Kitobni o'qish: «Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»», sahifa 5

Под Новый год заглянул к нам Алексей Федорович Миронов, завел разговор о том, как будем встречать Новый год. Продукты у нас были, кроме, разумеется, фруктов, но их могли заменить конфеты и шоколад. Было и вино, и водка, и спирт, а вот шампанского не было. Приготовить закуски вызвалась жена Алексея Федоровича Люся, вместе с поварихой нашей, Анной Сергеевной. Братьям Князевым поручили придумать что-нибудь вместо елки, елку-то неоткуда было взять. Решили откопать, хоть это и трудно было, вход в столовую, которая соседнем с общежитием домике располагалась. Протопили там дня два, накрыли столы и даже что-то вместо елки поставили.

Глава 4
1943 год

Тридцать первого декабря в назначенное время в столовую стали собираться люди. Шли по веревке, специально натянутой от дома к дому, иначе, хоть и близко, по пурге, да еще в темноте, легко было сбиться. На длинном столе, наспех сбитом из досок и накрытом белыми простынями, стояли закуски. Не сказать, чтобы большое разнообразие, но наши женщины всю душу вложили в сервировку стола. Мы просто диву давались, как все красиво. Обстановка была домашняя, все улыбались друг другу, за женщинами старались ухаживать.

За десять минут до полуночи Алексей Федорович предложил тост за уходящий год, тяжелый для всей страны, за наших героических воинов, сражающихся на фронтах Великой Отечественной, а закончил он свою речь словами:

– Вечная память павшим в борьбе с немцами. Давайте выпьем за них стоя…

Все встали, осушили рюмки и помолчали, как положено, почтив память солдат, погибших за мир, за Родину. А потом Алексей Федорович предложил:

– Давайте наполним рюмки еще раз и выпьем за победу, которая обязательно будет!

Часы пробили двенадцать. По поручению Миронова я как профорг поздравил всех с теперь уже наступившим Новым 1943 годом. Пожелал всем здоровья, счастья, благополучной зимовки, ну и, конечно, скорой победы над немецким фашизмом. Другие примерно то же говорили: чтоб зиму спокойно пережить, личного благополучия желали и что б война поскорее закончилась. Веселье продолжалось долго, за временем никто не следил. Постепенно гулянка переместилась в комнаты общежития. За Мироновыми приехала упряжка (чудо, что она в такой кромешной тьме добралась). Когда они уехали, никто не видели, а Анна Сергеевна позже передала мне записку и ключи от склада. В записке Алексей Федорович разрешал мне отпускать спиртное, но в разумных пределах. Где-то на пятые или шестые сутки постепенно ребята утихомирились, и склад я до приезда начальника зимовки не открывал.

Пурга по-прежнему свирепствовала, и мы оказались в плену у снега. Дома так занесло, что откопать нас теперь могли только пограничники, да и то после того, как буря утихнет.

Сколько мы так просидели, не помню, зато помню, как потом высыпали все на улицу полюбоваться северным сиянием. Сразу за нашим поселком на небе переливались всеми красками радуги огромные столбы цвета. Они то исчезали, то возникали вновь, и напоминали гигантские занавески, колышущиеся под ветром. На улице стояла удивительная тишина, только мороз потрескивал.

Понемногу поселок оживал. На улице довольно часто появлялись собачьи упряжки: то пограничники навестят, то чукчи у нас останавливались «по чай пить» – так они называли передышку на час или на два, прежде чем в тундру свою дальше ехать.

Вернулся Алексей Федорович с женой, они у Бурмистровых гостили. Жена Миронова была беременна, и, видно, в гостях им не хотелось надолго задерживаться.

Однажды Алексей Федорович собрал нас всех в столовой, туда же пришел и начальник погранзаставы Анатолий Павлович Ус. Он стал рассказывать о положении на фронтах, о разгроме немцев под Москвой, о блокадном Ленинграде, о боях на подступах к Волге, о Сталинграде; сказал о больших потерях немцев, рвущихся на Кавказ к бакинской нефти, и, конечно, о немалых потерях в нашей армии.

