Kitobni o'qish: «Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»»

Name: Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»
Author: Александр Якунин
ISBN: 978-5-00222-730-3

Александр Якунин

Shrift:

Династии – духовные скрепы России

Мало кто задумывается о том, что каждый из нас является не только носителем какого-то особого родового гена, но и наша собственная судьба во многом предопределена многовековой историей наших предков. Знаменитый российский родовед князь Петр Долгоруков, изучивший сотни княжеских и дворянских династий, пришел к следующему выводу: «Я твердо и непоколебимо убежден, что дурные деяния, совершенные предками и родственниками, ни в чем не могут запятнать добропорядочность их детей и потомков; славные деяния, таланты, добродетели имеют отношение и к потомству». Поэтому мы и говорим, что династии – это духовные скрепы России, в которых выражены наилучшие качества русского народа.

На первый взгляд кажется, что книга Александра Николаевича Якунина о другом – о взлете и падении отечественного рыболовства.

Да, и о взлете, и о падении.

Но и о взлете, и о падении через судьбы людей, по-настоящему искренне, глубоко и трепетно преданных своей делу.

Через судьбу отца, и через судьбу сына.

Через судьбы тех, кто шел рядом с ними все эти годы.

Нет смысла пересказывать эту книгу. Тот, кто ее прочтет, сделает вывод о главном: было в России счастливое время, когда ТРУД, ЗНАНИЯ и ОПЫТ возводили человека не только на пьедестал почета, но и открывали перед ним самые широчайшие перспективы.

Якунин-старший не дожил до времени духовного краха России, и потому его воспоминания – это исповедь счастливого человека, который смог сделать себя САМ, – прибыв на Чукотку в качестве рыбопереработчика в 1941 году, почти мальчишкой, он завершил свой трудовой путь директором рыбокомбината.

Якунин-младший пережил все: и взлет (капитан-директор плавбазы, заместитель начальника ПО «Камчатрыбпром», заместитель начальника ВПО «Дальрыба», начальник ВПО «АзЧеррыба», президент компании «Югрыба»); ему подчинялся рыболовный флот, ведущий промысел в трех океана – Тихом, Атлантическом и Индийском, от берегов Северного Ледовитого океана (Чукотка) до Антарктиды; и падение: когда рухнула страна, а вместе с ней и рыбная отрасль; когда Украина и Россия вдруг стали чужими; когда профессионалы повсюду были изгнаны, и на их место пришли воры и бандиты; когда мелкотравчатый энергетик, присосавшийся к губернаторской миске и ставший главным распорядителем водных биологических ресурсов на Камчатке, лишал квот и банкротил построенный А. Н. Якуниным с нуля рыбоперерабатывающий комплекс…

Все это есть в книге: последовательно, пошагово, очень скрупулезно…

Вот на этом я и хочу сделать акцент. Рана еще кровоточит – на глазах у нашего поколения рушилась великая держава – Союз Советских Социалистических Республик, – происходил кровавый передел собственности по принципу «грабь награбленное», а живая суть нации, всегда славившейся духовностью, вытеснялась жаждой наживы…

Эта книга написана не для равнодушных людей – она предназначена тем, для кого ТРУД и ЗНАНИЯ, спрессованные жизнью в ОПЫТ, были и остаются высшей духовной ценностью.

В книге нет ничего лишнего: только факты, размышления и выводы. От восторженных, курсантских, до горьких… Но эта горечь отнюдь не разочарование по поводу того, что утраченного не вернешь. Родовой чертой династии Якуниных всегда было великое чувство личной ответственности за все, что происходит вокруг. Ни отец, ни тем более сын не отделяли себя от тех процессов, которые происходили в стране, – ни в счастливое время созидания, ни в горькое время разрушений. Они хотели понять, что происходит, и осознать степень своего собственного участия в этом процессе. Оставаться в стороне – это не для них и не про них.

Николай Якунин, воспитанный в условиях жесткого атриотического становления молодого Союза ССР, нацеленного на индустриализацию и коллективизацию, был готов на любые трудовые свершения, на все, что потребует от него Родина. Он мог бы пойти на фронт, и наверняка рвался, но на него распространялась бронь – рыба должны была кормить страну. И он в силу своего характера, бойцовского духа развивался от путины к путине, занимая все новые и новые должности в крепнувшем рыбопромышленном комплексе северо-востока России.

Никто не объяснил ему причины, почему в середине 1950-х этот комплекс, создаваемый в том числе и его руками, вдруг стал скукоживаться. Главное-то он знал – резко сократились подходы лосося к берегам российского Дальнего Востока. А вот причины ему были неведомы: за мнимую дружбу с японцами московская власть подарила им для дрифтерного лова этот бесценный камчатский ресурс. Разве это не является предательством? Японцы благодарили за щедрость наших правителей, ничего не обещая взамен, а на Чукотке и Камчатке тем временем проводили консервацию заводов, закрывали поселки, распускали школы… На произвол судьбы были брошены десятки тысяч людей.

Якунин-старший переезжал с места на место, полагая, что так и надо – идет укрупнение производства по всей стране, тем более что стал набирать силу океанический промысел, камчатское побережье после войны заполнили сейнеры и траулеры, доставшиеся нам в качестве военного трофея в войне с Германией…

Он честно трудился. Не покладая рук. Показывая пример своим сыновьям, которые пошли по стопам своего отца и искренне верили в те идеалы, которым служил их отец.

Александр Николаевич Якунин, Якунин-младший, не был исключением из правил того времени: каждому была открыта дорога к ТРУДУ и ЗНАНИЯМ, но не каждый был готов подняться на ту высоту, которую он одолел. И именно с этой высоты, раздвигающей горизонты, он восстанавливает события своей и нашей жизни. Он хочет понять свою и нашу роль в той страшной трагедии, которая произошла с распадом Союза Советских Социалистических Республик.

Советский Союз, безусловно, был государством сложным. Как и Российская империя. Как и Московское, а до этого Владимиро-Суздальское княжество. Были войны, много крови, много лишений. Но на протяжении веков – до развала Советского Союза – шел мощнейший процесс государственного строительства. Страна обрастала новыми территориями. Создавала заводы и фабрики, строила самую длинную в мире железную дорогу, торговала со всем миром товарами отечественного производства, и они котировались, пользовались спросом. При всех своих недостатках, о которых нам не перестают напоминать, СССР был СОЗИДАЮЩИМ государством. С приходом к власти либералов и демократов прозападного толка на смену созиданию пришло активное РАЗРУШЕНИЕ всего то, что было собрано в копилку нации со времен московских князей, русских царей и генеральных секретарей: КУЛЬТУРЫ, ОБРАЗОВАНИЯ, ЗДРАВООХРАНЕНИЯ – духовно-телесного богатства нации, а также ЭКОНОМИКИ – ее станового хребта.

Почему так произошло? Для Якунина-младшего это больной вопрос. Он, сохранивший документальные свидетельства того, что происходило в то время в «АзЧеррыбе» – «Югрыбе», воспроизводит полноценную картину.

В истории многое повторяется, ведь она развивается по спирали, только не всегда мы замечает эти витки и делаем выводы. Помните, задолго до нового Смутного времени Александр Сергеевич Пушкин писал: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка»? То, что бунт конца 1980-х – начала 1990-х был бессмысленный, подтверждают развалины многочисленных заводов и фабрик, опустевшие деревни, нищета народа. То, что он был и есть беспощадный – подтверждает произвол властей и рост коррупции. И «полушка», и «копейка» в образе зеленого американского доллара оказалась опасной «заманушкой», расколовшей страну на две неравные части. С одной стороны – нищий народ, с другой – баснословно богатые олигархи. Были моменты, когда казалось, что «холодная» гражданская война в любой миг может превратиться в «горячую»… Впрочем, 1990-е мы уже пережили, но история на этом не заканчивается, впереди новый виток.

Возмужало уже третье поколение Якуниных… Подрастает четвертое…

Что ждет их, что ждет всю нашу страну? Нынешние школьники не читают классиков (еще один пробел, а может, и осознанная политика системы), но если б росли в другой системе координат, знали бы – этот вопрос является классическим для России: «Кто виноват?» и «Что делать?» Впрочем, на тему «Кто виноват?» у нас любят порассуждать – достаточно включить телевизор, чтобы убедиться в этом. Но при этом большинство перекладывает всю ответственность на других.

Однако есть еще люди, которые чувствуют личную ответственность за происходящее со страной, пытаются понять, что же лично они сделали не так, могли ли предотвратить беду и почему этого не получилось.

И почему не получилось у других – весомых государственных фигур?

Если думать над всеми этими «почему?», выясняется очень важное: в стране, сменившей сталинский созидательный курс на курс волюнтаристский, отрицающий объективные закономерности развития, не просчитывающий последствия, начали целенаправленно уничтожать профессиональные кадры, заменяя их политическими марионетками. Вот наглядный пример: рыбной отраслью долгое время руководил сталинский нарком Александр Акимович Ишков. Умный, опытный, беззаветно преданной работе человек. Чтобы его снять с должности кураторы ЦК КПСС провели целую операцию, детали которой расследовал и воспроизвел в своей книге А. Н. Якунин.

Что же до политических марионеток, то они стали появляться повсеместно, во всех отраслях, – прожорливые вороватые проходимцы, чья жизнь текла безбедно среди всяких «спец» – спецобеспечения, спецпайков, спецкурортов и прочего. Они-то и создавали первые коррупционные ядра, которые, как раковая опухоль, паразитируя на народном теле, разбрасывали свои смертельные для страны метастазы… Не Америка свалила могучий СССР – а вот эти доморощенные политические марионетки, которые, не останавливая ни перед чем, с легкостью фабрикуя уголовные дела, обманывая и обвиняя, захватили политическую власть в стране и обрушили СССР, чтобы сохранить за собой наворованное богатство…

Сегодня многое тайное становится явным. Как и дело нашего камчатского губернатора Владимира Афанасьевича Бирюкова, которое, собственно, и было использовано, чтобы опорочить А. А. Ишкова. А восстановить справедливость помог друг Александра Николаевича Якунина – Юрий Иванович Кокорев.

В книге много разных историй, герои которых – близкие Александру Николаевичу люди. Если свита делает короля, то человека определяет круг его друзей. Лично я горжусь тем, что входил в этот круг. Я горжусь дружбой с Александром Николаевичем Якуниным, который не переставал удивлять своими начинаниями. Именно он был инициатором создания уникального Интернет-музея отечественного рыболовства, помогающего сохранять память о тысячах рыбаках имен. Именно он стал инициатором и создателем цикла книг о рыбаках – капитанах дальнего плавания.

И совершенно естественно, что он взялся за написание книги о прожитых годах, подхватив то, что начал его отец, оставивший свои воспоминания.

Александр Николаевич Якунин хотел донести до следующих поколений россиян свою ПРАВДУ о том времени, в котором он принимал самое деятельное участие. Это, во-первых. А во-вторых, чтобы не угасала родовая память. Чтобы потомки помнили о славных делах большого рода Якуниных.

Он закончил свою книгу, но не успел увидеть – ковид…

Александра Николаевича не стало 21 февраля 2021 года.

Сергей Вахрин,

член Союза писателей России

Предисловие

Когда мне было за сорок, я впервые задумался, что история нашего рода довольна интересна. Тогда же и появилась мысль перенести на бумагу наиболее важные, ключевые моменты жизни нашей семьи.

Но вести дневник, записывая происходящие события и свои умозаключения, не получалось по обстоятельствам разного рода. Так прошли годы, возможности писать не появилось, а желание – осталось. Эта идея периодически напоминала о себе, терзая меня, и я корил себя за леность, за неумение выкроить лишнюю минуту, дабы употребить ее на пользу давней цели. Давал себе все новые и новые обещания и устанавливал нереализуемые, ускользающие сроки. За время «простоя», история семьи обрастала новыми фактами и событиями. И с каждым днем появлялось все больше материала для раздумий, систематизации, работы.

Но вот наконец настал тот час, когда передо мной лег чистый лист бумаги. Мысли скоростным поездом проносились в моей голове. Я не знал, с чего лучше начать…

Однако рожденная в муках первая строчка потянула за собой длинной вереницей следующие. Процесс написания увлекал и затягивал. Я вновь переживая прошлое, на сердце становилось тепло от воспоминаний, а иногда в памяти всплывали моменты, которые заставляли анализировать свои и чужие поступки, действия, слова. В такие минуты ощущаешь цену счастья, жизни, а также, что называется, «учишься на своих ошибках».

Когда записывать воспоминания вошло в привычку и в голове все больше стал укрепляться замысел создания книги о нашей семье, я понял, что для четкой и более ясной картины судеб человеческих и прошедших лет не хватает воспоминаний отца.

В конце 1991 года изменилась общественно-политическая формация, и моей семье пришлось уехать из Севастополя в Москву, где с 9 марта 1992 года я уже работал с «Соврыбфлоте». Смена общественного строя происходит не каждый год, и не трудно было догадаться, что впереди нас ждет совершенно новый период жизни, который будет сопровождаться разрухой, а если точнее – демонтажем старого и строительством неизвестного нового. В связи с этим мысль о мемуарах еще больше окрепла: надо сохранить для своей семьи все «старое» и обязательно описать, что появится «нового». Конечно же надо писать! В одну из своих командировок на Дальний Восток по делам «Соврыбфлота» – в Петропавловске-Камчатском – я купил две толстые общие тетради по 96 листов, приехал к отцу, рассказал ему о своем замысле и предложил включиться в работу. Отец внимательно выслушал и, к моей великой радости, не только одобрительно отозвался об этой идее, но и быстро включился в работу. Теперь нас, увлеченных литературным трудом, – другими словами и не скажешь, – стало двое.

На протяжении почти двенадцати лет отец скрупулезно описывал год за годом свою жизнь, как помнил, от рождения и дальше: как завербовался на Дальний Восток, как работал на Чукотке, как создавал семью, как появились дети, Камчатский период – вплоть до выхода на пенсию. Учитывая, что я вел отсчет событий с 10-летнего возраста (с 1957 года), наши совместные с отцом воспоминания охватили более шестидеясяти лет советского периода (до 1991 года) и почти двадцать лет новой России.

К сожалению, мой отец ушел из жизни раньше, чем поставил последнюю точку в своей работе. И, конечно, он не увидит вышедшую в свет книгу, не подержит ее в руках, не перелистает и не прочтет…

И все же я благодарен ему за быстрый отклик, за понимание, за трудоемкую работу – отец перенес на бумагу 80 лет своей жизни и частично моей. Моя задача – как можно дальше пронести зажженный отцом огонь – через свою собственную судьбу, через судьбу моих братьев и моих сыновей, Вячеслава и Евгения, через судьбу сыновей Вячеслава, моих внуков, – Никиты и Егора.

Это довольно значительный временной отрезок, затрагивающий весомый пласт в истории страны и всю мою жизнь с ее перипетиями, коллизиями, событиями, а также судьбу родных и близких мне людей.

Я очень критично подошел к отбору материала, скрупулезно вспоминая события, вороша даты, восстанавливал речь, будто собирая замысловатый паззл моей жизни, рода воедино. Но эта большая работа в прошлом. Теперь только вперед – «по волнам моей памяти».

В июле 2004 года в Петропавловске-Камчатском я похоронил отца на новом Халактырском кладбище, в секторе № 7, прямо у дорожки. Отец завещал предать его земле именно там, на второй родине, далеко от Пензенской области, где он родился. На Камчатке он созидал, строил и развивал рыбную промышленность. Собрав воедино отцовские архивы, а это – записные книжки и тетради, дневники, рабочие документы, дипломы, свидетельства о присвоении почетных званий, наградные книжки, похвальные грамоты, полученные за работу в «Камчатрыбпроме», личные письма, – я с удовольствием узнал, что он активно переписывался с родственниками. Оказывал помощь не только советом, но и делом – материально, и часто навещал их на родине. Пережив своих братьев, он помогал всем племянникам и племянницам до последних своих дней.

Я поставил себе цель обязательно проехать по всем адресам, которые связывают наше семейство: станция Пачелма, село Шейно, города Пенза и Кузнецк, село Дворики и Медаевка, которой, правда, уже нет.

В 2005 году я нашел свою няню Олю; мои родители после первого своего послевоенного отпуска в 1949 году взяли ее с собой на Камчатку, в Уку. Это была двоюродная сестра отца – Оля Якунина. Она жила с нами с 1949 по 1952 год, а потом уехала опять на родину. Я ее не помнил, только по рассказам мамы. И вот мне 58, ей – 74… мы обнялись, меня она сразу признала. Случилось это через 20 лет после смерти мамы в 1985 году и спустя год после кончины отца. Я отыскал ниточку, которая вновь соединила меня с родителями.

Следующий раз я поехал на родину родителей в 2007 и 2008 годах. С помощью родственников отыскал могилы моего деда Матвея Васильевича и бабушки Ксении Ивановны, поставил им новые кресты с бронзовыми табличками. Нашел в селе Шейно большой кирпичный дом, построенный прадедом и прапрадедом. Все больше узнавал о своих корнях, о роде Якуниных, знаю о них с начала XIX века. Я еще не докопался до пращуров и не нашел дворянских корней, хотя мне известно, что нет их и в бедноте, в крепостных бесправных. Горжусь тем, что они не искали счастье во власти или около – были крепкими хозяйственниками, трудились сами и давали работу другим. Не зря в корне фамилии – «якунить», что значит «работать». Когда Советская власть взялась за борьбу с кулаками и середняками, в роду Якуниных были и пострадавшие, но они выстояли – не ждали подачки от судьбы, а смело вербовались, получали образование, искали работу по душе и находили ее. Яркий пример – мой отец, который не только сделал себя сам, но и направил своих детей, выучил всех нас.

