пытающихся решить, что им обо мне думать, и я как раз размышляю, есть ли способ незаметно умыкнуть тарелку чего-нибудь на первый этаж, когда вижу в людном холле Тома и его отца, Сесила. Я направляюсь было к ним, но тут какая-то женщина за моей спиной говорит:

– Значит, Герцог все-таки ее вернул.

Эти слова произнесены громким шепотом, словно говорящая их женщина хочет, чтобы ее услышали. У нее мощная челюсть, и широкие плечи, и волосы цвета стали, и твердый взгляд тех орехового цвета глаз, какие иногда встречаются у Кинкейдов. Моя тетка Мэтти. Рядом с ней молодая женщина – и красивая, и невзрачная одновременно. Прошло девять лет, но я узнаю дочь Мэтти. Свою кузину Эллен.

– Здравствуйте, тетя Мэтти. Эллен.

– Салли, – отзывается она. – Ты выросла.

– Надеюсь, что так. Что это вы там говорили?

– Что ты выросла.

– До этого.

– До этого я с тобой не разговаривала.

– Нет. Вы говорили обо мне.

– Салли, ты только что вернулась. Не закатывай сцен. Все скажут, что ты пошла в свою мать.

Пинок. Вот как я себя чувствую: словно меня пнули, и мне хочется ответить тем же. Но окружающие прислушиваются (держаться с достоинством), поэтому я разворачиваюсь, чтобы уйти, вот только прямо за моей спиной кто-то есть, какая-то женщина, и я пытаюсь остановиться, но уже слишком поздно, и я врезаюсь прямо в нее. Она несет поднос, нагруженный тарелками, и все они со звоном летят на пол, и зеленая листовая капуста, салат из свеклы и все прочее взлетает в воздух и заляпывает пятнами персидский ковер и перед моего красивого полосатого голубого платья.

Я изрыгаю бранное слово – и, возможно, не одно, – и все разговоры мгновенно стихают. Я толкаю дверь в кухню, хватаю из раковины тряпку и принимаюсь оттирать пятна на платье. Вбегает женщина, даже скорее девушка, на ней белый фартук, и она вся рассыпается в извинениях, мол, ей ужасно жаль, это она во всем виновата, такая неуклюжая, и я киваю и тру пятна, и тут входит Герцог.

– Что тут стряслось? – спрашивает он.

– У меня платье испорчено! – восклицаю я.

– Это был несчастный случай, – лепечет девушка. – По моей вине.

– Нелл вообще-то очень аккуратная, но случайности случаются, Салли, – говорит Герцог.

– Все началось с того, что тетя Мэтти сказала, что тебе не следовало возвращать меня…

– Кому какое дело, что она там думает? Здесь решения принимаю я. Сцепившись рогами с моей сестрой, ты подаришь ей ту драку, которой ей так хочется.

– Но это мое единственное приличное платье, а я выгляжу так, будто забивала в нем кабанов!

– Я выведу пятна вручную, – обещает девушка, которую Герцог назвал Нелл. – Но придется замочить его, а прямо сейчас мне надо убрать беспорядок в столовой.

– Да не переживай ты о платье, – бросает Герцог. – Салли, ты идешь со мной.

Не переживай о платье! Это говорит человек, у которого на каждый день недели есть свой костюм. Таких, как Мэтти, считающих, что мне здесь не место, много, и здоровенное красное пятно на моем платье – словно отметина, которая служит доказательством их правоты. Я скрещиваю на груди руки, надеясь прикрыть пятно, и выхожу по пятам за Герцогом на заднюю веранду, потом спускаюсь по лестнице в толпу мужчин, которые стоят в саду. Солнце садится, и дымное пламя от керосиновых факелов освещает лица и мерцает на бутылках с виски, выстроившихся на столе. Мужчины делятся новостями об урожаях и погоде: этот возвратный заморозок мог убить садовую землянику, пора боронить под кукурузу, Фред Малленс хочет десять долларов в качестве гонорара за случку со своим новым жеребцом-першероном… Герцог похлопывает кое-кого из них по спинам, когда мы проходим мимо, и они кивают, благодарные за то, что их отметили. Потом мы садимся на низкую каменную стену, обрамляющую сад.

Сумеречный воздух прохладен. Герцог снимает с себя черный пиджак и набрасывает мне на плечи – шелковая подкладка еще хранит тепло его тела – потом похлопывает по верхушке стены.

– Помнишь то лето, когда мы ее построили?

– Конечно, помню.

Как бы я могла забыть? Это одно из моих самых драгоценных воспоминаний, то лето, когда мне было четыре года, и Джейн была в тягости, и мы с Герцогом проводили вместе каждое воскресенье, подгоняя друг к другу эти камни, точно фрагменты головоломки.

– Ты усердно трудилась, Молокососка. Даже в самые жаркие дни. Руки у тебя откуда надо растут. Да и голова на плечах достойная. – Он взъерошивает мои волосы, как делал, когда я была ребенком. – Я знаю, тебе трудненько приходилось в эти последние годы, но так было надо. Понимаешь?

– Понимаю.

И часть меня действительно понимает – та часть, которая в восторге от этого разговора, от того, что Герцог заботится обо мне, следит, чтобы мне было тепло, вспоминая наши с ним времена. А другая часть не поймет никогда.

– Девять лет, – продолжает Герцог. – Долгий срок. Предполагалось, что это будет месяц, может, два. Но, должен сказать тебе, когда ты уехала, с Джейн стало намного проще жить, – он вздыхает и изучает свои ногти. – Может быть, мне следовало бы вместо тебя отослать Эдди. В военную школу. Закалить мальчишку. Но Джейн говорила, что это его убьет. Вероятно, так бы и случилось. Поэтому закаляться пришлось тебе. Но теперь ты вернулась.

– Навсегда? – выпаливаю я. Не смогла удержаться.

– Навсегда. Чтобы присматривать за Эдди, – он кивает, довольный собственным решением. – Теперь, когда Джейн ушла, ему нужен кто-то, кто о нем позаботится. Готова к этому?

– Готова! В Хэтфилде я помогала учительнице, мисс Кейн, с младшими учениками.

– Я знаю. Мисс Кейн присылала мне отчеты о тебе. – Он потирает ладони друг о друга. – Этот мальчик – все для меня. Я не хочу больше никаких случайностей. Ты поняла?

Я киваю, изо всех сил делая вид, что не заметила намека.

– Однажды он станет губернатором, – говорит Герцог. – Может, сенатором.

Снова киваю.

И как раз в этот момент в больших окнах в зале вспыхивает свет, яркий и ослепительный. Я ахаю. Электропроводка! Когда я уезжала из Большого Дома, он освещался только свечами и газом. Я смотрю, как Нелл ходит из комнаты в комнату, и в каждой подмигивают огни, все окна волшебно светятся во мраке.

– Добро пожаловать в современную эпоху, – говорит Герцог. Вытягивает руки над головой и хрустит пальцами – звук, который я всегда любила. – Устал я сидеть в одной позе, но надо вернуться в дом. Еще предстоит пожать немало рук до конца вечера. Давай-ка это сюда… – он стягивает пиджак с моих плеч, и вечерний холод внезапен и ошеломляющ, и Герцог смотрит на мое платье, словно видит его впервые. – Черт побери, девочка, ты и впрямь выглядишь так, будто забивала кабанов!

– Мне не во что переодеться.

– Вот что я тебе скажу, – он просовывает руки в рукава, – в комнате Джейн полно платьев. Надень какое-нибудь из них. Там есть черное платье, которое она купила пару месяцев назад, чтобы ходить на похороны. Ни разу не надела. Не знала, что следующие похороны, на которых она будет присутствовать, окажутся ее собственными, – Герцог издает безрадостный смешок, потом утирает глаза. – Я знаю, у вас были свои разногласия, но, наверное, мне будет не хватать этой женщины. Мальчику – так уж точно.

Герцог последний раз глубоко втягивает в легкие ночной воздух, чтобы взять себя в руки, потом направляется к дому.

Значит, я вернулась. Навсегда. Если у меня получится. И я найду какой-то способ отсюда помогать тетушке Фэй.

Запах Джейн – то есть ее духи с ароматом сирени – шибает мне в ноздри, когда я открываю дверь ее будуара. Не могу нюхать сирень, и чтобы при этом не вспомнилась Джейн. Внутри этой комнаты – вешалки с платьями, ряды туфель, шляпные коробки, ящики, полные корсетов и подобных вещичек. Все это – вещи Джейн. Эти обои с трафаретным рисунком принадлежали Джейн, так же как подушечка для шляпных булавок, и крохотная вешалка для колец, и светлые волосы, запутавшиеся в щетине щетки из чистого серебра. Вид волос Джейн заставляет меня почувствовать себя непрошеной гостьей. Мне не следовало бы быть здесь – поэтому я спешу.

Так много платьев – тонких шелков, мягких кашемиров, деликатных кружев… И вот оно, черное. Я сдираю с себя покрытое пятнами полосатое. Стоять в комнате Джейн вот так вот, в одном белье, почему-то кажется непристойностью, и я торопливо натягиваю через голову ее платье.

Оно оказывается мне впору. Это значит, что я теперь сравнялась размерами с женщиной, которая отослала меня прочь, когда я была маленькой девочкой. Как будто она делает мне одолжение из могилы, и последнее, чего я хочу, – это ощущать себя в долгу перед ней, но особого выбора у меня нет, а платье пошито хорошо, в отличие от всего, что я носила в своей жизни, с подкладкой, защипами и складками, вытачками и набивкой.

Застегнув крючки, я разглядываю себя в ростовом зеркале. Красоткой меня не назовешь. Ни в коем разе. У меня ореховые глаза Герцога и его же волосы цвета ржавчины, но при этом мамина широкая челюсть и острый подбородок. Мама. Когда-то это была ее комната. Если уж так подумать, может быть, здесь еще остались какие-то следы ее пребывания, и поэтому, вопреки своему обещанию уйти поскорее – похоже, мне никак не удержаться, – я начинаю рыться в ящичках и коробках, а потом открываю ларец для украшений из розового дерева, стоящий на трюмо, и роюсь в густо усеянных камнями колье, браслетах и брошах, собранных тремя поколениями женщин Кинкейдов. Наконец, на самом дне, я нахожу его. Ожерелье, которое подарил маме Герцог. Оно простое и изящное, с тремя светящимися лунными камнями, висящими на серебряной цепочке, точно дождевые капли. Должно быть, Джейн не знала, что оно мамино. Я надеваю его. Интересно, оно делает меня хоть сколько-то похожей на маму? О том, чтобы спуститься в нем на первый этаж, не может быть и речи, поэтому я снимаю его и кладу обратно в ларец. Это тоже кажется неправильным, и я опускаю его в карман платья Джейн. Я не воровка, но не зазорно взять то, что мое по праву. А как мне представляется, мамино ожерелье принадлежит мне.

Поминки стали еще более многолюдными, шумными, жаркими, потными, и я поднимаю руку, чтобы отереть испарину со лба. Эти дрянные сиреневые духи! Черное платье пропахло ими насквозь. Пойду-ка на заднюю веранду, проветрюсь.

На ступенях сидит Эдди. Он поднимает на меня взгляд, пораженный и смущенный поначалу, но потом его серые глаза наполняются болью и гневом.

– Это платье моей матери! – выкрикивает он.

В саду разом стихают все разговоры об урожаях и погоде. Мужчины молча глазеют на нас.

– Бедную женщину еще земле не предали, – фыркает здоровенный бородач, – а дочурка Энни Пауэлл уже ее одежду напялила!

Раздается чей-то нервный смешок.

– Это была идея Герцога, – говорю я Эдди, достаточно громко, чтобы слышали все. – На то мое платье посадили пятно.

– И ты не смеешь так разговаривать с дочерью Герцога! – кричит бородачу какой-то невысокий крепыш.

– Никто не смеет мне указывать, как я смею и как не смею разговаривать, коротышка!

Снова нервные смешки. Потом бородач пихает коротышку, и тот падает на стол. Бутылки с виски горохом скатываются на землю. Коротышка вскакивает, и в свете факела я вижу, как блеснул нож в его руке. Бородач хватает с земли бутылку и бросается на коротышку, они толкаются и борются, схватив друг друга за руки, их движения почти напоминают танец, а потом здоровяк медленно оседает на колени. Он роняет бутылку, хватается за грудь, на лице его растерянность, и он падает ничком.

Я поворачиваюсь к Эдди, который хватает ртом воздух. Хватаю его за плечи и прижимаю лицом к своей груди, чтобы он не видел, что происходит в саду, где мужчины вопят и пихают друг друга. Как раз в этот момент из задних дверей вылетает Герцог.

– Хватит! – кричит он. – Что тут, гром вас разрази, происходит?!

Эдди вывинчивается из моих рук и отшатывается, как я понимаю, стыдясь того, что Герцог видел, как я его защищаю.

– Поножовщина, – говорю я. – Вспыхнула в мгновение ока.

Герцог смотрит на мужчин, стоящих вокруг упавшего тела.

– Это Датч Вебер?

– Да, сэр, – отвечает кто-то.

– Как он?

Двое мужчин склоняются над Датчем, чтобы присмотреться как следует.

– Мертв, сэр, – говорит один из них.

Герцог качает головой – скорее досадливо, чем расстроенно:

– Здесь даже женщину похоронить нельзя без потасовки!

Потом он начинает раздавать приказы, словно бригадир на стройке. Велит двум мужчинам, которые держат за локти коротышку, отвести его в участок, говорит другим, склонившимся над Датчем, доставить тело в похоронное бюро, посылает еще одного мужчину сообщить новость жене Датча, а остальным велит убрать беспорядок.

– И немедленно! Я не позволю какой-то пьяной сваре испортить поминки по моей жене!

Глава 3

Джейн всегда обожала свои цветы, и на следующий день подле вырытой для нее могилы их были сотни: оранжерейные розы и лилии, сплетенные в венки, кресты, короны и сердца. Я сижу у могилы рядом с Эдди, на мне муслиновое рабочее платье. От него до сих пор несет щелоком, пропитавшим ткань после стирки простыней, но ветер то и дело налетает резкими порывами – последний вздох зимы – и все мы одеты в пальто, так что, надеюсь, щелок никто не унюхает.

Я ни за что на свете не надела бы снова черное платье Джейн – то, которое вывело из себя Эдди и привело к человекоубийству. Я твержу себе, что не виновата, но, по правде говоря, этого не случилось бы, если бы меня там не было. А еще я все время возвращаюсь к мысли, что, возможно, тетка Мэтти была права, что, может быть, Герцогу следовало оставить меня в Хэтфилде.

Все сидят молча, потом Герцог встает и поворачивается лицом к собравшимся, и я знаю, что он скорбит, но в этот миг здесь, на кладбище, стоя над гробом женщины, подарившей ему наконец сына, которого он всегда хотел, получается так, что он выступает в своей лучшей роли. Он – Герцог, держащий свою аудиторию, делающий паузы в нужный момент, открыто льющий слезы, говоря об огромной утрате, которая постигла не только его, но и всех Кинкейдов и, более того, весь округ Клэйборн.