Начальник зимовки предложил нам внести пожертвования в фонд обороны из своей зарплаты, кто сколько пожелает. Ведомость была заранее подготовлена, и он тут же против своей фамилии поставил цифру 500 рублей, а потом мне, профорганизатору, предложил определиться. Я 400 рублей написал. Дальше ведомость положили на стол, и Алексей Федорович призвал всех последовать нашему примеру. Не откладывая на потом, все стали подходить и расписываться. Никто не отказывался, но суммы, естественно, были разные: от пятидесяти рублей и до пятисот.

Анатолий Павлович поблагодарил всех за помощь фронту и ушел. А мы еще долго не расходились. Алексей Федорович рассказал о последних новостях, полученных по почте из Владивостока, из нашего акционерного общества «Дальрыбопродукт», где председателем был К. Н. Кулаженко. Новости касались реорганизации нашего рыбзавода – он получал название Майно-Пыльненский рыбокомбинат. Директором был назначен Всеволод Семенович Плютто, который раньше был управляющим.

Была и еще одна новость: из Анадыря в январе или феврале к нам должен прибыть второй секретарь райкома партии Иван Федорович Сидоренко. Раньше мы были сами по себе, ни один представитель местных органов власти, ни из райкома, ни из райисполкома, ни даже из милиции, к нам не наведывались, а теперь, видно, этому решили положить конец.

Естественно, люди по-разному реагировали на это известие. В разговорах выяснилось, что среди нас были и члены партии, и комсомольцы. Приехав сюда, они свою «партийность» не выпячивали, а вот теперь у них появилась возможность возродить это. Но некоторые, особенно бывшие деревенские, считали, что не нужны здесь эти организации – мол, и без них работали хорошо, и дальше никто не мешает так же работать.

Вскоре у нас в поселке раздался детский плач – это у Миронова родилась дочь, первый ребенок, который появился здесь на свет.

Рождение ребенка в таких экстремальных условиях напомнило всем, что для продолжения человеческой жизни нет никаких преград. Поздравляли Алексея Федоровича все, а уж наши женщины наперебой предлагали свои услуги: кто постирать, кто убрать квартиру, а понянчиться уж каждая хотела. По природе своей женщины скучают по детям, а некоторые из наших уже второй год не видели своих младших сестренок-братишек. Так что у Люси было много нянек в помощницах.

«Крестины» Мироновы решили отметить 8 марта: ребенок уже окреп, да и на улице стало теплей, день прибавился. Сначала все собрались в столовой, а на второй день молодые родители пригласили к себе в гости самых близких, и меня в том числе. Многие пришли с подарками, у меня подарка не было, по молодости я и не знал, что подарок нужно принести, поэтому предложил деньги. Люся деньги не взяла, сказала: «Спасибо, что пришел». Веселье продолжалось до глубокой ночи, и Люся, чтобы малышке дать отдохнуть, отправилась ночевать в соседнюю квартиру. Так в нашем коллективе стало на одного человека больше.

Пятнадцатого марта, в один из хороших, солнечных дней в поселке появились три собачьи упряжки. Видно было, что собаки проделали длинный путь, с высунутыми языками они попадали на снег, как только каюры воткнули в землю свои остола – длинные шесты для управления нартами. В нартах было два пассажира. Пожилой, узнав, кто начальник зимовки, подошел с ним поздороваться.

– Сидоренко Иван Федорович, работник анадырьского райкома партии, а это секретарь райкома комсомола Вадим Синицкий, – отрекомендовался и отрекомендовал он.

Затем Сидоренко поздоровался с каждым, кто был на улице. Алексей Федорович увел обоих к себе, а мне поручил побеспокоиться о каюрах.

Управляли упряжками чукчи, но они хорошо говорили по-русски (впоследствии оказалось, что все трое – бывшие воспитанники школы-интерната). На постой их определили в общежитие, но поселили не вместе, а в разных домиках – комнат свободных не было.