Будущее теперь принадлежит мои внукам, и я уверен, что они не подведут наш род!

Том 1
Часть I
На Дальний Восток
(1941–1967/1968)

Глава 1
Чукотский берег

Полдень 23 июня 1941 года. Наш пароход «Владимир Маяковский» медленно приближался к береговой полосе Чукотки. На палубе было оживленно: кто-то спешил в нос судна, кто-то – к корме. Заранее обученные люди из нашей команды – бывалые рыбаки – готовили стоящие по оба борта кунгасы, разматывали стальные тросы и канаты, освобождали тяжелые лодки от крепления. Команда отсоединяла грузовые стрелы, а для спуска на воду кунгасов – особую стрелу.

Пароход сбавил ход, остановился, и с мостика последовала команда капитана: «Отдать якорь!» Загремела цепь. Буравя холодное море, якорь с тяжелым всплеском ушел под воду. Через какое-то время почувствовалась вибрация – заработал винт, давая судну задний ход. Якорная цепь натянулась, вибрация прекратилась, пароход медленно, спокойно развернулся против течения и стал левым бортом к берегу.

Таким предстал нам чукотский берег

Перед нами предстало побережье с небольшими пятнами тающего снега и белой пеной прибойной полосы. Вдали был виден поселок, носивший двойное название – Майно-Пыльгино. Он стоял на восточном песчаном берегу в месте слияния двух рек – Майно и Пыльга, единым устьем обе впадали, в Берингово море. Река Пыльга течет с севера и берет начало из огромного озера, расположенного среди высоких гор. Площадь этого озера примерно пять километров в ширину и километров 15–17 в длину, средняя глубина 50–80 метров. Вторая река, Майно, или Майна, берет начало на юго-западе и течет параллельно морской береговой линии на север до слияния с Пыльгой. Глубина обеих рек позволяет ходить по ним небольшим катерам с осадкой до 1,8 метра, такая же проходная глубина и в устье.

Целью нашего путешествия был рыбзавод Майно-Пыльгино, который находился в пяти километрах южнее от поселка.

Поселок состоял из нескольких бараков и домишек, над которыми возвышались две высокие трубы. За поселком простирались покрытые снегом сопки. А дальше, уже в десятках километров вглубь берега, была видна гряда высоких гор, также почти сплошь покрытых снегом, с редкими прожилинами оголенной земли.

Нас охватило волнение, ощущение какой-то новизны в нашей ранее спокойной жизни; мы почувствовали, что из обыкновенных пассажиров парохода превращаемся в действующих лиц, главных героев.

Сбор новобранцев объявили на кормовой палубе. Здесь Алексей Федорович Миронов, представившийся начальником лова, зачитал первое распоряжение управляющего Ивана Леонтьевича Шишова, в котором говорилось, в какую бригаду был определен каждый из нас.

ПХ «Владимир Маяковский»

К нашему судну подбежал небольшой катерок, из которого на палубу поднялись представитель с берега и начальник пограничного поста с двумя подчиненными. Пока шло оформление прибытия судна пограничниками, с борта один за другим спускали кунгасы. Через несколько минут была объявлена высадка в кунгасы строго по бригадам. Мы с другом Васей Казанковым оказались в одной бригаде грузчиков и попали на один кунгас.

Катер, развернув кунгас, взял его под борт и с разгона подал к берегу. Стоящие на берегу два дюжих зимовщика, кинув на корму кунгаса канаты, стали натягивать и крепить их на береговые столбы. Подали трап, и последовала команда «Выгружайся!» Счастливые (последний раз мы стояли на твердой земле месяц назад), мы ринулись по трапу на берег, подхватив свой багаж – кто чемодан, а кто просто мешок. И только тогда ощущение тревоги прошло – мы наконец поняли, что действительно находимся суше и нам ничего более не грозит. С непривычки, после долгого путешествия по воде с обязательным атрибутом – морской качкой, лично меня еще покачивало, и я сел на свой фанерный ящик, называемый чемоданом, пока мы дожидались остальных ребят. Как завороженный разглядывал я стоящий на рейде большой пароход и словно покрытый белым покрывалом берег. Не было видно ни одного зеленого островка, и казалось, что нас забросили в глухую пустыню.

Так обычно шла погрузка – выгрузка

Когда все новобранцы были на берегу, подошел загорелый парень, одетый в телогрейку, ватные брюки и длинные резиновые сапоги, пригласил проследовать за ним: «Ребята, берите свои вещи и идите за мной. Я вас поселю в бараке, где вы будете жить все шесть месяцев».

Барак представлял собой длинное помещение с двумя рядами железных коек (всего их было двадцать) с соломенными матрацами. Посредине стояла металлическая, сделанная из большой бочки, печь; в правом углу находился металлический бак с краном и большая алюминиевая кружка на цепочке, прибитой к стене. Недалеко от печки стоял длинный стол и две скамейки по обе стороны от него. Весь этот «комфорт» показался нам вполне приличным и надежным, в отличие от твиндека – помещения между палубами, где мы провели целый месяц на дощатых нарах без матрацев и прочих удобств. К тому же на судне воду нам выдавали по литру в день, а под конец рейса и того меньше, а основным продуктом была соленая горбуша.

Так спускали и вытаскивали на берег грузовые и рыбные кунгасы

Ребята без особой спешки заняли облюбованные места, а кому места не досталось, пошли в соседний барак. Времени привыкнуть к новым условиям и предлагаемым обстоятельствам нам дали совсем немного – спустя два часа позвали на разгрузку судна.

Пока мы шли к берегу, успели рассмотреть, что в поселке все-таки есть трава, но трава особенная: концы узкой листвы образуют как бы иголки, и если сесть на эту траву не в ватных брюках, рискуешь получить занозу на самом интересном месте…

Прежде чем приступить к разгрузке судна, на воду спустили кунгасы и два катера, «Норд» и «Вест». Затем началось освобождение трюмов судна. Первой очередью шла выгрузка соли, тары и других материалов. На берег отправили две бригады грузчиков, набранных из наших рядов (сезонников); до этого никто из нас не был грузчиком, но теперь представилась возможность освоить эту нехитрую профессию. По словам одного здоровяка, уже работавшего раньше на другом рыбзаводе, главное в этой профессии – усвоить одно правило: «Бери больше – тащи дальше», с чем мы, вновь испеченные грузчики, успешно справлялись.

Глава 2
Испытание войной
(1941 год)

Я оказался в бригаде Петра Мироненко. Это был молодой парень крепкого телосложения, смуглолицый рыбак из черноморского абхазского поселка Очамчири. В бригаде как-то сразу сложилось уважительное отношение к нему. С первых часов работы авторитет бригадира был безоговорочно признан, а все потому, что он сам встал на подачу груза, работал с нами наравне. Если перед ним оказывался паренек слабее остальных, он старался дать ему мешок полегче, и никто из остальных ребят не возмущался.

Бондарь готовит обручи для сбора бочек

В самый разгар рабочего дня к нам на берег прибежал заместитель политического руководителя пограничной заставы в возбужденном состоянии; перед тем как зачитать текст, который был у него в руках, он как-то озабоченно обвел нас взглядом. Мы окружили его, и только тогда он стал читать сообщение ТАСС о вероломном нападении 22 июня на нашу Родину фашистских захватчиков. А также о бомбежке Киева, Минска и других городов, расположенных не только вблизи границы, но и в глубине страны. Люди слушали молча, переглядываясь между собой, словно не верили тому, что слышат. У всех были окаменелые лица, в глазах читались страх и тревога, а в голове крутилась только одна мысль: «Что же будет дальше?» И тут важно отметить, что каждый думал не о себе, а о своих родных и близких, о малой родине, стране и будущем русского народа.

Замполитрука сказал, что война развязана на западе страны, а значит, не представляет для нас непосредственной угрозы. Но в то же время мы находимся близко к Японии, политика которой по отношению к СССР не из самых дружелюбных, и поэтому мы должны быть очень бдительны. А наш управляющий Иван Шитов от себя добавил:

– Важно не допустить панического настроения среди населения, все внимание и силы сейчас нужно обратить на досрочное снятия груза с парохода.

Общая беда сплачивает людей, сближает. Еще вчера мы были едва знакомы, на пароходе особо друг с другом не разговаривали, связывало нас только то, что мы вместе ехали выполнять определенную работу. Но после услышанного люди стали рассказывать о том, кто они, откуда приехали, о своих семьях. Многие были из западных районов СССР, где запылала война, и у каждого из них там кто-то остался: родители, жена, дети…

Идет сборка бочки

Прошли сутки, я знал уже многих из своей бригады, и надо было видеть, с каким остервенением люди работали, не считаясь со временем, не жалея себя. Мы таскали грузы без всякого принуждения, даже когда наша смена заканчивалась, и это стало нормой.

Каждые четыре-пять часов мы слушали сводки Совинформбюро, которые переписывал у пограничников специально выделенный конторский работник Байсара. Он зачитывал нам их на рабочих местах или в общежитии. По утрам на разводе на работу читалась сводка за прошедшие сутки, в течение дня новости также вывешивались на информационных щитах в общественных местах: в столовой, на центральной площади.

Выгрузка парохода шла очень быстро, а мастер лова Алексей Миронов и несколько прикрепленных к нему мужчин ставили в стороне от рыбзавода контрольные сети на лосося. Уже на второй день в сети стала попадаться кета и красница – это значило, что через несколько дней начнется ход рыбы.

В кабинете управляющего промысловым районом шло совещание руководителей всех цехов. Обсуждались первостепенные задачи по организации добычи и обработки рыбы.

Речь держал Иван Леонтьевич:

– Прежде чем обсуждать задачи по подготовке к путине, хочу в связи с началом войны обратить ваше внимание на работу с людьми. Нельзя допускать панического настроения, это очень важно. Ежедневно необходимо информировать людей о положении на фронте, мы должны объяснить рабочим, что какие бы ни были печальные сообщения, опускать руки нельзя! Нам всем нужно работать так, чтобы помогать фронту, а значит, выполнить в срок нормы выработки. Наша задача очевидна: дать как можно больше рыбы стране, а, следовательно, накормить больше солдат на передовой, дать им силы для борьбы с немцами и тем самым приблизить победу над врагом! А теперь давайте перейдем к насущным делам – к подготовке к путине. Времени у нас очень мало. Алексей Иванович доложил, что в контрольных сетях появились первые гонцы лосося, и это означает, что рыба может пойти рунным ходом со дня на день. Сегодня же, Алексей Иванович, приступайте к постановке неводов. Через сутки должны быть готовы как минимум два невода, после чего рыбаки будут на них круглосуточно дежурить.

Механику Пошелюжному было приказано приступить к отладке оборудования консервного завода, одновременно мастера обработки должны были готовить посольные емкости к приему рыбы.

Чановое хозяйство для посола рыбы

Подготовка чанов для посола рыбы

Утром 28 июня весь груз из трюмов «Владимира Маяковского» был уже на берегу, и через несколько часов, когда все документы по приему груза были оформлены, пароход снялся с якоря, и вскоре его дымок исчез за горизонтом. А мы остались на берегу, где нам, правда не всем, суждено было прожить несколько суровых военных лет, но мы пока об этом не знали…

В первых числах июля начался рунный ход лосося. На берег подавали полные кунгасы серебристой рыбы, мощная береговая лебедка подтаскивала их к приемной площадке. Лосось вываливался с помощью той же лебедки, и одна часть его шла по конвейерной ленте в здание консервного цеха, а другая после разделки отправлялась в тут же оборудованные засольные чаны.

Работа по приему и обработке рыбы шла почти круглые сутки с небольшими перерывами на обед; трудились в две смены.

После того как весь груз за исключением угля, соли и тары перенесли на склады, меня вместе с другими новичками направили на разделку рыбы перед посолом. Так я обрел новую специальность – жабровщик, то есть я вырезал жабры, а уже другие ребята вынимали внутренности и после мойки отправляли рыбу на посольные столы. Внутрь рыбы засыпали соль, затем обваливали в соли тушку и укладывали в чаны.

В общежитие мы возвращались поздно вечером, усталые и мокрые, все в чешуе и пропахшие рыбой. Тут же, не раздеваясь, а только скинув мокрые сапоги, валились на соломенные матрацы и такие же соломенные подушки и спали без сновидений. Просыпались от шума собирающихся на работу ребят – весь наш барак работал в одну смену. Сборы по утрам были короткие: требовалось только натянуть сапоги. После завтрака, состоявшего из похлебки с мясом и вареной рыбы вдоволь, мы отправлялись на свои места. И так весь июль, без каких-либо отклонений от заведенного распорядка. Лишь один или два раза небольшие шторма давали нам возможность коротко отдохнуть. Обычно во время передышек все отсыпались, сон мог длиться до суток и больше. Никаких развлечений не было, да и не думали мы о них, было некогда.

По-прежнему ежедневно Байсара монотонно зачитывал нам сводку Совинформбюро. В сводках значились города, оставленные нашими войсками под напором немецких оккупантов. Часто сообщения прерывались громким плачем или бранью в адрес немцев, если те захватывали город, где до недавнего времени жили наши товарищи. Так, мне запомнились муж и жена Виноградовы из Таганрога. Когда немцы вошли в Таганрог в октябре 1941 года, Анна с громким плачем вперемешку с матом кричала: «Ваня, да что же это такое, доколе они будут изгаляться над нашей землею, доколе, Ваня?!» Рыдая, она упала навзничь. Конечно же ни Иван, ни кто-либо еще на этот вопрос не мог дать хоть приблизительного ответа. Женщины, тоже плача, успокаивали Анну, как могли, а мужчины стояли молча, только желваки гуляли.

Выгрузка рыбы на приемную пристань

Потоптавшись на месте, люди со вздохом расходились по рабочим местам и с каким-то остервенением снова брались за работу, пытаясь трудом заглушить горе. Кому-то это удавалось, а кому и нет. Моя родина находилась очень далеко от линии фронта, но мне все равно было не по себе, в душе копилась обида за людей, потерявших не только свои города, но близких: погибших, угнанных в Германию либо живших под немцами на оккупированных территориях.

Постепенно жизнь входила в обычный режим, люди привыкали к напряженной работе, которая здорово отличалась от труда в мирное время. Работали не «от и до», а столько, сколько надо. Сигналом к началу рабочего дня был накрывавший поселок звук от удара кувалдой в старый кислородный баллон, замененный впоследствии куском обыкновенного рельса, неизвестно каким образом оказавшегося на Чукотке, где нет никаких дорог, а тем более железных. Сигнал также подавался на обед и на продолжение работы после обеда. А вот сигнала об окончании рабочего дня не было. Когда на приемной площадке не оставалось необработанной рыбы, значит, работа подходила к концу, но и это было еще не всё – уходили с рабочего места, только когда оно было тщательно вымыто из шланга и посыпано хлорной известью. При таком режиме не было времени раздумывать над будущим. Но все-таки иногда мне удавалось улучить минутку, чтобы понаблюдать за работой маленьких, юрких парней, бегающих по палубе судна с невероятной легкостью. Меня это завораживало.

Подготовка катера «Кавасаки» к спуску на воду

И вот однажды старшина катера Володя Клочков, вероятно, просёкший мою любовь к морю, предложил мне поработать матросом на его катере, который назывался «Норд». Конечно, я несказанно обрадовался и был готов немедленно сбросить робу обработчика, чтобы бежать на катер. Но Володя быстро остудил мой пыл, предупредив, что требуется письменное распоряжение управляющего. Только после его разрешения я смогу, сдав робу и получив флотскую форму, перейти работать на катер.

Через три дня, утром, перед нашей сменой, нарядчик зачитал распоряжение о том, что рыбообработчик Якунин Николай Матвеевич переводится на флот в качестве матроса. Это важное для меня событие произошло в конце июля 1941 года. Через час, захватив свои пожитки, которые уместились в одной руке, я был на берегу реки, где стоял катер. Володя меня уже ждал. Сразу заработал двигатель, и мы отправились в море на обслуживание ставных неводов.

Бригадир знакомит бригаду с газетной статьей. Короткий перерыв

Команда катера состояла всего из четырех человек: старшина, механик, его помощник и матрос. Моя главная обязанность, как объяснил мне старшина, состояла в том, чтобы я прочно стоял на палубе, независимо от волнения моря, а остальное всё мелочи. Также он показал мне, где находятся швабра и ведро с разведенным каустиком, и объяснил, как этим пользоваться. Затем показал маленькую железную печурку в кубрике, на которой я должен был варить обеды и кипятить чай. Были у меня обязанности и на земле: я покупал свежий хлеб, сахар и другие продукты. При этом я должен был соблюдать нормы расхода продуктов, установленные управляющим, готовить продуктовый отчет за месяц и отдавать его на подпись старшине; потом этот отчет сдавался бухгалтеру.

Подача рыбы на приемную пристань

Все обязанности матроса на флоте не перечесть, и вскоре мне уже не надо было напоминать, чтобы на катере всегда были питьевая вода, дрова, а также чистое постельное белье и каждому – накрахмаленное полотенце. Я так увлекся новыми обязанностями, что не уходил с катера даже на ночь в общежитие.

Выливка улова в прорезь для подачи на приемную пристань

Вскоре мне предстояло выдержать самый главный экзамен: на пригодность к работе в штормовых условиях. Случилось это в один из пасмурных дней в конце лососевой путины. После обеда подул резкий ветер с северо-востока.

– Это приливной, – сказал один из матросов, – и ничего плохого он не предвещает.