– Моя жена была воплощением гостеприимства, ее двери были всегда открыты для гостей, ее кошелек – для нуждающихся, – говорит он, но и пошутить не забывает: «Если Джейн готовила ужин, то звонил не обеденный колокол, а пожарный», отчего все присутствующие прыскают в кулак, и видно, как рады они посмеяться, благодарные за то, что сам Герцог намекает – мол, нет в этом ничего зазорного.

А вот Эдди – он не смеется. Он смотрит на гроб своей мамы так, словно на самом деле не видит его. Герцог завершает надгробную речь, бросает на гроб горсть земли, потом берет Эдди за руку, и они направляются к воротам. Другие скорбящие тянутся за ними, но я задерживаюсь до тех пор, пока не оказываюсь одна, если не считать могильщиков, лопатами сбрасывающих землю с тележки. Когда они отворачиваются, я тайком срываю розу с одного из цветочных подношений. Их так много, что одной никто не хватится.

Она где-то здесь, тетушка Фэй однажды приводила меня посмотреть на нее, и в дальнем углу кладбища я опускаюсь на колени и разгребаю увядшую траву и сухие листья до тех пор, пока он не открывается передо мной – не стоячий памятник, а маленькая гранитная плита, уложенная на землю: «Энн Пауэлл-Кинкейд, 1878–1904».

Роза очень красива, белая, чуть тронутая розовинкой, и я кладу ее на серый камень маминой могилы. Мои немногочисленные воспоминания о маме – как яркие пестрые птички, которых замечаешь краем глаза, но стоит повернуться, чтобы рассмотреть, – и их уже нет. Вот мама вскакивает на стол и пляшет, тряся юбкой и дрыгая ногами. Она смеется смелым, журчащим, сверкающим смехом, и Герцог смеется вместе с ней – гулко, точно гром гремит. А еще они ссорятся, мама и Герцог, кричат и ругаются друг на дружку бранными словами, она швыряется вещами, бьет стекло, а он хлопает дверями. А потом та ночь, когда мама умерла, – снова крики, снова ругань, затем громкий хлопок – и больше ничего.

Ветер крепчает. Я встаю, отряхиваю колени, отыскиваю камень и придавливаю им стебель розы, чтобы ее не сдуло, а потом иду между рядами могил к выходу. До Большого Дома отсюда три мили, долго и холодно, если пешком, но Том Данбар там, у дороги, стоит, опершись на капот «Лиззи» – так все называют «Форд», который Герцог использует для разъездов по поручениям.

– Тебя подвезти? – спрашивает он.

– И полсловечка против не скажу. Я ходила положить цветок на мамину могилу.

– Да я уж догадался.

– Том, я ее едва помню!

– Я ее помню, – он широко улыбается. – Помню две вещи. Во-первых, она воспринимала меня всерьез, даже когда я был ребенком, никогда не разговаривала со мной свысока. Во-вторых, у нее был такой смех, который мог скисшее молоко вновь превратить в свежее, смех, от которого и сам не хочешь, а засмеешься.

– Вот да, смех ее я помню.

– Почти такой же звонкий, как твой.

Его слова вызывают на моих губах мимолетную улыбку. Мама. Я не давилась рыданиями, глядя на ее маленький надгробный камень, но теперь, слыша, как Том о ней говорит, я чувствую, что к глазам подступают слезы, и отворачиваюсь, чтобы он не увидел.

– Ты почти никогда не заговариваешь о ней, – добавляет он, – но я знаю, как это бывает. Иногда трудно говорить о вещах, о которых больше всего думается.

Уж кому, как не Тому, знать, как это бывает. Он вернулся с войны героем с наградами – за то, что спасал жизни, а не отнимал их, выволакивал раненых в тыл с немецких позиций, – и весь Кэйвуд приветствовал его у железнодорожной станции под духовой оркестр. Но весь следующий месяц Том безвылазно просидел дома, а когда навещал меня в Хэтфилде, не желал говорить о том, что было там, на войне. Я и спрашивать перестала.

– Садись за руль, – командует Том. – Трудно хандрить, когда ведешь машину.

Я снова улыбаюсь, и Том это видит, поэтому я забираюсь в «Лиззи», и Том крутит пусковую рукоятку. «Лиззи» кашляет, потом срабатывает зажигание, и она возрождается к жизни, вся вздрагивая и трясясь под моей задницей, и Том запрыгивает внутрь.

– Я слышал, Герцог хочет, чтобы ты вернулась насовсем.

– Чтобы приглядывать за Эдди.

– Вот и славно. Кэйвуд уже не тот, с тех пор как ты уехала.

Приятно думать, что это может быть правдой, вот только с тех пор, как я вернулась, все пошло наперекосяк. Но я не собираюсь разговаривать об этом с Томом, не собираюсь просить его пожалеть меня или поддержать. Вместо этого я опускаю ступню на педаль сцепления, поднимаю дроссельную заслонку, «Лиззи» устремляется вперед, поначалу нехотя, потом послушно, и мы поднимаем пылевой вихрь.

Том прав. Лекарство от хандры – это быстрая езда. Я поддаю газу и кошусь на Тома, который улыбается, когда мы проносимся мимо зарослей дикой сливы в кипенно-белом цвету в лесочке подле кладбища. Любить быструю езду меня научил Герцог, но именно Том Данбар учил меня водить – еще до войны, когда ездил по поручениям Герцога и наведывался в Хэтфилд во вторую субботу каждого месяца, привозя пятнадцать долларов, которые Герцог посылал тетушке Фэй на мое содержание, наряду с книжками, журналами, газетами и новейшими сплетнями из Кэйвуда. Он был хорошим учителем, терпеливым, показывал мне основы работы с тормозами и рулем, а потом и штучки потоньше: тактику движения на высокой скорости, как вписаться в крутой поворот, как сбросить скорость при приближении к нему и вновь увеличить при выходе из него.

Мне не хочется говорить о маме, но вдруг ни с того ни с сего появляется желание поговорить – о нем. Том для меня как брат. И движения, и речь его неторопливы, зато ум быстр, как хлыст. Вот почему, когда он вернулся с войны, Герцог послал его в колледж. Сказал, что хорошо иметь в «Кинкейд Холдингс» парня с университетским образованием и, может быть, однажды Том займет место своего отца Сесила в качестве советника Герцога.

– Ты много друзей завел там, в Джорджтауне?

– Парочку.

– А красивых девушек встречал?

– Парочку.

– Какой он – колледж?

Том рассказывает мне о Джорджтауне, о вечерних спорах с профессорами о конституции, о том, что учиться оказалось легче, чем он думал, что парни из студенческого братства, уроженцы долин Тайдуотера, потешались над его горским акцентом, как будто у них-то никакого акцента нет, ой, да можно подумать, а на самом деле нет говора более невнятного и ленивого, чем у какого-нибудь тайдуотерского мямли – только говорит он это с тайдуотерским акцентом: не-эт говора боле нивня-атнаа и лини-иваа, чим у какова-нить тайдуотерскаа мя-амли.

Не рассмеяться невозможно, и, должна сказать, приятно просто расслабиться, смеясь и мчась вперед на «Лиззи» под ярким мартовским солнцем, вот и Тома это рассмешило – и славно, он теперь смеется не так часто, как до войны, – и вот уже вскоре мы оба взревываем от хохота, как парочка ослов.

Внезапно Том перестает смеяться.

– Я слыхал, Герцог думает, что тебе пора замуж.

Я чуть слишком быстро вхожу в крутой поворот, и колеса заносит на гравии. Замужество. Мне еще не стукнуло восемнадцать, за мной никто никогда не ухаживал, я ни разу не целовалась, но в Хэтфилде полно девушек моего возраста, у которых уже есть мужья и дети.

– Может, Герцог и думает, что пора, но я не уверена, что так думаю. И что буду когда-нибудь так думать.

– То есть ты мне говоришь, чтобы я не дожидался.

Я бросаю взгляд на Тома. Он улыбается, словно пытаясь придать тому, о чем говорит, оттенок шутки, но пока мы росли, только ленивый не предсказывал, что когда-нибудь мы с Томом поженимся, а в последующие годы тетушка Фэй, которая сама ни разу замужем не была, но считает, что все женщины должны там побывать, несчетное число раз твердила мне, что из него получится замечательный муж. Он заслуживает честного ответа.

– Том, если я все же когда-нибудь выйду замуж, я хочу, чтобы это был ты, но, по правде говоря, брак меня пугает. Для моей мамы он не больно-то хорошо закончился. Я не уверена, что вообще хочу замуж. Может быть, однажды я передумаю, то точно не могу ничего тебе обещать. Так что нет, не дожидайся меня.

Том все еще улыбается той лукавой улыбкой.

– Я же должен был спросить.

Глава 4

Следующим утром Герцог вызывает меня в библиотеку. Он облокотился на письменный стол, на стене у него за спиной висит большой, писанный маслом портрет его самого в самом соку, сильного и цветущего мужчины, смело глядящего вдаль. На противоположной стене – портрет отца Герцога, Полковника, в форме войск Конфедерации. Они словно меряют друг друга взглядами, и когда я была маленькой, мне казалось, что они играют в гляделки.

– Мне нужен свидетель смерти Датча Вебера, – говорит он. – Салли, ты видела все это от начала до конца.

– Не могу не думать о том, что этот человек погиб из-за меня!

– Датч Вебер погиб потому, что был задирой и пьяницей. И этим все сказано.

– Но если бы меня не было…

– Люди сами выбирают собственную судьбу. Ты должна запомнить это, Салли.

Не уверена, что согласна, но все равно это утешительные слова, и сейчас не время их оспаривать. Герцог продолжает:

– Другая бы на твоем месте скатилась в истерику. А ты, должен сказать, выглядела совершенно спокойной, учитывая, что прямо у тебя на глазах зарезали человека.

Мне и раньше это говорили – и в похвалу, и с упреком. Как-то раз в Хэтфилде сбежавшие лошади насмерть затоптали одного мужчину, и в то время как некоторые из присутствующих дрожали и вскрикивали, на меня снизошло странное спокойствие. То же самое случилось, когда был убит Датч. Не знаю почему. Может, я от рождения такая, может, дело в том, что, когда я была маленькой девочкой, Герцог всегда говорил мне не выпускать наружу мои страхи, а может быть, причина заключалась в том, что произошло, когда мне было три года, и о чем никто никогда не говорил.

– Истерикой ничего не добьешься.

– Хорошо, мне нравится такой ход мыслей, – кивает Герцог. – Так вот, Чоки Херд убил Датча Вебера, но, судя по тому, что я слышал, это была просто дурацкая поножовщина, так что нет смысла сажать Чоки в тюрьму, тем более на электрический стул.

– Разве это не суду присяжных решать?

– Нам в таких делах не нужен суд. Пустая трата денег налогоплательщиков, а мы и есть налогоплательщики. Это же Датч был зачинщиком, верно?

– Не уверена, но, кажется, да. Все случилось так быстро…

– Никакого «уверена – не уверена». Ты либо знаешь, либо нет. Кто начал ссору?

– Датч Вебер говорил мне злые слова насчет того, что я надела платье Джейн, а Чоки Херд его за это осадил.

– Тем больше причин не сажать парня в тюрьму. Значит, мы установили, что Датч напал на Чоки и Чоки вынул нож ради самозащиты, верно?

– Верно.

– Хорошо. Теперь ты говоришь уверенно. – Он протягивает руку за шляпой. – Ты едешь со мной в Универмаг. Будем вершить правосудие по-кинкейдовски.

Кэйвуд – самый большой город в округе Клэйборн, с оживленной главной улицей, тянущейся аж на четыре квартала. Раскидистые сикоморы затеняют деревянные тротуары, аптека и кафе-мороженое ничуть не изменились. Так же, как и «Центральное кафе», и парикмахерская Клайда, и приемная оптометриста, но теперь воздух над улицей исчеркан проводами, а боковые стены зданий пестрят свеженамалеванной рекламой кока-колы и моторного масла «Пенн-Уэй».

То, что называют сердцем города, – это не величественное здание суда, сложенное из белого известняка, и не станция, куда прибывают и откуда убывают путешественники, а местные жители забирают посылки с заказами из «Сирс, Роубак и Ко.»¹. Это даже не пресвитерианская церковь, куда одни люди ходят, чтобы примириться с Господом, а другие – чтобы все видели, что они туда ходят. Бьющееся сердце Кэйвуда находится прямо в самом что ни на есть центре городка, и это Универмаг. Именно так, с большой буквы. Именно туда люди со всего округа ездят за покупками – местные раз в неделю, а те, что из глубинки, – раз в месяц.

Колокольчик на входной двери звякает, объявляя о нашем прибытии, когда мы входим внутрь. Кинкейды владеют Универмагом вот уже пятьдесят лет, и в детстве я проводила здесь субботние утра. Он тогда был моим самым любимым местом на земле и теперь, когда я вижу его спустя девять лет, остается таковым. Здесь людно и шумно, фермеры обменивают консервированные продукты и виски на бакалейные товары и сплетни, старики играют в карты у камина, женщины с корзинками топчутся по вытертым деревянным полам, дети поглощают глазами сладости, выставленные внутри стеклянной витрины.

Мистер Льюис, худой сгорбленный мужчина, всегда казавшийся мне такой же неотъемлемой частью магазина, как и кассовый аппарат, за которым он часто стоит, сейчас балансирует на стремянке, доставая какой-то товар с одной из полок, которые выстроились до самого потолка из гофрированной жести. Эти полки заставлены бутылками всех форм и цветов и маленькими коробочками, частью металлическими, частью картонными, так красиво разрисованными, что хочется купить их все, чтобы выставить у себя в кухне. Тут есть черный чай из Китая, английское мыло и ирландские крекеры, растворимый кофе и «Джелл-О»² всех шести видов, роликовые коньки и деревянные палки-лошадки, тоник для волос и туалетная вода, перьевые ручки и писчая бумага, шпульки ниток и штуки ткани, перчатки для верховой езды из оленьей кожи и рабочие рукавицы из кожи воловьей, широкополые мужские шляпы и украшенные лентами женские капоры, жесткие, еще пахнущие краской новенькие комбинезоны – словом, практически все, что невозможно сделать или вырастить самому, да и многое из того, что возможно, поскольку всем известно, что покупное-то получше будет.

Картежники у камина поднимают на нас глаза и кивают. Герцог хлопает некоторых из них по плечам, и мы направляемся в его кабинет в задней части магазина. В нем есть непрозрачное с одной стороны окно, чтобы он мог следить за тем, что делается в его магазине, в то время как люди по другую сторону видели только зеркало. Именно отсюда Герцог руководит бизнесом «Кинкейд Холдингс». Это название обозначает сам магазин, склад, лесопилку, транспортную компанию, сдаваемую в аренду недвижимость и прочее. Герцог – богатейший человек и крупнейший землевладелец округа. К тому же он председатель клэйборнского окружного отделения Демократической партии, то есть это он решает, кого на какой пост избирать. Люди приходят в кабинет Герцога со своими бедами, и когда я была маленькой девочкой, по субботним утрам я сидела там в уголке, делая вид, что читаю, а тем временем слушая, как люди просят Герцога о ссуде, которая позволит им дотянуть до нового урожая, или о залоге, чтобы вызволить сына из тюрьмы, или чтобы он по справедливости решил дело между их дочерью, которая ждет ребенка, и папашей, который не желает признавать отцовство.