Два Федоровича – Алексей и Иван договорились собрать вечером весь коллектив в столовой. На собрании Сидоренко начал с международного положения, рассказал о трудностях, которые переживает вся страна в связи с потерей огромной территории, занятой немецко-фашистскими захватчиками, потом объяснил нам, как райком мобилизует людей на выполнение основных задач в условиях войны. Озвучил он и конкретные задачи, которые предстояло решить нашему коллективу:

– Необходимо, товарищи, как можно тщательнее подготовить к путине 1943 года. Флот, орудия лова, и конечно же надо подготовить жилье для размещения пятисот человек. Это почти вдвое больше, чем раньше. План на улов тоже установлен почти в два раза больше прошлогоднего, и это еще не всё. К работе надо будет привлечь местное население.

Наступила пауза, все понимали, что вот это – очень трудная задача, потому что чукчи в основном занимаются оленеводством. А секретарь, закончив свою речь, стал отвечать на вопросы.

Напоследок Сидоренко сказал:

– Если кто-то состоит или, вернее, состоял в партии и в комсомоле до приезда на Чукотку, останьтесь, пожалуйста, для дальнейшего разговора.

Партийных у нас было всего три человека: Андрей Андросенко, Иван Дьяков и Петр Князев, который вступил в партию перед самим отъездом на Север. Был избран партгрупорг этой маленькой ячейки.

Комсомольцев – побольше, восемь человек. Комсоргом избрали Яшу Баранова. Он был секретарем комсомольской организации в своем колхозе на Рязанщине.

Секретарь пригласил на беседу и меня. О том, что я профорганизатор и распространял добровольно присылаемые нам газеты и плакаты, Иван Федорович узнал еще в Анадыре и решил со мной познакомиться поближе. Он мне понравился своим простым, уважительным обращением ко мне, неопытному деревенскому парню. Его интересовало, что я думаю делать дальше, когда вернусь на материк, собираюсь ли я дальше учиться, ведь у меня было семь классов образования, и половина курса лесного техникума. Он также о себе рассказал, как восемнадцатилетним мальчишкой уехал из дому и после скитаний по Украине устроился на завод, работал слесарем, учился, был секретарем комсомольским. Его путь немного походил на мой, и мне с ним легко и интересно было беседовать. Он посоветовал мне вступить в комсомол, что я и сделал.

Гости прожили у нас три дня и поехали дальше на юг, по тундровым стойбищам. Провожать их вышел весь наш поселок. Погода была на редкость хорошая, установился крепкий наст, собаки и нарты совсем не проваливались, быстро скользили, почти не оставляя следа. Вскоре нарты скрылись из виду, а мы разошлись, каждый со своими мыслями и умозаключениями.

Спустя примерно неделю Алексей Федорович пригласил меня поехать с ним на собаках к устью Майны. Там был небольшой поселок, в котором жили чукчи, работали они в артели, которая впоследствии станет колхозом.

Поселок и правда был небольшим – десять яранг из оленьих шкур и два домика более капитальных, из дерева. В одном была школа на девять учеников, в другом – поселковый совет. Встретил нас председатель, звали его Айэ, и он хорошо говорил по-русски. А говорили мы с ним о том, как организовать добровольную вербовку мужчин и совершеннолетних подростков на работу по обработке рыбы. Работать предстояло с июня по август, и требовалось набрать не менее 50–60 человек. Айэ, как выяснилось, еще до нашего приезда получил распоряжение из Анадыря оказывать нам всяческую помощь, так что мы с ним быстро договорились о деталях. Я как представитель рыбзавода буду подписывать договора и выдавать аванс, а Айэ поедет со мной – и как представитель власти, и как переводчик. Выезжать нужно было не позже пятнадцатого апреля, чтобы до мая уже знать, сколько людей удастся сагитировать. Еще надо было успеть приготовить для них спецодежду и нижнее белье. Про белье – это важно. Чукчи, что в тундре жили, носили одежду, пошитую из шкур, прямо на голое тело. У нас это считалось нарушением правил, и людей надо было одеть «по-русски», а спецодежду чукчи должны были получить как сезонные рабочие, согласно существующим нормам.