Однако ветер становился сильнее, и с берега поступила команда подать под лебедку кунгас с рыбаками, что мы быстро и сделали. Опытные ребята-курибаны ловко подхватили кунгас с людьми на крюк троса, и мощная лебедка через минуту подтянула его к песчаному берегу. Люди, обрадованные такой удачной высадкой, быстро расходились по домам. Ветер между тем усиливался, и маленький юркий катер ложился то на один борт, то на другой, показывая выкрашенное ярким суриком днище. Подальше от берега судно и вовсе накрывало волнами так, что наблюдавшие теряли его из виду. Было время отлива, о заходе катера в речку нечего было и помышлять, и нам оставалось отойти в море ждать улучшения погоды. Каково было мое состояние при такой болтанке, нельзя и описать. Меня тошнило и мотало во все стороны, а боязнь вывалиться за борт заставляла мертвой хваткой цепляться за леерное ограждение, протянутое вдоль борта. Я полностью промок, не оставалось ни одной сухой нитки. И все же я ухитрился открыть дверь в рубку, где был наш старшина, – место, как мне казалось, безопасное. Володя не мог уделить мне внимание – он был занят у штурвала, и каким-то образом ему удавалось отворачивать нос от крупных волн, подставляя волне то левую, то правую скулу корпуса. Эта дикая пляска на воде продолжалась бесконечно долго, я и не заметил, как одежда на мне начала понемногу подсыхать, а сам я, как говорят цыгане, начал согреваться от дрожи. Находясь в рубке, я следил за умелыми действиями Володи, и вскоре стал сам соображать, куда отвернуть нос катера, чтобы избежать лобового удара волны.

Всю ночь мы проболтались в море. Лишь после обеда второго дня ветер так же неожиданно стих, как и начался. Волны были хоть и достаточно высокие, но уже не такие крутые, и наш катер стал плавно качаться. Покружив еще несколько часов и дождавшись прилива, мы вошли в речку и встали к причалу. На причале нас встретил Алексей Федорович, поздравил с благополучным исходом первого в этом году шторма и попросил не расходиться, а заправиться горючим, маслом и водой. То есть от нас требовалось быть готовыми снова выйти в море, как только поступит соответствующая команда.

Команды долго ждать не пришлось – мы только заправиться успели. На берегу рыбаки были уже готовы, собрались в кунгасе и с нетерпением ожидали, когда мы их «сдернем и отведем на невода». Снова началась монотонная работа – кунгас к берегу, кунгас к неводу, и так каждый день. Несмотря на такое, казалось бы, однообразие, мне все больше нравилось работать на флоте.

После этого случая я не припоминаю, чтобы меня так укачивало, хотя шторма я переживал не раз, да и еще более жестокие, какие бывают осенью. В последующие годы работы на Чукотке, уже в качестве старшины катера, я всегда вспоминал свой первый рейс, первый шторм и первого старшину, а также выбор, который пришлось мне сделать, связав с морем свою жизнь.

Лето пролетело быстро. Мы сняли все пять неводов, которые были закреплены за нами. Дисциплина на флоте – а у нас было пять катеров и десяток грузовых кунгасов с общей численностью экипажей до 40 человек – была очень строгой. Возможно, военное время наложило отпечаток на сознание людей, но только я не помню, чтобы были случаи неповиновения, а тем более пьянки, и не только на флоте, но и в береговых подразделениях.

На укладке банок

Наш управляющий строго держался правила: человек должен не только вовремя выходить на работу, но и справно ее выполнять. Каждый рабочий должен понимать, что идет война, и твердо усвоить, что труд является необходимым условием жизни: твоей жизни, жизни коллектива, всего народа, и нужен именно самоотверженный труд (который, как оказалось потом, и дал возможность советским Вооруженным силам одержать победу над врагом).

Загрузка автоклава

Предстояла зимовка. Было подано около ста заявлений от желающих остаться, а это очень много, если брать в расчет, что перезимовать могли лишь тридцать человек вместе с начальником и поварихой. Шел тщательный отбор претендентов. Мне не известны мотивы каждого претендента на зимовку, но я лично, тоже подав заявление, не преследовал цели избежать участия в войне. Мне еще не было восемнадцати, только-только начал формироваться как личность, и люди, работавшие рядом со мной бок о бок, меня восхищали своей выносливостью, спокойствием, умением дружить.

Когда в начале сентября на доске объявлений появился список остающихся, к своему удивлению, в конце списка я обнаружил и свою фамилию. Конечно же я знал очень многих желающих остаться – это были люди зрелого возраста, 30–40 лет, а в списке в основном была молодежь моего возраста. Такой выбор впоследствии полностью оправдал себя: опора на молодых в той нашей первой зимовке позволила сформировать основное ядро производственного коллектива завода. В итоге его составили получившие опыт бригадиры морских и речных подразделений, умелые мастера обрабатывающих цехов. Был у нас один совсем молодой паренек. Он не отличался хорошим здоровьем, но смог стать заправским бухгалтером-самоучкой, переняв за короткое время азы бухгалтерской науки у опытного специалиста, который по состоянию здоровья покидал Север. Наш Макар, а впоследствии Макар Филиппович, не переставал поражать нас своими статистическими знаниями и строгостью учета.

В конце октября за рыбопродукцией подошел пароход «Валерий Чкалов». Погода в это время стояла штормовая. Такая погода может затянуться на неделю, поэтому круглые сутки, в короткие промежутки между штормами, используя буквально каждую минуту, все мужское население поселка работало на отгрузке рыбной продукции. Условия очень тяжелые: по пояс в воде, лишь изредка обсыхая у разложенных здесь же костров. Днем температура воздуха уже опускалась до 5–6° мороза, а ночью – до 15–18, да еще с ветром и солеными брызгами. В такие авральные дни по распоряжению управляющего у одного из костров накрывали стол: выставляли два ведра – одно с пресной водой, другое – с чистым спиртом, рядом – несколько алюминиевых кружек и закуска: соленая икра в большой чашке, рыба, балыки и хлеб. Каждый сам определял, подойти ему подкрепиться спиртом и едой или же нет. Но в таких условиях редко кто мог выдержать 12–14-часовую смену без подогрева в 150–200 граммов разведенного спирта.

У всех было одно желание – закончить погрузку бесконечных бочек, бочек, бочек… Люди работали слаженно, без лишних слов, как единый механизм, вдохновленные одним стремлением, связанные одной целью.

Но все имеет свой конец – завершилась и погрузка рыбы. После трехчасового перерыва, когда вся рыба с плавсредств была загружена в трюмы гигантского парохода, дали команду начать погрузку людей – 280 человек, отъезжающих на материк.

С тоской в сердце мы, уже зимовщики, прощались с теми, с кем успели сдружиться и в часы отдыха, и во время тяжелого рыбацкого труда. Придется ли свидеться с ними вновь – кто знает… Идёт война… От пограничников мы слышали о потоплении японцами одного из наших пароходов с грузом рыбопродукции и рыбообработчиками на борту. Об этом невольно думали и отъезжающие, и провожавшие. Вслух никто не решался произнести то, что держалось в голове: говорили только о хорошем и добром, кто-то пытался шутить, другие натянуто улыбались.

Как же сжалось мое сердце, когда после посадки людей пароход давал прощальные длинные гудки. Мы стояли молча на берегу и не спускали глаз с медленно удаляющегося судна. Даже когда оно уже совсем скрылось в дымке горизонта, люди еще долго не расходились. И какие только мысли не приходили на ум в этот тяжелый прощальный час. Ведь это было прощание с теми, кого нам не суждено больше увидеть. И так, с чувством горечи от расставания, мы направились в столовую, куда пригласил нас начальник зимовки Миронов Алексей Федорович.

– А жизнь, несмотря ни на что, продолжается, – с этой фразы начал он свою речь после плотного обеда, приготовленного новым поваром, Анной Ивановной Виноградовой. – Нам предстоит провести огромную работу по консервации, а вернее, по подготовке к зиме цехов, оборудования. Мы должны утеплить жилье и перевезти продукты и другие товары со склада в административный барак. Необходимо сделать так, чтобы и жилье, и склад продуктов находились в одном здании. Зимой, в условиях полярной ночи и пурги, выходить на улицу воспрещается. В консервном заводе предстоит забить все окна и все щели, чтобы туда не попадал снег. Нужно запастись углем и дровами ближе к жилью, чтобы далеко не выходить за топливом. Зимовка предстоит длительная – почти восемь месяцев. Ну, а чтобы зимовать было веселее, будем заниматься общественно полезным трудом – вязать жаберные сети на лосось. Норма – одна сетка длиной 80 метров и шириной 4 метра за месяц с человека. Нитки уже подготовлены.

После речи начальника решено было образовать профсоюз, профоргом единогласно был избран я. О профсоюзе до этого я ничего не знал, но взялся за дело с большим усердием. Сперва, по настоянию Миронова, все зимовщики, за исключением самого Алексея Федоровича, вступили в профсоюз, и я им выдал членские билеты. У Алексея Федоровича уже был билет, выданный ему во Владивостоке в «Дальрыбопродукте».

Постепенно жизнь на зимовке приобретала своеобразный, несравнимый ни с чем распорядок. Так как ни начала, ни конца рабочего дня не существовало, все было подчинено одной цели – обеспечению условий нашего существования, то есть заготовке топлива и воды.

Как только на реке встал толстый лед, несколько ребят организовали лов наваги, сига, хариуса. Первое время, особенно в штормовые дни, старые зимовщики учили нас вязать сети. Все свободное время мы проводили в красном уголке, где стоял биллиардный стол, были шахматы, шашки и несколько музыкальных инструментов: гитара, балалайка, мандолина, ну и, конечно, патефон с несколькими до невозможности заезженными пластинками Вадима Козина, Изабеллы Юрьевой, Ляли Черной и почти новыми пластинками с записью речей Сталина, Косырева и Калинина.

С каждым днем сокращалось светлое время суток, неумолимо приближалась полярная ночь. Все чаще слышалось унылое завывание ветра в вантах и оттяжках, которыми была закреплена установленная на небольшой площадке перед домом, в котором мы жили, корабельная мачта.

Седьмое ноября 1941 года для нас, зимовщиков, ознаменовалось первым в ту зиму ураганным ветром со снегом. Намеченная на 17 часов беседа с начальником погранзаставы, на которой он должен был зачитать доклад о 24-й годовщине Октября, не состоялась. Как выяснилось потом, он даже в сопровождении двух бойцов не рискнул в такой ураган выйти к нам. Застава находилась всего-то в пятистах метрах, если идти вдоль побережья, но ветер дул с суши, и была вероятность быть сброшенным в море.

Налетевший ураган продолжался около десяти суток. Он нам дал хороший урок, как дальше вести себя в экстремальных условиях, ведь за эти дни были занесены все окна и двери – и действующие, и запасные. На севере предусмотрено, что двери в домах открываются вовнутрь, и, открыв, мы набирали снег для питьевой воды. Из-за сильного ветра снег был так уплотнен, что мы его рубили топорами. Угля нам хватило на все время. Лишь на одиннадцатый день пограничники откопали главный вход, и мы, пленники урагана, вышли на свободу. От глотка свежего воздуха почти у всех закружилась голова.

Продукты питания хранились в трех комнатах нашего дома, и ключи от этих комнат находились у начальника зимовки. Надо сказать, мы были обеспечены всеми видами продуктов, кроме свежих фруктов и овощей. Оленьего и другого свежемороженого мяса было вдосталь. Имелись в запасе и вино в деревянных бочках, и спирт. Вообще, всего хватало, но алкогольными напитками мы пользовались строго с разрешения Алексея Федоровича: или в дни рождения, или по праздникам – в основном, революционным.

Как-то так повелось, что ко мне как к профоргу постепенно стали обращаться по разным житейским вопросам. Что мог – решал, что не мог – обращался к начальнику зимовки. Получилось, что я неофициально стал как бы вторым лицом в коллективе. Когда начальник зимовки отсутствовал, все заботы ложились на меня. Так как ключи от комнат с продуктами были у меня, то я их открывал по просьбе нашей поварихи тети Ани, и она брала крупу, консервы, мясо. Ребята в это время запасались спиртным, но я за ними строго не следил. Потом то в одной, то в другой комнате начинались веселые разговоры, а к концу дня и арии из неизвестных опер звучали. Правда, надо заметить, что никаких ЧП в отсутствие начальника в течение долгой зимы не случалось. Ребята все-таки были дружны – экстремальные условия жизни сплачивают людей.

С фронтов все чаще приходили тревожные вести – сводки нам еженедельно зачитывал замполит заставы. В них говорилось и про оставленные города, и про большие человеческие потери. Один-два раза за зиму из Анадыря – окружного центра – привозили почту: письма, газеты; газеты они и с опозданием были на четыре-шесть месяцев, но читали мы их с огромным интересом.

Начиная с середины декабря день стал совсем коротким, а к концу декабря началась полярная ночь. Мы потеряли ощущение времени. Люди просыпались не по часам, а когда уже не хотелось спать. Проснутся несколько человек – поднимали повариху, и как-то незаметно начинался день, а затем плавно переходил в ночь.

Глава 3
1942 год

Незаметно подкрался и Новый, 1942-й, год. Встретили его, конечно, все вместе, даже Алексей Федорович, изменив своей привычке гостить в праздники у друзей, остался встретить Новый год с коллективом. Готовились целую неделю – так нам казалось. Наделали около тысячи штук пельменей, нажарили на несколько дней свежей корюшки, хариуса, другую закуску приготовили.

Праздник удался на славу – пришли к нам, и пограничники с баяном. Танцевать было не с кем – повариха стара, а Люся, жена начальника, как на грех, приболела. Так что в основном отделывались «русской барыней» и матросским «яблочком», ну и, конечно, песнями и анекдотами.

Мы все думали, что 1942 год принесет в нашу жизнь, что изменится на фронтах Отечественной войны? Каждый в душе ожидал, конечно, что все будет хорошо.

Все чаще и чаще после долгой пурги нас откапывали наряды пограничников, давали возможность выйти наверх, подышать свежим воздухом, заготовить угля и дров и конечно же проверить состояние консервного завода, складов и других зданий с заколоченными окнами и дверьми.

Очень редко, но бывали случаи, когда в хорошую погоду к нам на собачьих упряжках заглядывали гости. Для нас это был настоящий праздник. Угощали мы гостей по всем русским обычаям. Тут тебе и вино, и коньяк, и, конечно, веселье. Каждый старался затянуть гостя к себе в комнату, излить свои невеселые мысли о войне, разрухе, посетовать на скуку и неустроенность быта, но куда бы ни заходил гость, там почти все и собирались. Гостя не отпускали по два-три дня, а когда он собирался уезжать, его провожали всем коллективом, а кто-то даже вставал на лыжи и бежал за нартами три-пять километров. На следующий день жизнь возвращалась в прежний ритм.

В марте день начал удлиняться, реже мела затяжная пурга. Лед на море в это время года на месте не стоит – береговыми ветрами и течением его отгоняет дальше от суши, сносит к югу, а у берегов вырастает молодой лед.

Подготовка флота к спуску на воду

А в мае стало и вовсе интересно смотреть на море, наблюдать, как оно меняется. С северо-востока, от Берингова пролива, течение подгоняло к берегу айсберги. Не доходя до земли, они садились на грунт и долгие недели стояли на месте. На льдинах с Ледовитого океана приплывали белые медведи и моржи. По мере приближения полярных льдов к югу, они начинали таять уменьшаться, и зверье своим ходом возвращалось в привычные ареалы обитания.

В мае очень заметно стал таять снег, тут и там стали появляться темные пятна. Мы старались шлаком, галькой просыпать снег вдоль здания консервного завода, складов, по дорогам, где ходили, и при солнечной погоде снег за день протаивал до метра.

Во второй половине мая для нас наступила горячая пора – до прихода парохода в первой половине июня мы должны были подготовить ставные невода, орудия лова. Детали лежали на складе еще с прошлого года, их привезли на пароходе вместе с нами.

Также мы готовили катера, кунгасы, шлюпки – их нужно было подконопатить, подкрасить, то есть полностью подготовить к спуску на воду.

Часть людей занималась оборудованием консервного завода: проверяли котлы, расконсервировали станки, прокручивали их вручную, снимали густую смазку – в общем, готовили завод к работе.

Весна в этом году, по утверждению старожила зимовки Петра Мироненко, была ранняя. В конце мая пришла радиограмма из Владивостока, в которой сообщалось, что комплектация грузов для промрайона Майно-Пыльгино (промысловый район – это деление территории Камчатки и Чукотки в период концессий) закончена. Также сообщалось, что приступили к загрузке парохода «Кулу». «Кулу» – большой пароход, около десяти тысяч тонн грузоподъемности, и выход его к побережью Камчатки и Чукотки намечался на 1 июня. Как и всегда, на борту были различные грузы, в том числе соль, тара, оборудование для завода, спецодежда, продукты питания. Плыла на нем и рабочая сила – «сезонники» разных специальностей, руководители всех уровней, начиная от управляющего до мастеров и счетных работников.

Мы стали готовиться к приему 220 человек, а это, надо сказать, больше, чем обычно (обычно прибывало 120–150 человек). В первую очередь надо было подготовить жилье. Срочно была создана бригада, члены которой занимались подготовкой жилья в свободное время. Я как работник флота был освобожден от этого, но по собственному желанию принимал участие в оборудовании чердачных помещений двух жилых бараков. В бараках нужно было настелить полы, сделать переборки и потолки – и все это из ящичной клёпки, так как досок просто не было. Для подъема на чердачный этаж были оборудовали трапы с перилами, а для отопления чердачных помещений изготовили небольшие железные печи. В каждом бараке за счет чердаков прибавилось по 25 мест, итого мы могли разместить человек двести, а для оставшихся людей были подготовлены палатки.

