Kitobni o'qish: «Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»», sahifa 3

Глава 3
1942 год

Незаметно подкрался и Новый, 1942-й, год. Встретили его, конечно, все вместе, даже Алексей Федорович, изменив своей привычке гостить в праздники у друзей, остался встретить Новый год с коллективом. Готовились целую неделю – так нам казалось. Наделали около тысячи штук пельменей, нажарили на несколько дней свежей корюшки, хариуса, другую закуску приготовили.

Праздник удался на славу – пришли к нам, и пограничники с баяном. Танцевать было не с кем – повариха стара, а Люся, жена начальника, как на грех, приболела. Так что в основном отделывались «русской барыней» и матросским «яблочком», ну и, конечно, песнями и анекдотами.

Мы все думали, что 1942 год принесет в нашу жизнь, что изменится на фронтах Отечественной войны? Каждый в душе ожидал, конечно, что все будет хорошо.

Все чаще и чаще после долгой пурги нас откапывали наряды пограничников, давали возможность выйти наверх, подышать свежим воздухом, заготовить угля и дров и конечно же проверить состояние консервного завода, складов и других зданий с заколоченными окнами и дверьми.

Очень редко, но бывали случаи, когда в хорошую погоду к нам на собачьих упряжках заглядывали гости. Для нас это был настоящий праздник. Угощали мы гостей по всем русским обычаям. Тут тебе и вино, и коньяк, и, конечно, веселье. Каждый старался затянуть гостя к себе в комнату, излить свои невеселые мысли о войне, разрухе, посетовать на скуку и неустроенность быта, но куда бы ни заходил гость, там почти все и собирались. Гостя не отпускали по два-три дня, а когда он собирался уезжать, его провожали всем коллективом, а кто-то даже вставал на лыжи и бежал за нартами три-пять километров. На следующий день жизнь возвращалась в прежний ритм.

В марте день начал удлиняться, реже мела затяжная пурга. Лед на море в это время года на месте не стоит – береговыми ветрами и течением его отгоняет дальше от суши, сносит к югу, а у берегов вырастает молодой лед.

Подготовка флота к спуску на воду

А в мае стало и вовсе интересно смотреть на море, наблюдать, как оно меняется. С северо-востока, от Берингова пролива, течение подгоняло к берегу айсберги. Не доходя до земли, они садились на грунт и долгие недели стояли на месте. На льдинах с Ледовитого океана приплывали белые медведи и моржи. По мере приближения полярных льдов к югу, они начинали таять уменьшаться, и зверье своим ходом возвращалось в привычные ареалы обитания.

В мае очень заметно стал таять снег, тут и там стали появляться темные пятна. Мы старались шлаком, галькой просыпать снег вдоль здания консервного завода, складов, по дорогам, где ходили, и при солнечной погоде снег за день протаивал до метра.

Во второй половине мая для нас наступила горячая пора – до прихода парохода в первой половине июня мы должны были подготовить ставные невода, орудия лова. Детали лежали на складе еще с прошлого года, их привезли на пароходе вместе с нами.

Также мы готовили катера, кунгасы, шлюпки – их нужно было подконопатить, подкрасить, то есть полностью подготовить к спуску на воду.

Часть людей занималась оборудованием консервного завода: проверяли котлы, расконсервировали станки, прокручивали их вручную, снимали густую смазку – в общем, готовили завод к работе.

Весна в этом году, по утверждению старожила зимовки Петра Мироненко, была ранняя. В конце мая пришла радиограмма из Владивостока, в которой сообщалось, что комплектация грузов для промрайона Майно-Пыльгино (промысловый район – это деление территории Камчатки и Чукотки в период концессий) закончена. Также сообщалось, что приступили к загрузке парохода «Кулу». «Кулу» – большой пароход, около десяти тысяч тонн грузоподъемности, и выход его к побережью Камчатки и Чукотки намечался на 1 июня. Как и всегда, на борту были различные грузы, в том числе соль, тара, оборудование для завода, спецодежда, продукты питания. Плыла на нем и рабочая сила – «сезонники» разных специальностей, руководители всех уровней, начиная от управляющего до мастеров и счетных работников.