Алексей Федорович проследил, чтобы в нарты мне положили все необходимое: спальный мешок, брезентовую палатку, еды на десять дней (сухую юколу из рыбы, в основном из горбуши, и немного нерпичьего жира). Выдали мне пятьдесят тысяч рублей – это и на аванс будущим работникам, и на приобретение корма ездовым собакам (а у меня десять штук их было), на случай если мы из-за погоды задержимся. Также мне вручили печать, а начальник заставы дал пистолет и патроны к нему, но предупредил: лучше, чтоб о пистолете никто не знал, особенно местное население. Если чукчи узнают, могут по-своему истолковать наличие оружия, и моя задача усложнится. Это я и так понимал, мне не нужен был инструктаж.

Временное превращение в каюра.

Николай Якунин, 1943 г.

На самом-то деле я плохо представлял, как управлять собачьей упряжкой, и собаки меня не понимали. Но потом потихоньку наладилось. К концу дня мои собаки весело бежали за упряжкой Айэ, а поздно вечером мы остановились на ночевку в пастушеской яранге. Распрягли и привязали собак, каждую в отдельности, дали им по юколине. Хозяйка быстро сварила нам мясо оленя. Мы с мороза плотно поели и напились горячего чая. В пологе было жарко, а после выпитого чая нас разморило, и я вскоре уснул, даже не снимая кухлянки. За день без привычки так набегался, намерзся, что, проспал до самого утра.

Утром меня растолкал Айэ; позавтракав, мы поспешили запрячь собак. В этот день нам предстояло проехать, как Айэ сказал, не меньше пятидесяти километров, до большого стойбища, где можно было начать вербовку. Погода была сносная, и до этого стойбища на склоне сопки мы добрались с одной только остановкой у реки. А там, поужинав, решили сразу заняться делом.

Айэ разослал малышей по ярангам созывать взрослых мужчин и женщин на беседу. Примерно через час начали сходиться люди, но их было не так много, всего собралось не больше пятнадцати человек, не считая хозяев яранги, где мы остановились. Я рассказал о нашей работе, об условиях труда, об оплате и о том, что аванс можно получить вперед. Все это Айэ переводил, а мне оставалось ждать результат. Я попросил председателя объяснить, что идет война, людей мало, а рыба очень нужна для фронта, и если чукчи помогут с обработкой рыбы, то они тем самым помогут победить фашистов. Айэ говорил очень долго, а после него говорил хозяин стойбища. Стадо оленей принадлежало ему, а пастухи были его работниками, они не могли за себя решать, как хозяин скажет, так и будет. Вообще, было такое чувство, что они между собой разговаривают – Айэ и хозяин, – все остальные молчали. Мне даже показалось, что спят чукчи, – никак я не мог понять, закрыты у них глаза или нет. Несколько раз порывался я прервать беседу, узнать, в чем дело, но председатель велел мне подождать.

Часа через два Айэ объяснил ситуацию: оказывается, хозяин все время втолковывал ему, что пастухов у него мало, а женщины не могут ехать – они с детьми. Тогда я попросил проявить настойчивость – пусть выделяет людей. Надо сказать хозяину, что за невыполнение решения райисполкома в военное время его могут судить, конфисковать оленей, применить и другие меры, вплоть до отправки на фронт. Айэ стал переводить (я просил дословно), и хозяин сразу засуетился. К разговору подключились другие люди. Так еще долго продолжалось, и уже поздно ночью чукчи разошлись по своим ярангам, а мы с Айэ остались вдвоем (хозяева яранги спать легли). Айэ принялся мне объяснять, что народу тут и правда мало, но всё-таки хозяин пообещал найти нам шестерых человек (четырех мужчины и двух женщин), эти шестеро подпишут договоры, и мы поедем дальше по стойбищам.