Сегодня в этом кабинете Чоки Херд; он сидит на стуле лицом к заваленному бумагами столу Герцога, почесывая заросший щетиной подбородок. Рядом с ним полная молодая женщина с припухшими глазами, как я понимаю, вдова Датча Вера Вебер – Герцог говорил, что посылал за ней. Шериф Эрл Джонсон, муж тетки Мэтти, стоит, прислонившись к стене, а Сесил Данбар, отец Тома и советник Герцога, сидит на своем обычном месте рядом со столом Герцога.

Герцог опускается в свое массивное деревянное кресло.

– Вот Салли, моя главная свидетельница. – Он откатывает назад кресло и закладывает руки за голову. – Салли, расскажи им, как было дело.

– Это был явный случай самозащиты, – говорю я.

Герцог кивает.

– Можешь поподробнее?

– Я стояла на веранде и могла беспрепятственно наблюдать происходившие события. Вспыхнула ссора, спорщики разгорячились, Датч Вебер толкнул Чоки Херда, сбив его с ног. Чоки выхватил нож. Тогда Датч подобрал бутылку с виски и стал нападать. Чоки просто защищал себя.

– Как ты и сказала, явный случай самозащиты, – кивает Герцог. – Так мы и скажем большому жюри. Как я понимаю, необходимости в судебном разбирательстве не будет.

– Вы позволите ему просто уйти, как ни в чем не бывало?! – Голос Веры звенит от негодования. – Он убил моего Датча! Он должен сесть в тюрьму!

– И какой бы был от этого прок? – Голос Герцога звучит уверенно и спокойно, почти мягко, как у родителя, утешающего истерящего ребенка. – Вот как мы вместо этого поступим… – Он обходит стол и ставит ногу на край стула Чоки, глядя на мужчину сверху вниз. – Сынок, у нас тут вот эта славная вдовушка и двое ее детей, и теперь, когда ты взял и убил ее мужа – неважно, самозащита это была или нет, – позаботиться о них некому. Это трагедия, ясное дело, тут уж ничего не исправишь. Поэтому, чтобы все было по справедливости, я хочу, чтобы ты женился на этой женщине.

Прежде чем Чоки успевает вымолвить слово, Вера вскакивает на ноги.

– Женился на мне?! – выкрикивает она и вперяет гневный взор в Чоки. – Он убил моего Датча!

– Полно тебе, Чоки – парень хороший, – подает голос шериф Эрл. – Он будет обращаться с тобой куда как лучше, чем Датч.

– Миссис Вебер, – говорит Герцог все тем же мягким тоном, – пожалуйста, сядьте. Я делаю то, что будет на пользу вам и вашим детям. При всем уважении к покойному, и вы, и я, а превыше всех прочих Господь – мы знаем правду, а именно что Датч был пьянчугой, злобным пьянчугой. Он был пьян, когда затеял эту самую драку, которая его и прикончила, и я гарантирую вам, что через три месяца ваши детишки будут называть Чоки папочкой.

– А мне тут вообще слово дадут или как? – Чоки начинает подниматься со стула.

– Нет, ежели не хочешь предстать перед судом. – Герцог сжимает его плечо и толкает обратно на сиденье.

– А рожа-то у тебя не из тех, что нравятся присяжным, – добавляет шериф Эрл.

– Я не могу содержать ее… их, – возмущается Чоки. – У меня и работы-то нет!

Все это время Сесил сидел молча, но теперь встает, перегибается через стол и шепчет что-то на ухо Герцогу, тот кивает.

– Вот что я тебе скажу, – говорит Герцог Чоки, – на почте в Райтсвилле есть вакансия. Федеральная служба. Пожизненное трудоустройство. Льготы и пенсия. Если ты гарантируешь, что позаботишься о Вере и об этих двоих детишках, я позабочусь о том, чтобы ты получил эту работу… – он делает паузу. – Если только кто-то из вас не хочет, чтобы это дело пошло в суд. Вера? Чоки?

Вера и Чоки настороженно сверлят друг друга взглядами.

– Шериф Эрл, – говорит Герцог, – почему бы вам не отвезти их в городскую ратушу? Взять лицензию на брак.

Шериф Эрл с Сесилом выводят Чоки и Веру за дверь. Остаемся только мы с Герцогом. Так вот оно какое, правосудие по-кинкейдовски! Быстрое. И деспотичное. Да, но все же… у Герцога была проблема, и он ее решил. Он не приставлял им пистолет к виску, просто у него был готов ответ на каждый их вопрос. А я сыграла ту роль, которой он от меня хотел, так что, может быть, теперь могу у него кое-что попросить.

– Ты хорошо справилась, – говорит мне Герцог. – «Беспрепятственно наблюдать происходившие события», – он хмыкает. – Довольно неплохой словарный запас для девчонки с восьмью классами образования.

– Я читала каждую свободную минуту. Мисс Кейн давала мне на время свои книги. Только мне приходится осторожничать с произношением слов, которые я читать читала, но ни разу не слышала.

Герцог обрезает кончик сигары, потом обхлопывает карманы куртки.

– Где мои спички? – бормочет он. – Сходи, добудь мне огоньку у тех ребят в магазине.

Когда я возвращаюсь со спичками, Герцог так и продолжает сидеть со своей сигарой, и до меня доходит, что он хочет, чтобы я помогла ему прикурить. Я послушно помогаю.

– Итак, Чоки и Веру я поженил. – Кончик сигары занимается оранжевым огоньком, и он делает затяжку. – То же самое должен сделать и для тебя.

– Не уверена, что хочу замуж.

– Ну вот опять ты за это свое дурацкое «не уверена»! Мы сделаем так, что будешь уверена. А чем тебе еще заниматься? Ты можешь выйти замуж – а можешь стать учительницей или медсестрой. Помимо этого, выбирать-то и не из чего – или монашка, или шлюха, или старая дева, что чистит картошку на кухне у каких-нибудь родственников.

– В наши дни женщины занимаются самыми разными делами…

– Ну да, леди-снайперы, леди-гонщицы, леди, которые ходят по крылу самолета… Читал я про них про всех. Но они – диковинки, уникумы. Если женщина хочет подняться в этом мире, она удачно выходит замуж, и – помяни мое слово, Салли, – ни один мужчина, сто́ящий одежды на своих плечах, не позволит женщине затмить его. – Герцог смотрит на меня так, словно делится со мной мудростью, которую я никогда, ни в коем случае не должна забыть. – И мне нужны внуки.

– Я могла бы работать на тебя. Ты сказал, что сейчас я хорошо справилась. Я трудолюбива, я не привыкла жаловаться. Дай мне работу.

Герцог вздыхает, откидывается на спинку и устремляет взгляд в потолок.

– У тебя уже есть работа. Присматривать за Эдди.

– Это могла бы делать тетушка Фэй. Ты мог бы вернуть ее, и она стала бы присматривать за Эдди, а я могла бы работать на тебя здесь.

Он перестает разглядывать потолок и смотрит мне прямо в глаза.

– Фэй Пауэлл не будет воспитывать моего сына!

– Тетушке Фэй надо как-то зарабатывать на жизнь.

Я выпрямляю плечи, стараясь выглядеть как человек, который не прогибается, когда Герцог начинает давить, – как только что прогнулись Чоки и Вера. Герцог не уважает бесхребетных людей, которые позволяют ему распоряжаться ими, но по-настоящему ненавидит, когда с ним спорят. Надеюсь, мне удастся найти золотую середину.

– Если только ты не собираешься продолжать посылать ей деньги, – добавляю я.

– Я платил Фэй Пауэлл за то, чтобы она делала свою работу. Больше она ее не делает. Я позволяю ей жить в том доме бесплатно и не собираюсь сверх этого посылать ей деньги. У меня и так полно хлопот с сиротами и вдовами, с людьми, которые сами не выживут, такими как Вера и ее малышня. Я не собираюсь обеспечивать здоровую женщину, прекрасно способную работать. Сделай я это – и половина баб в округе придут с протянутой рукой!

Я не могу так это оставить! Прошло три дня с тех пор, как я уехала из Хэтфилда. Я написала тетушке Фэй, что не вернусь, но найду способ помогать ей, и не перестаю беспокоиться о женщине, оставшейся в одиночестве в том маленьком домике и переживающей о том, как она будет сводить концы с концами.

– Тетушка Фэй меня вырастила. Она сестра моей мамы.

Герцог наставляет на меня сигару, точно берет на мушку, и я вижу в его глазах это – холодную ярость, которая пугает еще сильнее, чем его пламенный гнев.

– Если ты хочешь быть частью этой семьи, то больше никогда не заговоришь о своей матери!

– Но я…

– Поняла? Никогда!

Глава 5

Нелл у плиты. Мы желаем друг другу доброго утра, и я занимаю место за длинным сосновым столом. Его собственными руками сделал прадед Булл Кинкейд из целого дерева, некогда стоявшего на этом самом месте, – первый предмет мебели, который он сработал для этого дома, – и древесина покрыта пятнами и царапинами, оставленными поколениями Кинкейдов, которые ели и готовили на нем. Джейн всячески сторонилась кухни, «помещений для прислуги», как она всегда говорила, и мы садились вкушать семейные трапезы в столовой, но я именно здесь всегда чувствовала себя как дома. Именно здесь Старуха Ида подкармливала меня шкварками, или сэндвичами с арахисовой пастой и маринованными огурцами, или печеньем, вымоченным в подслащенном молоке, рассказывая мне истории о своих родственниках по материнской линии, индейцах чероки.

Я люблю распашные дубовые двери с их потертой латунной накладкой, чтобы можно было открывать ногой, выщербленные столешницы из мыльного камня и «шахматный» линолеум, вытертый перед раковиной настолько, что проглядывает старый линолеум в цветочек, лежащий под ним. Теперь в кухне есть новые приборы, настоящие произведения искусства – такие приспособления, как электрический тостер и мороженица. Есть там и шикарный новенький хузеровский буфет³ с баком для муки и ситом, баночками для специй на вращающейся полке и выдвижным цинковым столиком для замеса теста. У всего есть свое место, так что, как понадобится, любую вещь можно легко найти.

– Нелл, да у тебя тут полный порядок, – говорю я, когда она ставит передо мной чашку кофе.

– Спасибо, мэм. Я стараюсь. – Она заново приглаживает темные волосы ото лба к затылку, хоть они и зализаны в тугой пучок на макушке, формой и размером похожий на гусиное яйцо. – Я ваше платьице замочила уже. У меня полон рот хлопот был с гостями и всем прочим, но я сегодня же сведу то пятно. Керосин, свиной жир и немного труда с ним справятся.

– Спасибо, Нелл, – небрежно бросаю я, как будто горничная, приносящая мне кофе и стирающая мою одежду, – самая естественная для меня вещь в мире, и тут же ловлю себя на этом. Слыша, как Джейн разговаривала со Старухой Идой, я клялась себе, что никогда ни с кем не буду так разговаривать. – Ты давно здесь работаешь, Нелл?

– Шесть лет, мэм.

Должно быть, примерно с того времени, как умерла Старуха Ида. Я помню, как Том сообщил мне об этом в один из своих приездов в Хэтфилд. Мне не представилось шанса проститься с ней, хотя после смерти моей мамы Старуха Ида была самым близким для меня человеком в Большом Доме. Я когда-то воображала себе, что Старуха Ида сейчас в раю вместе с духами родичей своей матери.

– С тобой хорошо обращаются?

– Да, мэм. – Руки Нелл снова взлетают к волосам.

Она, как я понимаю, на пару лет старше меня, высокая и костлявая, и сейчас вытягивается в полный рост, а потом добавляет:

– Я ж родная кровь.

– Так ты Кинкейд?

– Нет, мэм, я из Портеров. Мать Герцога, ваша бабушка Эдит, была кузиной моей бабушки. Так что мы с вами кузины. Троюродные, мэм.

Так это моя троюродная сестра прислуживает мне и называет меня «мэм»?! Как-то это нехорошо. И все же, полагаю я, один из способов помогать бедным родственникам – давать им работу. Со мной самой всегда обращались как с бедной родственницей – в конце концов, причиной, по которой Герцог вернул меня обратно, было его желание дать мне работу, – так что я знаю, каково быть в долгу у родичей, зависеть от их доброты, при этом ни на минуту не забывая, что они могут отсечь ненужную ветвь щелчком пальцев.

– Зови меня Салли.

– Хорошо, мэм. Простите. Салли…

Повисает минутное молчание, мы обе пытаемся смотреть друг на друга по-новому – как на родственниц, – примериваясь, ладно ли это будет, и я начинаю расспрашивать Нелл о Портерах, но как раз в этот момент до нас доносятся звуки пианино из залы, медленные и печальные и все же почему-то утешительные. Толкнув дверь, в кухню входит Герцог.

– Нелл, дай мне минутку поговорить с Салли наедине.

– Я тогда займусь платьем, – Нелл опускает глаза и уходит в прачечную.

– Сегодня ты начинаешь работать с Эдди, – Герцог жестом указывает в сторону залы, и я вижу, что на предплечье своего темно-серого, как кротовий мех, костюма он повязал траурную ленту. – Это мой сын там исполняет.

– У него чертовски здорово получается.

– Тренькать по клавишам – да, – Герцог качает головой. – Салли, ты должна пробудить Кинкейда в этом мальчишке. Он так-то умен. Проблема не в этом. Он все это время был самым умным ребенком в школе, вундеркиндом, так его Джейн всегда называла, умнее даже, чем его учитель, Богом клянусь, но он попросту не мог не указать на это всему свету. Он постоянно поправлял всех остальных, включая учителя, святой Петр свидетель! Так что, несмотря на то что он Кинкейд – или, кто знает, может, из-за того, что он Кинкейд, – другие дети вечно травили его, старались вывести из себя, испытывали его глупыми розыгрышами, которые можно было выдать за несчастный случай, толкали, подножки ставили, сбрасывали его учебники со стола, а потом приносили самые глубокие, самые искренние извинения, какие только бывают!

Пианино замолкает.

– Так уж заведено у мальчишек. – В голосе Герцога слышится смущение, словно ему стыдно за собственного сына. – Наверное, мне следовало заставить парня возмужать, научиться давать сдачи, постоять за себя, держать удар и отвечать ударом, – он делает ложный выпад, наклоняет голову и наносит пару ударов по воздуху. – Но Джейн… – Герцог пожимает плечами, – ты же знаешь Джейн. Она всегда говорила, что Эдди начал всего бояться, как она выражалась, только после того, как потерял сознание в тот раз, и, разумеется, винила тебя. Но Джейн и сама была паникершей, все время переживала, что Эдди навредят в школе, что его столкнет с качелей какой-нибудь хулиган, и он снова ударится головой, только на этот раз уже не придет в себя… В общем, пару лет назад она начала обучать его дома.