Мы стали готовиться к приему 220 человек, а это, надо сказать, больше, чем обычно (обычно прибывало 120–150 человек). В первую очередь надо было подготовить жилье. Срочно была создана бригада, члены которой занимались подготовкой жилья в свободное время. Я как работник флота был освобожден от этого, но по собственному желанию принимал участие в оборудовании чердачных помещений двух жилых бараков. В бараках нужно было настелить полы, сделать переборки и потолки – и все это из ящичной клёпки, так как досок просто не было. Для подъема на чердачный этаж были оборудовали трапы с перилами, а для отопления чердачных помещений изготовили небольшие железные печи. В каждом бараке за счет чердаков прибавилось по 25 мест, итого мы могли разместить человек двести, а для оставшихся людей были подготовлены палатки.

Работы в бараках были закончены за неделю, а полностью подготовка к размещению прибывающих людей была завершена 18 июня.

Дополнительная работа велась конечно же не в ущерб основной: по подготовке к приему груза с парохода «Кулу», прибывающего, согласно телеграмме, 21 июня. Оперативность во всех вопросах зависела от связи с администрацией, находящейся на борту судна. У нас не было собственной радиосвязи, а связью пограничников мы могли воспользоваться только в экстренных случаях. Телеграфная переписка велась через радиостанцию культбазы «Хатырка», до которой от нас было 120 километров. Доставка корреспонденции туда и обратно занимала немало времени: зимой на собаках около недели, а летом катером почти сутки.

Весной погода на Чукотке бывает спокойной, это время бризов, то есть, когда днем ветер дует с моря, а ночью, наоборот, с суши, и поэтому береговая полоса почти всегда спокойна. И все же, несмотря на благоприятную погоду, катер и кунгасы спускать на воду считали опасным до появления парохода на рейде. Было установлено круглосуточное дежурство на берегу с биноклем. Как только на горизонте появится дымок, дежурный должен был моментально подать сигнал боем в металлический баллон, будь это днем или ночью. И по этому сигналу поднялось бы всё население нашего небольшого поселка.

Подготовка орудий лова

И вот в семь часов утра, когда мы только позавтракали и собирались идти на берег, чтобы закончить работу по очистке дорожек для спуска катера, долгожданный сигнал прозвучал.

У всех зимовщиков была неподдельная радость, когда мы увидели на горизонте уже не дымок, а сам пароход, идущий носом прямо на нас. Сомнений не было – это тот самый пароход, появлением которого мы жили все последние недели и дни. Люди на берегу, а здесь были все наши жители, словно дети, не стесняясь, обнимались, кидали вверх ушанки, радостно кричали.

Пароход развернулся и, став левым бортом к берегу, прекратил движение. Под носовой частью взметнулся столб брызг, и брошенный якорь ушел в воду, потянув за собой громыхающую якорную цепь. Мы без всякой команды бросились к стоявшему на катках катеру и, каждый заняв свое место, приступили к спуску плавсредств на воду. Не дожидаясь, когда катер и кунгасы спустят на воду, от парохода отделилась небольшая точка и направилась к берегу. Через полчаса в берег уткнулась шлюпка, на носу которой было написано «Пароход Кулу».

ПХ «Кулу»

Из шлюпки в пенящуюся волну срыгнул старпом, а за ним следом стройный худощавый мужчина в морском кителе без нашивок. Видя, как порывисто шагнул к этому мужчине Алексей Федорович, как они, обнимая друг друга, трясут руки, мы поняли, что этот человек и есть наш будущий руководитель.

– Это Всеволод Семенович Плютто, наш новый управляющий, – отрекомендовал нам прибывшего начальник зимовки.