Утром потенциальные работники пришли в ярангу. Но договоры они подписывать отказались, мол, пусть это за них делает хозяин. Писать чукчи не умели, им надо было палец в чернилах к бумаге приложить. Ну, что делать, я помазал чернилами большой палец правой руки хозяина, и он с важностью стал прикладывал его ко всем двенадцати экземплярам. Шесть из них я опять же передал хозяину, так как чукчи принять свой экземпляр отказались. На самом деле мне это было на руку, ведь законопослушный хозяин, таким образом, брал на себя обязательство лично отправить людей на рыбзавод в указанный в договоре срок. А в том, что он свое обещание выполнит, я был уверен: в отличие от нас, русских, чукчи всегда слово держали.

Дальше наш путь лежал по долинам больших и маленьких речушек, от стойбища к стойбищу, от табуна к табуну. Собачий корм давно уже был съеден, так что пришлось покупать собакам где мясо, где потроха от забитых оленей, а то и сушеную, кислую на вкус рыбу, называемую «капалька».

Количество договоров росло, и когда у нас набралось 55 штук, мы посчитали свою задачу выполненной и начали двигаться в сторону дома. Путь был выбран самый короткий, и уже никуда не надо было сворачивать. Погода все эти дни стояла хорошая, и мы проезжали примерно по 70–80 километров в день. И вот почти около дома нас прихватила пурга.

Начало смеркаться, подул очень сильный ветер. По определению, он был северный и дул в направлении моря. При таком ветре от берега в открытое море уносило прибрежный лед, и вероятность оказаться в воде была большая. У нас такое случалось – ни собак, ни людей потом не находили, море их забирало. Собаки наши что-то почувствовали, рванули как по команде, и вскоре мы оказались около какого-то холмика снега. Присмотревшись, обнаружили торчащие шесты, а значит, это была землянка. Вход был занесен снегом, но все-таки можно было его разглядеть. Отгребли мы его руками. Собак привязали к остолам, вбитым в снег, а одну начали толкать в прорытую нору. Сначала собака рычала, не хотела идти, но затем все же полезла, и мы за ней – сначала я, потом Айэ.

Я незаметно приготовил пистолет – а вдруг там зверь? Всякое могло быть, а в том, что землянка не пустовала, я не сомневался, это по поведению собаки было понятно. В общем, нащупал я что-то похожее на дверь, дернул за угол, и собака еще сильнее стала рычать. И тут из глубины землянки послышался глухой кашель.

– Эй, – послышалось мне.

– Мэй! – громко произнес я в ответ, догадываясь, что там чукча.

Мы протиснулись, я зажег спичку и увидел скрюченного в углу человека. Он поднялся, а когда мы свечу зажгли, Айэ его узнал – это был их артельщик; он ходил проверять лунки, но провозился, его застала пурга, и решил он в этой землянке переночевать.

Землянка стояла в сотне метров от берега моря, и мы запросто могли проскочить мимо нее. Случись такое, наша участь могла бы оказаться трагической, пурга это вам не шутка.

Одеты мы были очень тепло и решили в землянке переночевать, а утром подумать, что делать. Спать в «люксе» пришлось урывками, надо было по очереди выходить на улицу, смотреть, как там собаки.

К обеду пурга начала стихать, а точнее сказать, снегопад стал поменьше, но ветер дул с прежней скоростью. Тем не менее начали мы готовить собак в дорогу. Огляделись и с удивлением обнаружили, что мы-то почти дома! Если ехать по реке, то в десяти километрах будет устье, а тут и артель, и фактория, а еще через семь километров будет наш рыбзавод.

Захватив с собой горе-рыбака, мы отправились в путь. Собаки, хоть и голодные, бежали резво, почуяли, видно, приближение жилья и предстоящий отдых. В артели я не стал задерживаться у Айэ – он приглашал попить чаю, – без остановок двинулся дальше. Последние семь километров собаки бежали дружно, я даже побаивался, если впереди или сбоку вылезет из норки еврашка, тогда тормози не зевай, а то выбросит из нарт. Но нет, обошлось. На хорошей такой скорости собаки вынесли меня в самый центр поселка.

