Kitobni o'qish: «Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»», sahifa 2
Глава 2
Испытание войной
(1941 год)
Я оказался в бригаде Петра Мироненко. Это был молодой парень крепкого телосложения, смуглолицый рыбак из черноморского абхазского поселка Очамчири. В бригаде как-то сразу сложилось уважительное отношение к нему. С первых часов работы авторитет бригадира был безоговорочно признан, а все потому, что он сам встал на подачу груза, работал с нами наравне. Если перед ним оказывался паренек слабее остальных, он старался дать ему мешок полегче, и никто из остальных ребят не возмущался.
Бондарь готовит обручи для сбора бочек
В самый разгар рабочего дня к нам на берег прибежал заместитель политического руководителя пограничной заставы в возбужденном состоянии; перед тем как зачитать текст, который был у него в руках, он как-то озабоченно обвел нас взглядом. Мы окружили его, и только тогда он стал читать сообщение ТАСС о вероломном нападении 22 июня на нашу Родину фашистских захватчиков. А также о бомбежке Киева, Минска и других городов, расположенных не только вблизи границы, но и в глубине страны. Люди слушали молча, переглядываясь между собой, словно не верили тому, что слышат. У всех были окаменелые лица, в глазах читались страх и тревога, а в голове крутилась только одна мысль: «Что же будет дальше?» И тут важно отметить, что каждый думал не о себе, а о своих родных и близких, о малой родине, стране и будущем русского народа.
Замполитрука сказал, что война развязана на западе страны, а значит, не представляет для нас непосредственной угрозы. Но в то же время мы находимся близко к Японии, политика которой по отношению к СССР не из самых дружелюбных, и поэтому мы должны быть очень бдительны. А наш управляющий Иван Шитов от себя добавил:
– Важно не допустить панического настроения среди населения, все внимание и силы сейчас нужно обратить на досрочное снятия груза с парохода.
Общая беда сплачивает людей, сближает. Еще вчера мы были едва знакомы, на пароходе особо друг с другом не разговаривали, связывало нас только то, что мы вместе ехали выполнять определенную работу. Но после услышанного люди стали рассказывать о том, кто они, откуда приехали, о своих семьях. Многие были из западных районов СССР, где запылала война, и у каждого из них там кто-то остался: родители, жена, дети…
Идет сборка бочки
Прошли сутки, я знал уже многих из своей бригады, и надо было видеть, с каким остервенением люди работали, не считаясь со временем, не жалея себя. Мы таскали грузы без всякого принуждения, даже когда наша смена заканчивалась, и это стало нормой.
Каждые четыре-пять часов мы слушали сводки Совинформбюро, которые переписывал у пограничников специально выделенный конторский работник Байсара. Он зачитывал нам их на рабочих местах или в общежитии. По утрам на разводе на работу читалась сводка за прошедшие сутки, в течение дня новости также вывешивались на информационных щитах в общественных местах: в столовой, на центральной площади.
Выгрузка парохода шла очень быстро, а мастер лова Алексей Миронов и несколько прикрепленных к нему мужчин ставили в стороне от рыбзавода контрольные сети на лосося. Уже на второй день в сети стала попадаться кета и красница – это значило, что через несколько дней начнется ход рыбы.
В кабинете управляющего промысловым районом шло совещание руководителей всех цехов. Обсуждались первостепенные задачи по организации добычи и обработки рыбы.
Речь держал Иван Леонтьевич:
– Прежде чем обсуждать задачи по подготовке к путине, хочу в связи с началом войны обратить ваше внимание на работу с людьми. Нельзя допускать панического настроения, это очень важно. Ежедневно необходимо информировать людей о положении на фронте, мы должны объяснить рабочим, что какие бы ни были печальные сообщения, опускать руки нельзя! Нам всем нужно работать так, чтобы помогать фронту, а значит, выполнить в срок нормы выработки. Наша задача очевидна: дать как можно больше рыбы стране, а, следовательно, накормить больше солдат на передовой, дать им силы для борьбы с немцами и тем самым приблизить победу над врагом! А теперь давайте перейдем к насущным делам – к подготовке к путине. Времени у нас очень мало. Алексей Иванович доложил, что в контрольных сетях появились первые гонцы лосося, и это означает, что рыба может пойти рунным ходом со дня на день. Сегодня же, Алексей Иванович, приступайте к постановке неводов. Через сутки должны быть готовы как минимум два невода, после чего рыбаки будут на них круглосуточно дежурить.