Дверь кухни приотворяется на пару дюймов, и я вижу Эдди, который заглядывает внутрь, но Герцог сидит спиной к нему и не догадывается, что его сын подслушивает, поэтому я тихонько покашливаю и киваю в сторону, пытаясь подать сигнал Герцогу, но он продолжает рассказывать.

– Честно говоря, Джейн парня баловала. Что ему нужно, так это узнать людей, найти с ними общий язык. Он мой сын. Где-то в нем есть Кинкейд. Найди его!

Герцог выходит через заднюю дверь, направляясь к каретному сараю, где держит «Паккард». Я поворачиваюсь, ища взглядом Эдди, но его уже нет. А потом слышу, как та печальная, прекрасная фортепианная пьеса начинается снова.

Глава 6

Классная комната Эдди выглядит раз в сто шикарнее, чем вся школа в Хэтфилде с одним-единственным классом. Раньше она была второй, непарадной залой в «полковничьем» крыле, и в ней есть мраморный камин, классная доска, здоровенная, как матрас, и карты Виргинии, Соединенных Штатов и Солнечной системы. Есть там и застекленный книжный шкаф с глобусом на верхней полке, а внутренние полки заставлены учебниками, полным собранием сочинений Жюля Верна и всеми двадцатью восьмью томами Британской энциклопедии с алфавитным указателем в придачу. Два письменных стола с тонкими гнутыми ножками стоят лицом друг к другу перед окном с видом на ярко-красные тюльпаны Джейн, цветущие на заднем дворе.

Ящики одного письменного стола так же опрятны и аккуратны, как кухня Нелл, и в них хранятся карандаши, транспортир, циркуль, логарифмическая линейка. Это стол Эдди. Внутри ящиков второго стола – потрепанные экземпляры газеты «Сэтеди Ивнинг Пост» и журнала «Ледис Хоум». Стол Джейн. Там же календарь для записи деловых встреч, заполненный идеальным почерком Джейн, с малопонятными для меня пунктами: «Божественная пропорция», «Последовательность Фибоначчи», «Солнечные пятна», «Телескоп», «Галилей», «Рим», «Цезарь».

Сажусь за стол Джейн. Я смогу, смогу это делать. Пусть у меня и нет аттестата средней школы, но я получила образование в объеме курса средней школы. В некотором смысле. После того как я окончила восьмой класс и начала помогать мисс Кейн с младшими учениками, она натаскивала меня по предметам старших классов, таким как геометрия, биология и литература. А еще она давала мне свои книги, говоря, что чтение – один из способов странствовать по миру, узнавать людей, с которыми никогда не встретишься, а еще путешествовать во времени, знакомясь с людьми, которые жили когда-то давным-давно. Я читала и перечитывала принадлежавшие ей экземпляры двух моих любимых книг – «Зов предков» Джека Лондона (который заставил меня увидеть людей так, как видит их собака) и «Мир, в котором я живу, и оптимизм» Хелен Келлер, которая внушила мне мысль о том, что если уж слепая и глухая девушка не рассиживалась на месте, жалея себя, а вместо этого выучилась читать и писать, то и я смогу сделать все, что твердо решу сделать. Например, преподавать. Мисс Кейн говорила мне, что из меня самой получится хорошая учительница. А еще она говорила, что учителя не знают всего, но при условии, что они на шаг опережают своих учеников, ученики уверены в их всезнании. Так я планирую вести себя с Эдди.

Он появляется в дверях, его тонкие светлые волосы зачесаны назад, а клетчатый костюм отглажен, но у него темные круги под глазами, почти как настоящие синяки, а на лбу сквозь кожу проглядывают светло-голубые венки. Он несет с собой номер журнала «Сайнтифик Америкэн» и кладет его на свой стол, потом садится и скрещивает руки на груди.

– Прошло пока ужасно мало времени со дня смерти твоей мамы, – говорю я ему, – но Герцог считает, что переживать из-за этого не годится, что возвращение к работе, занятость помогут всем нам жить дальше. Если у тебя есть список обязательного чтения или если у твоей мамы был поурочный план, мы можем начать с этого.

Эдди бросает на меня пренебрежительный взгляд.

– Не пытайся быть моей матерью!

– Я не смогла бы быть твоей мамой, даже если бы постаралась, Эдди. Просто дело в том, что Герцог хочет, чтобы я помогала тебе с занятиями.

– Мне твоя помощь не нужна. Мне не нужно, чтобы ты указывала мне, что читать. Не обижайся, Салли, но я умнее тебя.

Должно быть, как раз такие разговорчики и побуждали других детей цепляться к Эдди, и я почти готова сказать ему об этом, но останавливаю себя. Мой брат слаб здоровьем, у него нет ни друзей, ни домашних животных, он не занимается спортом, но он очень-очень умен и не может удержаться – ему обязательно нужно сделать так, чтобы все об этом знали, знали, что он всегда прав, даже если они его за это возненавидят. К тому же, возможно, после смерти матери это единственное, что помогает ему жить. Возможно, это единственное, что у него есть. Бывают люди вроде Эдди, овладевшие всей книжной премудростью, но совершенно не знающие людей. А бывают такие, как Герцог, прекрасно знающие людей, но не могущие похвастать начитанностью. А еще бывают уникумы, поднаторевшие и в том, и в другом, вроде Тома, и вот они-то достаточно хорошо знают людей, чтобы не кичиться перед ними своей начитанностью.

– Эдди, у меня к тебе вопрос. Если ты – самый умный среди присутствующих, то всегда ли так умно всем об этом сообщать?

– Разумеется. Нет ничего важнее правды!

Он берет журнал и углубляется в чтение. Или делает вид. Его глаза не двигаются. Он просто смотрит на страницу. И что дальше? Командовать мальчишкой не выйдет. Я совершенно уверена, что мне не перещеголять его умом, поэтому перестану пытаться быть на шаг впереди него, перестану пытаться играть роль учительницы, а вместо этого буду играть роль ученицы.

– Что ты читаешь?

– Тебе не понять, – бросает он.

– А я попробую.

Эдди вздыхает, но потом начинает говорить, рассказывая мне о какой-то экспедиции в Южную Америку в мае для изучения солнечного затмения. Один немецкий ученый утверждает, что свет обладает массой, продолжает Эдди, и эта экспедиция могла бы подтвердить его гипотезу – газеты называют ее теорией, уточняет он, но на самом деле это гипотеза, – показав, что солнечная гравитация искривляет звездный свет. Пока он рассказывает, его всезнайский тон постепенно меняется, и в голосе звучит почти благоговение.

– Это может быть исключительно важно, – говорит он и повторяет это слово, смакуя его. – Исключительно! Если гравитация может искривлять свет, значит, свет имеет массу, а это значит, что свет – это материя. Это меняет все!

– Ты меня уел, Эдди. Ты сказал, что я не пойму, и я не понимаю.

– Разумеется, не понимаешь. Никто не понимает. Во всяком случае, в полной мере. Потому что, если тот ученый прав, это означает, что единственное различие между светом и материей – скорость. И если мы будем перемещаться со скоростью света, то станем светом.

Я беру в руки мраморное пресс-папье Джейн.

– Это камень. – Потом указываю через окно на утреннее небо: – Это свет. Они не одно и то же.

Вместо того чтобы спорить, Эдди смотрит в окно на ярко-красные тюльпаны Джейн.

– Может быть, это и случилось с мамой, – говорит он. – Она стала светом.

Потом он встает и, не сказав больше ни слова, выходит из классной комнаты.

Проходит пара секунд, и я следую за ним, держась позади, чтобы он меня не увидел, слушая, как его шаги медленно пересекают холл и поднимаются по лестнице. Закрывается дверь. На втором этаже дверь спальни Герцога распахнута настежь и дверь Эдди тоже, а вот дверь будуара Джейн закрыта. Я подбираюсь к ней, готовясь постучаться, узнать, все ли с ним хорошо, но останавливаю себя. Потому что с ним не все хорошо. И я знаю, что он сейчас делает, зарывшись лицом в те красивые платья или держа в руке серебряную щетку, в щетине которой так и остался светлый волос Джейн. Есть кое-что еще, что я знаю точно. Эдди нужно побыть одному с тем, что осталось от его мамы.

Герцог всегда ненавидел оставаться в одиночестве. Помню, до меня это дошло, когда я была ребенком. И теперь, еще недели не прошло после похорон Джейн, а он постоянно в движении, выслушивая последние сплетни в парикмахерской Клайда, пока тот бреет его по утрам, завтракая стейком и яичницей с жареным картофелем, плавающим в подливе, в «Центральном кафе» и обмениваясь другими сплетнями с людьми, которые знают, что всегда могут найти его в первой кабинке. После завтрака он направляется в Универмаг, где ставит в накладных коносаменты и вершит суд, затем с верным Сесилом под боком носится в «Паккарде» по всему округу, от гор на западе, где у нас имеются участки зрелого леса и лесопилка, до фермерских земель в долине с их табачными полями и фруктовыми садами, инспектируя дороги, отдавая приказания бригадам рабочих и подписывая счета на оплату. А за ужином у нас гости. Всегда.

– Займи себя делом, поняла меня? – твердит мне Герцог. – Вот в чем секрет. Занимать себя делом. Негоже на этом зацикливаться.

Занимать себя делом. Быть в движении. Крутить колеса. Вот как Герцог справляется с собственным горем.

Тем временем управление Большим Домом взяла на себя тетка Мэтти. Она старшая в семье и унаследовала бы дом вместе со всем прочим, если бы родилась мальчиком, – и никому не позволит об этом забыть. Она является каждое утро ровно к семи, составляет подробные списки закупок, выдает Нелл задания на день и задания на неделю, зовет Герцога, чтобы обсудить, кого пригласить на ужин, и как раз перед приходом гостей переставляет именные карточки на столе, словно шахматные фигурки.

Мэтти вежлива со мной, и я отвечаю ей учтивостью; ни одна из нас не заикается о нашей размолвке сразу после моего приезда. Как и многие местные жители, Мэтти искренне любила первую жену Герцога Белль, помогала ей управлять Большим Домом, и когда Герцог развелся с Белль, чтобы жениться на моей маме, Мэтти и ее подруги утверждали, что мама украла Герцога у Белль. Мой вид напоминает Мэтти обо всем этом неприглядном деле. Пусть она и ни слова о нем не говорит, но, похоже, понимает, что, если она собирается управлять Большим Домом, ей придется терпеть меня ради Герцога. Джейн всегда держала Мэтти на расстоянии, четко давая понять, что у Мэтти нет никаких прав на Большой Дом и она в нем всего лишь гостья. Теперь же Мэтти явно упивается своей ролью «первой леди» округа Клэйборн, и я только рада позволить ей играть эту роль. Мне совершенно не интересно составлять списки гостей или спорить с посыльным мясника о мясных отрубах. Кроме того, мне хватает хлопот с Эдди.

Я все время пытаюсь выманить его из дома, пытаюсь отыскать в нем Кинкейда. Он фанатично следит за новостями бейсбола в газетах, но терпеть не может заниматься любыми делами, в которых не особенно хорош, и я никак не могу уговорить его поиграть в мяч. Однажды мы все-таки сходили на прогулку, но далеко не ушли из-за его аллергии. Как-то раз я дала ему урок стрельбы из принадлежащего Герцогу ружья 12-го калибра, но шум выстрелов напугал его, а отдача едва не опрокинула навзничь. Я также хотела показать Эдди, как водить машину, но он отказался наотрез, засыпав меня статистическими данными об автомобильных катастрофах.

Так что мы в основном сидим в классной комнате, и это не так уж плохо. Дело в том, что теперь, когда я задаю вопросы, а Эдди дает ответы, я получаю отличное образование. И, надо отдать должное Эдди, он действительно весьма начитан. Он обожает все, что связано с числами, даже запоминает наизусть расписание поездов и прочел все до единого учебники, которые заказывала для него Джейн. Еще он задался целью прочесть всю Британскую энциклопедию. «Не от начала до конца, – говорит он, – это было бы скучно». Вместо этого он читает какую-нибудь одну статью, а потом другую, связанную с первой, а потом статью, связанную с этой другой. «Когда я прочту их все, это будет доказательством того, что все связано со всем», – говорит он.

Я и сама пристрастилась читать эти статьи – и, чтоб мне провалиться, некоторые из них очень интересны: «Бабочка монарх» ведет к «Мексике», которая ведет к «Ацтекам», а те к «Кортесу», от него к «Испанской инквизиции», далее к «Черной чуме», от нее к «Блохам», те к «Крыльям», которые опять приводят к «Бабочке…» – и по мере того как бегут дни, мы начинаем лучше ладить друг с другом. Намного лучше. Однако есть проблема. Повсюду, куда бы ни падал его взгляд, он видит напоминания о своей маме – ее розы за окном теперь в полном цвету, перьевая ручка и пресс-папье на ее письменном столе, ее родной городок, обведенный кружком на карте Виргинии, – и каждый раз, когда воспоминания становятся нестерпимыми, ему необходимо уединиться, поэтому он встает и выходит из классной комнаты. И я ему не препятствую.

Как раз это и случилось однажды ранним утром в июне, и я сижу одна, читая научный журнал Эдди, пытаясь понять эту штуку со скоростью света – 186 000 миль в секунду, ого, быстро-то как! – когда домой без предупреждения возвращается Герцог.

Он заглядывает в классную комнату.

– А мальчишка где?

– В комнате Джейн.

– Что он там делает?

– Скучает по маме.

– Вол тоже скучает по своим яйцам, но все равно возвращается в стадо. Я думал, ты будешь проявлять в нем Кинкейда.

– Мы работаем над этим, – говорю я.

– И?..

– И, Герцог, должна тебе сказать, Эдди потрясающе хорош в том, в чем он хорош. Он дьявольски умен. Разбирается в скорости света. Он ужасно талантливый.

– Я знаю. В игре на пианино. И если он будет продолжать в том же духе, то закончит как большинство пианистов – бренча дешевые песенки в каком-нибудь борделе.

– Его душа лежит к музыке. К музыке, математике и наукам.

– Плевать мне на его душу! Мне не плевать на его волю. Когда-нибудь он будет управлять этим округом, а не скрипеть мелом по какой-нибудь доске или бренчать на рояле.

– Мисс Кейн говорила, что учителя и родители не могут изменить детей, не стоит и пытаться. Что можно сделать – так это выявить их сильные стороны.

– Его сильные стороны… – Герцог раскручивает глобус, потом подходит к окну и встает перед ним, глядя во двор. – Он не изменится, – говорит он больше себе, чем мне. – Мальчишка не такой, как я. Джейн вечно твердила, что Эдди изменится, что мы должны подождать, пока он возмужает, пока начнет бурно расти, но он не изменится, и нет смысла делать вид, что это случится, – он поворачивается лицом ко мне. – Я забираю парня в Универмаг. Скажи Нелл, чтобы сожгла одежду Джейн.

– Ты не можешь так поступить! – выпаливаю я.

– Не указывай мне, чего я не могу, девочка!

– Прости, Герцог. Я не это имела в виду. Просто дело в том… дело в том, что… Эдди не готов.