Старпом, поговорив о чем-то с Алексеем Федоровичем, сел в поджидавшую его шлюпку. Рядом с ним пристроился пограничник. Мы оттолкнули шлюпку от берега, гребцы весело развернули ее и, сильными руками налегая на весла, погребли в сторону парохода.

Понадобилось около часа, чтобы столкнуть в воду катер «Норд», на котором я уже был помощником старшины. Поздно вечером, когда все три кунгаса были приведены в порядок, мы взяли их на буксир и повели под борт парохода «Кулу».

Началась высадка на кунгасы людей; высадкой, стоя у борта, командовал старпом. По его распоряжению, на каждый кунгас сажали по тридцать человек с вещами, ни на одного больше. Опытный в таких делах старпом понимал, что люди, впервые высаживающиеся в таких условиях, ведут себя неспокойно, легко поддаются панике. При качке они могут бросаться от борта к борту, а это может привести к нестандартным ситуациям. В корзину (обыкновенная сетка с настланным на дне щитом) становилось по пять-шесть человек. Далее стрела лебедки поднимала и выводила за борт «груз» и плавно опускала на дно кунгаса. По завершению посадки мы отводили кунгас от борта парохода и, взяв на буксир, тянули к берегу, где нас ждала бригада опытных курибанов. Подведя кунгас к берегу, мы брали его под борт и кормой вперед, с разгону толкали. Курибаны подхватывали сброшенные им в руки концы, подтягивали кунгас к берегу, привязывали к специально вкопанным береговым столбикам и затем ставили тяжелый длинный трап, по которому сходили, сбегали и иногда – при большой волне, поднимающей кунгас то вверх, то вниз, – сползали на четвереньках прибывшие «сезонники». Женщин наши мужчины старались проводить на берег под руки, у некоторых это получалось спокойно, у других – неуклюже, и тогда раздавался визг с непременным хохотом. Все это проходило под пристальными взглядами стоящих на берегу зимовщиков. В этот раз большинство приехавших были женщины, что и понятно – шел второй год войны, причем самый тяжелый год, и женщины были основной рабочей силой в стране.

К концу дня новички были высажены на сушу без каких-либо происшествий. Следующий этап – разгрузка соли, тары и другого груза. Работа на берегу не прекращалась круглые сутки (максимально использовались погодные условия и продолжительность светлого времени суток, до 22 часов) и была организованна в две смены.

Спуск плавсредств для выгрузки с парохода

Спущенный на воду с борта парохода катер (на борт его загрузили во Владивостоке) по каким-то техническим причинам не смог сразу завестись, и его отбуксировали в речку, где поставили на ремонт. Команда катера состояла из двух парней-мотористов, и они сутками не вылезали из машинного отделения, пытаясь оживить мотор. А мы со старшиной Володей Клочковым на своем «Норде» вынуждены были работать круглосуточно, обеспечивая курсирование гружёных и порожних кунгасов между бортом парохода и берегом. На берегу все же еще лежал снег и было холодно, хотя костры горели постоянно. Надо заметить, что на разгрузке на равных трудились как мужские, так и женские бригады. Скидок женщинам не было, они таскали и мешки с солью, мукой, крупой, и ящики с консервами или оборудованием, и бочки с растительным маслом, и много чего другого, необходимого для работы до самой осени.

Выгрузка дизельного масла для флота на берег

На пятые сутки оставалось разгрузить только третий трюм, остальные были уже пусты, а к ночи и с третьим справились. Как только мы отбуксировали последний кунгас с грузом от борта, «Кулу» поднял якорь и, развернувшись носом в открытое море, дал три продолжительных прощальных гудка. Постепенно набирая скорость, пароход стал удаляться и вскоре скрылся за горизонтом.

После отплытия «Кулу» нам дали короткий отдых, мы завели все плавсредства в речку, а катер поставили к пирсу в ожидании распоряжений. Через два-три дня предстояла постановка неводов. Чувствовалась усталость – ведь в последние дни сон случался редко и был непродолжительным, да и есть особо не хотелось.