Механику Пошелюжному было приказано приступить к отладке оборудования консервного завода, одновременно мастера обработки должны были готовить посольные емкости к приему рыбы.
Чановое хозяйство для посола рыбы
Подготовка чанов для посола рыбы
Утром 28 июня весь груз из трюмов «Владимира Маяковского» был уже на берегу, и через несколько часов, когда все документы по приему груза были оформлены, пароход снялся с якоря, и вскоре его дымок исчез за горизонтом. А мы остались на берегу, где нам, правда не всем, суждено было прожить несколько суровых военных лет, но мы пока об этом не знали…
В первых числах июля начался рунный ход лосося. На берег подавали полные кунгасы серебристой рыбы, мощная береговая лебедка подтаскивала их к приемной площадке. Лосось вываливался с помощью той же лебедки, и одна часть его шла по конвейерной ленте в здание консервного цеха, а другая после разделки отправлялась в тут же оборудованные засольные чаны.
Работа по приему и обработке рыбы шла почти круглые сутки с небольшими перерывами на обед; трудились в две смены.
После того как весь груз за исключением угля, соли и тары перенесли на склады, меня вместе с другими новичками направили на разделку рыбы перед посолом. Так я обрел новую специальность – жабровщик, то есть я вырезал жабры, а уже другие ребята вынимали внутренности и после мойки отправляли рыбу на посольные столы. Внутрь рыбы засыпали соль, затем обваливали в соли тушку и укладывали в чаны.
В общежитие мы возвращались поздно вечером, усталые и мокрые, все в чешуе и пропахшие рыбой. Тут же, не раздеваясь, а только скинув мокрые сапоги, валились на соломенные матрацы и такие же соломенные подушки и спали без сновидений. Просыпались от шума собирающихся на работу ребят – весь наш барак работал в одну смену. Сборы по утрам были короткие: требовалось только натянуть сапоги. После завтрака, состоявшего из похлебки с мясом и вареной рыбы вдоволь, мы отправлялись на свои места. И так весь июль, без каких-либо отклонений от заведенного распорядка. Лишь один или два раза небольшие шторма давали нам возможность коротко отдохнуть. Обычно во время передышек все отсыпались, сон мог длиться до суток и больше. Никаких развлечений не было, да и не думали мы о них, было некогда.
По-прежнему ежедневно Байсара монотонно зачитывал нам сводку Совинформбюро. В сводках значились города, оставленные нашими войсками под напором немецких оккупантов. Часто сообщения прерывались громким плачем или бранью в адрес немцев, если те захватывали город, где до недавнего времени жили наши товарищи. Так, мне запомнились муж и жена Виноградовы из Таганрога. Когда немцы вошли в Таганрог в октябре 1941 года, Анна с громким плачем вперемешку с матом кричала: «Ваня, да что же это такое, доколе они будут изгаляться над нашей землею, доколе, Ваня?!» Рыдая, она упала навзничь. Конечно же ни Иван, ни кто-либо еще на этот вопрос не мог дать хоть приблизительного ответа. Женщины, тоже плача, успокаивали Анну, как могли, а мужчины стояли молча, только желваки гуляли.
Выгрузка рыбы на приемную пристань
Потоптавшись на месте, люди со вздохом расходились по рабочим местам и с каким-то остервенением снова брались за работу, пытаясь трудом заглушить горе. Кому-то это удавалось, а кому и нет. Моя родина находилась очень далеко от линии фронта, но мне все равно было не по себе, в душе копилась обида за людей, потерявших не только свои города, но близких: погибших, угнанных в Германию либо живших под немцами на оккупированных территориях.