– Я знаю, это кажется жестокостью, но доверься мне. Пора уже Эдди двигаться дальше. У парня впереди вся жизнь. Я знаю, что делаю. Вы с Мэтти поможете Нелл. Сделайте это быстро. Так будет лучше.

Может быть, я смогу его отговорить?

– Это красивые платья. Дорогие. Мы могли бы просто сложить их и убрать в сундуки на чердаке.

– И в результате парень будет целыми днями просиживать на чердаке.

– Или раздать их бедным.

– Я не хочу, чтобы мальчишка снова закатил истерику, увидев, что какая-то женщина носит платье его матери.

Как случилось тогда, когда я надела платье Джейн. Этот спор мне не выиграть. Уже понятно. Если продолжу попытки, Герцог только еще сильнее разозлится на меня и будет питать еще большее отвращение к Эдди. Поэтому я киваю.

После обеда Герцог и Эдди уезжают в Универмаг, а мы с Нелл и Мэтти принимаемся снимать красивую одежду Джейн с вешалок. Мы выносим платья во двор – вместе с изящными туфельками Джейн, ее шляпами в коробках, перчатками, шалями, корсетами, нижними юбками, ночными сорочками и чулками – и сваливаем все это в костровую яму за каретным сараем. Платья лежат там – куча розовых шелков, и лавандовых шелков, и лимонных шифонов, и кружев цвета слоновой кости, – и я задаюсь вопросом, не случилось ли так же с маминой одеждой. Не была ли она сожжена под видом помощи. Я ни разу не задумывалась об этом прежде и ничего такого не помню, но Герцог, должно быть, увез меня в Универмаг так же, как увез сейчас Эдди, в то время как кто-то – может быть, даже тетушка Фэй, если уж на то пошло, она была здесь в то время, – избавился от маминой одежды. Потому что к тому времени, как появилась Джейн, мамина одежда уже точно исчезла вместе со всеми прочими ее следами. За исключением фотографии и ожерелья. И меня. Потом Джейн забрала фотографию. А потом отослала меня. И единственным, что осталось от мамы, было ожерелье с лунными камнями, затерявшееся на дне ларца для украшений из розового дерева.

А теперь вот исчезает и Джейн.

– Это разобьет бедному мальчику сердце, – говорит Нелл.

– Как нам сказать ему об этом? – спрашиваю я.

– Никак, – отвечает Мэтти. – Герцог и словом об этом не обмолвится. Эдди должен усвоить, что в этой семье есть определенные вещи, о которых просто не говорят. Нелл, принеси керосин.

Мэтти разводит костер, и когда пламя с гулом вздымается к небу, я опускаю руку в карман и нащупываю серебряную щетку Джейн – ту, в щетине которой так и остались ее запутавшиеся волосы.

У мальчика должно остаться что-то от мамы.

Глава 7

– У меня дела в Дэнвилле. Вернусь через пару дней.

Герцог надевает шляпу и одергивает рукава темно-серого костюма. Он перестал носить траурную ленту две недели назад, в тот же день, когда мы сожгли одежду Джейн.

Запах гари от того костра до сих пор висит в воздухе. Или, может быть, только у меня в голове. После того как костер догорел, я сунула щетку Джейн Эдди под подушку. Следующим утром спозаранок он стоял у костровой ямы, глядя на тлеющие остатки туфель и корсетов Джейн, так что о случившемся он знает, но с тех пор почти ни о чем не говорит. Ему даже неинтересно обсуждать солнечное затмение или читать Британскую энциклопедию. Только играет свою печальную красивую музыку на пианино или смотрит в окно на розы Джейн.

Мэтти выходит вслед за мной на веранду, и мы смотрим, как уезжает Герцог.

– Знаешь, зачем он едет в Дэнвилл? – спрашивает она.

– Он мне сказал, по делам.

– Он подыскивает себе новую жену.

Может быть, Мэтти дразнит меня, испытывает, пытается понять, расстроит ли меня подобная новость? Будь я проклята, если покажу ей, что так и есть. Потому что то, что говорит Мэтти, может быть правдой. А если это правда, то новая жена может оказаться такой, как Джейн, вот только она захочет избавиться уже и от меня, и от Эдди, так что я должна быть готова.

– Какую-то конкретную? Или просто приглядывается?

– У него есть кандидатка. Недавно овдовела. Без денег, но и без детей. Брат шерифа Эрла, Сеймур, с ней знаком. Говорит, что она приятна глазу, широка в бедрах и характером мила. Герцог начал поговаривать о том, чтобы найти новую жену, вот я ему о ней и рассказала.

Мэтти никогда так со мной не откровенничала, словно мы закадычные приятельницы. И какую каверзу она теперь задумала? Я знаю, что Мэтти обожает свою роль первой леди округа Клэйборн, а появление новой миссис Кинкейд вполне может означать, что ей придется от этой роли отказаться. Так что, возможно, она думает, что, раз уж Герцог решился снова жениться, именно она должна подсунуть ему подходящую женщину. Так и Герцог, и его молодая супруга будут у нее в долгу.

Кажется, Мэтти читает мои мысли, потому что она говорит:

– Новая женщина в этом доме изменит и мою жизнь, и твою, Салли. Нам предстоит немало хлопот, чтобы всему ее обучить.

Она говорит это игриво и улыбается мне, впервые с тех пор, как я вернулась домой, улыбается мне так, словно – после всего случившегося – мы в этом деле союзницы, мы должны позаботиться о том, чтобы эта новая женщина поняла, что не сможет выставить нас вон так, как сделала Джейн. Вот только есть у Мэтти одна черта: если она что-то для тебя делает, то хочет чего-то взамен. На каждое «дай» есть свое «возьми», на каждое «тебе» – свое «мне». Ей не нужна моя дружба, ей нужна союзница. Но я верю ей ровно настолько, насколько смогу ее отшвырнуть.

– Думаешь, Герцог это всерьез задумал? – спрашиваю я.

– Он говорит, что еще не поздно заиметь новых сыновей.

В пятницу после обеда мы слышим рев клаксона «Паккарда». Эдди, Мэтти, Нелл и я выходим на переднюю веранду как раз в тот момент, когда Герцог открывает дверцу машины и помогает выйти широкобедрой женщине с волосами медового цвета.

– Опять на внешность повелся, – бурчит Мэтти.

Как по мне, так не на внешность. Герцог дважды женился на женщинах из старых виргинских семейств, а теперь во второй раз женится на женщине без роду-племени. Он не гнался за голубыми кровями, ему нужна была женщина из таких, про которых говорят: «Хороши бедра для родов».

Женщина пристраивает правую руку на выгнутый колесом локоть Герцога, держа в левой саквояж для рукоделия. Герцог ведет ее вверх по ступеням, представляет нас, и она улыбается всем заискивающей улыбкой. В этой женщине есть что-то карамельное и сливочное – в ее ленивой, покачивающейся манере двигаться, в ее покатых плечах, круглом лице и сдобной, как кекс, плоти.

– Познакомьтесь с Кэтрин, – говорит Герцог. – С новой миссис Хэнк Кинкейд.

– Пожалуйста, называйте меня просто Кэт. – Ее улыбка становится шире. – Я столько слышала о каждом из вас! Эдди – умный. Салли – отважная. Мэтти – сильная. Нелл – трудолюбивая.

– Едва она попалась мне на глаза, как я все понял, – говорит Герцог. – Когда речь идет о лошадях и женщинах, я полагаюсь на свой инстинкт.

– А я очень быстро обнаружила, что невозможно сказать нет Герцогу Кинкейду, – Кэт смеется громко и сахарно. – Не то чтобы мне хотелось…

Я наблюдаю, как Мэтти примеривается к этой женщине, четвертой женщине, которую ее младший брат взял в жены. На лице Мэтти мелькает хитренькая улыбочка, и я догадываюсь, что́ она думает: этой можно будет помыкать.

Герцог ведет Кэт в залу, и она охает и ахает в той изумленной, восторженной манере, от которой он лучится довольством. Она легонько проводит ладонями по дивану с набивкой из конского волоса и креслам из того же гарнитура с вышитой обивкой, напоминающей языки пламени, перебирает пальчиками шелковую бахрому на абажурах электрических торшеров, бегло берет несколько нот на пианино. Герцог показывает ей маленький портрет своего деда, Булла Кинкейда, неулыбчивого, словно кол проглотившего мужчины в темном костюме, и два огромных портрета в библиотеке – Полковника и свой собственный. Рассказывает про три крыла Большого Дома, про то, как каждое из них строило следующее поколение, как каждый мужчина делал это место своим собственным, внося свой вклад в наследие Кинкейдов. Потом все мы идем за ними по лестнице на второй этаж.

Герцог держал дверь будуара запертой с тех пор, как мы сожгли одежду Джейн, а теперь достает ключ и отпирает ее. Перед отъездом он велел Нелл хорошенько отдраить комнату и проветрить ее, сиренью там больше не пахнет, и Нелл отполировала зеркала, натерла воском трюмо, взбила попышнее подушки на кушетке и поставила в вазу свежие розы. Но осиротевшие вешалки-плечики висят в открытых шкафах, и комната кажется пустой и брошенной.

– Она твоя, – говорит Герцог Кэт.

– Моя собственная комната?!

– Считай ее своими личными владениями.

Эдди молча уставился на будуар. Он впервые видит его с тех пор, как была сожжена одежда Джейн. Он знал, что вещей его мамы больше нет, но вид этих опустошенных шкафов и голых вешалок сумел пробить его до самого нутра.

Он разворачивается и уходит прочь по коридору, его худые плечи напряжены. Может быть, мне следует побежать за ним, постараться его утешить, но сделать это под взглядами всех остальных значило бы только ухудшить ситуацию. Эдди закрывает дверь в свою комнату, и Кэт косится в ту сторону, потом переводит взгляд на меня, стараясь понять, что я об этом думаю. Я отвечаю натужной улыбкой. Герцог не обращает внимания на уход Эдди или, по крайней мере, делает вид, что вовсе его не заметил. Он не отрывает глаз от своей новоиспеченной жены.

– Можешь делать с этой комнатой что угодно, – говорит он ей.

– Что угодно? – Голос у Кэт удивленный. – Мне нравится розовый цвет. А если я захочу покрасить стены в розовый?

– Можешь хоть в горошек их разрисовать, если пожелаешь. Остальной дом останется таким, каков есть.

Улыбка Кэт становится натянутой.

– Разумеется.

– Полагаете, она собирается что-то менять? – спрашивает меня Нелл после ужина. Герцог и Кэт удалились в спальню, Кэт краснела, желая доброй ночи всем остальным. – Она захочет, чтобы я начала готовить им устричные крокеты или то-то а-ля мод да сё-то фламбе и всякую такую модную еду, которой потчуют в Дэнвилле и о которой я слыхом не слыхивала? Или привезет кухарку, которая все это умеет?

– Знала бы я, Нелл, так непременно бы тебе сказала.

– Я знаю, что у вас были свои разногласия с Джейн, – говорит Нелл, – но она обращалась со мной по чести и совести, и у меня сердце разрывается смотреть, как на глазах у мальчика эта новая женщина восседает на месте его мамы за обеденным столом, а потом уходит спать с его папой в постели его мамы!

Нелл права. Ужин был тем еще испытанием. Герцог и Кэт обменивались пылкими взглядами, бедняжка Эдди сидел молча, уставившись в свою тарелку, а я вся испереживалась, гадая, отошлют ли меня обратно в Хэтфилд. Но Мэтти вновь оказалась права. Есть в этой семье определенные вещи, о которых не говорят, – и то, что Герцог вот так вот навязал сыну свою новую жену, бесспорно, одна из них, – и если Герцог сейчас войдет в кухню и услышит, какие Нелл ведет разговоры, она вылетит из дома, и пикнуть не успев.

– Нелл, я знаю, что ты переживаешь, как и мы все, и я обычно за то, чтобы честно говорить, что на душе накипело. Но в данный момент, думаю, нам лучше оставить свои мысли при себе и сделать все возможное, чтобы Кэт чувствовала себя как дома.

Субботним утром приходят с визитом дамы в белых перчатках. Все это мероприятие организовала Мэтти, и, разумеется, сама она тоже здесь, приглядывает за посиделками. Точно перед приходом дам она натягивает свою пару белых перчаток. Как и Кэт.

Носить белые перчатки – это такой способ дать всем знать, что ты не обязана марать руки работой, а вместо нее у тебя есть досуг, который ты проводишь в клубах, обществах и комитетах. Такие показные жесты имеют крайне большое значение для некоторых горожанок – супруг судьи, президента банка, владельца похоронного бюро, священника, – которые со всем пылом стараются поставить себя наособицу от женщин из низов. Лично я никогда не проводила много времени с дамами в белых перчатках, да и своих белых перчаток у меня, разумеется, нет. Так что я изыскиваю разные причины слоняться близ залы и каждый раз, оказываясь рядом, замедляю шаг, широко раскрывая глаза и насторожив уши, жадно впитывая все эти белоперчаточные беседы и манеры.

Нелл приносит поднос с сырными булочками и ореховыми хлебцами, испеченными по рецептам из ее поваренной книги. Она старается изо всех сил. Так же, как и Кэт, которая сидит на диване, сведя колени, скрестив щиколотки, чопорно сложив на коленях руки в белых перчатках.

Хотя жители округа Клэйборн – в общем и целом люди дружелюбные, они обостренно чувствительны к своему положению, к тому, кто здесь имущий, а кто неимущий. Я вижу, как дамы в белых перчатках пытаются решить, впишется ли в их общество Кэт, и если впишется, то как именно, одновременно просвещая ее насчет сравнительных достоинств бридж-клуба, садоводческого клуба, кружка рукоделия, Общества благоустройства Кэйвуда и Общества за улучшение состояния улиц и тротуаров. Они также раскрывают Кэт всю подноготную тех семей округа Клэйборн, которые имеют вес, других семей, которые имеют еще больший вес, и таких, которых ни при каких обстоятельствах не следует приглашать за обеденный стол Герцога. Тем временем Мэтти раздает чайные чашки, и все они попивают чай, поднося их к губам затянутыми в белые перчатки пальчиками.

После воскресной службы в церкви Герцог устраивает приветственную вечеринку в саду. Кэт стоит перед низенькой каменной стеной – позади нее отцветающие пионы Джейн, настолько отяжелевшие от соцветий, что клонятся к земле под собственным весом, – и Герцог представляет ее мужчинам, с женами которых она уже познакомилась. Все они ведут себя как нельзя лучше, но при этом мерят ее взглядом с головы до ног, точно призовую телку, только что купленную на фермерском аукционе. Потом Герцог поднимает свой бокал, собираясь сказать тост.

– За мою молодую жену, – говорит он. – Я сумел уговорить ее выйти за меня замуж, только наврав о своем возрасте, состоянии и темпераменте.

Все разражаются смехом, Кэт хохочет громче остальных, а потом, когда вечеринка подходит к концу, говорит мне, что мы непременно должны вместе прогуляться. Я тащусь рядом с ней, замедляя шаг, чтобы подладиться под ее легкую, покачивающуюся походку. Пахнет от нее чем-то сладким и цветочным, вроде магнолии.