Воспользовавшись небольшим перерывом в работе, бывший начальник зимовки, а теперь технический руководитель лова (синдо, как называлась эта должность) Алексей Миронов собрал всех молодых моряков, в числе которых был и я. Синдо поставил пред нами задачу, которая заключалась в следующем: пока консервный завод готовится к путине и пока котлы еще холодные, нужно покрасить две трубы, вид которых навевал мысли о запустении: ржавчина разъела трубы снизу до верха.

– Есть ли желающие выполнить покраску и починку труб? – спросил Миронов. – При сильном ветре трубы издают такой стонущий звук, что он иногда приводит в ужас людей, работающих близко к котельной.

Добровольцев не оказалось. Тогда он отпустил всех, а меня, матроса Васю Казанкова и рыбака, ловца ставного невода Ивана Князева, оставил.

– Вы трое много занимались покрасочными работами при подготовке флота к путине, поэтому я вас и выбрал. Кроме того, только матросы, люди, постоянно подвергающие себя опасности, особенно в штормовых условиях, могут выполнить столь опасную работу. Трудность, ребятки, состоит в том, что и блоки, укрепленные наверху труб, и фалы, которые были пропущены через эти блоки, изрядно поизносились, истрепались за длительное время. Фалы, конечно, можно заменить, не поднимаясь по трубам, а вот блоки надо посмотреть, какое там состояние.

В тот же день бондари изготовили деревянную площадку, закрепили ее фалами и тут же испытали: положив груз в два моих веса. Убедившись, что доски держат, начали готовить краску, посуду, кисти – а вернее квачи – и всю остальную мелочь.

Миронов, пока шли приготовления, пригласил меня к управляющему.

Квартира, она же кабинет Плютто, выходила окнами прямо на котельную, и он, вероятно, наблюдал за работой. Всеволод Семенович встретил меня приветливо, но вместо «здравствуй» сразу спросил «сколько?» Я не был готов к ответу и молчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Ста рублей хватит? – снова задал вопрос управляющий.

Надо сказать, по тем временам, да еще на далекой Чукотке, этих денег хватило бы одному безбедно прожить не менее двух месяцев (сахар стоил 30 копеек за килограмм).

– Хватит, – выдавил я.

– Ну, вот и договорились, деньги после покраски получишь у меня, а теперь за работу, и будь осторожен. Ты еще молод, и у тебя все впереди.

После такого напутствия мы вышли на улицу, где нас ожидала толпа мужиков, человек десять, в основном из барака, где я жил. Было время обеденного перерыва, и мужики не спешили расходиться, уж больно им хотелось узнать, за сколько же я подрядился на такое опасное дело.

Семен Дьяков, мужчина в годах, не особо разговорчивый, тихо спросил:

– Николка, во сколько же оценили твою работу?

– Сто рублей, – скромно ответил я и хотел было пройти мимо.

– Сто? – с недоумением протянул он. – Так ты же можешь разбиться! Это даже смешно! Проси не меньше двухсот.

– А на сто не соглашайся! – подхватил стоявший тут же Юра Кисель, рыбак из бригады Петра Мироненко.

Так, в нерешительности, я и побрёл к котельной, где меня ожидали мои помощники. Когда я им рассказал о разговоре, Ваня сразу спросил:

– А что нам с Васей?

Я пожал плечами и присел на пустую бочку, ответа у меня не было.

Миронов, увидев мое замешательство, быстро подошел и спросил, в чем дело. Я не совсем внятно объяснил ему ситуацию, но он все понял.

– Пошли к управляющему, – как-то с досадой выпалил он, и я машинально побрел за ним.

В кабинете управляющий спросил:

– Что еще?