Постепенно жизнь входила в обычный режим, люди привыкали к напряженной работе, которая здорово отличалась от труда в мирное время. Работали не «от и до», а столько, сколько надо. Сигналом к началу рабочего дня был накрывавший поселок звук от удара кувалдой в старый кислородный баллон, замененный впоследствии куском обыкновенного рельса, неизвестно каким образом оказавшегося на Чукотке, где нет никаких дорог, а тем более железных. Сигнал также подавался на обед и на продолжение работы после обеда. А вот сигнала об окончании рабочего дня не было. Когда на приемной площадке не оставалось необработанной рыбы, значит, работа подходила к концу, но и это было еще не всё – уходили с рабочего места, только когда оно было тщательно вымыто из шланга и посыпано хлорной известью. При таком режиме не было времени раздумывать над будущим. Но все-таки иногда мне удавалось улучить минутку, чтобы понаблюдать за работой маленьких, юрких парней, бегающих по палубе судна с невероятной легкостью. Меня это завораживало.
Подготовка катера «Кавасаки» к спуску на воду
И вот однажды старшина катера Володя Клочков, вероятно, просёкший мою любовь к морю, предложил мне поработать матросом на его катере, который назывался «Норд». Конечно, я несказанно обрадовался и был готов немедленно сбросить робу обработчика, чтобы бежать на катер. Но Володя быстро остудил мой пыл, предупредив, что требуется письменное распоряжение управляющего. Только после его разрешения я смогу, сдав робу и получив флотскую форму, перейти работать на катер.
Через три дня, утром, перед нашей сменой, нарядчик зачитал распоряжение о том, что рыбообработчик Якунин Николай Матвеевич переводится на флот в качестве матроса. Это важное для меня событие произошло в конце июля 1941 года. Через час, захватив свои пожитки, которые уместились в одной руке, я был на берегу реки, где стоял катер. Володя меня уже ждал. Сразу заработал двигатель, и мы отправились в море на обслуживание ставных неводов.
Бригадир знакомит бригаду с газетной статьей. Короткий перерыв
Команда катера состояла всего из четырех человек: старшина, механик, его помощник и матрос. Моя главная обязанность, как объяснил мне старшина, состояла в том, чтобы я прочно стоял на палубе, независимо от волнения моря, а остальное всё мелочи. Также он показал мне, где находятся швабра и ведро с разведенным каустиком, и объяснил, как этим пользоваться. Затем показал маленькую железную печурку в кубрике, на которой я должен был варить обеды и кипятить чай. Были у меня обязанности и на земле: я покупал свежий хлеб, сахар и другие продукты. При этом я должен был соблюдать нормы расхода продуктов, установленные управляющим, готовить продуктовый отчет за месяц и отдавать его на подпись старшине; потом этот отчет сдавался бухгалтеру.
Подача рыбы на приемную пристань
Все обязанности матроса на флоте не перечесть, и вскоре мне уже не надо было напоминать, чтобы на катере всегда были питьевая вода, дрова, а также чистое постельное белье и каждому – накрахмаленное полотенце. Я так увлекся новыми обязанностями, что не уходил с катера даже на ночь в общежитие.
Выливка улова в прорезь для подачи на приемную пристань
Вскоре мне предстояло выдержать самый главный экзамен: на пригодность к работе в штормовых условиях. Случилось это в один из пасмурных дней в конце лососевой путины. После обеда подул резкий ветер с северо-востока.
– Это приливной, – сказал один из матросов, – и ничего плохого он не предвещает.
Однако ветер становился сильнее, и с берега поступила команда подать под лебедку кунгас с рыбаками, что мы быстро и сделали. Опытные ребята-курибаны ловко подхватили кунгас с людьми на крюк троса, и мощная лебедка через минуту подтянула его к песчаному берегу. Люди, обрадованные такой удачной высадкой, быстро расходились по домам. Ветер между тем усиливался, и маленький юркий катер ложился то на один борт, то на другой, показывая выкрашенное ярким суриком днище. Подальше от берега судно и вовсе накрывало волнами так, что наблюдавшие теряли его из виду. Было время отлива, о заходе катера в речку нечего было и помышлять, и нам оставалось отойти в море ждать улучшения погоды. Каково было мое состояние при такой болтанке, нельзя и описать. Меня тошнило и мотало во все стороны, а боязнь вывалиться за борт заставляла мертвой хваткой цепляться за леерное ограждение, протянутое вдоль борта. Я полностью промок, не оставалось ни одной сухой нитки. И все же я ухитрился открыть дверь в рубку, где был наш старшина, – место, как мне казалось, безопасное. Володя не мог уделить мне внимание – он был занят у штурвала, и каким-то образом ему удавалось отворачивать нос от крупных волн, подставляя волне то левую, то правую скулу корпуса. Эта дикая пляска на воде продолжалась бесконечно долго, я и не заметил, как одежда на мне начала понемногу подсыхать, а сам я, как говорят цыгане, начал согреваться от дрожи. Находясь в рубке, я следил за умелыми действиями Володи, и вскоре стал сам соображать, куда отвернуть нос катера, чтобы избежать лобового удара волны.