– Ты, случайно, плавать не любишь? – спрашивает она.

– Скорее барахтаюсь, чтобы не утонуть.

– А я плавать обожаю. Просто обожаю! Каждое лето покойный муж возил меня на виргинский пляж. Здесь есть какие-нибудь места, где можно поплавать?

– Есть пристань на озере Финч. Однако вода там холодная.

– Холодная вода улучшает цвет лица. Мы должны ходить плавать вместе! – она продевает руку под мой локоть. – Я познакомилась со столькими новыми людьми, что, клянусь, никак не могу запомнить их имена как подобает, а при этом каждый из них находит, что сказать обо всех остальных.

– Уверена, уж обо мне-то точно наговорили всего-всякого. Возможно, часть этого даже правда.

– Не переживай, золотко, – она сжимает мою руку. – Я хочу быть твоей подругой.

Тем вечером перед ужином Эдди сидит за пианино, разложив свой набор инструментов настройщика. Я сижу рядом с ним на банкетке. С самого прибытия Кэт, которое случилось два дня назад, он много времени проводит в своей комнате. Я помалкиваю, дожидаясь, пока Эдди скажет то, что ему хочется сказать о Кэт или о чем угодно другом, но он ничего не говорит, поэтому я задаю вопрос:

– Что ты о ней думаешь?

– У меня еще не сложилось мнение. – Он кладет на пианино камертон. – Пахнет она хорошо.

– Она говорит, что хочет быть моей подругой.

– Мне она сказала, что не собирается пытаться занять место моей матери. – Он ударяет камертоном по колену, тот вибрирует и издает мелодичный гул, и Эдди нажимает одну из клавиш, потом некоторое время прислушивается. Камертон и струна издают одинаковый приятный звук. – Но именно это она и сделала. Заняла мамино место.

Следующим утром Кэт стучится в дверь классной комнаты.

– Вы не против, если я с вами посижу?

В руках у нее тарелка свежеиспеченного имбирного печенья.

Может быть, я и против. Я изо всех сил стараюсь наладить дело в этой классной комнате, и у меня уже получается, но еле-еле, и новая миссис Кинкейд мне здесь уж точно не нужна.

Я бросаю взгляд на Эдди, ожидая увидеть вспышку гнева или злобы – женщина, которая заняла будуар его мамы, теперь вторгается и в его классную комнату, – но он просто пожимает плечами.

Решать мне.

– Кэт, у нас тут немного тесновато, – говорю я, – к тому же Эдди и без того думает, что со мной здесь на одного учителя больше, чем надо.

– О, не волнуйся насчет меня, золотко! Я здесь для того, чтобы чему-нибудь поучиться. – Она ставит тарелку с печеньем на стол Эдди. – Я могу втиснуться в то маленькое угловое креслице и обещаю, что не буду никого раздражать.

Кэт одаривает меня самой обезоруживающей улыбкой. Я не хочу, чтобы она была здесь. Это моя первая мысль. Но, в конце концов, мы обе в одной и той же непростой ситуации, обе пытаемся завоевать благосклонность одного и того же требовательного мужчины и мальчишки с характером. И я должна дать этой женщине передышку.

– Присаживайся, – киваю я.

Эдди берет печенье, надкусывает и кивает. Он рассказывал мне последние новости о солнечном затмении, и Кэт просит его начать сначала. Она то и дело перебивает, бросая реплики типа «ой, ну ничего себе» и «чудесно, я и не представляла» – и вскоре Эдди уже поедает очередное печенье и объясняет ей про скорость света, в то время как она лучится в ответ все той же обезоруживающей улыбкой. Кэт в этом мастерица, она умеет привлекать людей и заставлять их раскрываться.

Вечером звуки пианино, на котором играет Эдди, наполняют дом. Это новая пьеса, медленная, как и бо́льшая часть того, что он играет, но нежная, а не печальная. Затем слышно, как вступает вторая пара рук. Это дуэт. Я заглядываю в залу и вижу, что Эдди с Кэт сидят бок о бок.

Кэт приходит в классную комнату и на следующий день, и через день, каждый раз принося поднос то с кремовыми профитролями, то с сахарными печеньицами. Потом они с Эдди каждый вечер играют на пианино. Но, чем бы ни была занята Кэт, она непременно встречает Герцога у входной двери, когда он возвращается домой. Она приносит для него графин с виски, разминает ему плечи и слушает, как он рассказывает о своем дне, о решениях, планах, решенных проблемах, отложенных проблемах.

– Эта женщина нравится мне даже сильнее, чем казалось поначалу, – говорит мне Герцог через две недели после того, как привез Кэт домой. – Она великолепно поддерживает беседу.

Потому что позволяет говорить тебе одному, думаю я, но вслух соглашаюсь:

– Она отлично умеет слушать.

И добавляю:

– И проводит очень много времени в классной комнате.

– Она мне рассказывала. Говорит, что помогает тебе.

– В этом классе маловато места для двух учителей.

Не успевают эти слова вылететь из моего рта, как я понимаю, что совершила ошибку. Они прозвучали так, будто я жалуюсь, а Герцог терпеть не может тех, кто жалуется.

– Ты же умная, – говорит он мне. – Вот и разберись с этим как-нибудь.

Глава 8

Герцог всегда берет что-нибудь почитать – когда ему не с кем поговорить, это еще один из его способов занимать себя делом. Он получает газеты со всех концов штата, и я каждый день просматриваю их, чтобы суметь поддержать разговор за ужином. Еще я начинаю читать книги из высокого, от пола до потолка книжного шкафа, тянущегося вдоль одной из стен библиотеки, взрослые книги, которые мне было слишком рано читать прежде, – такие, как «Великое восстание»⁴ и «Письма торговца своему сыну»⁵, – но в данный момент я просматриваю «Дэнвиллскую пчелу», и там есть статья, от которой у меня пар идет из ушей: какой-то газетчик бранит женщин, занимающих рабочие места, которые нужны мужчинам, разглагольствуя о том, что одно дело женщинам работать, пока мужчины воюют, но теперь, когда они вернулись, патриотический долг женщин – вернуть мужчинам их прежние рабочие места, чтобы они могли заботиться о нас, женщинах.

Этому скудоумному газетному писаке следовало бы высунуть нос из своего кабинета и посмотреть, как устроен мир. Он мог бы взять у меня интервью об этом. Или у тетушки Фэй. Потому что иногда мужчины о женщинах не заботятся. Вот потому-то нам, женщинам, и нужны наши рабочие места.

Борьба за рабочие места. Вот чем сейчас занимаются по всей стране, и вот чем занимаюсь я здесь, в Большом Доме, вот только борюсь я не с мужчиной, борюсь я с другой женщиной, потому что, читая газеты, одновременно слушаю, как Эдди с Кэт разыгрывают один из своих дуэтов – Кэт смеется и признает себя виноватой всякий раз, как кто-нибудь из них берет неверную ноту, – и я знаю, что мои дни в качестве репетитора Эдди сочтены, что Кэт меня вытесняет, и задаюсь вопросом, значит ли это, что я возвращаюсь в Хэтфилд.

И тут звонит телефон в холле – за двумя короткими трелями следует одна длинная: сигнал о том, что звонок адресован Большому Дому. Мэтти по-прежнему каждый день приходит планировать ужины, по-прежнему держится за свою роль первой леди, поэтому она и снимает трубку.

– Резиденция Кинкейдов, у телефона Матильда Кинкейд-Джонсон.

Я слышу пару неразборчивых слов из динамика, потом Мэтти громко окликает меня:

– Салли, это Фэй Пауэлл!

Прошло три месяца с тех пор, как я вернулась, и мы с тетушкой Фэй переписываемся раз в неделю. Я дала ей знать, что Герцог хочет, чтобы я осталась, и она все время заверяет меня, что все в порядке. Но мы не разговаривали с тех пор, как я уехала из Хэтфилда, и, учитывая, что в ее доме нет телефона, я недоумеваю, откуда же она звонит.

Мэтти протягивает мне трубку.

– Что-то случилось. Но что, она не говорит.

– Тетушка Фэй? Где ты?

– В клинике.

Связь трещит статическими разрядами, ее голос слаб и прерывист, но похоже, что она плачет. Мэтти стоит рядом, вся превратившись в слух, и я поворачиваюсь к ней спиной.

– Тетушка Фэй, у тебя все хорошо?

– Нет, золотко, не хорошо.

– Что случилось?

– Я знаю, у тебя хлопот полон рот, Герцог привез домой новую жену и все такое, и мне не хочется тебя беспокоить, поэтому я не писала тебе об этом, но у меня самой есть пара небольших проблем.

Не сразу, но мне удается вытянуть из тетушки Фэй всю историю. Оказывается, она лишилась работы в прачечной, не смогла вывести пятна с простыней в одиночку, поэтому начала, как прежде, работать официанткой в «Придорожном трактире». Познакомилась там с каким-то мужчиной и пригласила его жить к себе. Их договоренность предполагала, что они будут делить пополам расходы и он возьмет на себя часть домашних дел. Пару недель все было тихо да гладко, но потом он запил, полез в ее кошелек, чтобы прибрать к рукам деньги, выделенные на продукты, а когда она попыталась кошелек отнять, избил ее.

Мне становится дурно. Гадко и… я за это в ответе. Это моя вина. Я обещала позаботиться о тетушке Фэй, но не сдержала слова. Да, я за нее переживала, но переживание – не делание, и вот что теперь случилось.

– Где он сейчас?

– В доме. Я не знаю, что делать. Может быть, ты сумеешь как-то образумить его.

«Придорожный трактир».

Помню ту ночь в Хэтфилде, когда тетушка Фэй вернулась из «Придорожного трактира».

Ту ночь, когда я узнала.

Мне было тринадцать.

Меня разбудил зимний ветер, завывавший в долине, обрушивавшийся на наш дом, свистевший в щелястых стенах, грохотавший окном спальни, хлеставший крышу, как кнутом, голыми ветками ясеня. Я огляделась, проверяя, не разбудил ли ветер тетушку Фэй, но ее кровать была пуста. Она опять заработалась допоздна. Времена были тяжелые. Неизвестная болезнь поразила каштаны, урожай которых приносил наибольшую прибыль в этих местах, и те немногие женщины, которые раньше платили тетушке Фэй, чтобы та укладывала им волосы или чинила одежду, приучились делать это сами. У нас почти закончились продукты, подошел к концу уголь, и тех пятнадцати долларов, которые ежемесячно присылал Герцог на мое содержание, уже не хватало так надолго, как раньше, поэтому тетушка Фэй пошла обслуживать столики в «Придорожном трактире», затрапезном заведении в миле от Хэтфилда, завсегдатаями которого были лесорубы и рабочие с лесопилки.

В затишье между порывами ветра я услышала, как проскрежетала ржавыми петлями входная дверь. Тетушка Фэй вернулась домой. В гостиной задрожал язычок пламени, когда она зажгла керосиновую лампу. Я встала, чтобы узнать, как у нее дела.

Она скорчилась в мягком кресле, уронив лицо в ладони, протертое до дыр шерстяное пальто лежало у ее ног.

– Тетя Фэй?..

Она подняла голову. Один глаз у нее заплыл и почернел.

– Тетушка Фэй! Что случилось?!

– Я не… – Она отвернулась от света лампы, спрятавшись в тенях, словно была не в силах выдержать мой взгляд. – Я не хочу об этом говорить.

– Расскажи мне, – попросила я как можно мягче.

– Посетитель… – Она запнулась. – Он не хотел отдавать мне мой знак признательности.

– Ты имеешь в виду чаевые?

– Нет. – Тетушка Фэй подняла глаза. – Время от времени мужчины просят меня об особенной услуге. – Она говорила странным, каким-то нездешним голосом. – У себя в номере. Потом дают мне знак признательности.

Знак признательности? О чем она говорит? Я ждала, что тетушка Фэй объяснит, но она ничего не объясняла, только смотрела на собственные руки, лежавшие на коленях, те изящные, как у леди, руки, которыми она так гордилась. Потом до меня дошло, о чем она говорила. Что это был за «знак признательности».

– Но тот мужчина вместо этого меня побил.

Тетушка Фэй выглядела такой уязвленной, такой отчаявшейся, и я поняла, что то, чем она занималась, должно быть, было самым тоскливым делом на свете. А потом вместо благодарности тебя еще и избивают. Пожалуй, такого хватит, чтобы любая женщина почувствовала себя никчемной.

Когда Герцог привез меня в Хэтфилд, он дал мне серебряный доллар и сказал, что это «на случай чрезвычайной ситуации». Если бы я знала, чем занимается тетушка Фэй в «Придорожном трактире», я отдала бы его ей. Поэтому я пошла в спальню, достала серебряный доллар из узелка под своей кроватью и протянула его тетушке Фэй.

– Я берегла его для того времени, когда он нам действительно понадобится, – сказала я. – Это время пришло.

– Золотко, он твой, – возразила она. – Кроме того, когда этого доллара не станет, мы все равно останемся в той же лодке.

– Тетушка Фэй, ты не можешь вернуться в «Придорожный трактир». Я тебе не позволю!

– И как же мы переживем эту зиму?

– Найдем способ.

Вот тогда-то я нашла нам работу – стирать простыни для клиники. Тетушка Фэй жаловалась, что щелок изуродовал ей руки. Зато позволял ей обходить «Придорожный трактир» десятой дорогой.

И вот теперь она снова туда вернулась. И это моя вина.

* * *

Милю до Универмага я преодолеваю наполовину шагом, наполовину бегом и, когда добираюсь туда, дыхание у меня рваное, но слова вылетают стремительно:

– Тетушка Фэй попала в беду!

– Не в первый раз.

Герцог сидит за своим столом, а рядом с ним, в кресле Сесила, Том Данбар. После похорон Джейн он вернулся в Джорджтаун, но теперь приехал на лето помогать – собирать арендную плату и выполнять поручения Герцога, в то время как его постоянный шофер занят на своем поле.

– На этот раз все серьезно, – настаиваю я.

– Только не говори мне, – бросает Герцог, – что это связано с мужчиной.

Я киваю. Он не собирается облегчать мне задачу, и подробности тут не помогут, так что я просто говорю:

– Ты должен кого-нибудь послать.

– Я не стану тратить на это время помощников шерифа, Салли. Фэй Пауэлл – женщина неплохая, но она вечно попадает в такие передряги. Если я буду продолжать ее выручать, она так и не научится сама заботиться о своих проблемах.

– Тогда я сама съезжу, – предлагаю я. – Можно мне взять «Лиззи»?

Герцог пару секунд размышляет, потом кивает.

– Она все же твоя тетка.

Том встает с места.

– Я тоже поеду.

Герцог снова кивает, словно сообразив, что мне не помешает поддержка. Мне не страшно – по крайней мере, я это себе говорю, – но если придется войти в дом тетушки Фэй и сказать этому подонку, чтобы он выметался вон и не возвращался, я должна буду дать ему понять, что не шучу.

– Мне нужно оружие.

– Не горячись, Салли, – говорит Герцог.

– Только чтобы показать ему.

Герцог бросает мне ключ от оружейного сейфа у двери.