Пока мы шли, я немного осмелел и теперь сказал, что за такую работу денег недостаточно, к тому же у меня есть два помощника и им тоже надо заплатить. Управляющий встал из-за стола, прошелся вдоль комнаты несколько раз, заложив руки за спину и обдумывая мои слова, потом, не глядя на меня, сказал:

– Якунину заплатим 250 рублей и по 50 рублей помощникам. Всё, идите, время не ждет! Завтра к концу дня котельная должна заработать.

Описывать свои волнения, я не берусь. На высоту я ни разу не поднимался, разве что в детстве лазил по деревьям. Но можно ли сравнить сучковатое дерево с гладкими трубами высотой 26 и 29 метров?

Первый подъем прошел не совсем удачно: сначала фал раза два заедал – пройти не давали колышки, потом неожиданно упали с площадки два квача. И всё же подъем состоялся. Когда площадка была поднята до предела, я огляделся и оробел – ноги тряслись в коленках, и я никак не мог отцепиться от фала. Немного успокоившись, я медленно обошел трубу и понял, что работы предстоит много. Первые метры покраски давались с большим трудом. Закрасив трубу по кругу на два метра, я опускался с помощью ребят на следующие два-три метра и красил новый кусок. По мере того, как я опускался все ниже и ниже, у меня исчезало опасение, что я сорвусь. Вот так, с небольшими перерывами на отдых, метр за метром, я и красил трубу. И вот уже под ногами не хлипкая площадка, а крыша, где я уселся на конек и расслабился.

Одну трубу я одолел, но оставалась еще другая, которая была немного ниже, и это обстоятельство меня не могло не успокаивать.

Пока площадку переносили на другой объект и готовили краску, я лег на спину, на траву, смотрел на верхушку только что выкрашенной трубы. На фоне плывущих облаков казалось, что она падает, а упасть так и не может…

Подготовка к подъему на вторую трубу затянулась, и было принято решение продолжить работу завтра.

В 8 часов утра 30 июня 1942 года я приступил к покраске второй трубы. Работалось легче, технологию мы еще вчера отработали, и сам процесс пошел намного быстрей. У меня уже не тряслись колени, и покраска была закончена к полудню. После обеда мои помощники сняли площадку. К этому времени к котельной подоспел Всеволод Семенович, поблагодарив нас за успешную работу и распорядился затопить котлы для опрессовки и испытания теплового паропровода. Через два часа над трубами показался жидкий дымок, а когда в топки забросили уголь, дым сразу пошел густой, черный, и поселок преобразился. Особенно это было видно со стороны – люди живут, работают и готовы встретить путину этого тяжелого для страны года. Дела на фронтах шли с переменным успехом, и наша армия, да и вся страна, ждали от нас рыбу (и соленую, и особенно консервы), и мы были готовы дать эту продукцию.

В тот день управляющий пригласил нас троих к себе, еще раз поблагодарив, выдал ребятам причитающиеся им деньги, а меня попросил остаться.

– Я почему тебя оставил, – замялся он. – Ты должен получить за свою работу большую сумму, а я знаю, что твои соседи по бараку ждут тебя с этими деньгами. Я решил их тебе все не отдавать, сейчас ты возьмешь, сколько тебе нужно для мелких расходов, а остальные деньги будут храниться в сейфе. Я буду выдавать их тебе по первому требованию.

Речной катер для буксировки кунгасов с рыбой

Мой первый катер

Ждут рыбу, подсушка невода

И он оказался прав. Когда я пришел в барак первый вопрос был: «Где деньги?» Оказывается, они их уже распределили: одному семье надо отослать, другому купить костюм, третьему отдать долг, проигранный в карты, а кому-то на водку ко дню рождения. Каково же было их удивление, когда я сказал, что деньги в сейфе, а на мелкие расходы я буду брать по 10–15 рублей. Все были недовольны, но кроме недовольства никаких действий не последовало, потому что боялись управляющего, ведь он был в поселке и судья, и прокурор, и милиционер. Тогда никаких органов на местах не создавали, и все полномочия сосредотачивались в одних руках. Жесткая дисциплина позволяла глушить даже серьезные конфликты, которые неизбежно возникали в коллективе. Людей привозили на Чукотку разных, и конечно же среди них были и жулики, и пьяницы-дебоширы, и женщины легкого поведения – из-за них иногда возникали потасовки. Но у управляющего всегда имелся десяток надежных парней, которые могли потушить любой конфликт.

Володя Клочков был назначен старшиной на вновь прибывший катер «Ост», а мне поступило распоряжение принять катер «Норд». Для меня назначение не стало неожиданным, так как я готовил себя к этому еще с осени прошлого года. Но все равно, когда я оказался в рубке катера один и никто не мог мне подсказать, как себя вести и что делать, то сперва, если честно, растерялся. Теперь я отвечал не только за катер, но и за четырех человек, работающих под моим началом. Их жизнь, их дальнейшая судьба в немалой степени зависели от меня и моих действий.

Уже на следующий день после назначения нам предстояла одна из основных работ по подготовке к путине – постановка ставных морских неводов. Как мы с этим справимся – от этого зависела работа рыбаков и в конечном счете судьба государственного плана.

В течение двух суток надо было поставить четыре невода, а я, признаться, еще ни разу не участвовал в этом деле, даже в качестве матроса. Руководит всей этой сложной операцией бригадир невода, а общее руководство осуществляет технорук лова. Он комплектует бригады и определяет участки. Втянуться удалось сразу – во время постановки невода или технорук, или бригадир постоянно находились на борту катера, отдавали распоряжения и мне лично, и ловцам на шлюпке, и ловцам на борту кунгаса с кулями и частями невода.

Надо сказать, работа требовала от меня не только смекалки, но и больших физических усилий: штурвал тут не доверишь матросу, нужно самому делать постоянные маневры, поворачивая штурвал то вправо, то влево до отказа, и при этом следить за тем, чтобы не намотать на винт сплетения канатов и оттяжек, находящихся под водой. Приходилось то сбавлять, то прибавлять ход, а то и совсем стопорить или давать ход назад. Пока разбросаешь кунгас с кулями и оттяжками, спина становится мокрой, в глазах рябит, руки ноют, ноги устают от этой пляски.

Как только мы поставили последний невод, поступило сообщение с берега, что в контрольной сетке недалеко от поселка появились первые гонцы, первые экземпляры кеты и красницы. Это значит, что не сегодня завтра жди хода рыбы. Все мгновенно пришло в готовность: над цехом по обработке мигом появились шлейфы дыма, паровая лебедка была готова подхватить первый кунгас с серебристым лососем. Мы в свою очередь тоже были начеку – от нас требовалась обеспечить подачу плавсредств, как только рыбаки дадут знак, что в неводе рыба.

Первый такой сигнал появился на самом дальнем от поселка неводе. Не только в бинокль, но и невооруженным глазом был хорошо различим высокий шест с надетым на конце рыбацким красным шлемом. Сомнений не оставалось – в неводе рыба.

Быстро сбросив буй с носового кнехта, полным ходом мы отправились к неводу. Пока «Норд» подходил, рыбаки каплером уже наполняли кунгас серебристой, трепещущей добычей. Не теряя ни минуты, мы взяли под борт кунгас и осторожно повели его к берегу кормой вперед. На берегу, без излишней спешки, курибаны подготовили настил из поката.

Бригадир, держа длинный трос с гаком на конце, вошел в воду, на ходу подцепил крюк за брагу кунгаса и скомандовал на лебедку: «Вира!» Трос медленно потянул груженый кунгас вверх, к пристани, где рыба из кунгаса той же лебедкой будет вывернута на разделочную площадку. Отсюда по конвейерной ленте рыба потечет в цех консервного завода.

Как только мы задним ходом отошли от берега, над поселком протяжно, с шипением, а потом все громче и громче стал разноситься гудок. Этот гудок, первый в этом году, означал, что пошла рыба, и все тут же пошли к заводу, готовые включиться в работу. Началось то, ради чего и ехали сюда люди за тысячи километров, ради чего трудились в течение последних недель, иногда пропуская обеденный перерыв и заканчивая работу не по звонку, а по результату.

Наблюдали и радовались этому началу и мы, ведь и мы внесли свой вклад в подготовку главной путины года.

Заливка рыбного кунгаса горбушей для подачи на приемную пристань

Кунгасы, с рыбой от неводов – к берегу, а обратно – пустые, таскали два катера. У нас не было закрепления за катерами конкретных неводов, и плыли мы туда, где маячил сигнал о наличии рыбы.

Погода, как на заказ, установилась промысловая, но такая рыбацкая идиллия продолжалась не очень долго, а тот день, который я хочу описать, выдался особым.

Вдруг к обеду стало тихо, у берега совершенно исчезли волны, и море стало напоминать неглубокое озеро, где вода ровная как в ложке. Опытный технорук лова Алексей Миронов заметил перемену. Вооружившись биноклем, он внимательно вглядывался в горизонт на востоке, в сторону мыса Наварина. Там появилась на первый взгляд безобидная полоска белого тумана. Миронов сигналом, известному только нам двоим, подозвал меня к берегу и сказал, что ему не нравится эта белая полоса; он попросил, чтобы я тоже следил за горизонтом и почаще смотрел на восток, откуда тянул слабый холодный ветерок. Мы по-прежнему подавали рыбу по очереди, то я, то Володя. Потом Алексей просигналил мне с берега, чтобы я пробежал одну-две мили в туман, который уже подошел ближе.

Белая полоса заметно расширилась, закрыла белые снеговые сопки мыса Наварина. Я полным ходом двинулся навстречу туману, прошел в тумане уже около двух миль, и вдруг как-то резко почувствовался холод. Оглядевшись, я увидел сначала отдельные небольшие льдинки, а потом и крупные появились. Некоторые из них были размером с наш катер. Дальше идти становилось опасно, да и бессмысленно, и я полным ходом пошел к берегу, чтобы передать информацию Миронову. Он сразу все понял и дал команду снимать в первую очередь с неводов людей, высаживать их на берег. «Ост» тоже начал снимать людей, которых на каждом неводе было по шесть-семь человек. Примерно через час на неводах не осталось ни души. Миронов перебрался ко мне на борт, и мы отошли от берега. Что делать? Оказавшись в тумане, наплывшем на нас, с болью в сердце мы наблюдали, как льдины, гонимые течением, рвали попадающиеся на их пути оттяжки. Совсем недалеко от катера немаленьких размеров льдина, как паутину, подмяла под себя ловушки невода – те отскакивали, как пуговицы с куртки. На наших глазах рушилось то, что мы готовили целую длинную зиму.

Пошли вдоль берега мимо остальных неводов. Картина была страшная. В течение полутора-двух часов на берегу оказались все кунгасы, стоявшие на неводах. Хорошо еще, что не было приливной волны, и кунгасы были просто вытолканы на берег льдами. Плавсредства не получили повреждений, лишь на бортах были заметны полоски содранной смолы. Ловушки пяти неводов оказались полностью уничтожены, то там, то здесь виднелись наплава с оттяжками. Лишь три невода чудом избежали разрушительного действия стихии, но и они требовали ремонта.

Все закончилось так же стремительно, как и началось: спустя два часа туман рассеялся, и мы, проходя вдоль берега, видели на горизонте с десяток плавающих льдин. А на берег были выброшены мелкие льдины почти сплошной полосой. В течение четырех-пяти часов мы посдергивали все кунгасы на воду, а позже пошла небольшая зыбь, и за ночь прибой раскрошил весь выброшенный лед.

Для рыбаков наступила горячая пора – около двух суток пришлось буквально без перерыва, день и ночь, собирать из готовых литеров новые ловушки, звенья крыльев, готовить оттяжки и заново ставить невода. В помощь разрешено было брать всех свободных от других работ, и мужчин, и женщин.

К рунному ходу рыбы все было восстановлено – и завод, и посольный цех работали на полную мощность, но вынужденный перерыв в работе сказался отрицательно. Из-за стихии мы недополучили около трех тысяч центнеров рыбопродукции, а общий план у нас был 22 тысячи центнеров, кроме того, на собрании коллектива сверх плана решили дать еще пять тысяч центнеров.

Опишу структуру управления, сложившуюся к середине 1942 года. Управляющим был Плютто Всеволод Семенович. В администрацию входили главный бухгалтер, при котором были два помощника; заведующий химической лабораторией; мастер консервного цеха; мастер засольного цеха; мастер икорного цеха; флот был подчинен мастеру или, как его еще называли, начальнику добычи. Был главный механик, в чьем ведении находились слесари-наладчики консервного оборудования, мехмастерской и заводской котельни. В штате был главный нарядчик, который по заявкам мастеров каждое утро проводил развод рабсилы. И последнее звено – табельщик, он отмечал выход на работу (вел общий табель). В столовой висел список рабочих, занятых обработкой рыбы, и табельщик каждое утро проставлял у каждой фамилии сумму, заработанную за предыдущий день. Например, «Иванов Василий Петрович, 10 августа – 8 рублей 15 копеек». Благодаря этому каждый мог сам просчитать свой заработок без вычетов. Сумма месячного заработка в конце месяца могла увеличиться за счет премии, если человек ее получал. Всё прозрачно и понятно.

Интересным будет тот факт, что вопрос о премиях решал сам управляющий – на специальном совещании, где присутствовали все мастера, а точнее все 12 человек инженерно-технических работников, составляющих управленческий персонал. На это совещание в конце каждого месяца приглашали и меня как профорганизатора. Всеволод Семенович почти ежедневно общался с рабочими и знал многих: и хороших, и, конечно, ленивых, нерасторопных, а бывало, и отлынивающих от тяжелой работы, такие у нас тоже были. Табельщик зачитывал списки по цехам, затем следовали замечания. Выслушав, управляющий называл среднюю сумму премии, например, в икорном цехе премия по 40 рублей, мастеру 50, и точка. Подписав список, управляющий отдавал его бухгалтеру, и затем начинали обсуждать другой цех. Зарплату и премиальные Плютто выдавал лично, так как сейф с деньгами находился в кабинете-квартире у него.

Деньги, как правило, завозили на все шесть месяцев, поскольку ближайший банк находился во Владивостоке. Основная часть денег оседала в нашем поселке, но кое-что попадало в магазины фактории, которая не имела к рыбзаводу никакого отношения.

Обстановка в стране, а вернее на фронте, оставалась по-прежнему очень трудной. Немцы рвались к Москве и Ленинграду, фронт требовал все больше и больше продукции. На складах количество баночек для изготовления консервов было ограничено, их запасы подходили к концу, а рыба после возобновления лова шла хорошо. На одном из совещаний было принято решение рыбу разделывать и солить, складывая ее штабелями. Для этого прямо на земле, ближе к морскому берегу, расстелили брезенты, и на них рядами укладывали рыбу. Готовый штабель походил на египетскую пирамиду, только маленькую. Каждый штабель обкладывали японскими рисовыми мешками из-под соли, а сверху укрывали брезентом. Ни одна технология мира такой вид хранения не знала, но это позволило принимать и обрабатывать рыбу до полного прекращения хода лосося.

В тот год рыбы взяли около полутора планов. Так как у нас не было ни партийной, ни комсомольской организации, о перевыполнении плана особо не трещали. Без лишней шумихи управляющий поблагодарил коллектив за ударную работу и наградил повышенными премиями отдельных руководителей и десятка два рыбообработчиков. Особо он отметил рыбаков и состав двух катеров: «Норда» и «Оста».