Всю ночь мы проболтались в море. Лишь после обеда второго дня ветер так же неожиданно стих, как и начался. Волны были хоть и достаточно высокие, но уже не такие крутые, и наш катер стал плавно качаться. Покружив еще несколько часов и дождавшись прилива, мы вошли в речку и встали к причалу. На причале нас встретил Алексей Федорович, поздравил с благополучным исходом первого в этом году шторма и попросил не расходиться, а заправиться горючим, маслом и водой. То есть от нас требовалось быть готовыми снова выйти в море, как только поступит соответствующая команда.
Команды долго ждать не пришлось – мы только заправиться успели. На берегу рыбаки были уже готовы, собрались в кунгасе и с нетерпением ожидали, когда мы их «сдернем и отведем на невода». Снова началась монотонная работа – кунгас к берегу, кунгас к неводу, и так каждый день. Несмотря на такое, казалось бы, однообразие, мне все больше нравилось работать на флоте.
После этого случая я не припоминаю, чтобы меня так укачивало, хотя шторма я переживал не раз, да и еще более жестокие, какие бывают осенью. В последующие годы работы на Чукотке, уже в качестве старшины катера, я всегда вспоминал свой первый рейс, первый шторм и первого старшину, а также выбор, который пришлось мне сделать, связав с морем свою жизнь.
Лето пролетело быстро. Мы сняли все пять неводов, которые были закреплены за нами. Дисциплина на флоте – а у нас было пять катеров и десяток грузовых кунгасов с общей численностью экипажей до 40 человек – была очень строгой. Возможно, военное время наложило отпечаток на сознание людей, но только я не помню, чтобы были случаи неповиновения, а тем более пьянки, и не только на флоте, но и в береговых подразделениях.
На укладке банок
Наш управляющий строго держался правила: человек должен не только вовремя выходить на работу, но и справно ее выполнять. Каждый рабочий должен понимать, что идет война, и твердо усвоить, что труд является необходимым условием жизни: твоей жизни, жизни коллектива, всего народа, и нужен именно самоотверженный труд (который, как оказалось потом, и дал возможность советским Вооруженным силам одержать победу над врагом).
Загрузка автоклава
Предстояла зимовка. Было подано около ста заявлений от желающих остаться, а это очень много, если брать в расчет, что перезимовать могли лишь тридцать человек вместе с начальником и поварихой. Шел тщательный отбор претендентов. Мне не известны мотивы каждого претендента на зимовку, но я лично, тоже подав заявление, не преследовал цели избежать участия в войне. Мне еще не было восемнадцати, только-только начал формироваться как личность, и люди, работавшие рядом со мной бок о бок, меня восхищали своей выносливостью, спокойствием, умением дружить.
Когда в начале сентября на доске объявлений появился список остающихся, к своему удивлению, в конце списка я обнаружил и свою фамилию. Конечно же я знал очень многих желающих остаться – это были люди зрелого возраста, 30–40 лет, а в списке в основном была молодежь моего возраста. Такой выбор впоследствии полностью оправдал себя: опора на молодых в той нашей первой зимовке позволила сформировать основное ядро производственного коллектива завода. В итоге его составили получившие опыт бригадиры морских и речных подразделений, умелые мастера обрабатывающих цехов. Был у нас один совсем молодой паренек. Он не отличался хорошим здоровьем, но смог стать заправским бухгалтером-самоучкой, переняв за короткое время азы бухгалтерской науки у опытного специалиста, который по состоянию здоровья покидал Север. Наш Макар, а впоследствии Макар Филиппович, не переставал поражать нас своими статистическими знаниями и строгостью учета.