– Возьми «двадцатку». Но не давай ситуации выйти из-под контроля.

На улице я переламываю ружье, чтобы проверить, заряжено ли оно. В каждом стволе сидит по патрону.

– Я за рулем, – говорю я Тому.

– Ты слишком взвинчена, чтобы вести машину.

– Мне казалось, я разговаривала спокойно.

– Я слишком давно тебя знаю, Салли. Я вижу, когда ты спокойна, а когда только притворяешься спокойной.

– Вот вождение меня и успокоит.

Я сажусь за руль, в то время как Том заводит с рукояти мотор «Лиззи», и пару минут спустя мы устремляемся через долину к Хэтфилду.

Том прав. До спокойствия мне далеко. Как я могу быть спокойной, когда какой-то подонок избивает мою тетку? Да, тетушка Фэй стеснена в средствах, но все же ей следовало быть умнее и не тащить недоумка к себе домой. И то, что Герцог умывает руки, словно ему целиком и полностью наплевать на тетушку Фэй, тоже не прибавляет мне спокойствия.

– Потише, Салли. – Том кладет руку мне на предплечье, потом более мягким тоном прибавляет: – Все с твоей тетей будет в порядке. Мы об этом позаботимся.

– Ее бы не обидели, если бы я была там!

– Салли, я не знаю, так ли это, и ты тоже не знаешь. Зато я знаю, что ты не могла остаться в Хэтфилде, когда Герцог послал за тобой. Ты должна была вернуться. У тебя не было выбора. И ты всегда будешь делать все возможное, чтобы позаботиться о своей тете. Так же, как делаешь сейчас.

Ком в груди немного уменьшается, и я сбрасываю скорость.

– Вот скажи, все студенты колледжей такие умные, как ты?

Я искоса смотрю на Тома, он улыбается и качает головой, давая мне понять, что не собирается обсуждать этот вопрос. Интересно, ему когда-нибудь бывает страшно? Он прошел войну. Это заставляет меньше бояться, когда предстоит драка? Или больше?

Том вернулся из Джорджтауна всего пару дней назад, и мне впервые представилась возможность поговорить с ним.

– Помоги мне перестать думать о тетушке Фэй, Том. Расскажи, чему ты учишься в колледже.

– Я взял курс психологии. Профессор всю первую лекцию объяснял, что большинство людей понятия не имеют, почему они делают то, что делают.

– Том Данбар, ты платишь немалые деньги, чтобы узнать то, что любой из картежников в Универмаге рассказал бы тебе задаром?!

Том смеется своим неторопливым, непринужденным смехом, потом запускает пальцы в темные волосы, откидывая их с высокого лба – одна из привычек, которую я наблюдаю у него с детства.

– Салли, я должен кое-что тебе сказать. – Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо. – Я помолвлен.

– Помолвлен? – Его слова пронзают меня с такой силой, что я едва не съезжаю с дороги. – Чтобы жениться?

– Ты велела мне не дожидаться тебя.

Он улыбается мне рассеянной улыбкой. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но меня вдруг охватывает паника.

– Поздравляю… – Надеюсь, это прозвучало радостно. – Это отличная новость. А имя у нее есть?

– Эми. Эми Гордон. Ее отец преподает мне право.

Том прав, я велела ему не дожидаться меня. Но никак не думала, что он так быстро послушается. Кроме того, мне представлялось, что если он женится на ком-то, то найдет себе славную девушку из округа Клэйборн, пойдет работать к Герцогу, и мы останемся друзьями. Наверное, я принимала дружбу Тома как должное, была уверена, что он всегда будет рядом. Но если он женится на дочке своего профессора, то они могут остаться в Джорджтауне, а я лишусь своего самого дорогого друга – да чуть ли не единственного настоящего друга, и от этой мысли мне делается дурно. Нельзя дать Тому понять это.

– Какая она?

– Напоминает мне тебя – в каких-то моментах.

– В каких?

– Она точно знает, что думает, и не боится об этом говорить. Но в других отношениях вы с ней совершенно разные.

– Она мне понравится?

Он пару мгновений молчит, глядя в окошко.

– Не знаю.

Мы въезжаем в горы, ветви деревьев над нами переплетаются так густо, как будто мы едем по лиственному тоннелю. Меньше чем через полчаса мы будем в Хэтфилде, и я снова чувствую тяжесть в груди. Мысленным взором я вижу этого мерзавца, входящего в открытую дверь тетушки Фэй, сидящего в маленькой гостиной тетушки Фэй и попивающего виски, вполне возможно, с пистолетом на поясе, и я продолжаю думать о нем, когда мы останавливаемся перед полинялой вывеской, на которой написано «Наряды и прически Фэй». Я делаю глубокий вдох. Руки у меня дрожат – не от страха, а от жажды драки, потому что, будь оно все проклято, мне далеко до спокойствия, и я беру «двадцатку» и пинком распахиваю дверь, не задерживаясь, чтобы постучать.

Из спальни слышатся голоса, и я нахожу их там, лежащих в постели под одеялом – тетушку Фэй и какого-то здоровенного сутулого мужика, этакого медведя, с плоским носом и заросшими щетиной скулами. Тетушка Фэй испуганно садится и прикрывает грудь одеялом – на скуле у нее видна пара темных швов, – а потом принимается извиняться и уверять меня, что они с Уэйном во всем разобрались, что он знатно ее приложил, но это вышло более или менее случайно, и, по правде говоря, она сама нарвалась, была несдержанна на язык, и ведь он по большому счету мужик-то хороший, и Уэйн кивает своей квадратной башкой, потом перегибается через кровать и протягивает мне свою лапищу для рукопожатия.

И явно обижается, когда я не отвечаю ему тем же.

– Я обычно встаю, когда в комнату входит леди, но, уверен, вы поймете, почему я остаюсь там, где я есть, – говорит он. – Фэй все мне о вас рассказала.

– Тетушка Фэй, ты должна вышибить этого олуха из своего дома, – говорю я ей, но она только твердит, что они во всем разобрались и все уже хорошо. Я перевожу взгляд с тетушки Фэй, которая покаянно улыбается, на Уэйна, который согласно кивает.

– И что я должна делать, тетушка Фэй? Вначале ты хотела, чтобы я от него избавилась, а теперь хочешь, чтобы я пожала ему руку?!

– Ситуации меняются.

– Эта – так уж точно!

– Я совершенно одна. Я делаю то, что должна делать.

– Ситуации меняются, а вот люди – нет. Этот человек опасен!

– Со мной все будет в порядке, Салли.

Готовность к драке вытекает из меня, и я вдруг чувствую себя опустошенной. Усталой. Разворачиваюсь. В дверном проеме стоит Том.

– Я попыталась, Том.

Он печально качает головой.

– Ты сделала все, что могла. Давай выбираться отсюда.

Я выхожу из дома, шагаю мимо полинялой вывески, переламываю ружье и вынимаю патроны, потом сажусь в машину, а Том, все еще бормочущий раздраженные слова в адрес тетушки Фэй, мол, невозможно позаботиться о том, кто сам не хочет о себе заботиться, наклоняется, чтобы завести мотор. Тот чихает и кашляет, но, вместо того чтобы завестись, мотор дает отдачу на ручку стартера. Том исторгает ругательство и хватается за запястье.

Катастрофа! Я пытаюсь помочь тетушке Фэй, а Том пытается помочь мне, но тетушка Фэй в итоге остается со своим олухом, а Том выходит из себя настолько, что ломает запястье. Медсестра в хэтфилдской клинике соорудила лубок, и теперь мы направляемся обратно в Кэйвуд. Герцог был прав, мне не следовало в это лезть.

– Должно быть, это чертовски больно, – говорю я.

– Не стану тебе врать.

– Мне ужасно жаль, Том! Это моя вина, и я страшно переживаю.

– Нет, это была моя вина, Салли. Надо было бережнее обращаться с правой рукой. Я просто не подумал. Но послушай, у меня есть идея. Поскольку в ближайшее время мне машину не водить, я уломаю Герцога дать тебе мою работу.

– Я так не могу, Том! Этот же из-за меня ты сломал руку. Я не могу пойти и…

– Я уже сказал, это не твоя вина. И кто-то же должен делать эту работу. Это вполне можешь быть ты.

– Герцог ни за что не дал бы эту работу женщине. Девушке. Водить машину. Собирать деньги. Это мужская работа.

– Именно так он и думает, но я знаю, что ты можешь ее делать, и ты знаешь, что можешь ее делать. Ты лучше водишь, чем я.

– Не знаю насчет лучше. Быстрее еще может быть.

Том смеется.

– И с математикой у тебя все в порядке. И с людьми ты ладишь. Можешь уболтать кошку слезть с дерева.

– Я не могу просто так бросить Эдди.

– Ты все равно останешься его сестрой. Учительница Эдди не нужна, ему нужна аудитория. Насколько мне известно, Кэт более чем рада и слушать, и аплодировать. Ничего плохого в этом нет. Но это не то, для чего ты создана.

– Ха, скажи это Герцогу.

– Вот сама ему и скажешь. Попробуй. Подбрось ему эту идею. Если получишь работу, то сможешь начать понемногу посылать тете деньги, и тогда, может быть, ей больше не понадобится держать при себе этого Уэйна.

Том умен. Возможно, он самый умный человек, какого я знаю. Вот с чего он вбил себе в голову, что должен взять и жениться?!

– Как мне это сделать, Том? Как подбросить ему эту идею?

– Ты же Кинкейд. Сыграй на этом. Заставь Герцога думать, что ты точно такая же, как он, только в юбке. Потому что иногда ты такая и есть.

– Ты правда так думаешь?

– Это не комплимент.

Глава 9

Мне надо застать Герцога в такой момент, когда он будет один, так что на следующее утро, когда он направляется к черному ходу, я выхожу вслед за ним на веранду.

Я смогу это сделать. Тренировалась перед зеркалом вчера вечером и еще раз утром, когда проснулась.

– Сделай меня своим шофером!

Герцог сует руки в карманы, и его глаза приобретают тот раздраженный прищур, который появляется, когда кто-то просит у него что-то такое, что он не хочет дать. Он ищет способ отделаться от меня и уйти, поэтому я встаю между ним и лестницей.

– Я хорошо вожу.

– Мне говорили. Но у тебя есть работа. Присматривать за Эдди.

– У Кэт это получается лучше, чем когда-либо получится у меня. Эдди в ней души не чает.

– Вождение – не женская работа.

– Почему?

– Это тяжелая работа. Мужская работа.

– Когда я помогала тебе строить это, – я указываю на каменную стену в саду, – ты говорил, что я труженица. Что пошла в своего старика.

Герцог поджимает губы и поигрывает монетами в кармане.

– И насколько ты хороша за рулем?

– Давай покажу.

– Ты настырная, Молокососка.

– Это Кинкейд во мне!

Герцог сдерживает улыбку.

– Да какого черта? Давай возьмем «Лиззи»!

Машина стоит в каретном сарае, припаркованная рядом с «Паккардом». Герцог забирается на пассажирское сиденье, скрещивает руки на груди и наблюдает, как я протягиваю руку, устанавливаю в нужное положение рычаги зажигания и газа, обхожу машину спереди, тяну за провод дросселя правой рукой, а левой резким рывком проворачиваю ручку стартера. Мотор, кашляя, пробуждается к жизни, и я бегу обратно к водительскому месту, переключаю зажигание и газ, забираюсь внутрь, отпускаю ручной тормоз, жму левой ногой на педаль сцепления, и «Лиззи», пыхтя, подается вперед. Я медленно еду по подъездной аллее – по старому маршруту моей тележки «Дерзание», – затем сворачиваю на дорогу вдоль Кривого ручья, и когда мы добираемся до отсыпанной щебнем дороги на Райтсвилл, даю полный газ и набираю скорость, достигая тридцати, потом тридцати пяти миль на прямых участках.

Герцог внимательно смотрит, как мои руки движутся между дросселем и рулем, но держит свои мысли при себе. Спустя минут десять он барабанит пальцами по приборной доске и говорит:

– Ладно. Я видел достаточно. Давай возвращаться.

Я могла бы блеснуть перед ним разворотом в заносе, ударив по тормозам и выкрутив руль, но догадываюсь, что выставлю себя дешевой трюкачкой, поэтому выбираю вместо него четкий трехточечный разворот – налево на скотопрогонную тропу и направо задним ходом, а потом прямо, обратно в Кэйвуд.

– Славный маневр, – говорит Герцог. – Что ж, рулить и переключать ты умеешь.

Герцог не из тех людей, что разбрасываются комплиментами, поэтому я понимаю, что он хвалит меня всерьез, и решаю, что наконец-то сделала что-то, что его впечатлило, но потом он добавляет:

– Быть шофером – это далеко не только уметь водить машину.

– Я смогу.

– Думаешь, эта работа – сплошное удовольствие? Думаешь, это приключение?

Я смотрю прямо вперед, на дорогу, но чувствую, как глаза Герцога вперились в меня, буравят взглядом.

– Ты целыми днями мотаешься по ухабистым проселкам, глотая пыль, натирая мозоли на ладонях и заду, пытаясь выжать деньги из арендаторов, которые не хотят их тебе отдавать, а хотят только жаловаться на жизнь. Этим ты хочешь заниматься, вместо того чтобы сидеть дома и обучать тринадцатилетнего мальчишку?

– Ага. Кэт лучше справляется с Эдди, у нее лучше получается вызвать у него желание делать разные вещи, подводя его к мысли, будто это была его идея. Ты сказал, что я пошла в тебя. Я хочу работать, как ты!

– Я не это для тебя планирую.

Не спорить, но и не соглашаться. Найти золотую середину.

– Я знаю. Ты хочешь, чтобы я вышла замуж и подарила тебе выводок внуков. – Я поворачиваю на Мейн-стрит и паркую «Лиззи» в тени сикомора. – И когда-нибудь я это сделаю. Но прямо сейчас тебе нужен водитель.

– Так ты думаешь, что хочешь эту работу? – Глаза Герцога прищуриваются. – Вот что я скажу. Я дам ее тебе. На неделю. Посмотрим, что из этого выйдет. Инстинкт подсказывает мне, что ты приползешь ко мне на четвереньках, умоляя вернуть тебе прежнюю работу. И по доброте душевной я тебе ее дам. Но после этой недели Кэт становится наставницей Эдди, и твоей прежней работы уже не будет. Поняла? Не приходи ко мне посреди августовской адской жары, вымаливая назад свою работу по обучению твоего младшего братца в уюте прохладного дома!

– Спасибо.

– Поблагодаришь меня в конце недели. – Герцог распахивает дверцу. – И еще одно. Не жди особого отношения. Я не видел особого отношения от Полковника, и ты от меня его не увидишь. Я буду обращаться с тобой по справедливости, но выделять не стану.

В основном я собираю арендную плату. Плату и долги. Или другие платежи того же рода. И Герцог был прав: это ужасная работа, изнурительная и пыльная, грязная и засаленная, неблагодарная и бесконечная. И я ее люблю. У Герцога есть арендаторы по всему округу Клэйборн, в основном бедняки, потому что люди, которые снимают жилье, – это люди, которые не могут себе позволить его купить, и они живут в ветхих домишках вроде домика тетушки Фэй, или в темных тесных квартирках над магазинами, или на неудобных фермах, где земли имеют такой крутой уклон, что люди шутят: им, дескать, приходится засевать поля, стреляя семенами из дробовиков.

Арендаторы, у которых есть работа на лесопилке, или на складах, или в дорожно-строительной бригаде, платят наличными. Некоторые расплачиваются «кинкейдами», так мы называем расписки, которые выдаем в Универмаге. Фермеры-крестьяне платят кукурузой, табаком, окороками, яйцами, мешками грецких орехов или картофеля, банками маринованных огурцов или фруктовых консервов, но в основном бутылками самодельного виски – и мы продаем все это в Универмаге.

С маршрутами разобраться легко, а вот понять арендаторов – не очень-то. Они не распространяются о своих невзгодах, но очевидно, что многие из них, даже такие семьи, где мать и отец живут под одной крышей, с трудом сводят концы с концами, терпя даже бо́льшую нужду, чем мы с тетушкой Фэй в Хэтфилде. В свой третий день на этой работе я останавливаюсь у опрятного домика-шотгана⁶ недалеко от реки Финч. Семейство по фамилии Мид, согласно гроссбуху в кожаном переплете, который дал мне Герцог. Три доллара пятьдесят центов, пятнадцатого числа каждого месяца. Стираное белье трепыхается на бельевой веревке, и женщина с капризничающим младенцем открывает мне дверь. Она на вид ненамного старше меня, но лицо у нее усталое, измученное, а спина уже сутулая, словно она всю жизнь тащит на себе тяжкую ношу.

– Доброго дня. Мое имя Салли Кинкейд, – говорю я.

– Слышала о вас, – отзывается она. – Вы дочка Герцога, приехали, чтобы забрать арендную плату. Вот только, мисс Кинкейд, в этом месяце у нас туго с деньгами.

Позади нее, прячась в тени, стоит мужчина. Он уставился в пол, словно не может заставить себя встретиться со мной взглядом. Должно быть, это мистер Мид, и заставить себя умолять меня об отсрочке он тоже не может, предоставив это жене.

– Мы не лентяи какие-нибудь! – В ее голосе слышится нотка вызова. – Карл – пильщик на лесопилке. Трудится как вол. Но ребенка пришлось везти в клинику, ему понадобилось лекарство, а у нас не было отложено ни гроша, поэтому пришлось взять из арендной платы.

Может быть, она меня испытывает, проверяет, насколько я податлива сердцем, головой или хребтом. Но опрятный домик и пристыженный муж, покрасневшие глаза женщины и ребенок, которого мучают колики, – все это говорит мне, что они хорошие люди, у которых выдалась черная полоса.

– Я отмечу вам месячную задолженность, – говорю я. – Это дело мы решим. Но отныне и впредь будет так: у вас проблема с арендной платой, а такое у любого случается, – вы заранее сообщаете об этом мне. Мы всегда можем решить вопрос. Но сообщайте мне обязательно. Герцог терпеть не может сюрпризов. – Тут ребенок испускает жалобный писк. – Через пару дней я к вам заеду. Если мальчику не станет лучше, скажу доктору Блэку, чтобы заглянул к вам. Это лучший врач в округе.

Вернувшись в Универмаг, я отдаю Герцогу гроссбух и рассказываю, что случилось с Мидами. Он одобрительно кивает.

– Надо уметь отличать бездельников от тех, у кого настоящие трудности. Знать, когда дать поблажку, а когда и натянуть вожжи. Я говорил тебе, что это будет трудная работа.

– И тебе пришлось бы поколотить меня здоровенной дубиной, чтобы заставить от нее отказаться!

Герцог хмыкает.

– Похоже, ты начинаешь нравиться людям.

– Это Кинкейд во мне!

– Может, так оно и есть.

Герцог сцепляет ладони за головой, смотрит на меня, словно заново оценивая.

– Нет нужды ждать конца недели, чтобы сказать, что я хочу эту работу насовсем, – говорю я. – Так что – она моя?

Он кивает.

– Она твоя.

– Тогда еще одно.

– Ну?

– Ты же будешь мне платить, верно? Столько, сколько платишь своему шоферу?

Герцог на миг задумывается, потом снова кивает.

– Справедливо. А я сказал, что буду обращаться с тобой по справедливости.

Я расплываюсь в улыбке до ушей, как маленькая, вспоминая, каково это было – получить одобрение Герцога в те времена, когда я его обожала, когда была его Молокосоской. Он тоже ухмыляется, словно вспоминает, каково это было – быть обожаемым Молокосоской.

В конце недели Сесил Данбар выдает заработки всем, кто трудится в «Кинкейд Холдингс», и я стою в очереди наравне с остальными. Никакого особого отношения. Сесил отсчитывает мои пять долларов – по доллару в день за пять дней работы. Вернувшись в Большой Дом, я кладу два доллара в носок и прячу его под матрас. Остальные три отправляются в конверт для тетушки Фэй. Я пишу ей записку – мол, с этими дополнительными деньгами ей не нужен будет Уэйн, и я пришлю еще, если она выгонит его вон… Но я не должна этого делать, не могу я устанавливать правила для сорокатрехлетней тети, которая меня вырастила. Все, что я могу, – это надеяться. Поэтому выбрасываю записку и отсылаю просто деньги вместе со своей любовью.

Глава 10

С первой неделей сентября накатывает волна запоздалой жары. Столбик термометра доползает до 37 градусов, придорожные каштаны стоят пожухшие, а тополя сбрасывают пожелтевшие листья. Еще и сушь стоит, ручьи обмелели, превратившись в жалкие струйки, на дорогах столбом вьется пыль, настолько густая, что порой через нее ничего не видно. Я не хочу бросать свою работу, но в четверг вечером, когда возвращаюсь в Универмаг, я разгоряченная, усталая и раздраженная. Герцог за столом, он снял свой черный пиджак, ослабил галстук, под мышками белой сорочки – темные круги пота. Рядом с ним в кресле Сесила сидит незнакомый светловолосый мужчина в светло-голубом костюме из сирсакера⁷, от одного взгляда на который возникает ощущение чистоты и прохлады.

– Салли, это Сеймур Джонсон, брат шерифа, – говорит Герцог. – Сеймур, вот моя дочь.

Значит, это друг Кэт, тот самый, который говорил Мэтти и шерифу Эрлу, что Герцог должен с ней познакомиться. Он встает, высокий и худой. Когда он улыбается, его белые зубы сверкают на фоне потемневшего от загара лица, а от улыбки в уголках желто-зеленых глаз появляются крохотные морщинки.

– Мисс Кинкейд! Вы еще красивее, чем мне рассказывали.

– Ты бы посмотрел на нее, когда она отмоется от дорожной пыли, – с ухмылкой замечает Герцог.

Потом этот незнакомец берет меня за руку и пожимает ее, и я отвечаю тем же, но он делает это как-то необычно, обеими руками, держа мою ладонь правой, а левой накрывая ее сверху и мягко пожимая. При этом он неотрывно и внимательно смотрит прямо мне в глаза, и я словно глупею. Не могу придумать, что сказать. Может быть, дело в том, что в голове у меня все плывет от жары, а может быть, в том, что ни один мужчина никогда на меня так не смотрел, и не держал так мою руку, и не говорил мне, как я красива… но я просто стою и смотрю на него и чувствую, как его сильные ладони сжимают мою.

Герцог покашливает, и ко мне вдруг снова возвращается способность думать. Более или менее.

– Не знаю, что вам там рассказывали, – говорю я этому Сеймуру, – и не думаю, что хочу знать, но добро пожаловать в Кэйвуд, мистер Джонсон.

Я забираю руку у Сеймура и протягиваю гроссбух Герцогу. Чаще всего он тут же просматривает цифры, но сейчас опускает книгу на стол, даже не взглянув на нее.

– Сеймур вообще-то профессиональный бейсболист, но говорит, что устал зарабатывать на жизнь спортом, и полагает, что, возможно, ему нужно получить настоящую работу. У нас.

– Спорт меняется, – кивает Сеймур. – Болельщикам больше нет дела до мастерства. Все, что они хотят видеть, – это хоумраны.

– И более чистую игру, – с ухмылкой добавляет Герцог.

Сеймур только пожимает плечами.

– Так что пора уходить.

– Все может быть. – Герцог встает с кресла – так он обычно делает, когда хочет завершить разговор.

Сеймур кивает.

– Я отнял у вас достаточно времени, Герцог. Но прошу вас, подумайте о том, что я сказал.

– Подумаю. А Кэт пригласила вас на ужин завтра вечером.

Сеймур на прощанье шутливо отдает Герцогу честь, тянется за моей рукой и снова пожимает ее, потом плавно, точно пантера, движется к двери. Я наблюдаю сквозь одностороннее окно, как он уходит; его походка легка и стремительна. Он вдруг оборачивается, и я торопливо опускаю глаза, на миг поверив, что Сеймур поймал меня на том, что я на него глазею. Но, конечно же, он мог видеть только зеркало.

– Этот парень ушел из спорта со скандалом, – говорит Герцог, – но нет ничего плохого в том, чтобы нарушить пару правил. Мы тут у себя то и дело их нарушаем.

– Ты возьмешь его на работу?

– Есть такая возможность. Реальная возможность. – Он достает из кармана сигару и обрезает кончик. – Из него может получиться хороший муж кое для кого.

– Что-то ты очень торопишься выдать меня замуж.

– Ты сказала Тому, чтобы он тебя не дожидался, и теперь у него своя жизнь. Но ты не становишься моложе, а на свете полно мужчин, которые будут думать, что Салли Кинкейд – славная добыча.

Сеймур действительно приходит на ужин следующим вечером вместе с Мэтти и шерифом Эрлом. Кэт просто вне себя от возбуждения, велит Нелл приготовить любимое блюдо Сеймура, запеченную телячью корейку, и это заставляет меня задуматься, насколько хорошо она знает этого бейсболиста. Еще больше мыслей появляется у меня во время ужина – мыслей о том, было ли когда-нибудь что-нибудь между ними, потому что Кэт смеется над шутками Сеймура чуточку слишком заливисто и бьет его по макушке салфеткой, когда он дерзко шутит, и тогда он сверкает улыбкой, прямо как кот, съевший канарейку, и говорит, мол, учитывая, что это он познакомил Герцога с его чудесной молодой женой, самая меньшая любезность, которую может сделать в ответ Герцог, – это дать ему работу.

Герцог отвечает коротким рычащим смешком, но я вижу, что он не видит в этом ничего смешного, лишь желает сделать вид, что Сеймур шутит. Затем шериф Эрл начинает подкалывать Сеймура насчет истинных причин его ухода из бейсбола, говоря, что не надо было делать ставки против своей собственной команды, и Сеймур отвечает – конечно, он ставил против своей команды, раз у нее не было ни единого шанса выиграть, но вот матч он никогда не сдавал, – и смеется, как будто это очередная шутка. А потом ответно подкалывает шерифа Эрла, говорит, что старший брат учил его ловить мячи, но у него самого не хватило таланта, чтобы стать профессионалом.

И тут Сеймур принимается рассказывать о жизни в высшей лиге. Все мы его слушаем, но Эдди, который следит за бейсболом так же жадно, как свиновод изучает фьючерсы на свиную грудинку, впитывает каждое слово рассказов Сеймура о сериях побед и сериях поражений, о потасовках на скамейках запасных и драках на трибунах с болельщиками, о фастболах⁸ и дэдболах⁹, о скафболах¹⁰ и дертболах¹¹, а также о специальности Сеймура – краже баз¹².

Эти двое начинают обмениваться мнениями о переоцененных и недооцененных игроках, постоянно сыпля статистическими данными – по среднему числу ударов, страйк-аутов, игроков, оставшихся на базе.

Я стараюсь оценить этого типа, Сеймура, и вот уже, сама не понимая как, невольно подаюсь вперед, слушая его. Может быть, он и обходил правила направо и налево, но в нем есть что-то такое, перед чем трудно устоять, и сдается мне, что он знает это, что он привык к тому, что мальчишки просят у него автограф, мужчины пожимают ему руку, женщины смотрят на него маслеными глазами. Сеймур любит быть в центре внимания, любит это точно так же, как Герцог, и тогда я смотрю на Герцога. Он начинал этот вечер, будучи в том самом центре внимания – откупоривал вино, провозглашал тосты, рассказывал анекдоты, – но теперь сидит весь такой молчаливый и надутый, с кислой улыбочкой на лице, слушая, как этот бывший бейсболист, этот выскочка, присвоивший его собственный званый ужин, очаровывает и его сына, и молодую жену, и дочь.

Вчера в кабинете Сеймур довольно чутко ловил намеки Герцога, но нынче вечером, похоже, не замечает перемен в его настроении, а поскольку Герцог молчит, Сеймур говорит еще больше, смеется еще громче, жестикулирует еще шире.

– Когда видишь возможность украсть базу, она существует лишь долю секунды, а потом все, была да сплыла, – говорит Сеймур Эдди, щелкая пальцами. Он тянется за бутылкой дорогого импортного вина, хотя только Герцог всегда разливает вино за ужином, и подливает в собственный бокал. – Надо хвататься за эту возможность, нельзя терять время, раздумывая о ней. Просто бери и беги.

– Кража баз – пустой трюк. – В голосе Герцога звучит окончательный приговор.

– Не сочтите за неуважение, Герцог, – говорит Сеймур, наполняя бокал Кэт, – но здесь бейсболист – я, и кража базы может поставить игрока в выигрышную позицию, и это может решить дело между победой и поражением в последние минуты игры.

Он хмыкает, добавляя:

– А все хорошие игры решаются в последние минуты.

– Игроки, крадущие базы, – фанфароны, – фыркает Герцог. – По большей части их вышвыривают с поля.

Кэт нервно переводит взгляд с Герцога на Сеймура, но Сеймур не сдается.

– То, что тебя выгнали с поля, не значит, что не надо пытаться, – говорит он. – Если делать это, только когда дело верняк, то никогда не научишься прилично красть базы.

Герцог любит, когда последнее слово в любом разговоре остается за ним, но не успевает он ничего сказать, как Сеймур поворачивается к Эдди.

– В чем ты мог бы достичь величия, парень, и о чем тебе следовало бы серьезно задуматься, учитывая, как хорошо ты знаешь статистику, так это карьера менеджера бейсбольной команды. Может быть, стоило бы даже подумать о покупке… Ага, вот что следовало бы сделать вам, Кинкейдам, – основать собственную команду!

– Я не стану платить шайке взрослых мужиков за то, чтобы они бегали по полю в коротких штанишках, – бросает Герцог. – А мой сын пойдет в семейный бизнес. Потом в политику.

Над столом повисает молчание. Сеймур оглядывается по сторонам и, кажется, наконец осознает, что зашел слишком далеко.

– У меня есть идея, – робко подает голос Кэт. – Давайте устроим пикник в воскресенье. На озере. Отдохнем от этой жары. Парни и девушки, мужчины и женщины – все вместе. Это будет последнее летнее купание.