Работы в бараках были закончены за неделю, а полностью подготовка к размещению прибывающих людей была завершена 18 июня.

Дополнительная работа велась конечно же не в ущерб основной: по подготовке к приему груза с парохода «Кулу», прибывающего, согласно телеграмме, 21 июня. Оперативность во всех вопросах зависела от связи с администрацией, находящейся на борту судна. У нас не было собственной радиосвязи, а связью пограничников мы могли воспользоваться только в экстренных случаях. Телеграфная переписка велась через радиостанцию культбазы «Хатырка», до которой от нас было 120 километров. Доставка корреспонденции туда и обратно занимала немало времени: зимой на собаках около недели, а летом катером почти сутки.

Весной погода на Чукотке бывает спокойной, это время бризов, то есть, когда днем ветер дует с моря, а ночью, наоборот, с суши, и поэтому береговая полоса почти всегда спокойна. И все же, несмотря на благоприятную погоду, катер и кунгасы спускать на воду считали опасным до появления парохода на рейде. Было установлено круглосуточное дежурство на берегу с биноклем. Как только на горизонте появится дымок, дежурный должен был моментально подать сигнал боем в металлический баллон, будь это днем или ночью. И по этому сигналу поднялось бы всё население нашего небольшого поселка.

Подготовка орудий лова

И вот в семь часов утра, когда мы только позавтракали и собирались идти на берег, чтобы закончить работу по очистке дорожек для спуска катера, долгожданный сигнал прозвучал.

У всех зимовщиков была неподдельная радость, когда мы увидели на горизонте уже не дымок, а сам пароход, идущий носом прямо на нас. Сомнений не было – это тот самый пароход, появлением которого мы жили все последние недели и дни. Люди на берегу, а здесь были все наши жители, словно дети, не стесняясь, обнимались, кидали вверх ушанки, радостно кричали.

Пароход развернулся и, став левым бортом к берегу, прекратил движение. Под носовой частью взметнулся столб брызг, и брошенный якорь ушел в воду, потянув за собой громыхающую якорную цепь. Мы без всякой команды бросились к стоявшему на катках катеру и, каждый заняв свое место, приступили к спуску плавсредств на воду. Не дожидаясь, когда катер и кунгасы спустят на воду, от парохода отделилась небольшая точка и направилась к берегу. Через полчаса в берег уткнулась шлюпка, на носу которой было написано «Пароход Кулу».

ПХ «Кулу»

Из шлюпки в пенящуюся волну срыгнул старпом, а за ним следом стройный худощавый мужчина в морском кителе без нашивок. Видя, как порывисто шагнул к этому мужчине Алексей Федорович, как они, обнимая друг друга, трясут руки, мы поняли, что этот человек и есть наш будущий руководитель.

– Это Всеволод Семенович Плютто, наш новый управляющий, – отрекомендовал нам прибывшего начальник зимовки.

Старпом, поговорив о чем-то с Алексеем Федоровичем, сел в поджидавшую его шлюпку. Рядом с ним пристроился пограничник. Мы оттолкнули шлюпку от берега, гребцы весело развернули ее и, сильными руками налегая на весла, погребли в сторону парохода.

Понадобилось около часа, чтобы столкнуть в воду катер «Норд», на котором я уже был помощником старшины. Поздно вечером, когда все три кунгаса были приведены в порядок, мы взяли их на буксир и повели под борт парохода «Кулу».

Началась высадка на кунгасы людей; высадкой, стоя у борта, командовал старпом. По его распоряжению, на каждый кунгас сажали по тридцать человек с вещами, ни на одного больше. Опытный в таких делах старпом понимал, что люди, впервые высаживающиеся в таких условиях, ведут себя неспокойно, легко поддаются панике. При качке они могут бросаться от борта к борту, а это может привести к нестандартным ситуациям. В корзину (обыкновенная сетка с настланным на дне щитом) становилось по пять-шесть человек. Далее стрела лебедки поднимала и выводила за борт «груз» и плавно опускала на дно кунгаса. По завершению посадки мы отводили кунгас от борта парохода и, взяв на буксир, тянули к берегу, где нас ждала бригада опытных курибанов. Подведя кунгас к берегу, мы брали его под борт и кормой вперед, с разгону толкали. Курибаны подхватывали сброшенные им в руки концы, подтягивали кунгас к берегу, привязывали к специально вкопанным береговым столбикам и затем ставили тяжелый длинный трап, по которому сходили, сбегали и иногда – при большой волне, поднимающей кунгас то вверх, то вниз, – сползали на четвереньках прибывшие «сезонники». Женщин наши мужчины старались проводить на берег под руки, у некоторых это получалось спокойно, у других – неуклюже, и тогда раздавался визг с непременным хохотом. Все это проходило под пристальными взглядами стоящих на берегу зимовщиков. В этот раз большинство приехавших были женщины, что и понятно – шел второй год войны, причем самый тяжелый год, и женщины были основной рабочей силой в стране.

К концу дня новички были высажены на сушу без каких-либо происшествий. Следующий этап – разгрузка соли, тары и другого груза. Работа на берегу не прекращалась круглые сутки (максимально использовались погодные условия и продолжительность светлого времени суток, до 22 часов) и была организованна в две смены.

Спуск плавсредств для выгрузки с парохода

Спущенный на воду с борта парохода катер (на борт его загрузили во Владивостоке) по каким-то техническим причинам не смог сразу завестись, и его отбуксировали в речку, где поставили на ремонт. Команда катера состояла из двух парней-мотористов, и они сутками не вылезали из машинного отделения, пытаясь оживить мотор. А мы со старшиной Володей Клочковым на своем «Норде» вынуждены были работать круглосуточно, обеспечивая курсирование гружёных и порожних кунгасов между бортом парохода и берегом. На берегу все же еще лежал снег и было холодно, хотя костры горели постоянно. Надо заметить, что на разгрузке на равных трудились как мужские, так и женские бригады. Скидок женщинам не было, они таскали и мешки с солью, мукой, крупой, и ящики с консервами или оборудованием, и бочки с растительным маслом, и много чего другого, необходимого для работы до самой осени.

Выгрузка дизельного масла для флота на берег

На пятые сутки оставалось разгрузить только третий трюм, остальные были уже пусты, а к ночи и с третьим справились. Как только мы отбуксировали последний кунгас с грузом от борта, «Кулу» поднял якорь и, развернувшись носом в открытое море, дал три продолжительных прощальных гудка. Постепенно набирая скорость, пароход стал удаляться и вскоре скрылся за горизонтом.

После отплытия «Кулу» нам дали короткий отдых, мы завели все плавсредства в речку, а катер поставили к пирсу в ожидании распоряжений. Через два-три дня предстояла постановка неводов. Чувствовалась усталость – ведь в последние дни сон случался редко и был непродолжительным, да и есть особо не хотелось.

Воспользовавшись небольшим перерывом в работе, бывший начальник зимовки, а теперь технический руководитель лова (синдо, как называлась эта должность) Алексей Миронов собрал всех молодых моряков, в числе которых был и я. Синдо поставил пред нами задачу, которая заключалась в следующем: пока консервный завод готовится к путине и пока котлы еще холодные, нужно покрасить две трубы, вид которых навевал мысли о запустении: ржавчина разъела трубы снизу до верха.

– Есть ли желающие выполнить покраску и починку труб? – спросил Миронов. – При сильном ветре трубы издают такой стонущий звук, что он иногда приводит в ужас людей, работающих близко к котельной.

Добровольцев не оказалось. Тогда он отпустил всех, а меня, матроса Васю Казанкова и рыбака, ловца ставного невода Ивана Князева, оставил.

– Вы трое много занимались покрасочными работами при подготовке флота к путине, поэтому я вас и выбрал. Кроме того, только матросы, люди, постоянно подвергающие себя опасности, особенно в штормовых условиях, могут выполнить столь опасную работу. Трудность, ребятки, состоит в том, что и блоки, укрепленные наверху труб, и фалы, которые были пропущены через эти блоки, изрядно поизносились, истрепались за длительное время. Фалы, конечно, можно заменить, не поднимаясь по трубам, а вот блоки надо посмотреть, какое там состояние.

В тот же день бондари изготовили деревянную площадку, закрепили ее фалами и тут же испытали: положив груз в два моих веса. Убедившись, что доски держат, начали готовить краску, посуду, кисти – а вернее квачи – и всю остальную мелочь.

Миронов, пока шли приготовления, пригласил меня к управляющему.

Квартира, она же кабинет Плютто, выходила окнами прямо на котельную, и он, вероятно, наблюдал за работой. Всеволод Семенович встретил меня приветливо, но вместо «здравствуй» сразу спросил «сколько?» Я не был готов к ответу и молчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Ста рублей хватит? – снова задал вопрос управляющий.

Надо сказать, по тем временам, да еще на далекой Чукотке, этих денег хватило бы одному безбедно прожить не менее двух месяцев (сахар стоил 30 копеек за килограмм).

– Хватит, – выдавил я.

– Ну, вот и договорились, деньги после покраски получишь у меня, а теперь за работу, и будь осторожен. Ты еще молод, и у тебя все впереди.

После такого напутствия мы вышли на улицу, где нас ожидала толпа мужиков, человек десять, в основном из барака, где я жил. Было время обеденного перерыва, и мужики не спешили расходиться, уж больно им хотелось узнать, за сколько же я подрядился на такое опасное дело.

Семен Дьяков, мужчина в годах, не особо разговорчивый, тихо спросил:

– Николка, во сколько же оценили твою работу?

– Сто рублей, – скромно ответил я и хотел было пройти мимо.

– Сто? – с недоумением протянул он. – Так ты же можешь разбиться! Это даже смешно! Проси не меньше двухсот.

– А на сто не соглашайся! – подхватил стоявший тут же Юра Кисель, рыбак из бригады Петра Мироненко.

Так, в нерешительности, я и побрёл к котельной, где меня ожидали мои помощники. Когда я им рассказал о разговоре, Ваня сразу спросил:

– А что нам с Васей?

Я пожал плечами и присел на пустую бочку, ответа у меня не было.

Миронов, увидев мое замешательство, быстро подошел и спросил, в чем дело. Я не совсем внятно объяснил ему ситуацию, но он все понял.

– Пошли к управляющему, – как-то с досадой выпалил он, и я машинально побрел за ним.

В кабинете управляющий спросил:

– Что еще?

Пока мы шли, я немного осмелел и теперь сказал, что за такую работу денег недостаточно, к тому же у меня есть два помощника и им тоже надо заплатить. Управляющий встал из-за стола, прошелся вдоль комнаты несколько раз, заложив руки за спину и обдумывая мои слова, потом, не глядя на меня, сказал:

– Якунину заплатим 250 рублей и по 50 рублей помощникам. Всё, идите, время не ждет! Завтра к концу дня котельная должна заработать.

Описывать свои волнения, я не берусь. На высоту я ни разу не поднимался, разве что в детстве лазил по деревьям. Но можно ли сравнить сучковатое дерево с гладкими трубами высотой 26 и 29 метров?

Первый подъем прошел не совсем удачно: сначала фал раза два заедал – пройти не давали колышки, потом неожиданно упали с площадки два квача. И всё же подъем состоялся. Когда площадка была поднята до предела, я огляделся и оробел – ноги тряслись в коленках, и я никак не мог отцепиться от фала. Немного успокоившись, я медленно обошел трубу и понял, что работы предстоит много. Первые метры покраски давались с большим трудом. Закрасив трубу по кругу на два метра, я опускался с помощью ребят на следующие два-три метра и красил новый кусок. По мере того, как я опускался все ниже и ниже, у меня исчезало опасение, что я сорвусь. Вот так, с небольшими перерывами на отдых, метр за метром, я и красил трубу. И вот уже под ногами не хлипкая площадка, а крыша, где я уселся на конек и расслабился.

Одну трубу я одолел, но оставалась еще другая, которая была немного ниже, и это обстоятельство меня не могло не успокаивать.

Пока площадку переносили на другой объект и готовили краску, я лег на спину, на траву, смотрел на верхушку только что выкрашенной трубы. На фоне плывущих облаков казалось, что она падает, а упасть так и не может…

Подготовка к подъему на вторую трубу затянулась, и было принято решение продолжить работу завтра.

В 8 часов утра 30 июня 1942 года я приступил к покраске второй трубы. Работалось легче, технологию мы еще вчера отработали, и сам процесс пошел намного быстрей. У меня уже не тряслись колени, и покраска была закончена к полудню. После обеда мои помощники сняли площадку. К этому времени к котельной подоспел Всеволод Семенович, поблагодарив нас за успешную работу и распорядился затопить котлы для опрессовки и испытания теплового паропровода. Через два часа над трубами показался жидкий дымок, а когда в топки забросили уголь, дым сразу пошел густой, черный, и поселок преобразился. Особенно это было видно со стороны – люди живут, работают и готовы встретить путину этого тяжелого для страны года. Дела на фронтах шли с переменным успехом, и наша армия, да и вся страна, ждали от нас рыбу (и соленую, и особенно консервы), и мы были готовы дать эту продукцию.

В тот день управляющий пригласил нас троих к себе, еще раз поблагодарив, выдал ребятам причитающиеся им деньги, а меня попросил остаться.

– Я почему тебя оставил, – замялся он. – Ты должен получить за свою работу большую сумму, а я знаю, что твои соседи по бараку ждут тебя с этими деньгами. Я решил их тебе все не отдавать, сейчас ты возьмешь, сколько тебе нужно для мелких расходов, а остальные деньги будут храниться в сейфе. Я буду выдавать их тебе по первому требованию.

Речной катер для буксировки кунгасов с рыбой

Мой первый катер

Ждут рыбу, подсушка невода

И он оказался прав. Когда я пришел в барак первый вопрос был: «Где деньги?» Оказывается, они их уже распределили: одному семье надо отослать, другому купить костюм, третьему отдать долг, проигранный в карты, а кому-то на водку ко дню рождения. Каково же было их удивление, когда я сказал, что деньги в сейфе, а на мелкие расходы я буду брать по 10–15 рублей. Все были недовольны, но кроме недовольства никаких действий не последовало, потому что боялись управляющего, ведь он был в поселке и судья, и прокурор, и милиционер. Тогда никаких органов на местах не создавали, и все полномочия сосредотачивались в одних руках. Жесткая дисциплина позволяла глушить даже серьезные конфликты, которые неизбежно возникали в коллективе. Людей привозили на Чукотку разных, и конечно же среди них были и жулики, и пьяницы-дебоширы, и женщины легкого поведения – из-за них иногда возникали потасовки. Но у управляющего всегда имелся десяток надежных парней, которые могли потушить любой конфликт.

Володя Клочков был назначен старшиной на вновь прибывший катер «Ост», а мне поступило распоряжение принять катер «Норд». Для меня назначение не стало неожиданным, так как я готовил себя к этому еще с осени прошлого года. Но все равно, когда я оказался в рубке катера один и никто не мог мне подсказать, как себя вести и что делать, то сперва, если честно, растерялся. Теперь я отвечал не только за катер, но и за четырех человек, работающих под моим началом. Их жизнь, их дальнейшая судьба в немалой степени зависели от меня и моих действий.

Уже на следующий день после назначения нам предстояла одна из основных работ по подготовке к путине – постановка ставных морских неводов. Как мы с этим справимся – от этого зависела работа рыбаков и в конечном счете судьба государственного плана.

В течение двух суток надо было поставить четыре невода, а я, признаться, еще ни разу не участвовал в этом деле, даже в качестве матроса. Руководит всей этой сложной операцией бригадир невода, а общее руководство осуществляет технорук лова. Он комплектует бригады и определяет участки. Втянуться удалось сразу – во время постановки невода или технорук, или бригадир постоянно находились на борту катера, отдавали распоряжения и мне лично, и ловцам на шлюпке, и ловцам на борту кунгаса с кулями и частями невода.

Надо сказать, работа требовала от меня не только смекалки, но и больших физических усилий: штурвал тут не доверишь матросу, нужно самому делать постоянные маневры, поворачивая штурвал то вправо, то влево до отказа, и при этом следить за тем, чтобы не намотать на винт сплетения канатов и оттяжек, находящихся под водой. Приходилось то сбавлять, то прибавлять ход, а то и совсем стопорить или давать ход назад. Пока разбросаешь кунгас с кулями и оттяжками, спина становится мокрой, в глазах рябит, руки ноют, ноги устают от этой пляски.

Как только мы поставили последний невод, поступило сообщение с берега, что в контрольной сетке недалеко от поселка появились первые гонцы, первые экземпляры кеты и красницы. Это значит, что не сегодня завтра жди хода рыбы. Все мгновенно пришло в готовность: над цехом по обработке мигом появились шлейфы дыма, паровая лебедка была готова подхватить первый кунгас с серебристым лососем. Мы в свою очередь тоже были начеку – от нас требовалась обеспечить подачу плавсредств, как только рыбаки дадут знак, что в неводе рыба.

Первый такой сигнал появился на самом дальнем от поселка неводе. Не только в бинокль, но и невооруженным глазом был хорошо различим высокий шест с надетым на конце рыбацким красным шлемом. Сомнений не оставалось – в неводе рыба.

Быстро сбросив буй с носового кнехта, полным ходом мы отправились к неводу. Пока «Норд» подходил, рыбаки каплером уже наполняли кунгас серебристой, трепещущей добычей. Не теряя ни минуты, мы взяли под борт кунгас и осторожно повели его к берегу кормой вперед. На берегу, без излишней спешки, курибаны подготовили настил из поката.