На второй день пригласил меня к себе начальник зимовки. Мы с ним обстоятельно обсудили результаты. Алексей Федорович остался доволен, претензий ко мне не было. Он разрешил мне отдохнуть пять дней, а потом вместе со всеми я должен был заниматься подготовкой к новой путине.

Потянулись обычные, ничем не примечательные дни и ночи. Солнце светило уже больше половины суток, приближался полярный день. В поселке стали появляться объявления: «Состоится комсомольское собрание. Явка только комсомольцев», «Состоится профсоюзное собрание. Повестка дня: информация начальника зимовки о подготовке к путине. После собрания танцы». Коммунисты тоже собирались, но как-то без шумихи. Посидят, поговорят, протокол составят, все трое распишутся и расходятся. О чем они там говорят, для всех нас было глубокой тайной. И вот меня стало разбирать любопытство: чем же занимается такая организация? Однажды я не вытерпел и завел разговор с партгрупоргом Андросенко. Он, видно, мой интерес просек и спокойно объяснил, что людей в таком возрасте, как у меня, в партию принимают только через комсомол, а раз я даже не комсомолец, то надо подумать о комсомоле. То есть нужно обратиться в комсомольскую организацию, чтобы приняли, а потом только партия. «Между прочим, – сказал он, – за тебя Сидоренко готов поручиться, второй секретарь райкома, а такой рекомендацией нужно дорожить».

Незаметно прошли зимние месяцы, весна все чаще давала о себе знать теплом. В мае начал подтаивать снег у зданий и в месте стоянки нашего флота, можно было потихоньку готовить катера, кунгасы, рыбацкие лодки. Вся эта работа возлагалась на нас и на рыбаков.

Параллельно расконсервации производства после зимы, шла подготовка к встрече сезонных рабочих. Пересматривали постельные принадлежности, ремонтировали спецодежду. Наши женщины занимались одеждой для чукчей. Было нашито множество рубашек и кальсон для мужчин и белья для женщин. Белой ткани на белье не хватило, пришлось шить из цветастого хлопчатобумажного материала.

На одном из очередных комсомольских собраний меня приняли в комсомол. Теперь я, как все комсомольцы, был в первых рядах на трудовом фронте.

Ближе к 1 мая на море между льдинами появились вернувшиеся утки, гагары и прочие пернатые. С раннего утра и до позднего вечера стоял крик и гвалт. «Ал-Алла! Ал-Алла» – это кричали аллоки (гагары), их так называли за крик «Ал-Ал-Алла».

Получено было сообщение о выходе к нам из Владивостока парохода «Моссовет» с грузом и сезонными рабочими, но время прихода было не известно. Мы усиленно готовились к спуску на воду нашего флота.

Погрузка путинных грузов на Чукотку во Владивостоке

С очередной почтой из Анадыря получил я письмо, которое на время вывело меня из спокойного состояния. Иногда мне приходилось беседовать с людьми, потерявшими близких на фронте. Я старался успокоить, найти слова, в которых нуждается человек, настигнутый горем. А тут я сам оказался в их числе. Из письма я узнал, что погиб на фронте, где-то под Москвой, мой старший брат Вася. У него остались жена с дочкой. Горе, конечно, огромное, ведь я Васю любил больше всех остальных братьев. И вот теперь его не стало. Два других моих брата, Петр и младший Тимофей, были на фронте, и всякого, конечно, можно было ждать. Война есть война, тем более такая жестокая. Переживал я потерю очень тяжело. Не спал ночами, думал, думал. Но жизнь дальше идет, и когда катера были спущены на воду, я полностью погрузился в работу. Постепенно грустные мысли отошли на второй план – работа меня спасала. Стало чуть полегче, и к тому же я думал, что помогаю своим воюющим братьям, работая здесь. Это придавало мне сил.