В конце октября за рыбопродукцией подошел пароход «Валерий Чкалов». Погода в это время стояла штормовая. Такая погода может затянуться на неделю, поэтому круглые сутки, в короткие промежутки между штормами, используя буквально каждую минуту, все мужское население поселка работало на отгрузке рыбной продукции. Условия очень тяжелые: по пояс в воде, лишь изредка обсыхая у разложенных здесь же костров. Днем температура воздуха уже опускалась до 5–6° мороза, а ночью – до 15–18, да еще с ветром и солеными брызгами. В такие авральные дни по распоряжению управляющего у одного из костров накрывали стол: выставляли два ведра – одно с пресной водой, другое – с чистым спиртом, рядом – несколько алюминиевых кружек и закуска: соленая икра в большой чашке, рыба, балыки и хлеб. Каждый сам определял, подойти ему подкрепиться спиртом и едой или же нет. Но в таких условиях редко кто мог выдержать 12–14-часовую смену без подогрева в 150–200 граммов разведенного спирта.
У всех было одно желание – закончить погрузку бесконечных бочек, бочек, бочек… Люди работали слаженно, без лишних слов, как единый механизм, вдохновленные одним стремлением, связанные одной целью.
Но все имеет свой конец – завершилась и погрузка рыбы. После трехчасового перерыва, когда вся рыба с плавсредств была загружена в трюмы гигантского парохода, дали команду начать погрузку людей – 280 человек, отъезжающих на материк.
С тоской в сердце мы, уже зимовщики, прощались с теми, с кем успели сдружиться и в часы отдыха, и во время тяжелого рыбацкого труда. Придется ли свидеться с ними вновь – кто знает… Идёт война… От пограничников мы слышали о потоплении японцами одного из наших пароходов с грузом рыбопродукции и рыбообработчиками на борту. Об этом невольно думали и отъезжающие, и провожавшие. Вслух никто не решался произнести то, что держалось в голове: говорили только о хорошем и добром, кто-то пытался шутить, другие натянуто улыбались.
Как же сжалось мое сердце, когда после посадки людей пароход давал прощальные длинные гудки. Мы стояли молча на берегу и не спускали глаз с медленно удаляющегося судна. Даже когда оно уже совсем скрылось в дымке горизонта, люди еще долго не расходились. И какие только мысли не приходили на ум в этот тяжелый прощальный час. Ведь это было прощание с теми, кого нам не суждено больше увидеть. И так, с чувством горечи от расставания, мы направились в столовую, куда пригласил нас начальник зимовки Миронов Алексей Федорович.
– А жизнь, несмотря ни на что, продолжается, – с этой фразы начал он свою речь после плотного обеда, приготовленного новым поваром, Анной Ивановной Виноградовой. – Нам предстоит провести огромную работу по консервации, а вернее, по подготовке к зиме цехов, оборудования. Мы должны утеплить жилье и перевезти продукты и другие товары со склада в административный барак. Необходимо сделать так, чтобы и жилье, и склад продуктов находились в одном здании. Зимой, в условиях полярной ночи и пурги, выходить на улицу воспрещается. В консервном заводе предстоит забить все окна и все щели, чтобы туда не попадал снег. Нужно запастись углем и дровами ближе к жилью, чтобы далеко не выходить за топливом. Зимовка предстоит длительная – почти восемь месяцев. Ну, а чтобы зимовать было веселее, будем заниматься общественно полезным трудом – вязать жаберные сети на лосось. Норма – одна сетка длиной 80 метров и шириной 4 метра за месяц с человека. Нитки уже подготовлены.
После речи начальника решено было образовать профсоюз, профоргом единогласно был избран я. О профсоюзе до этого я ничего не знал, но взялся за дело с большим усердием. Сперва, по настоянию Миронова, все зимовщики, за исключением самого Алексея Федоровича, вступили в профсоюз, и я им выдал членские билеты. У Алексея Федоровича уже был билет, выданный ему во Владивостоке в «Дальрыбопродукте».