Бригадир, держа длинный трос с гаком на конце, вошел в воду, на ходу подцепил крюк за брагу кунгаса и скомандовал на лебедку: «Вира!» Трос медленно потянул груженый кунгас вверх, к пристани, где рыба из кунгаса той же лебедкой будет вывернута на разделочную площадку. Отсюда по конвейерной ленте рыба потечет в цех консервного завода.

Как только мы задним ходом отошли от берега, над поселком протяжно, с шипением, а потом все громче и громче стал разноситься гудок. Этот гудок, первый в этом году, означал, что пошла рыба, и все тут же пошли к заводу, готовые включиться в работу. Началось то, ради чего и ехали сюда люди за тысячи километров, ради чего трудились в течение последних недель, иногда пропуская обеденный перерыв и заканчивая работу не по звонку, а по результату.

Наблюдали и радовались этому началу и мы, ведь и мы внесли свой вклад в подготовку главной путины года.

Заливка рыбного кунгаса горбушей для подачи на приемную пристань

Кунгасы, с рыбой от неводов – к берегу, а обратно – пустые, таскали два катера. У нас не было закрепления за катерами конкретных неводов, и плыли мы туда, где маячил сигнал о наличии рыбы.

Погода, как на заказ, установилась промысловая, но такая рыбацкая идиллия продолжалась не очень долго, а тот день, который я хочу описать, выдался особым.

Вдруг к обеду стало тихо, у берега совершенно исчезли волны, и море стало напоминать неглубокое озеро, где вода ровная как в ложке. Опытный технорук лова Алексей Миронов заметил перемену. Вооружившись биноклем, он внимательно вглядывался в горизонт на востоке, в сторону мыса Наварина. Там появилась на первый взгляд безобидная полоска белого тумана. Миронов сигналом, известному только нам двоим, подозвал меня к берегу и сказал, что ему не нравится эта белая полоса; он попросил, чтобы я тоже следил за горизонтом и почаще смотрел на восток, откуда тянул слабый холодный ветерок. Мы по-прежнему подавали рыбу по очереди, то я, то Володя. Потом Алексей просигналил мне с берега, чтобы я пробежал одну-две мили в туман, который уже подошел ближе.

Белая полоса заметно расширилась, закрыла белые снеговые сопки мыса Наварина. Я полным ходом двинулся навстречу туману, прошел в тумане уже около двух миль, и вдруг как-то резко почувствовался холод. Оглядевшись, я увидел сначала отдельные небольшие льдинки, а потом и крупные появились. Некоторые из них были размером с наш катер. Дальше идти становилось опасно, да и бессмысленно, и я полным ходом пошел к берегу, чтобы передать информацию Миронову. Он сразу все понял и дал команду снимать в первую очередь с неводов людей, высаживать их на берег. «Ост» тоже начал снимать людей, которых на каждом неводе было по шесть-семь человек. Примерно через час на неводах не осталось ни души. Миронов перебрался ко мне на борт, и мы отошли от берега. Что делать? Оказавшись в тумане, наплывшем на нас, с болью в сердце мы наблюдали, как льдины, гонимые течением, рвали попадающиеся на их пути оттяжки. Совсем недалеко от катера немаленьких размеров льдина, как паутину, подмяла под себя ловушки невода – те отскакивали, как пуговицы с куртки. На наших глазах рушилось то, что мы готовили целую длинную зиму.

Пошли вдоль берега мимо остальных неводов. Картина была страшная. В течение полутора-двух часов на берегу оказались все кунгасы, стоявшие на неводах. Хорошо еще, что не было приливной волны, и кунгасы были просто вытолканы на берег льдами. Плавсредства не получили повреждений, лишь на бортах были заметны полоски содранной смолы. Ловушки пяти неводов оказались полностью уничтожены, то там, то здесь виднелись наплава с оттяжками. Лишь три невода чудом избежали разрушительного действия стихии, но и они требовали ремонта.

Все закончилось так же стремительно, как и началось: спустя два часа туман рассеялся, и мы, проходя вдоль берега, видели на горизонте с десяток плавающих льдин. А на берег были выброшены мелкие льдины почти сплошной полосой. В течение четырех-пяти часов мы посдергивали все кунгасы на воду, а позже пошла небольшая зыбь, и за ночь прибой раскрошил весь выброшенный лед.

Для рыбаков наступила горячая пора – около двух суток пришлось буквально без перерыва, день и ночь, собирать из готовых литеров новые ловушки, звенья крыльев, готовить оттяжки и заново ставить невода. В помощь разрешено было брать всех свободных от других работ, и мужчин, и женщин.

К рунному ходу рыбы все было восстановлено – и завод, и посольный цех работали на полную мощность, но вынужденный перерыв в работе сказался отрицательно. Из-за стихии мы недополучили около трех тысяч центнеров рыбопродукции, а общий план у нас был 22 тысячи центнеров, кроме того, на собрании коллектива сверх плана решили дать еще пять тысяч центнеров.

Опишу структуру управления, сложившуюся к середине 1942 года. Управляющим был Плютто Всеволод Семенович. В администрацию входили главный бухгалтер, при котором были два помощника; заведующий химической лабораторией; мастер консервного цеха; мастер засольного цеха; мастер икорного цеха; флот был подчинен мастеру или, как его еще называли, начальнику добычи. Был главный механик, в чьем ведении находились слесари-наладчики консервного оборудования, мехмастерской и заводской котельни. В штате был главный нарядчик, который по заявкам мастеров каждое утро проводил развод рабсилы. И последнее звено – табельщик, он отмечал выход на работу (вел общий табель). В столовой висел список рабочих, занятых обработкой рыбы, и табельщик каждое утро проставлял у каждой фамилии сумму, заработанную за предыдущий день. Например, «Иванов Василий Петрович, 10 августа – 8 рублей 15 копеек». Благодаря этому каждый мог сам просчитать свой заработок без вычетов. Сумма месячного заработка в конце месяца могла увеличиться за счет премии, если человек ее получал. Всё прозрачно и понятно.

Интересным будет тот факт, что вопрос о премиях решал сам управляющий – на специальном совещании, где присутствовали все мастера, а точнее все 12 человек инженерно-технических работников, составляющих управленческий персонал. На это совещание в конце каждого месяца приглашали и меня как профорганизатора. Всеволод Семенович почти ежедневно общался с рабочими и знал многих: и хороших, и, конечно, ленивых, нерасторопных, а бывало, и отлынивающих от тяжелой работы, такие у нас тоже были. Табельщик зачитывал списки по цехам, затем следовали замечания. Выслушав, управляющий называл среднюю сумму премии, например, в икорном цехе премия по 40 рублей, мастеру 50, и точка. Подписав список, управляющий отдавал его бухгалтеру, и затем начинали обсуждать другой цех. Зарплату и премиальные Плютто выдавал лично, так как сейф с деньгами находился в кабинете-квартире у него.

Деньги, как правило, завозили на все шесть месяцев, поскольку ближайший банк находился во Владивостоке. Основная часть денег оседала в нашем поселке, но кое-что попадало в магазины фактории, которая не имела к рыбзаводу никакого отношения.

Обстановка в стране, а вернее на фронте, оставалась по-прежнему очень трудной. Немцы рвались к Москве и Ленинграду, фронт требовал все больше и больше продукции. На складах количество баночек для изготовления консервов было ограничено, их запасы подходили к концу, а рыба после возобновления лова шла хорошо. На одном из совещаний было принято решение рыбу разделывать и солить, складывая ее штабелями. Для этого прямо на земле, ближе к морскому берегу, расстелили брезенты, и на них рядами укладывали рыбу. Готовый штабель походил на египетскую пирамиду, только маленькую. Каждый штабель обкладывали японскими рисовыми мешками из-под соли, а сверху укрывали брезентом. Ни одна технология мира такой вид хранения не знала, но это позволило принимать и обрабатывать рыбу до полного прекращения хода лосося.

В тот год рыбы взяли около полутора планов. Так как у нас не было ни партийной, ни комсомольской организации, о перевыполнении плана особо не трещали. Без лишней шумихи управляющий поблагодарил коллектив за ударную работу и наградил повышенными премиями отдельных руководителей и десятка два рыбообработчиков. Особо он отметил рыбаков и состав двух катеров: «Норда» и «Оста».

После снятия неводов наступила передышка, но недолгая – через три дня развернулась подготовка рыбопродукции к отгрузке на материк.

Жил я на катере, так как в общежитии, где была моя койка, кроме меня обретались еще четырнадцать ребят, в основном мало мне знакомых. В свободное время мы заглядывали в женское общежитие или же все собирались в столовой, которая была местом отдыха молодежи, да и всех обитателей нашего небольшого поселка. Раньше я как-то не обращал на это внимание, а теперь дошло: ребят было очень мало, зато женщин, вернее, молодых девушек в возрасте от 19 до 30 лет, хоть отбавляй.

Часто в выходные дни то в одном, то в другом бараке играли свадьбы. Пели песни, плясали, пили за молодых, поднимали тосты за новые знакомства, в общем, жизнь шла своим чередом. Еще два-три месяца назад все работали до ночи, а когда путина прошла, люди ударились в веселье, словно нагоняя упущенное время. Местом встреч у нас в основном была тундра. И на берегу моря встречались, не всегда, надо сказать, приветливом. Вечерами, а они были еще длинными (солнце садилось в 22 часа), всегда можно было увидеть гуляющие по берегу пары.

Администрация потихоньку составляла списки людей, желающих остаться на зимовку. По согласованию с Владивостоком в этот раз было решено оставить больше людей, в том числе семейные пары, ну и молодых одиноких женщин. В общей сложности вышло шестьдесят пять человек. Из управленческого состава оставались начальник зимовки, бухгалтер, мастер консервного цеха, механик, мы – старшины катеров, все четыре бригадира неводов и главный курибан Петр Мироненко.

Во время снятия неводов, в августе, ловушки иногда забивались минтаем. Минтай тогда не считался промысловой рыбой, и его выпускали в море. Надо было видеть эту картину, когда полосы уснувшей, перевернутой вверх брюхом рыбы тянулись по течению на несколько километров. Рыбаки еще надеялись дождаться хода кеты и в ожидании «нормальной» рыбы держали невода в рабочем состоянии, на них дежурили по несколько человек (они-то и выпускали минтай).

Перед снятием неводов, когда стало ясно, что еще одного хода кеты не будет, вдруг в ловушки вместе с минтаем стала попадаться сельдь, да такая крупная и жирная, какой я еще не видел.

Осенние шторма Берингова моря

Алексей Иванович, наш начальник лова, распорядился набрать сельди в один свободный кунгас, центнеров 15–20. Мы быстро налили рыбу копром и подали кунгас на берег. Рыбы оказалось много, около пятидесяти центнеров. Управляющий, присутствовавший при выгрузке рыбы, распорядился посолить сельдь в брезентовом чане для дополнительного питания в предстоящую зимовку.

Может быть, мы бы и дальше прочищали ловушки от минтая, но неожиданно поднялась крупная зыбь, говорившая о том, что в море, недалеко от нашего берега, свирепствует шторм. Срочно стали снимать ловушки с оставшихся трех дежурных неводов.

Только работа была окончена, как подул северо-восточный ветер, который, и особенно в начале осени, приносит довольно сильные шторма. Трое суток бушевал ветер, срывая веер брызг с крутой волны, разливая воду по отлогим песчаным берегам. Иногда разливы достигали штабелей подготовленного к отправке груза. Тут же подавался тревожный сигнал, и все жители выходили убирать все подальше от берега. Больших разрушений не было, но лишней и авральной работы такие шторма прибавляли много.

После шторма мы собирали на берегу сорванные с якорей наплава, пеньковые тросы. Иногда и оставленный на якоре или буе кунгас, не выдержав напора ветра и волны, оказывались выброшенными на песок. Такие кунгасы мы снимали на воду и уводили, как правило затопленными, в речку, где их поднимали лебедкой на берег для ремонта и подготовке к путине следующего года.

Была и еще работа. Как только волны стихли, оба катера, взяв на буксир по кунгасу и десятка полтора рыбаков, вышли в море. В течение суток мы собирали все, что осталось на плаву от стоявших неводов. Зачистив рейд, кунгасы с добром отвели в реку, где рыбакам предстояло снятое просушить, рассортировать и привести в порядок.

Наконец, вышло распоряжение управляющего о подготовке рыбзавода к зиме. В документе перечислялись работы, выполнить которые было необходимо до отъезда основной группы людей во Владивосток. К примеру, намечалось переоборудовать под квартиры одно из общежитий. И, конечно, надо было провести консервацию оборудования завода, котельной, лебедки.

Пароход должен был подойти 1 октября, рыбопродукция была готова к отгрузке. Как я уже упоминал, из-за недостатка бочкотары рыбу солили стоповым посолом, навалом. Предполагалось, что так же, навалом, ее будут грузить на пароход и везти в трюме до порта назначения, то есть до Владивостока.

Пароход, на этот раз «Дальстрой», подошел как-то незаметно, хоть мы его ожидали уже давно. Море немного штормило, и утром сквозь дымку можно было рассмотреть довольно большое судно. Оно и правда было большим, потому что «Дальстрою» предстояло принять груз не только у нас, первых, но и в других пунктах.

Через двое суток море успокоилось, пароход подошел ближе к берегу, на безопасную для него глубину, и стал на якорь. Двумя длинными гудками было извещено о готовности к погрузке, и на борт отправился наш представитель. Первый катер потащил груженный рыбой кунгас.

На берегу работа спорилась, и мы на двух катерах еле успевали подводить к борту парохода полные и отводить к берегу пустые кунгасы. Погода в это время года бывает изменчивая. Все чаще ветер дул с моря, начинался дождь, а по воде шла крупная зыбь. Временно, до улучшения погоды, работа прекращалась. Мы сутками болтались на рейде, или стояли на якоре, или на специально поставленных на якоря буях. За состоянием береговой полосы следили все: и мы с катеров, и круглосуточно дежурившие курибаны, и технорук лова. Как только высота прибоя уменьшалась, нам сигналили, мы сразу же подавали кунгас к берегу, и опять возобновлялась погрузка. При зыби кунгас, особенно пустой, то поднимало вверх, то резко опускало вниз. Грузчики, а с ними и курибаны, катили бочки или несли ящики, при этом брызги прибоя обдавали людей с ног до головы, а дело, напомню, было осенью, когда по ночам стоит минусовая температура.

Затаривание готовой продукции, подготовка к отгрузке на транспорт

И опять управляющий обратился к испытанному методу – разложили два больших костра по обе стороны протоптанной дорожки от штабелей груза до трапа на кунгас, поставили двух женщин – одна подавала желающим кружку с водкой и закуску, другая – горячий компот или чай тем, кто спиртного не хотел. Надо заметить, что из-за большого прибоя мокрыми были все, но не каждый согревался водкой, и пьяных на погрузке не было. За этим следили бригадиры, да и сами люди понимали: не тот случай, когда можно себе позволить выпить лишнего.

Погрузка с небольшими перерывами в два-три дня длилась примерно полмесяца. Грузили консервы и соленую рыбу в 250-литровых бочках, россыпь столпового посола и, наконец, лососевую икру в 50-литровых бочках – около 7,5 тысячи тонн.

Пароход «Дальстрой»

Последними двумя кунгасами за два рейса на «Дальстрой» отправили 220 отъезжающих, и тут не обошлось без неприятности. Большой волной кунгас подняло так высоко, что веревки, крепящие трап к корме, не выдержав, лопнули, и трап, на котором в этот момент было пять женщин, обрушился в воду. Курибаны тут же повытаскивали женщин на берег, а одна из них каким-то образом добралась до берега сама, и ее, подхватив под руки, подвели к костру. Трап снова поставили, и женщин, дрожащих от страха и холода, под руки свели по трапу на кунгас. Затем быстро отдали оттяжки, удерживающие кунгас у берега, и я с помощью буксира повел его к борту парохода.

Отгрузка рыбопродукции

Посадка на пароход заняла немного времени, и когда я отводил кунгас от борта, пароход уже поднимал якорь. Под кормой забурлила вода, сначала малым, потом полным ходом. Направляясь в открытое море, «Дальстрой» дал три длинных гудка и вскоре скрылся в дымке. Мы с Володей, старшиной второго катера, взяли на буксиры кунгасы и отправились к устью реки. С отходом парохода навигация была завершена, до весны будущего года прибытия судов не планировалось, у нас был объявлен двухдневный перерыв.

Жизнь в поселке шла своим чередом. Люди, оказавшиеся в суровых условиях Севера, кое-кто и впервые, готовились к зиме. В окрестностях поселка было очень много ягод, особенно брусники и шикши – «черной ягоды», любимой еды медведей. Брусники было так много, что при желании один человек мог собрать в день два, а то и три ведра, что и делали наши женщины.

Когда объявили двухдневный отдых, особо расчетливые хозяйки вдоволь запаслись ягодой, засыпав ее в столитровые бочки, а спустя неделю не было ни одной хозяйки без запасов. Мы, холостяки, не отставали, в коридоре стояли бочки, доверху наполненные брусникой. Достоинство этой ягоды, помимо лечебных свойств, заключалось в том, что она не требовала сахара и ее не нужно было консервировать, она и так могла сохраняться в бочках до лета.

На длинную зиму нужно было запастись дровами, так как одного угля нам не хватило бы. Миронов распорядился организовать экспедицию в сопки, где было большое озеро, по берегам которого росло много кедрача и стланика, подходящих для топлива. Нужно было спешить, пока озеро и выходящая из него речка не покрылись льдом.