Путина 1943 года началась раньше обычного

Наше руководство приняло решение, не дожидаясь прихода парохода, поставить два невода. Людей на два невода хватало, и бригады были давно сформированы. Кроме того, если судно задержится или задержится ход рыбы, что раньше уже бывало, решили выставить основу еще под два невода – всё, кроме ловушек и крыльев. Таким образом, с двух неводов можно было получать рыбу без задержек, как только она подойдет, а еще с двух, оснащенных ловушками, – уже после прибытия людей. А потом планировалось поставить еще четыре невода.

Парохода еще не было – ожидался со дня на день, – когда в ловушке одного из неводов появилась рыба. Это были, как у нас говорят, гонцы, и теперь следовало ожидать основного подхода. Рыбу в небольшом количестве – 100–150 центнеров – обрабатывали на посол сразу. Привлекались на эту работу все без исключения. По договоренности с начальником погранзаставы нам выделяли для грузовых работ пять-семь бойцов ежедневно, и они всегда с радостью нам помогали. Кроме этого, начал прибывать и наш резерв – сагитированные зимой чукчи из тундры.

Лососевая путина 1943 года началась, и на разделочную пристань серебристым потоком стала поступать рыба. По технологии первая рыба должна была идти на изготовление консервов, но из-за отсутствия баночек (пароход-то еще не пришел) приходилось ее просто солить крепкосолом. Конечно, страна нуждалась в любой рыбопродукции, да и план нужно было выполнять.

Разделка рыбы

Пароход появился поздно вечером, но мы его ждали и сразу подали под борт три грузовых кунгаса. Погода стояла летняя, благоприятная, так что высадка людей шла быстро. К утру последняя партия сезонных рабочих была доставлена на берег, и тут же пошел груз. Первым сняли с палубы катер, вслед за ним – огромный ящик с радиостанцией. Радиостанцию нам прислали американского производства, СР–399, с автономным питанием. Конечно же мы получили и оборудование для консервного завода.

В связи с образованием рыбокомбината прибыла на пароходе и администрация. Директором теперь у нас был Всеволод Плютто, главным бухгалтером – Радченко, заведующим снабжением – Воробьев. На доске в столовой появлялись уже не распоряжения, как раньше, а приказы за подписью директора. Первый приказ был о режиме рабочего времени: рабочий день официально длился восемь часов, сверхурочная работа допускалась по согласованию с профсоюзом. Сверхурочные оплачивались согласно трудовому законодательству. Не изменился лишь распорядок дня работников флота. Но для нас тоже ввели новшество: так как мы работали круглые сутки, нам, кроме окладов, платили 50% за переработку. На зиму давали оплачиваемый продленный отпуск. Работникам комбината за работу в выходные, когда шла рыба, предоставляли отгулы или оплату в удвоенном размере. Но это уже не касалось нас, работников флота и рыбаков, находящихся на неводах.

Последние четыре невода были поставлены очень вовремя: массово пошел лосось. Консервный завод и посольный цех работали на полную мощность. Надо отметить, ни разу не было случая, чтобы необработанная рыба оставалась лежать до завтра. Несмотря на усталость и позднее время, всю рыба сразу обрабатывали, а через четыре-пять часов уже подавалась свежая. Такой вот круговорот.

Мы с Володей соревновались – кто подаст к берегу кунгас с рыбой первым. Чуть зазеваешься, сделаешь лишний разворот, и тебя уже опередили. Трудно сказать, кто из нас кого опережал за сутки интенсивной работы, но, как выразился однажды наш директор, выиграл от нашего негласного соперничества весь рыбокомбинат. Бесперебойная подача рыбы на берег обеспечивала выполнение плана и взятых повышенных обязательств.

В самый разгар путины произошел случай, который наложил отпечаток на всю мою жизнь.