Постепенно жизнь на зимовке приобретала своеобразный, несравнимый ни с чем распорядок. Так как ни начала, ни конца рабочего дня не существовало, все было подчинено одной цели – обеспечению условий нашего существования, то есть заготовке топлива и воды.
Как только на реке встал толстый лед, несколько ребят организовали лов наваги, сига, хариуса. Первое время, особенно в штормовые дни, старые зимовщики учили нас вязать сети. Все свободное время мы проводили в красном уголке, где стоял биллиардный стол, были шахматы, шашки и несколько музыкальных инструментов: гитара, балалайка, мандолина, ну и, конечно, патефон с несколькими до невозможности заезженными пластинками Вадима Козина, Изабеллы Юрьевой, Ляли Черной и почти новыми пластинками с записью речей Сталина, Косырева и Калинина.
С каждым днем сокращалось светлое время суток, неумолимо приближалась полярная ночь. Все чаще слышалось унылое завывание ветра в вантах и оттяжках, которыми была закреплена установленная на небольшой площадке перед домом, в котором мы жили, корабельная мачта.
Седьмое ноября 1941 года для нас, зимовщиков, ознаменовалось первым в ту зиму ураганным ветром со снегом. Намеченная на 17 часов беседа с начальником погранзаставы, на которой он должен был зачитать доклад о 24-й годовщине Октября, не состоялась. Как выяснилось потом, он даже в сопровождении двух бойцов не рискнул в такой ураган выйти к нам. Застава находилась всего-то в пятистах метрах, если идти вдоль побережья, но ветер дул с суши, и была вероятность быть сброшенным в море.
Налетевший ураган продолжался около десяти суток. Он нам дал хороший урок, как дальше вести себя в экстремальных условиях, ведь за эти дни были занесены все окна и двери – и действующие, и запасные. На севере предусмотрено, что двери в домах открываются вовнутрь, и, открыв, мы набирали снег для питьевой воды. Из-за сильного ветра снег был так уплотнен, что мы его рубили топорами. Угля нам хватило на все время. Лишь на одиннадцатый день пограничники откопали главный вход, и мы, пленники урагана, вышли на свободу. От глотка свежего воздуха почти у всех закружилась голова.
Продукты питания хранились в трех комнатах нашего дома, и ключи от этих комнат находились у начальника зимовки. Надо сказать, мы были обеспечены всеми видами продуктов, кроме свежих фруктов и овощей. Оленьего и другого свежемороженого мяса было вдосталь. Имелись в запасе и вино в деревянных бочках, и спирт. Вообще, всего хватало, но алкогольными напитками мы пользовались строго с разрешения Алексея Федоровича: или в дни рождения, или по праздникам – в основном, революционным.
Как-то так повелось, что ко мне как к профоргу постепенно стали обращаться по разным житейским вопросам. Что мог – решал, что не мог – обращался к начальнику зимовки. Получилось, что я неофициально стал как бы вторым лицом в коллективе. Когда начальник зимовки отсутствовал, все заботы ложились на меня. Так как ключи от комнат с продуктами были у меня, то я их открывал по просьбе нашей поварихи тети Ани, и она брала крупу, консервы, мясо. Ребята в это время запасались спиртным, но я за ними строго не следил. Потом то в одной, то в другой комнате начинались веселые разговоры, а к концу дня и арии из неизвестных опер звучали. Правда, надо заметить, что никаких ЧП в отсутствие начальника в течение долгой зимы не случалось. Ребята все-таки были дружны – экстремальные условия жизни сплачивают людей.
С фронтов все чаще приходили тревожные вести – сводки нам еженедельно зачитывал замполит заставы. В них говорилось и про оставленные города, и про большие человеческие потери. Один-два раза за зиму из Анадыря – окружного центра – привозили почту: письма, газеты; газеты они и с опозданием были на четыре-шесть месяцев, но читали мы их с огромным интересом.
Начиная с середины декабря день стал совсем коротким, а к концу декабря началась полярная ночь. Мы потеряли ощущение времени. Люди просыпались не по часам, а когда уже не хотелось спать. Проснутся несколько человек – поднимали повариху, и как-то незаметно начинался день, а затем плавно переходил в ночь.