Вывозка дров была поручена команде катера «Норд» при двух грузовых кунгасах. В помощь нам была выделена бригада рыбаков из шести человек, вооруженных топорами и двумя карабинами, ибо в это время года по берегам речушек ходили медведи, доедая отнерестившуюся полуживую горбушу.

Чтобы попасть на озеро, нужно было по небольшой речушке пройти около пятнадцати километров. Речушка была извилистой, и приходилось тратить много времени, чтобы по очереди протащить кунгасы. Хоть и мелководная была речка, но глубины все же было достаточно, чтобы пройти это расстояние и выйти к озеру. А как только мы в озеро вошли, я с удивлением обнаружил, что это целое море: в ширину километров 25–30, и длиной немаленькое – километров на 30–35 врезалось оно в огромные сопки. И нам предстояло это пространство пересечь.

На середине накрыл нас небольшой шторм: ветер поднял болтанку. Попробовал замерить глубину озера – в одном месте оказалось около 50 метров, а чуть дальше замер показал все 75.

Доставка грузов по реке

Когда мы достигли противоположного берега, то обнаружили очень красивые места, где было так тихо, что даже в ушах звенело. У берега рос карликовый тальник, чуть дальше кедры поднимались и стланика полно. Еще там было множеством мелких речушек и ручьев. На песчаных берегах и илистых островках между протоками видны были следы медведей.

Поставив кунгасы и пришвартовав катер, мы все высыпали на берег. Я сразу предупредил, чтобы по одному никто не ходил, – надо вместе держаться, а вдруг медведи появятся.

Долго ждать гостей не пришлось: как только ребята приступили к рубке кедрача, видимо, потревоженный нашим вторжением, на поляну вышел медведь, а поодаль мы еще двоих заметили. Звери с интересом рассматривали нас, ну и ребята, побросав топоры, с испугом уставились на медведей. Вася Казанков хотел было побежать за карабинами, но я его остановил. Было и интересно и боязно наблюдать за действиями косолапых. Большой медведь подошел к двум поменьше. Они постояли минут десять-пятнадцать, а потом большой медведь (я так думаю, это была медведица) двинулся в сторону зарослей кедрача, а следом засеменили наперегонки медвежата.

Заготовка дров шла до позднего вечера, оба кунгаса были полностью загружены, когда солнце давно уже скрылось за высокими сопками, окружавшими озеро. В ночь при ограниченной видимости отправляться домой было опасно – даже в дневное время выход из озера трудно различить, и я решил переждать до утра. На всякий случай мы отошли вместе с кунгасами от берега метров на 80–100 и бросили якорь. Оставив вахтенного, все улеглись спать, места и на катере, и в кунгасах хватило всем. Ночь прошла спокойно, лишь на рассвете вахтенный слышал на берегу рев медведей.

С восходом солнца наш караван, под завязку нагруженный дровами, отправился в обратный путь. По озеру мы прошли спокойно, но найти выход из озера оказалось не так-то легко. Впереди по всему горизонту тянулась песчаная полоса, и я, не доходя до этой полосы с полкилометра, пустил картер на малом ходу вдоль берега, попросив ребят всматриваться, куда же нам держать курс.

Наконец, сидевший на ходовой рубке матрос Гриша Оленкин закричал, что видит впереди большое стадо нерп, а это верный признак близкого устья реки. И действительно, направив катер ближе к берегу, я обнаружил 15-метровый проход. По этой безымянной речушки мы должны были пройти в Майну, на берегу которой, примерно в 20 километрах отсюда, стоял наш рыбзавод.

К вечеру мы благополучно добрались. К нам на катер пришел Алексей Миронов и, расспросив о рейсе, сказал, что было бы неплохо сделать еще ходку за дровами. Море штормило, а это означало, что мороза не будет дней пять-шесть. Привезенных нами 15–20 кубометров леса на весь поселок маловато, а зима предстояла длинная.

Развивая дальше свою мысль, он сказал:

– Оленье мясо мы получим лишь к концу ноября, когда будет забой оленей. А пока мы можем обеспечить себя медвежатиной. Судя по вашим рассказам, сделать это будет не трудно. В следующий рейс с вами пойдет Петр Мироненко с карабином и Иван Дьяков с винчестером.

На том и порешили.

Через день мы вместе с охотниками снова вышли в рейс.

Путь был уже знаком, и нам не составило труда благополучно пройти все извивы 15-километровой речушки, пересечь озеро и найти то место, где мы накануне запасались дровами. За трое суток, пока нас не было, у берега появилась небольшая полоска льда (припай). В общем-то, ничего удивительного, от моря озеро отгораживали высокие сопки, а потому и температуры здесь стояли пониже – градусов 4–5 мороза, но нам это ничем не грозило.

Мироненко и Дьяков пошли со своими ружьями вдоль берега на север, а остальные ребята занялись заготовкой дров: рубили и сразу грузили в кунгасы. Через несколько часов мы услышали выстрелы, один за одним. Все невольно остановили работу и стали прислушиваться: по звуку было понятно, что стреляют не так далеко от места нашей стоянки.

Спустя какое-то время подошел один из охотников:

– Подстрелили большого самца, нам нужна помощь, чтобы притащить его сюда для разделки.

Медведя приволокли на брезенте, один из нас, Гришка, занялся разделкой, другие продолжили рубить дрова. Вдруг совсем близко, за ближайшим кедрачом, послышались сначала два выстрела, затем еще три. Потом все смолкло.

– Ребят, подойдите-ка к нам, – услышали мы откуда-то из-за деревьев голос Мироненко.

Тут же на крик бросились двое, и вскоре вместе с Мироненко и Дьковым на длинных жердях притащили огромную тушу. Подстреленный медведь был настолько большим, что его задние лапы волочились по земле.

– Что вы так долго охотились? – поинтересовался я. – Или мы стуком топоров распугали всех топтыгиных поблизости?

– Да нет, – усмехнутся Мироненко. – Медведей тут и правда много. Каких-то совсем близко видели, а других издали. Самок и молодняк решили не трогать, так что выжидали матерых.

Немного передохнув, охотники снова ушли за добычей, а Гриша, который наловчился в разделке, принялся за второго зверя. До конца дня подстрелили еще двух медведей, поменьше. Тут уж Гришке пришлось помогать, пока сумерки не наступили. Как солнце село, мы отошли от берега и стали на якоре в ожидании утра.

С рассветом, взяв на буксир кунгасы, тронулись в путь. Искать выход из озера на этот раз долго не пришлось: мы благополучно вошли в речушку, на малом ходу, чтобы не сесть на мель, прошли пятнадцать километров и вышли в главную речку.

На причале рыбзавода нас опять встречал Миронов, а с ним группа любопытных – зная, что мы должны привезти медведей, пришли посмотреть хоть на убитых. Предполагая такой интерес, одну тушу мы разделывать не стали, привезли целиком.

Второй поход оказался более удачным: в два раза больше дров привезли, чем в первый рейс, и к тому же еще около тонны отличной медвежатины.

– Как говорят, аппетит приходит во время еды, – вспомнил пословицу начальник зимовки. – А что, ребят, не сходить ли вам еще разок, последний?

Ночью мороз был сильным, но река ледком подернулась только у берега, так что можно было рискнуть.

Утром нас проводил Миронов с напутствием быть внимательными. Но я не сомневался, что все будет хорошо, чувствовал уверенность, и с этим настроением повел катер.

В тот день с утра потянул северный ветер, и ночью мороз уже стоял около десяти градусов. А когда мы вошли в озеро, попали в настоящий шторм. Конечно, с морским его не сравнить, но… Дул встречный ветер, волны на полном ходу ударяли в нос катера. Веером рассыпались брызги, окатывая людей, заливая лобовое стекло рубки. Сразу же от мороза образовывалась наледь на стекле и на палубе. Пришлось уменьшить ход до малого, вперед мы почти не шли – топтались на месте. Двигаться к противоположному берегу, преодолевая ветер, пришлось часов пять. Вблизи берега ветер дул уже не так сильно, я прибавил скорость, но все равно к месту назначения подошли уже затемно. О высадке речи не шло, но катер я поставил поближе к берегу из-за боязни вмерзнуть в лёд, так как мороз усилился и доходил уже градусов до двадцати.

Рано утром, как только стало светать, поломали прибрежный лед и подвели кунгасы к берегу. Люди сразу взялись за дело, а я с командой был вынужден оставаться на борту, чтобы вовремя принять меры, если лед начнет зажимать. Ребята на берегу развели большущий костер, уж чего-чего, а дров тут было в избытке. Колючий ветер пронизывал до самых печенок, а у огня можно было хоть немного погреться.

К вечеру кунгасы были полностью загружены, а наши охотники дважды притаскивали из лесу медведей.

– Мужики, за третьим идти не стоит, можем не успеть отойти до темноты, – предупредил я. – А ночевать здесь опасно, если примерзнем, то обратно пешком пойдем.

Разделывать медведей не стали, но шкуры снять успели.

Собравшись, отошли от берега и малым ходом, подгоняемые ветром и усиливающейся волной, двинулись домой. В потемках с трудом нашли устье нашей речушки, однако ж нашли, но радоваться, как оказалось, было рано: нас поджидали новые неприятности. У берегов нарос толстый лед, и нам с огромными трудностями пришлось обкалывать его шестами. Кунгасы то и дело застревали в узких местах. Если б в речушке не было такого сильного течения, нам бы туго пришлось, но течение работало на нас, помогая пробираться в этом ледовом крошеве в Майну.

Приложив немало труда, мы все же выбрались на главную реку и пошли полным ходом, и тут новая напасть: обнаружилась течь в борту одного кунгаса. Видимо, протаскивая кунгасы сквозь лед, нарушили случайно конопатку, а может, и прорезали обшивку. Попробовали отливать воду на ходу, но вода прибывала быстрее, чем мы справлялись. В общем, стало ясно, что кунгас до места назначения не доведем – заполнится водой и сядет на мель. Пришлось поставить его к берегу. Но уже на следующий день мы с Володей Клочковым вернулись за ним. Быстро перегрузили дрова на другой, что с собой прихватили, а затопленный протащили по реке к тому месту, где все плавсредства зимой держали. Катера тоже туда поставили, но вообще-то зимовали катера на специально подготовленных площадках, куда их лебедками перетащили. На этом навигация была завершена.

Утром проснулся я на катере от удивительной тишины. Не слышно было привычного плеска воды за бортом, катер не покачивало, не терло бортом о причал. Я даже не сразу сообразил, что катер мой стоит на берегу, на выложенных лешках и покатах. Нужно было перебираться на зимнюю квартиру, а мне, холостяку, этого совсем не хотелось. Но делать нечего, собрал я свои пожитки и отправился в общежитие, где кроме меня в комнате еще трое ребят жили.

Первые дни от такой резкой перемены режима, а точнее от безделья, не находил я себе места. Ночами просыпался и шел на улицу. На берегу подолгу смотрел на толкотню льдин, на шумевшее море за ледовым прибрежным поясом. Волны там были большие, с седыми гребешками-барашками. Пароходов в это время года не увидать, на горизонте до самой весны будут только огромные айсберги и льдины-одиночки, занесенные течением с Берингова пролива. Красиво конечно… Такие голубые призраки; в зависимости от того, как свет преломляется, они могут и на небоскребы похожими быть, и на суда мелкие, это уж кому как воображение подсказывает.

Походив по берегу и немного успокоившись, неожиданно я осознал: там, на «большой земле», идет обыденная жизнь с мелкими горестями и радостями, со всякими житейскими неудобствам, а здесь все иначе. Маленькое не кажется большим, а остается незначительным, второстепенным, и только больше имеет вес.

Но и здесь бытовых неурядиц, понятно, хватало. Нормальных постельных принадлежностей у нас не было, отопление шло от большой железной печки; пока ее топят – жарко, остыла – холодно. Уборкой занимала наша повариха, тетя Аня Виноградова. Она нам часто со смехом рассказывала:

– Прихожу утром рано, а вы все четверо поверх байковых одеял еще и телогрейками укрыты. Гляжу на вас и думаю, как такие здоровые да длинноногие умудряются спрятать под телогрейку и голову, и руки, и ноги? Начинаю растапливать печь, и сразу по комнате теплый воздух начинает расплываться. И вот постепенно начинают высовываться из-под телогрейки сначала ноги, потом руки… не пройдет и десяти минут, как телогрейка только брюхо укрывает, а руки, ноги и головы уже греются в волнах теплого воздуха. Я дверь тихонько открываю и ухожу по своим делам.

Тете Ане спасибо, а дальше топить печь – это уже дело дежурного. График дежурств висел на стене при входе в комнату. Соблюдался он строго, никакие отговорки тут не помогали. Но мне, надо сказать, в какой-то степени повезло: со мной в комнате жили ребята дисциплинированные. Братья Князевы, Петя и Ваня; хотя они и двоюродные были, но жили между собой дружно, всегда вместе держались. Ваня был человек расчетливый, горой стоял за справедливость, но, правда, никто у нас несправедливости к нему и не проявлял. А Петя, наоборот, был спокойный и немногословный парень, без претензий. Его, кажется, больше девушки интересовали, а их у нас на зимовке всего-то пять человек было, да еще две из числа наших бывших сезонниц работали в школе (это в восьми километрах от рыбзавода, там, где находится сельсовет и фактория).

Так вот, Петя встречался с Шурой, работавшей летом в икорном цехе. Бойкая девушка, вроде и не он с ней познакомился, а она с ним. Ваня же упорно избегал знакомства с прекрасным полом, по его словам, искал он какую-то особенную, а какую, пока и сам не определил.

Третий сосед – бывший учитель Паша Шевелев. Очень интеллигентный парень, даже при нас, парнях, никогда не употреблял дурных слов. Спиртного он не пил, девушками не интересовался, был всегда опрятно одет. С бытовыми делами Паше помогала справляться его родная сестра, которая жила в женском общежитии. Она часто заходила к нему то взять белье в стирку, то просто посидеть в нашем обществе. Лена была застенчивой, несмелой девушкой. Как и брат, на материке она была учительницей. Что-то у них случилось с родителями, но они старались не распространяться на этот счет, да и мы в разговорах с ними особенно не задевали эту тему.

Началась полярная ночь. Свободного времени было достаточно, и я пристрастился к чтению. Эту любовь привил мне Паша Шевелев. Он любил рассказывать всякие истории, вычитанные им из художественной литературы. Книг у него было много, и он охотно одалживал их нам. Мне особенно нравилась приключенческая и фантастическая литература. Однажды с книгой в руках я зашел в гости к Петру Мироненко, и тот попросил меня почитать вслух. С того дня это стало доброй традицией. Мироненко всегда меня с радостью встречал, а его жена Таня, угощала пельменями и поила чаем. Напившись чаю, садился я поудобнее и начинал читать им книгу вслух, и так несколько часов подряд. Постепенно втянулся и уже без книг своей жизни не представлял.

Вскоре меня увлекла охота. Как-то сидел я у Мироненко, и он рассказал, как когда-то охотился на песцов с помощью капкана. Признался, что не всегда охота удачной бывает.

– Не каждый год выпадают благоприятные условия. Иногда песцы к берегу не подходят, и все тут. Ставил, ставил я на них капканы, но к концу сезона в этом деле разочаровался. Забросил с десяток капканов на чердак, с тех пор об охоте уже и не думаю.

Петя своим рассказом меня заинтересовал. Говорю ему:

– Петь, одолжи мне свои капканы. Хочу попробовать, а вдруг получится!

– С удовольствием, – улыбнулся он. – А ты знаешь, парень, с чего надо охоту начинать? Как капканы правильно ставить? А о повадках песцов что-нибудь слышал?

Я признался, что полный профан в этом деле, и он стал меня просвещать:

– Так вот, для начала ты должен как следует противника изучить…

Наслушавшись хитростей от Мироненко, на следующий же день решил я поставить капканы. Песцы-то у нас бегали. Когда мы с ребятами ходили на речку проверять, есть ли рыба в сети, то, забирая улов, выбрасывали на снег всякую мелочь: бычков там, камбалу… Утром рыбки этой уже не было – песцы ее съедали. Вот я и решил воспользоваться. Специально набросал корюшки и хариусов на снег, а вокруг этой кучки поставил четыре капкана. Поставить на самом деле просто: в снегу ножом делается углубление по размеру капкана, затем он заряжается, аккуратненько так помещается в углубление, а сверху закрывается тонким пластом снега.

Надо было видеть, с каким волнением я рано утром шел к этому месту, стараясь особо не шуметь. Подошел совсем близко в потемках, и, о чудо, в одном из капканов белый пушистый зверек дергается. Я раньше никогда песцов не видел, то есть даже шкурки не видел, но по описаниям Петра Мироненко сразу догадался, что мне повезло – поймал я настоящего песца.

Но вот взять и унести зверька оказалось не просто. Песец кусался, ведь это, по сути, собака, только дикая. Петя меня предупреждал, но я от радости позабыл о его наставлениях. Я хоть и в рукавицах был, песец прокусил мне край ладони. Вот тут-то я сразу и вспомнил, что его нужно оглушить. Со мной была лопата, и я несколько раз саданул песца по голове. Он обмяк, и я смог вытащить его из капкана. Отбросил песца на снег, перезарядил капкан, вытащил из сетки рыбу и снова разложил для приманки – на следующую ночь уже. А потом, управившись, взял песца за задние лапы и побрел потихоньку в сторону поселка, до него было километра два или чуть побольше.

Как же я гордился собой на обратной дороге – песца ведь поймал. Иду, улыбаюсь, и вдруг почувствовал укус в ногу чуть ниже коленки. Больно! Отбросил я песца в сторону и наклонился посмотреть, что с ногой, а песец в это время попытался убежать, но не вышло у него, он лишь барахтался в мягком снегу. Ух, как же я рассердился, подскочил к кусачему зверю и стал валенками его пинать. Потом за лапы поднял и уже скорым шагом направился к общежитию. Там меня ребята ждали, не терпелось им узнать, как поохотился. Я свою добычу бросил к печке и, стаскивая с себя одежду, стал рассказывать о случившемся. Рана от укуса была на икре правой ноги, да еще и левую ладонь зверь прокусил. Обе раны мне залили йодом и не успели перевязать, как песец зашевелился. Живучий же! Добил его валенком Ваня Князев, у меня сил не было.

Слух о моей удачной охоте моментально распространился по поселку, и к нам то и дело забегали посмотреть на добычу. Расспросов было много. Одних интересовало, как это я изловчился поймать песца, а других – сколько за него дадут денег и что я со шкуркой собираюсь делать. О том, сколько шкурка стоит, я понятия не имел, и что делать с ней – тоже.

Приходил и мой главный наставник в вопросах охоты, Мироненко.

– Николай, поздравляю тебя с первой добычей! – загремел он с порога своим громким голосом. – Я в тебя верил, знал, всегда знал, что из тебя выйдет толк. Если, конечно, Паша Бурмистров тебя не остановит.

По комнате прокатился хохот, посыпались остроты. Паша Бурмистров заведовал факторией и по должности своей осуществлял прием пушнины от местного населения. Платил он за пушнину согласно прейскуранту. А так как уже второй год шла война и на основные продукты были установлены нормы отпуска, то за сданную в факторию пушнину по желанию охотника могли с ним расплатиться не деньгами, а отпустить ему на эту сумму продукты. Но Паши рядом не было, а точную цену шкурки никто толком не знал. В общем, прикинули мы, что она после сушки будет стоить около двухсот рублей.

Быстро сдать песца не получилось, пришлось сначала освоить технологию обработки шкурки. Когда я наконец понес сдавать песца, оценили его в 180 рублей, и на эту сумму выдали мне мешок американской муки, килограммов двадцать сахару и очень много конфет. Курить я еще не курил, а к спиртному у меня было отвращение.

Удача воодушевила не только меня – охотой начали заниматься многие ребята. Отчасти от безделья, да и денег хотелось заработать, а заядлые курильщики могли в фактории получить табак, который у нас был в дефиците.

Охота на песцов, лис и росомах была разрешена до 1 марта, а затем, как на севере говорят, зверье «получало паспорта́», и за убитого зверька можно было схлопотать штраф, намного превышающий стоимость его шкуры.

Для меня та зима была удачной. Я поймал три с половиной песца, то есть три – в чистую мои, а один песец сначала попался в капканы Герасима Зубакова, а затем в мои, что недалеко от его капканов стояли. Так что мы с Герасимом решили шкурку обработать вместе, сдать ее, а деньги поделить поровну. Кто-то из ребят одного песца поймал, кто-то двух, но большинство не поймали ничего. Или терпения им не хватило, или другими забавами увлеклись. Нас, удачливых охотников, было четверо: я, Герасим, Петя Князев и мордвин Паша Зайцев. Песцы шли в основном до конца декабря, а затем начались затяжные снегопады, пурга бушевала по пятнадцать и больше дней. После такой непогоды уже невозможно было найти места подледного лова, снежный покров на реке больше дух метров достигал, под снегом наледь образовывалась – уже не сунешься, а там, где мы рыбу ловили, там обычно и охотились.

Север, стихия бушевала – будь здоров, постоянно дул ураганный ветер со снегом. На улицу не выйдешь, все сидели по домам в общежитиях. Столовая не работала, приходилось готовить еду самостоятельно. Мы с ребятами наладились блины печь, и, надо сказать, получалось у нас мастерски. Пекли поочередно, и муки хватало, так как я за своих песцов три мешка взял. Еще муку у нас брали «взаймы» – конечно же без отдачи – женщины, жившие за стенкой. Иногда к нам в гости бойкая Нюра приходила и, засучив рукава, сама для нас пекла блины или что-нибудь готовила из консервов. Вот так мы весело проводили длинные полярные ночи. Отремонтировали две балалайки и одну гитару и давали концерты, да такие, что к нам все сходились послушать.

Под Новый год заглянул к нам Алексей Федорович Миронов, завел разговор о том, как будем встречать Новый год. Продукты у нас были, кроме, разумеется, фруктов, но их могли заменить конфеты и шоколад. Было и вино, и водка, и спирт, а вот шампанского не было. Приготовить закуски вызвалась жена Алексея Федоровича Люся, вместе с поварихой нашей, Анной Сергеевной. Братьям Князевым поручили придумать что-нибудь вместо елки, елку-то неоткуда было взять. Решили откопать, хоть это и трудно было, вход в столовую, которая соседнем с общежитием домике располагалась. Протопили там дня два, накрыли столы и даже что-то вместо елки поставили.

Глава 4
1943 год

Тридцать первого декабря в назначенное время в столовую стали собираться люди. Шли по веревке, специально натянутой от дома к дому, иначе, хоть и близко, по пурге, да еще в темноте, легко было сбиться. На длинном столе, наспех сбитом из досок и накрытом белыми простынями, стояли закуски. Не сказать, чтобы большое разнообразие, но наши женщины всю душу вложили в сервировку стола. Мы просто диву давались, как все красиво. Обстановка была домашняя, все улыбались друг другу, за женщинами старались ухаживать.

За десять минут до полуночи Алексей Федорович предложил тост за уходящий год, тяжелый для всей страны, за наших героических воинов, сражающихся на фронтах Великой Отечественной, а закончил он свою речь словами:

– Вечная память павшим в борьбе с немцами. Давайте выпьем за них стоя…

Все встали, осушили рюмки и помолчали, как положено, почтив память солдат, погибших за мир, за Родину. А потом Алексей Федорович предложил:

– Давайте наполним рюмки еще раз и выпьем за победу, которая обязательно будет!

Часы пробили двенадцать. По поручению Миронова я как профорг поздравил всех с теперь уже наступившим Новым 1943 годом. Пожелал всем здоровья, счастья, благополучной зимовки, ну и, конечно, скорой победы над немецким фашизмом. Другие примерно то же говорили: чтоб зиму спокойно пережить, личного благополучия желали и что б война поскорее закончилась. Веселье продолжалось долго, за временем никто не следил. Постепенно гулянка переместилась в комнаты общежития. За Мироновыми приехала упряжка (чудо, что она в такой кромешной тьме добралась). Когда они уехали, никто не видели, а Анна Сергеевна позже передала мне записку и ключи от склада. В записке Алексей Федорович разрешал мне отпускать спиртное, но в разумных пределах. Где-то на пятые или шестые сутки постепенно ребята утихомирились, и склад я до приезда начальника зимовки не открывал.

Пурга по-прежнему свирепствовала, и мы оказались в плену у снега. Дома так занесло, что откопать нас теперь могли только пограничники, да и то после того, как буря утихнет.

Сколько мы так просидели, не помню, зато помню, как потом высыпали все на улицу полюбоваться северным сиянием. Сразу за нашим поселком на небе переливались всеми красками радуги огромные столбы цвета. Они то исчезали, то возникали вновь, и напоминали гигантские занавески, колышущиеся под ветром. На улице стояла удивительная тишина, только мороз потрескивал.

Понемногу поселок оживал. На улице довольно часто появлялись собачьи упряжки: то пограничники навестят, то чукчи у нас останавливались «по чай пить» – так они называли передышку на час или на два, прежде чем в тундру свою дальше ехать.

Вернулся Алексей Федорович с женой, они у Бурмистровых гостили. Жена Миронова была беременна, и, видно, в гостях им не хотелось надолго задерживаться.

Однажды Алексей Федорович собрал нас всех в столовой, туда же пришел и начальник погранзаставы Анатолий Павлович Ус. Он стал рассказывать о положении на фронтах, о разгроме немцев под Москвой, о блокадном Ленинграде, о боях на подступах к Волге, о Сталинграде; сказал о больших потерях немцев, рвущихся на Кавказ к бакинской нефти, и, конечно, о немалых потерях в нашей армии.

Начальник зимовки предложил нам внести пожертвования в фонд обороны из своей зарплаты, кто сколько пожелает. Ведомость была заранее подготовлена, и он тут же против своей фамилии поставил цифру 500 рублей, а потом мне, профорганизатору, предложил определиться. Я 400 рублей написал. Дальше ведомость положили на стол, и Алексей Федорович призвал всех последовать нашему примеру. Не откладывая на потом, все стали подходить и расписываться. Никто не отказывался, но суммы, естественно, были разные: от пятидесяти рублей и до пятисот.

Анатолий Павлович поблагодарил всех за помощь фронту и ушел. А мы еще долго не расходились. Алексей Федорович рассказал о последних новостях, полученных по почте из Владивостока, из нашего акционерного общества «Дальрыбопродукт», где председателем был К. Н. Кулаженко. Новости касались реорганизации нашего рыбзавода – он получал название Майно-Пыльненский рыбокомбинат. Директором был назначен Всеволод Семенович Плютто, который раньше был управляющим.

Была и еще одна новость: из Анадыря в январе или феврале к нам должен прибыть второй секретарь райкома партии Иван Федорович Сидоренко. Раньше мы были сами по себе, ни один представитель местных органов власти, ни из райкома, ни из райисполкома, ни даже из милиции, к нам не наведывались, а теперь, видно, этому решили положить конец.

Естественно, люди по-разному реагировали на это известие. В разговорах выяснилось, что среди нас были и члены партии, и комсомольцы. Приехав сюда, они свою «партийность» не выпячивали, а вот теперь у них появилась возможность возродить это. Но некоторые, особенно бывшие деревенские, считали, что не нужны здесь эти организации – мол, и без них работали хорошо, и дальше никто не мешает так же работать.

Вскоре у нас в поселке раздался детский плач – это у Миронова родилась дочь, первый ребенок, который появился здесь на свет.

Рождение ребенка в таких экстремальных условиях напомнило всем, что для продолжения человеческой жизни нет никаких преград. Поздравляли Алексея Федоровича все, а уж наши женщины наперебой предлагали свои услуги: кто постирать, кто убрать квартиру, а понянчиться уж каждая хотела. По природе своей женщины скучают по детям, а некоторые из наших уже второй год не видели своих младших сестренок-братишек. Так что у Люси было много нянек в помощницах.

«Крестины» Мироновы решили отметить 8 марта: ребенок уже окреп, да и на улице стало теплей, день прибавился. Сначала все собрались в столовой, а на второй день молодые родители пригласили к себе в гости самых близких, и меня в том числе. Многие пришли с подарками, у меня подарка не было, по молодости я и не знал, что подарок нужно принести, поэтому предложил деньги. Люся деньги не взяла, сказала: «Спасибо, что пришел». Веселье продолжалось до глубокой ночи, и Люся, чтобы малышке дать отдохнуть, отправилась ночевать в соседнюю квартиру. Так в нашем коллективе стало на одного человека больше.

Пятнадцатого марта, в один из хороших, солнечных дней в поселке появились три собачьи упряжки. Видно было, что собаки проделали длинный путь, с высунутыми языками они попадали на снег, как только каюры воткнули в землю свои остола – длинные шесты для управления нартами. В нартах было два пассажира. Пожилой, узнав, кто начальник зимовки, подошел с ним поздороваться.

– Сидоренко Иван Федорович, работник анадырьского райкома партии, а это секретарь райкома комсомола Вадим Синицкий, – отрекомендовался и отрекомендовал он.

Затем Сидоренко поздоровался с каждым, кто был на улице. Алексей Федорович увел обоих к себе, а мне поручил побеспокоиться о каюрах.

Управляли упряжками чукчи, но они хорошо говорили по-русски (впоследствии оказалось, что все трое – бывшие воспитанники школы-интерната). На постой их определили в общежитие, но поселили не вместе, а в разных домиках – комнат свободных не было.

Два Федоровича – Алексей и Иван договорились собрать вечером весь коллектив в столовой. На собрании Сидоренко начал с международного положения, рассказал о трудностях, которые переживает вся страна в связи с потерей огромной территории, занятой немецко-фашистскими захватчиками, потом объяснил нам, как райком мобилизует людей на выполнение основных задач в условиях войны. Озвучил он и конкретные задачи, которые предстояло решить нашему коллективу:

– Необходимо, товарищи, как можно тщательнее подготовить к путине 1943 года. Флот, орудия лова, и конечно же надо подготовить жилье для размещения пятисот человек. Это почти вдвое больше, чем раньше. План на улов тоже установлен почти в два раза больше прошлогоднего, и это еще не всё. К работе надо будет привлечь местное население.

Наступила пауза, все понимали, что вот это – очень трудная задача, потому что чукчи в основном занимаются оленеводством. А секретарь, закончив свою речь, стал отвечать на вопросы.

Напоследок Сидоренко сказал:

– Если кто-то состоит или, вернее, состоял в партии и в комсомоле до приезда на Чукотку, останьтесь, пожалуйста, для дальнейшего разговора.

Партийных у нас было всего три человека: Андрей Андросенко, Иван Дьяков и Петр Князев, который вступил в партию перед самим отъездом на Север. Был избран партгрупорг этой маленькой ячейки.

Комсомольцев – побольше, восемь человек. Комсоргом избрали Яшу Баранова. Он был секретарем комсомольской организации в своем колхозе на Рязанщине.

Секретарь пригласил на беседу и меня. О том, что я профорганизатор и распространял добровольно присылаемые нам газеты и плакаты, Иван Федорович узнал еще в Анадыре и решил со мной познакомиться поближе. Он мне понравился своим простым, уважительным обращением ко мне, неопытному деревенскому парню. Его интересовало, что я думаю делать дальше, когда вернусь на материк, собираюсь ли я дальше учиться, ведь у меня было семь классов образования, и половина курса лесного техникума. Он также о себе рассказал, как восемнадцатилетним мальчишкой уехал из дому и после скитаний по Украине устроился на завод, работал слесарем, учился, был секретарем комсомольским. Его путь немного походил на мой, и мне с ним легко и интересно было беседовать. Он посоветовал мне вступить в комсомол, что я и сделал.

Гости прожили у нас три дня и поехали дальше на юг, по тундровым стойбищам. Провожать их вышел весь наш поселок. Погода была на редкость хорошая, установился крепкий наст, собаки и нарты совсем не проваливались, быстро скользили, почти не оставляя следа. Вскоре нарты скрылись из виду, а мы разошлись, каждый со своими мыслями и умозаключениями.

Спустя примерно неделю Алексей Федорович пригласил меня поехать с ним на собаках к устью Майны. Там был небольшой поселок, в котором жили чукчи, работали они в артели, которая впоследствии станет колхозом.

Поселок и правда был небольшим – десять яранг из оленьих шкур и два домика более капитальных, из дерева. В одном была школа на девять учеников, в другом – поселковый совет. Встретил нас председатель, звали его Айэ, и он хорошо говорил по-русски. А говорили мы с ним о том, как организовать добровольную вербовку мужчин и совершеннолетних подростков на работу по обработке рыбы. Работать предстояло с июня по август, и требовалось набрать не менее 50–60 человек. Айэ, как выяснилось, еще до нашего приезда получил распоряжение из Анадыря оказывать нам всяческую помощь, так что мы с ним быстро договорились о деталях. Я как представитель рыбзавода буду подписывать договора и выдавать аванс, а Айэ поедет со мной – и как представитель власти, и как переводчик. Выезжать нужно было не позже пятнадцатого апреля, чтобы до мая уже знать, сколько людей удастся сагитировать. Еще надо было успеть приготовить для них спецодежду и нижнее белье. Про белье – это важно. Чукчи, что в тундре жили, носили одежду, пошитую из шкур, прямо на голое тело. У нас это считалось нарушением правил, и людей надо было одеть «по-русски», а спецодежду чукчи должны были получить как сезонные рабочие, согласно существующим нормам.

Алексей Федорович проследил, чтобы в нарты мне положили все необходимое: спальный мешок, брезентовую палатку, еды на десять дней (сухую юколу из рыбы, в основном из горбуши, и немного нерпичьего жира). Выдали мне пятьдесят тысяч рублей – это и на аванс будущим работникам, и на приобретение корма ездовым собакам (а у меня десять штук их было), на случай если мы из-за погоды задержимся. Также мне вручили печать, а начальник заставы дал пистолет и патроны к нему, но предупредил: лучше, чтоб о пистолете никто не знал, особенно местное население. Если чукчи узнают, могут по-своему истолковать наличие оружия, и моя задача усложнится. Это я и так понимал, мне не нужен был инструктаж.

Временное превращение в каюра.

Николай Якунин, 1943 г.

На самом-то деле я плохо представлял, как управлять собачьей упряжкой, и собаки меня не понимали. Но потом потихоньку наладилось. К концу дня мои собаки весело бежали за упряжкой Айэ, а поздно вечером мы остановились на ночевку в пастушеской яранге. Распрягли и привязали собак, каждую в отдельности, дали им по юколине. Хозяйка быстро сварила нам мясо оленя. Мы с мороза плотно поели и напились горячего чая. В пологе было жарко, а после выпитого чая нас разморило, и я вскоре уснул, даже не снимая кухлянки. За день без привычки так набегался, намерзся, что, проспал до самого утра.

Утром меня растолкал Айэ; позавтракав, мы поспешили запрячь собак. В этот день нам предстояло проехать, как Айэ сказал, не меньше пятидесяти километров, до большого стойбища, где можно было начать вербовку. Погода была сносная, и до этого стойбища на склоне сопки мы добрались с одной только остановкой у реки. А там, поужинав, решили сразу заняться делом.

Айэ разослал малышей по ярангам созывать взрослых мужчин и женщин на беседу. Примерно через час начали сходиться люди, но их было не так много, всего собралось не больше пятнадцати человек, не считая хозяев яранги, где мы остановились. Я рассказал о нашей работе, об условиях труда, об оплате и о том, что аванс можно получить вперед. Все это Айэ переводил, а мне оставалось ждать результат. Я попросил председателя объяснить, что идет война, людей мало, а рыба очень нужна для фронта, и если чукчи помогут с обработкой рыбы, то они тем самым помогут победить фашистов. Айэ говорил очень долго, а после него говорил хозяин стойбища. Стадо оленей принадлежало ему, а пастухи были его работниками, они не могли за себя решать, как хозяин скажет, так и будет. Вообще, было такое чувство, что они между собой разговаривают – Айэ и хозяин, – все остальные молчали. Мне даже показалось, что спят чукчи, – никак я не мог понять, закрыты у них глаза или нет. Несколько раз порывался я прервать беседу, узнать, в чем дело, но председатель велел мне подождать.

Часа через два Айэ объяснил ситуацию: оказывается, хозяин все время втолковывал ему, что пастухов у него мало, а женщины не могут ехать – они с детьми. Тогда я попросил проявить настойчивость – пусть выделяет людей. Надо сказать хозяину, что за невыполнение решения райисполкома в военное время его могут судить, конфисковать оленей, применить и другие меры, вплоть до отправки на фронт. Айэ стал переводить (я просил дословно), и хозяин сразу засуетился. К разговору подключились другие люди. Так еще долго продолжалось, и уже поздно ночью чукчи разошлись по своим ярангам, а мы с Айэ остались вдвоем (хозяева яранги спать легли). Айэ принялся мне объяснять, что народу тут и правда мало, но всё-таки хозяин пообещал найти нам шестерых человек (четырех мужчины и двух женщин), эти шестеро подпишут договоры, и мы поедем дальше по стойбищам.

Утром потенциальные работники пришли в ярангу. Но договоры они подписывать отказались, мол, пусть это за них делает хозяин. Писать чукчи не умели, им надо было палец в чернилах к бумаге приложить. Ну, что делать, я помазал чернилами большой палец правой руки хозяина, и он с важностью стал прикладывал его ко всем двенадцати экземплярам. Шесть из них я опять же передал хозяину, так как чукчи принять свой экземпляр отказались. На самом деле мне это было на руку, ведь законопослушный хозяин, таким образом, брал на себя обязательство лично отправить людей на рыбзавод в указанный в договоре срок. А в том, что он свое обещание выполнит, я был уверен: в отличие от нас, русских, чукчи всегда слово держали.

Дальше наш путь лежал по долинам больших и маленьких речушек, от стойбища к стойбищу, от табуна к табуну. Собачий корм давно уже был съеден, так что пришлось покупать собакам где мясо, где потроха от забитых оленей, а то и сушеную, кислую на вкус рыбу, называемую «капалька».

Количество договоров росло, и когда у нас набралось 55 штук, мы посчитали свою задачу выполненной и начали двигаться в сторону дома. Путь был выбран самый короткий, и уже никуда не надо было сворачивать. Погода все эти дни стояла хорошая, и мы проезжали примерно по 70–80 километров в день. И вот почти около дома нас прихватила пурга.

Начало смеркаться, подул очень сильный ветер. По определению, он был северный и дул в направлении моря. При таком ветре от берега в открытое море уносило прибрежный лед, и вероятность оказаться в воде была большая. У нас такое случалось – ни собак, ни людей потом не находили, море их забирало. Собаки наши что-то почувствовали, рванули как по команде, и вскоре мы оказались около какого-то холмика снега. Присмотревшись, обнаружили торчащие шесты, а значит, это была землянка. Вход был занесен снегом, но все-таки можно было его разглядеть. Отгребли мы его руками. Собак привязали к остолам, вбитым в снег, а одну начали толкать в прорытую нору. Сначала собака рычала, не хотела идти, но затем все же полезла, и мы за ней – сначала я, потом Айэ.

Я незаметно приготовил пистолет – а вдруг там зверь? Всякое могло быть, а в том, что землянка не пустовала, я не сомневался, это по поведению собаки было понятно. В общем, нащупал я что-то похожее на дверь, дернул за угол, и собака еще сильнее стала рычать. И тут из глубины землянки послышался глухой кашель.

– Эй, – послышалось мне.

– Мэй! – громко произнес я в ответ, догадываясь, что там чукча.

Мы протиснулись, я зажег спичку и увидел скрюченного в углу человека. Он поднялся, а когда мы свечу зажгли, Айэ его узнал – это был их артельщик; он ходил проверять лунки, но провозился, его застала пурга, и решил он в этой землянке переночевать.

Землянка стояла в сотне метров от берега моря, и мы запросто могли проскочить мимо нее. Случись такое, наша участь могла бы оказаться трагической, пурга это вам не шутка.

Одеты мы были очень тепло и решили в землянке переночевать, а утром подумать, что делать. Спать в «люксе» пришлось урывками, надо было по очереди выходить на улицу, смотреть, как там собаки.

К обеду пурга начала стихать, а точнее сказать, снегопад стал поменьше, но ветер дул с прежней скоростью. Тем не менее начали мы готовить собак в дорогу. Огляделись и с удивлением обнаружили, что мы-то почти дома! Если ехать по реке, то в десяти километрах будет устье, а тут и артель, и фактория, а еще через семь километров будет наш рыбзавод.

Захватив с собой горе-рыбака, мы отправились в путь. Собаки, хоть и голодные, бежали резво, почуяли, видно, приближение жилья и предстоящий отдых. В артели я не стал задерживаться у Айэ – он приглашал попить чаю, – без остановок двинулся дальше. Последние семь километров собаки бежали дружно, я даже побаивался, если впереди или сбоку вылезет из норки еврашка, тогда тормози не зевай, а то выбросит из нарт. Но нет, обошлось. На хорошей такой скорости собаки вынесли меня в самый центр поселка.

На второй день пригласил меня к себе начальник зимовки. Мы с ним обстоятельно обсудили результаты. Алексей Федорович остался доволен, претензий ко мне не было. Он разрешил мне отдохнуть пять дней, а потом вместе со всеми я должен был заниматься подготовкой к новой путине.

Потянулись обычные, ничем не примечательные дни и ночи. Солнце светило уже больше половины суток, приближался полярный день. В поселке стали появляться объявления: «Состоится комсомольское собрание. Явка только комсомольцев», «Состоится профсоюзное собрание. Повестка дня: информация начальника зимовки о подготовке к путине. После собрания танцы». Коммунисты тоже собирались, но как-то без шумихи. Посидят, поговорят, протокол составят, все трое распишутся и расходятся. О чем они там говорят, для всех нас было глубокой тайной. И вот меня стало разбирать любопытство: чем же занимается такая организация? Однажды я не вытерпел и завел разговор с партгрупоргом Андросенко. Он, видно, мой интерес просек и спокойно объяснил, что людей в таком возрасте, как у меня, в партию принимают только через комсомол, а раз я даже не комсомолец, то надо подумать о комсомоле. То есть нужно обратиться в комсомольскую организацию, чтобы приняли, а потом только партия. «Между прочим, – сказал он, – за тебя Сидоренко готов поручиться, второй секретарь райкома, а такой рекомендацией нужно дорожить».

Незаметно прошли зимние месяцы, весна все чаще давала о себе знать теплом. В мае начал подтаивать снег у зданий и в месте стоянки нашего флота, можно было потихоньку готовить катера, кунгасы, рыбацкие лодки. Вся эта работа возлагалась на нас и на рыбаков.

Параллельно расконсервации производства после зимы, шла подготовка к встрече сезонных рабочих. Пересматривали постельные принадлежности, ремонтировали спецодежду. Наши женщины занимались одеждой для чукчей. Было нашито множество рубашек и кальсон для мужчин и белья для женщин. Белой ткани на белье не хватило, пришлось шить из цветастого хлопчатобумажного материала.

На одном из очередных комсомольских собраний меня приняли в комсомол. Теперь я, как все комсомольцы, был в первых рядах на трудовом фронте.

Ближе к 1 мая на море между льдинами появились вернувшиеся утки, гагары и прочие пернатые. С раннего утра и до позднего вечера стоял крик и гвалт. «Ал-Алла! Ал-Алла» – это кричали аллоки (гагары), их так называли за крик «Ал-Ал-Алла».

Получено было сообщение о выходе к нам из Владивостока парохода «Моссовет» с грузом и сезонными рабочими, но время прихода было не известно. Мы усиленно готовились к спуску на воду нашего флота.

Погрузка путинных грузов на Чукотку во Владивостоке

С очередной почтой из Анадыря получил я письмо, которое на время вывело меня из спокойного состояния. Иногда мне приходилось беседовать с людьми, потерявшими близких на фронте. Я старался успокоить, найти слова, в которых нуждается человек, настигнутый горем. А тут я сам оказался в их числе. Из письма я узнал, что погиб на фронте, где-то под Москвой, мой старший брат Вася. У него остались жена с дочкой. Горе, конечно, огромное, ведь я Васю любил больше всех остальных братьев. И вот теперь его не стало. Два других моих брата, Петр и младший Тимофей, были на фронте, и всякого, конечно, можно было ждать. Война есть война, тем более такая жестокая. Переживал я потерю очень тяжело. Не спал ночами, думал, думал. Но жизнь дальше идет, и когда катера были спущены на воду, я полностью погрузился в работу. Постепенно грустные мысли отошли на второй план – работа меня спасала. Стало чуть полегче, и к тому же я думал, что помогаю своим воюющим братьям, работая здесь. Это придавало мне сил.

Путина 1943 года началась раньше обычного

Наше руководство приняло решение, не дожидаясь прихода парохода, поставить два невода. Людей на два невода хватало, и бригады были давно сформированы. Кроме того, если судно задержится или задержится ход рыбы, что раньше уже бывало, решили выставить основу еще под два невода – всё, кроме ловушек и крыльев. Таким образом, с двух неводов можно было получать рыбу без задержек, как только она подойдет, а еще с двух, оснащенных ловушками, – уже после прибытия людей. А потом планировалось поставить еще четыре невода.

Парохода еще не было – ожидался со дня на день, – когда в ловушке одного из неводов появилась рыба. Это были, как у нас говорят, гонцы, и теперь следовало ожидать основного подхода. Рыбу в небольшом количестве – 100–150 центнеров – обрабатывали на посол сразу. Привлекались на эту работу все без исключения. По договоренности с начальником погранзаставы нам выделяли для грузовых работ пять-семь бойцов ежедневно, и они всегда с радостью нам помогали. Кроме этого, начал прибывать и наш резерв – сагитированные зимой чукчи из тундры.

Лососевая путина 1943 года началась, и на разделочную пристань серебристым потоком стала поступать рыба. По технологии первая рыба должна была идти на изготовление консервов, но из-за отсутствия баночек (пароход-то еще не пришел) приходилось ее просто солить крепкосолом. Конечно, страна нуждалась в любой рыбопродукции, да и план нужно было выполнять.

Разделка рыбы

Пароход появился поздно вечером, но мы его ждали и сразу подали под борт три грузовых кунгаса. Погода стояла летняя, благоприятная, так что высадка людей шла быстро. К утру последняя партия сезонных рабочих была доставлена на берег, и тут же пошел груз. Первым сняли с палубы катер, вслед за ним – огромный ящик с радиостанцией. Радиостанцию нам прислали американского производства, СР–399, с автономным питанием. Конечно же мы получили и оборудование для консервного завода.

В связи с образованием рыбокомбината прибыла на пароходе и администрация. Директором теперь у нас был Всеволод Плютто, главным бухгалтером – Радченко, заведующим снабжением – Воробьев. На доске в столовой появлялись уже не распоряжения, как раньше, а приказы за подписью директора. Первый приказ был о режиме рабочего времени: рабочий день официально длился восемь часов, сверхурочная работа допускалась по согласованию с профсоюзом. Сверхурочные оплачивались согласно трудовому законодательству. Не изменился лишь распорядок дня работников флота. Но для нас тоже ввели новшество: так как мы работали круглые сутки, нам, кроме окладов, платили 50% за переработку. На зиму давали оплачиваемый продленный отпуск. Работникам комбината за работу в выходные, когда шла рыба, предоставляли отгулы или оплату в удвоенном размере. Но это уже не касалось нас, работников флота и рыбаков, находящихся на неводах.

Последние четыре невода были поставлены очень вовремя: массово пошел лосось. Консервный завод и посольный цех работали на полную мощность. Надо отметить, ни разу не было случая, чтобы необработанная рыба оставалась лежать до завтра. Несмотря на усталость и позднее время, всю рыба сразу обрабатывали, а через четыре-пять часов уже подавалась свежая. Такой вот круговорот.

Мы с Володей соревновались – кто подаст к берегу кунгас с рыбой первым. Чуть зазеваешься, сделаешь лишний разворот, и тебя уже опередили. Трудно сказать, кто из нас кого опережал за сутки интенсивной работы, но, как выразился однажды наш директор, выиграл от нашего негласного соперничества весь рыбокомбинат. Бесперебойная подача рыбы на берег обеспечивала выполнение плана и взятых повышенных обязательств.

В самый разгар путины произошел случай, который наложил отпечаток на всю мою жизнь.

Недалеко от поселка, как я уже говорил, находилась пограничная застава, где в то время служили около тридцати человек. Среди рядового состава был один паренек, Коля Горнаков. Он уже свой срок отслужил и ждал демобилизации, но в связи с войной демобилизация, понятно, откладывалась на неопределенное время. А на нашем рыбзаводе работали две подруги – Анастасия (Тася) и Аня. О женитьбе я тогда и не мыслил, но меня тянуло к обществу девчат, и я часто навещал их, когда был свободен. Аня работала продавцом в магазине, я приду, поговорю с ней и обратно к морю, где мой катер швартовался, пока выгружали груз. Наверное, у всех молодых парней есть такое желание – поговорить. Так получалось, что с Аней мы больше говорили о Тасе, а с Тасей – об Ане. Длилось это уже около года, но у меня почему-то не возникало желания остановить свой выбор на ком-то из них. И, наверное, так бы и дальше продолжалось, если бы не трагический случай.

Дело в том, что Коля Горнаков, оказывается, ухаживал за Аней, и они, как потом выяснилось, строили планы: после Колиной демобилизации вместе уехать к его родителям и там пожениться. Может, так бы оно и вышло, веди себя Аня посерьезнее. А она крутила Колей, заставляла его ревновать ко мне. Когда они ссорились, она всегда искала встречи со мной, давая тем самым Коле понять, что он ей не нужен. То есть меня она использовала как игрушку. Но я, конечно, ничего об этом не знал, да и жениться, как уже сказал, ни на той, ни на другой не собирался.

И вот в один солнечный день подал я груженый кунгас к берегу. Море было спокойное, времени свободного много, и я решил полежать на зеленой травке. Солнце палило прилично для наших мест, и я лег в тень кунгаса, стоявшего на клетках. Спустя некоторое время, вижу, выбегает на берег Коля Горнаков, очень возбужденный. Я почему-то подумал, что Коля дежурный по заставе и кого-то ищет. Хотел окликнуть, но что-то меня остановило. А лежал я так, что Коля не мог меня увидеть. Он стоял на берегу и явно кого-то искал глазами, то вправо посмотрит, то влево. Так длилось недолго: Коля круто повернулся и побежал к магазину, где работала Аня. Я полежал еще минут десять, поднялся и пошел на катер.

Кунгас был уже пустой, я взял его на буксир и потащил к борту парохода, а часа через два подвел к берегу под разгрузку. Когда ставили трап, увидел я на берегу пограничника и подумал, что это опять Коля, но это был другой пограничник – Леша Лещинский. Увидев меня, он быстро подошел и скороговоркой выпалил:

– Застрелился Коля Горнаков, а тебе нужно прийти на заставу в канцелярию к шести часам вечера.

Я хотел узнать подробности, но Леша махнул рукой и побежал в сторону заставы.

До назначенного времени оставалось полчаса. Отогнал я катер, поставил его на якорь в сторонке, чтобы не мешал разгрузке. Затем сошел на берег, разыскал Алексея Федоровича и рассказал ему, что случилось.

– Я тебя отпускаю, – сухо сказал мне он. – Вместо тебя пока поработает катер Володи Клочкова. Как только освободишься, разыщешь меня и расскажешь, в чем дело.

Шел я потихоньку к заставе вдоль берега, а мозг одна мысль сверлит – об Ане. Догадывался: что-то между ними произошло, но я-то тут при чем? Что я могу рассказать?

Уже у заставы увидел заплаканную Аню. Она кинулась ко мне, обхватила меня руками и, всхлипывая, проговорила:

– Он дурачок, при чем тут я?

Я как мог стал ее успокаивать, пытался слова подобрать, но тут меня позвали.

– Ань, все обойдется, ни ты, ни я ни в чем не виноваты… – сказал я ей напоследок.

Посмотрев на меня, как мне показалось, c надеждой, Аня побрела в сторону поселка.

Вошел я в канцелярию, там меня ждали начальник заставы и Леша, что за мной приходил. Я поздоровался, начальник встал из-за стола, подал мне руку. Потом предложил мне сесть на диван у стены и начал разговор:

Bepul matn qismi tugad.