Недалеко от поселка, как я уже говорил, находилась пограничная застава, где в то время служили около тридцати человек. Среди рядового состава был один паренек, Коля Горнаков. Он уже свой срок отслужил и ждал демобилизации, но в связи с войной демобилизация, понятно, откладывалась на неопределенное время. А на нашем рыбзаводе работали две подруги – Анастасия (Тася) и Аня. О женитьбе я тогда и не мыслил, но меня тянуло к обществу девчат, и я часто навещал их, когда был свободен. Аня работала продавцом в магазине, я приду, поговорю с ней и обратно к морю, где мой катер швартовался, пока выгружали груз. Наверное, у всех молодых парней есть такое желание – поговорить. Так получалось, что с Аней мы больше говорили о Тасе, а с Тасей – об Ане. Длилось это уже около года, но у меня почему-то не возникало желания остановить свой выбор на ком-то из них. И, наверное, так бы и дальше продолжалось, если бы не трагический случай.

Дело в том, что Коля Горнаков, оказывается, ухаживал за Аней, и они, как потом выяснилось, строили планы: после Колиной демобилизации вместе уехать к его родителям и там пожениться. Может, так бы оно и вышло, веди себя Аня посерьезнее. А она крутила Колей, заставляла его ревновать ко мне. Когда они ссорились, она всегда искала встречи со мной, давая тем самым Коле понять, что он ей не нужен. То есть меня она использовала как игрушку. Но я, конечно, ничего об этом не знал, да и жениться, как уже сказал, ни на той, ни на другой не собирался.

И вот в один солнечный день подал я груженый кунгас к берегу. Море было спокойное, времени свободного много, и я решил полежать на зеленой травке. Солнце палило прилично для наших мест, и я лег в тень кунгаса, стоявшего на клетках. Спустя некоторое время, вижу, выбегает на берег Коля Горнаков, очень возбужденный. Я почему-то подумал, что Коля дежурный по заставе и кого-то ищет. Хотел окликнуть, но что-то меня остановило. А лежал я так, что Коля не мог меня увидеть. Он стоял на берегу и явно кого-то искал глазами, то вправо посмотрит, то влево. Так длилось недолго: Коля круто повернулся и побежал к магазину, где работала Аня. Я полежал еще минут десять, поднялся и пошел на катер.

Кунгас был уже пустой, я взял его на буксир и потащил к борту парохода, а часа через два подвел к берегу под разгрузку. Когда ставили трап, увидел я на берегу пограничника и подумал, что это опять Коля, но это был другой пограничник – Леша Лещинский. Увидев меня, он быстро подошел и скороговоркой выпалил:

– Застрелился Коля Горнаков, а тебе нужно прийти на заставу в канцелярию к шести часам вечера.

Я хотел узнать подробности, но Леша махнул рукой и побежал в сторону заставы.

До назначенного времени оставалось полчаса. Отогнал я катер, поставил его на якорь в сторонке, чтобы не мешал разгрузке. Затем сошел на берег, разыскал Алексея Федоровича и рассказал ему, что случилось.

– Я тебя отпускаю, – сухо сказал мне он. – Вместо тебя пока поработает катер Володи Клочкова. Как только освободишься, разыщешь меня и расскажешь, в чем дело.

Шел я потихоньку к заставе вдоль берега, а мозг одна мысль сверлит – об Ане. Догадывался: что-то между ними произошло, но я-то тут при чем? Что я могу рассказать?

Уже у заставы увидел заплаканную Аню. Она кинулась ко мне, обхватила меня руками и, всхлипывая, проговорила:

– Он дурачок, при чем тут я?

Я как мог стал ее успокаивать, пытался слова подобрать, но тут меня позвали.

– Ань, все обойдется, ни ты, ни я ни в чем не виноваты… – сказал я ей напоследок.

Посмотрев на меня, как мне показалось, c надеждой, Аня побрела в сторону поселка.

Вошел я в канцелярию, там меня ждали начальник заставы и Леша, что за мной приходил. Я поздоровался, начальник встал из-за стола, подал мне руку. Потом предложил мне сесть на диван у стены и начал разговор: