Kitobni o'qish: «Дуга Большого круга. От СССР к России: взлёт, крах и надежды «рыболовной державы»», sahifa 4

После снятия неводов наступила передышка, но недолгая – через три дня развернулась подготовка рыбопродукции к отгрузке на материк.

Жил я на катере, так как в общежитии, где была моя койка, кроме меня обретались еще четырнадцать ребят, в основном мало мне знакомых. В свободное время мы заглядывали в женское общежитие или же все собирались в столовой, которая была местом отдыха молодежи, да и всех обитателей нашего небольшого поселка. Раньше я как-то не обращал на это внимание, а теперь дошло: ребят было очень мало, зато женщин, вернее, молодых девушек в возрасте от 19 до 30 лет, хоть отбавляй.

Часто в выходные дни то в одном, то в другом бараке играли свадьбы. Пели песни, плясали, пили за молодых, поднимали тосты за новые знакомства, в общем, жизнь шла своим чередом. Еще два-три месяца назад все работали до ночи, а когда путина прошла, люди ударились в веселье, словно нагоняя упущенное время. Местом встреч у нас в основном была тундра. И на берегу моря встречались, не всегда, надо сказать, приветливом. Вечерами, а они были еще длинными (солнце садилось в 22 часа), всегда можно было увидеть гуляющие по берегу пары.

Администрация потихоньку составляла списки людей, желающих остаться на зимовку. По согласованию с Владивостоком в этот раз было решено оставить больше людей, в том числе семейные пары, ну и молодых одиноких женщин. В общей сложности вышло шестьдесят пять человек. Из управленческого состава оставались начальник зимовки, бухгалтер, мастер консервного цеха, механик, мы – старшины катеров, все четыре бригадира неводов и главный курибан Петр Мироненко.

Во время снятия неводов, в августе, ловушки иногда забивались минтаем. Минтай тогда не считался промысловой рыбой, и его выпускали в море. Надо было видеть эту картину, когда полосы уснувшей, перевернутой вверх брюхом рыбы тянулись по течению на несколько километров. Рыбаки еще надеялись дождаться хода кеты и в ожидании «нормальной» рыбы держали невода в рабочем состоянии, на них дежурили по несколько человек (они-то и выпускали минтай).

Перед снятием неводов, когда стало ясно, что еще одного хода кеты не будет, вдруг в ловушки вместе с минтаем стала попадаться сельдь, да такая крупная и жирная, какой я еще не видел.

Осенние шторма Берингова моря

Алексей Иванович, наш начальник лова, распорядился набрать сельди в один свободный кунгас, центнеров 15–20. Мы быстро налили рыбу копром и подали кунгас на берег. Рыбы оказалось много, около пятидесяти центнеров. Управляющий, присутствовавший при выгрузке рыбы, распорядился посолить сельдь в брезентовом чане для дополнительного питания в предстоящую зимовку.

Может быть, мы бы и дальше прочищали ловушки от минтая, но неожиданно поднялась крупная зыбь, говорившая о том, что в море, недалеко от нашего берега, свирепствует шторм. Срочно стали снимать ловушки с оставшихся трех дежурных неводов.

Только работа была окончена, как подул северо-восточный ветер, который, и особенно в начале осени, приносит довольно сильные шторма. Трое суток бушевал ветер, срывая веер брызг с крутой волны, разливая воду по отлогим песчаным берегам. Иногда разливы достигали штабелей подготовленного к отправке груза. Тут же подавался тревожный сигнал, и все жители выходили убирать все подальше от берега. Больших разрушений не было, но лишней и авральной работы такие шторма прибавляли много.

После шторма мы собирали на берегу сорванные с якорей наплава, пеньковые тросы. Иногда и оставленный на якоре или буе кунгас, не выдержав напора ветра и волны, оказывались выброшенными на песок. Такие кунгасы мы снимали на воду и уводили, как правило затопленными, в речку, где их поднимали лебедкой на берег для ремонта и подготовке к путине следующего года.

Была и еще работа. Как только волны стихли, оба катера, взяв на буксир по кунгасу и десятка полтора рыбаков, вышли в море. В течение суток мы собирали все, что осталось на плаву от стоявших неводов. Зачистив рейд, кунгасы с добром отвели в реку, где рыбакам предстояло снятое просушить, рассортировать и привести в порядок.

Наконец, вышло распоряжение управляющего о подготовке рыбзавода к зиме. В документе перечислялись работы, выполнить которые было необходимо до отъезда основной группы людей во Владивосток. К примеру, намечалось переоборудовать под квартиры одно из общежитий. И, конечно, надо было провести консервацию оборудования завода, котельной, лебедки.

Пароход должен был подойти 1 октября, рыбопродукция была готова к отгрузке. Как я уже упоминал, из-за недостатка бочкотары рыбу солили стоповым посолом, навалом. Предполагалось, что так же, навалом, ее будут грузить на пароход и везти в трюме до порта назначения, то есть до Владивостока.

Пароход, на этот раз «Дальстрой», подошел как-то незаметно, хоть мы его ожидали уже давно. Море немного штормило, и утром сквозь дымку можно было рассмотреть довольно большое судно. Оно и правда было большим, потому что «Дальстрою» предстояло принять груз не только у нас, первых, но и в других пунктах.

Через двое суток море успокоилось, пароход подошел ближе к берегу, на безопасную для него глубину, и стал на якорь. Двумя длинными гудками было извещено о готовности к погрузке, и на борт отправился наш представитель. Первый катер потащил груженный рыбой кунгас.

На берегу работа спорилась, и мы на двух катерах еле успевали подводить к борту парохода полные и отводить к берегу пустые кунгасы. Погода в это время года бывает изменчивая. Все чаще ветер дул с моря, начинался дождь, а по воде шла крупная зыбь. Временно, до улучшения погоды, работа прекращалась. Мы сутками болтались на рейде, или стояли на якоре, или на специально поставленных на якоря буях. За состоянием береговой полосы следили все: и мы с катеров, и круглосуточно дежурившие курибаны, и технорук лова. Как только высота прибоя уменьшалась, нам сигналили, мы сразу же подавали кунгас к берегу, и опять возобновлялась погрузка. При зыби кунгас, особенно пустой, то поднимало вверх, то резко опускало вниз. Грузчики, а с ними и курибаны, катили бочки или несли ящики, при этом брызги прибоя обдавали людей с ног до головы, а дело, напомню, было осенью, когда по ночам стоит минусовая температура.

Затаривание готовой продукции, подготовка к отгрузке на транспорт

И опять управляющий обратился к испытанному методу – разложили два больших костра по обе стороны протоптанной дорожки от штабелей груза до трапа на кунгас, поставили двух женщин – одна подавала желающим кружку с водкой и закуску, другая – горячий компот или чай тем, кто спиртного не хотел. Надо заметить, что из-за большого прибоя мокрыми были все, но не каждый согревался водкой, и пьяных на погрузке не было. За этим следили бригадиры, да и сами люди понимали: не тот случай, когда можно себе позволить выпить лишнего.

Погрузка с небольшими перерывами в два-три дня длилась примерно полмесяца. Грузили консервы и соленую рыбу в 250-литровых бочках, россыпь столпового посола и, наконец, лососевую икру в 50-литровых бочках – около 7,5 тысячи тонн.

Пароход «Дальстрой»

Последними двумя кунгасами за два рейса на «Дальстрой» отправили 220 отъезжающих, и тут не обошлось без неприятности. Большой волной кунгас подняло так высоко, что веревки, крепящие трап к корме, не выдержав, лопнули, и трап, на котором в этот момент было пять женщин, обрушился в воду. Курибаны тут же повытаскивали женщин на берег, а одна из них каким-то образом добралась до берега сама, и ее, подхватив под руки, подвели к костру. Трап снова поставили, и женщин, дрожащих от страха и холода, под руки свели по трапу на кунгас. Затем быстро отдали оттяжки, удерживающие кунгас у берега, и я с помощью буксира повел его к борту парохода.

Отгрузка рыбопродукции

Посадка на пароход заняла немного времени, и когда я отводил кунгас от борта, пароход уже поднимал якорь. Под кормой забурлила вода, сначала малым, потом полным ходом. Направляясь в открытое море, «Дальстрой» дал три длинных гудка и вскоре скрылся в дымке. Мы с Володей, старшиной второго катера, взяли на буксиры кунгасы и отправились к устью реки. С отходом парохода навигация была завершена, до весны будущего года прибытия судов не планировалось, у нас был объявлен двухдневный перерыв.

Жизнь в поселке шла своим чередом. Люди, оказавшиеся в суровых условиях Севера, кое-кто и впервые, готовились к зиме. В окрестностях поселка было очень много ягод, особенно брусники и шикши – «черной ягоды», любимой еды медведей. Брусники было так много, что при желании один человек мог собрать в день два, а то и три ведра, что и делали наши женщины.

Когда объявили двухдневный отдых, особо расчетливые хозяйки вдоволь запаслись ягодой, засыпав ее в столитровые бочки, а спустя неделю не было ни одной хозяйки без запасов. Мы, холостяки, не отставали, в коридоре стояли бочки, доверху наполненные брусникой. Достоинство этой ягоды, помимо лечебных свойств, заключалось в том, что она не требовала сахара и ее не нужно было консервировать, она и так могла сохраняться в бочках до лета.

На длинную зиму нужно было запастись дровами, так как одного угля нам не хватило бы. Миронов распорядился организовать экспедицию в сопки, где было большое озеро, по берегам которого росло много кедрача и стланика, подходящих для топлива. Нужно было спешить, пока озеро и выходящая из него речка не покрылись льдом.

Вывозка дров была поручена команде катера «Норд» при двух грузовых кунгасах. В помощь нам была выделена бригада рыбаков из шести человек, вооруженных топорами и двумя карабинами, ибо в это время года по берегам речушек ходили медведи, доедая отнерестившуюся полуживую горбушу.

Чтобы попасть на озеро, нужно было по небольшой речушке пройти около пятнадцати километров. Речушка была извилистой, и приходилось тратить много времени, чтобы по очереди протащить кунгасы. Хоть и мелководная была речка, но глубины все же было достаточно, чтобы пройти это расстояние и выйти к озеру. А как только мы в озеро вошли, я с удивлением обнаружил, что это целое море: в ширину километров 25–30, и длиной немаленькое – километров на 30–35 врезалось оно в огромные сопки. И нам предстояло это пространство пересечь.

На середине накрыл нас небольшой шторм: ветер поднял болтанку. Попробовал замерить глубину озера – в одном месте оказалось около 50 метров, а чуть дальше замер показал все 75.

Доставка грузов по реке

Когда мы достигли противоположного берега, то обнаружили очень красивые места, где было так тихо, что даже в ушах звенело. У берега рос карликовый тальник, чуть дальше кедры поднимались и стланика полно. Еще там было множеством мелких речушек и ручьев. На песчаных берегах и илистых островках между протоками видны были следы медведей.

Поставив кунгасы и пришвартовав катер, мы все высыпали на берег. Я сразу предупредил, чтобы по одному никто не ходил, – надо вместе держаться, а вдруг медведи появятся.

Долго ждать гостей не пришлось: как только ребята приступили к рубке кедрача, видимо, потревоженный нашим вторжением, на поляну вышел медведь, а поодаль мы еще двоих заметили. Звери с интересом рассматривали нас, ну и ребята, побросав топоры, с испугом уставились на медведей. Вася Казанков хотел было побежать за карабинами, но я его остановил. Было и интересно и боязно наблюдать за действиями косолапых. Большой медведь подошел к двум поменьше. Они постояли минут десять-пятнадцать, а потом большой медведь (я так думаю, это была медведица) двинулся в сторону зарослей кедрача, а следом засеменили наперегонки медвежата.

Заготовка дров шла до позднего вечера, оба кунгаса были полностью загружены, когда солнце давно уже скрылось за высокими сопками, окружавшими озеро. В ночь при ограниченной видимости отправляться домой было опасно – даже в дневное время выход из озера трудно различить, и я решил переждать до утра. На всякий случай мы отошли вместе с кунгасами от берега метров на 80–100 и бросили якорь. Оставив вахтенного, все улеглись спать, места и на катере, и в кунгасах хватило всем. Ночь прошла спокойно, лишь на рассвете вахтенный слышал на берегу рев медведей.

С восходом солнца наш караван, под завязку нагруженный дровами, отправился в обратный путь. По озеру мы прошли спокойно, но найти выход из озера оказалось не так-то легко. Впереди по всему горизонту тянулась песчаная полоса, и я, не доходя до этой полосы с полкилометра, пустил картер на малом ходу вдоль берега, попросив ребят всматриваться, куда же нам держать курс.

Наконец, сидевший на ходовой рубке матрос Гриша Оленкин закричал, что видит впереди большое стадо нерп, а это верный признак близкого устья реки. И действительно, направив катер ближе к берегу, я обнаружил 15-метровый проход. По этой безымянной речушки мы должны были пройти в Майну, на берегу которой, примерно в 20 километрах отсюда, стоял наш рыбзавод.

К вечеру мы благополучно добрались. К нам на катер пришел Алексей Миронов и, расспросив о рейсе, сказал, что было бы неплохо сделать еще ходку за дровами. Море штормило, а это означало, что мороза не будет дней пять-шесть. Привезенных нами 15–20 кубометров леса на весь поселок маловато, а зима предстояла длинная.

Развивая дальше свою мысль, он сказал:

– Оленье мясо мы получим лишь к концу ноября, когда будет забой оленей. А пока мы можем обеспечить себя медвежатиной. Судя по вашим рассказам, сделать это будет не трудно. В следующий рейс с вами пойдет Петр Мироненко с карабином и Иван Дьяков с винчестером.

На том и порешили.

Через день мы вместе с охотниками снова вышли в рейс.

Путь был уже знаком, и нам не составило труда благополучно пройти все извивы 15-километровой речушки, пересечь озеро и найти то место, где мы накануне запасались дровами. За трое суток, пока нас не было, у берега появилась небольшая полоска льда (припай). В общем-то, ничего удивительного, от моря озеро отгораживали высокие сопки, а потому и температуры здесь стояли пониже – градусов 4–5 мороза, но нам это ничем не грозило.

Мироненко и Дьяков пошли со своими ружьями вдоль берега на север, а остальные ребята занялись заготовкой дров: рубили и сразу грузили в кунгасы. Через несколько часов мы услышали выстрелы, один за одним. Все невольно остановили работу и стали прислушиваться: по звуку было понятно, что стреляют не так далеко от места нашей стоянки.

Спустя какое-то время подошел один из охотников:

– Подстрелили большого самца, нам нужна помощь, чтобы притащить его сюда для разделки.

Медведя приволокли на брезенте, один из нас, Гришка, занялся разделкой, другие продолжили рубить дрова. Вдруг совсем близко, за ближайшим кедрачом, послышались сначала два выстрела, затем еще три. Потом все смолкло.

– Ребят, подойдите-ка к нам, – услышали мы откуда-то из-за деревьев голос Мироненко.

Тут же на крик бросились двое, и вскоре вместе с Мироненко и Дьковым на длинных жердях притащили огромную тушу. Подстреленный медведь был настолько большим, что его задние лапы волочились по земле.

– Что вы так долго охотились? – поинтересовался я. – Или мы стуком топоров распугали всех топтыгиных поблизости?

– Да нет, – усмехнутся Мироненко. – Медведей тут и правда много. Каких-то совсем близко видели, а других издали. Самок и молодняк решили не трогать, так что выжидали матерых.

Немного передохнув, охотники снова ушли за добычей, а Гриша, который наловчился в разделке, принялся за второго зверя. До конца дня подстрелили еще двух медведей, поменьше. Тут уж Гришке пришлось помогать, пока сумерки не наступили. Как солнце село, мы отошли от берега и стали на якоре в ожидании утра.

С рассветом, взяв на буксир кунгасы, тронулись в путь. Искать выход из озера на этот раз долго не пришлось: мы благополучно вошли в речушку, на малом ходу, чтобы не сесть на мель, прошли пятнадцать километров и вышли в главную речку.

На причале рыбзавода нас опять встречал Миронов, а с ним группа любопытных – зная, что мы должны привезти медведей, пришли посмотреть хоть на убитых. Предполагая такой интерес, одну тушу мы разделывать не стали, привезли целиком.

Второй поход оказался более удачным: в два раза больше дров привезли, чем в первый рейс, и к тому же еще около тонны отличной медвежатины.

– Как говорят, аппетит приходит во время еды, – вспомнил пословицу начальник зимовки. – А что, ребят, не сходить ли вам еще разок, последний?

Ночью мороз был сильным, но река ледком подернулась только у берега, так что можно было рискнуть.

Утром нас проводил Миронов с напутствием быть внимательными. Но я не сомневался, что все будет хорошо, чувствовал уверенность, и с этим настроением повел катер.

В тот день с утра потянул северный ветер, и ночью мороз уже стоял около десяти градусов. А когда мы вошли в озеро, попали в настоящий шторм. Конечно, с морским его не сравнить, но… Дул встречный ветер, волны на полном ходу ударяли в нос катера. Веером рассыпались брызги, окатывая людей, заливая лобовое стекло рубки. Сразу же от мороза образовывалась наледь на стекле и на палубе. Пришлось уменьшить ход до малого, вперед мы почти не шли – топтались на месте. Двигаться к противоположному берегу, преодолевая ветер, пришлось часов пять. Вблизи берега ветер дул уже не так сильно, я прибавил скорость, но все равно к месту назначения подошли уже затемно. О высадке речи не шло, но катер я поставил поближе к берегу из-за боязни вмерзнуть в лёд, так как мороз усилился и доходил уже градусов до двадцати.

Рано утром, как только стало светать, поломали прибрежный лед и подвели кунгасы к берегу. Люди сразу взялись за дело, а я с командой был вынужден оставаться на борту, чтобы вовремя принять меры, если лед начнет зажимать. Ребята на берегу развели большущий костер, уж чего-чего, а дров тут было в избытке. Колючий ветер пронизывал до самых печенок, а у огня можно было хоть немного погреться.

К вечеру кунгасы были полностью загружены, а наши охотники дважды притаскивали из лесу медведей.

– Мужики, за третьим идти не стоит, можем не успеть отойти до темноты, – предупредил я. – А ночевать здесь опасно, если примерзнем, то обратно пешком пойдем.

Разделывать медведей не стали, но шкуры снять успели.

Собравшись, отошли от берега и малым ходом, подгоняемые ветром и усиливающейся волной, двинулись домой. В потемках с трудом нашли устье нашей речушки, однако ж нашли, но радоваться, как оказалось, было рано: нас поджидали новые неприятности. У берегов нарос толстый лед, и нам с огромными трудностями пришлось обкалывать его шестами. Кунгасы то и дело застревали в узких местах. Если б в речушке не было такого сильного течения, нам бы туго пришлось, но течение работало на нас, помогая пробираться в этом ледовом крошеве в Майну.

Приложив немало труда, мы все же выбрались на главную реку и пошли полным ходом, и тут новая напасть: обнаружилась течь в борту одного кунгаса. Видимо, протаскивая кунгасы сквозь лед, нарушили случайно конопатку, а может, и прорезали обшивку. Попробовали отливать воду на ходу, но вода прибывала быстрее, чем мы справлялись. В общем, стало ясно, что кунгас до места назначения не доведем – заполнится водой и сядет на мель. Пришлось поставить его к берегу. Но уже на следующий день мы с Володей Клочковым вернулись за ним. Быстро перегрузили дрова на другой, что с собой прихватили, а затопленный протащили по реке к тому месту, где все плавсредства зимой держали. Катера тоже туда поставили, но вообще-то зимовали катера на специально подготовленных площадках, куда их лебедками перетащили. На этом навигация была завершена.

Утром проснулся я на катере от удивительной тишины. Не слышно было привычного плеска воды за бортом, катер не покачивало, не терло бортом о причал. Я даже не сразу сообразил, что катер мой стоит на берегу, на выложенных лешках и покатах. Нужно было перебираться на зимнюю квартиру, а мне, холостяку, этого совсем не хотелось. Но делать нечего, собрал я свои пожитки и отправился в общежитие, где кроме меня в комнате еще трое ребят жили.

Первые дни от такой резкой перемены режима, а точнее от безделья, не находил я себе места. Ночами просыпался и шел на улицу. На берегу подолгу смотрел на толкотню льдин, на шумевшее море за ледовым прибрежным поясом. Волны там были большие, с седыми гребешками-барашками. Пароходов в это время года не увидать, на горизонте до самой весны будут только огромные айсберги и льдины-одиночки, занесенные течением с Берингова пролива. Красиво конечно… Такие голубые призраки; в зависимости от того, как свет преломляется, они могут и на небоскребы похожими быть, и на суда мелкие, это уж кому как воображение подсказывает.

Походив по берегу и немного успокоившись, неожиданно я осознал: там, на «большой земле», идет обыденная жизнь с мелкими горестями и радостями, со всякими житейскими неудобствам, а здесь все иначе. Маленькое не кажется большим, а остается незначительным, второстепенным, и только больше имеет вес.

Но и здесь бытовых неурядиц, понятно, хватало. Нормальных постельных принадлежностей у нас не было, отопление шло от большой железной печки; пока ее топят – жарко, остыла – холодно. Уборкой занимала наша повариха, тетя Аня Виноградова. Она нам часто со смехом рассказывала:

– Прихожу утром рано, а вы все четверо поверх байковых одеял еще и телогрейками укрыты. Гляжу на вас и думаю, как такие здоровые да длинноногие умудряются спрятать под телогрейку и голову, и руки, и ноги? Начинаю растапливать печь, и сразу по комнате теплый воздух начинает расплываться. И вот постепенно начинают высовываться из-под телогрейки сначала ноги, потом руки… не пройдет и десяти минут, как телогрейка только брюхо укрывает, а руки, ноги и головы уже греются в волнах теплого воздуха. Я дверь тихонько открываю и ухожу по своим делам.

Тете Ане спасибо, а дальше топить печь – это уже дело дежурного. График дежурств висел на стене при входе в комнату. Соблюдался он строго, никакие отговорки тут не помогали. Но мне, надо сказать, в какой-то степени повезло: со мной в комнате жили ребята дисциплинированные. Братья Князевы, Петя и Ваня; хотя они и двоюродные были, но жили между собой дружно, всегда вместе держались. Ваня был человек расчетливый, горой стоял за справедливость, но, правда, никто у нас несправедливости к нему и не проявлял. А Петя, наоборот, был спокойный и немногословный парень, без претензий. Его, кажется, больше девушки интересовали, а их у нас на зимовке всего-то пять человек было, да еще две из числа наших бывших сезонниц работали в школе (это в восьми километрах от рыбзавода, там, где находится сельсовет и фактория).

Так вот, Петя встречался с Шурой, работавшей летом в икорном цехе. Бойкая девушка, вроде и не он с ней познакомился, а она с ним. Ваня же упорно избегал знакомства с прекрасным полом, по его словам, искал он какую-то особенную, а какую, пока и сам не определил.

Третий сосед – бывший учитель Паша Шевелев. Очень интеллигентный парень, даже при нас, парнях, никогда не употреблял дурных слов. Спиртного он не пил, девушками не интересовался, был всегда опрятно одет. С бытовыми делами Паше помогала справляться его родная сестра, которая жила в женском общежитии. Она часто заходила к нему то взять белье в стирку, то просто посидеть в нашем обществе. Лена была застенчивой, несмелой девушкой. Как и брат, на материке она была учительницей. Что-то у них случилось с родителями, но они старались не распространяться на этот счет, да и мы в разговорах с ними особенно не задевали эту тему.

Началась полярная ночь. Свободного времени было достаточно, и я пристрастился к чтению. Эту любовь привил мне Паша Шевелев. Он любил рассказывать всякие истории, вычитанные им из художественной литературы. Книг у него было много, и он охотно одалживал их нам. Мне особенно нравилась приключенческая и фантастическая литература. Однажды с книгой в руках я зашел в гости к Петру Мироненко, и тот попросил меня почитать вслух. С того дня это стало доброй традицией. Мироненко всегда меня с радостью встречал, а его жена Таня, угощала пельменями и поила чаем. Напившись чаю, садился я поудобнее и начинал читать им книгу вслух, и так несколько часов подряд. Постепенно втянулся и уже без книг своей жизни не представлял.

Вскоре меня увлекла охота. Как-то сидел я у Мироненко, и он рассказал, как когда-то охотился на песцов с помощью капкана. Признался, что не всегда охота удачной бывает.

– Не каждый год выпадают благоприятные условия. Иногда песцы к берегу не подходят, и все тут. Ставил, ставил я на них капканы, но к концу сезона в этом деле разочаровался. Забросил с десяток капканов на чердак, с тех пор об охоте уже и не думаю.

Петя своим рассказом меня заинтересовал. Говорю ему:

– Петь, одолжи мне свои капканы. Хочу попробовать, а вдруг получится!

– С удовольствием, – улыбнулся он. – А ты знаешь, парень, с чего надо охоту начинать? Как капканы правильно ставить? А о повадках песцов что-нибудь слышал?

Я признался, что полный профан в этом деле, и он стал меня просвещать:

– Так вот, для начала ты должен как следует противника изучить…

Наслушавшись хитростей от Мироненко, на следующий же день решил я поставить капканы. Песцы-то у нас бегали. Когда мы с ребятами ходили на речку проверять, есть ли рыба в сети, то, забирая улов, выбрасывали на снег всякую мелочь: бычков там, камбалу… Утром рыбки этой уже не было – песцы ее съедали. Вот я и решил воспользоваться. Специально набросал корюшки и хариусов на снег, а вокруг этой кучки поставил четыре капкана. Поставить на самом деле просто: в снегу ножом делается углубление по размеру капкана, затем он заряжается, аккуратненько так помещается в углубление, а сверху закрывается тонким пластом снега.

Надо было видеть, с каким волнением я рано утром шел к этому месту, стараясь особо не шуметь. Подошел совсем близко в потемках, и, о чудо, в одном из капканов белый пушистый зверек дергается. Я раньше никогда песцов не видел, то есть даже шкурки не видел, но по описаниям Петра Мироненко сразу догадался, что мне повезло – поймал я настоящего песца.

Но вот взять и унести зверька оказалось не просто. Песец кусался, ведь это, по сути, собака, только дикая. Петя меня предупреждал, но я от радости позабыл о его наставлениях. Я хоть и в рукавицах был, песец прокусил мне край ладони. Вот тут-то я сразу и вспомнил, что его нужно оглушить. Со мной была лопата, и я несколько раз саданул песца по голове. Он обмяк, и я смог вытащить его из капкана. Отбросил песца на снег, перезарядил капкан, вытащил из сетки рыбу и снова разложил для приманки – на следующую ночь уже. А потом, управившись, взял песца за задние лапы и побрел потихоньку в сторону поселка, до него было километра два или чуть побольше.

Как же я гордился собой на обратной дороге – песца ведь поймал. Иду, улыбаюсь, и вдруг почувствовал укус в ногу чуть ниже коленки. Больно! Отбросил я песца в сторону и наклонился посмотреть, что с ногой, а песец в это время попытался убежать, но не вышло у него, он лишь барахтался в мягком снегу. Ух, как же я рассердился, подскочил к кусачему зверю и стал валенками его пинать. Потом за лапы поднял и уже скорым шагом направился к общежитию. Там меня ребята ждали, не терпелось им узнать, как поохотился. Я свою добычу бросил к печке и, стаскивая с себя одежду, стал рассказывать о случившемся. Рана от укуса была на икре правой ноги, да еще и левую ладонь зверь прокусил. Обе раны мне залили йодом и не успели перевязать, как песец зашевелился. Живучий же! Добил его валенком Ваня Князев, у меня сил не было.

Слух о моей удачной охоте моментально распространился по поселку, и к нам то и дело забегали посмотреть на добычу. Расспросов было много. Одних интересовало, как это я изловчился поймать песца, а других – сколько за него дадут денег и что я со шкуркой собираюсь делать. О том, сколько шкурка стоит, я понятия не имел, и что делать с ней – тоже.

Приходил и мой главный наставник в вопросах охоты, Мироненко.

– Николай, поздравляю тебя с первой добычей! – загремел он с порога своим громким голосом. – Я в тебя верил, знал, всегда знал, что из тебя выйдет толк. Если, конечно, Паша Бурмистров тебя не остановит.

По комнате прокатился хохот, посыпались остроты. Паша Бурмистров заведовал факторией и по должности своей осуществлял прием пушнины от местного населения. Платил он за пушнину согласно прейскуранту. А так как уже второй год шла война и на основные продукты были установлены нормы отпуска, то за сданную в факторию пушнину по желанию охотника могли с ним расплатиться не деньгами, а отпустить ему на эту сумму продукты. Но Паши рядом не было, а точную цену шкурки никто толком не знал. В общем, прикинули мы, что она после сушки будет стоить около двухсот рублей.

Быстро сдать песца не получилось, пришлось сначала освоить технологию обработки шкурки. Когда я наконец понес сдавать песца, оценили его в 180 рублей, и на эту сумму выдали мне мешок американской муки, килограммов двадцать сахару и очень много конфет. Курить я еще не курил, а к спиртному у меня было отвращение.

Удача воодушевила не только меня – охотой начали заниматься многие ребята. Отчасти от безделья, да и денег хотелось заработать, а заядлые курильщики могли в фактории получить табак, который у нас был в дефиците.

Охота на песцов, лис и росомах была разрешена до 1 марта, а затем, как на севере говорят, зверье «получало паспорта́», и за убитого зверька можно было схлопотать штраф, намного превышающий стоимость его шкуры.

Для меня та зима была удачной. Я поймал три с половиной песца, то есть три – в чистую мои, а один песец сначала попался в капканы Герасима Зубакова, а затем в мои, что недалеко от его капканов стояли. Так что мы с Герасимом решили шкурку обработать вместе, сдать ее, а деньги поделить поровну. Кто-то из ребят одного песца поймал, кто-то двух, но большинство не поймали ничего. Или терпения им не хватило, или другими забавами увлеклись. Нас, удачливых охотников, было четверо: я, Герасим, Петя Князев и мордвин Паша Зайцев. Песцы шли в основном до конца декабря, а затем начались затяжные снегопады, пурга бушевала по пятнадцать и больше дней. После такой непогоды уже невозможно было найти места подледного лова, снежный покров на реке больше дух метров достигал, под снегом наледь образовывалась – уже не сунешься, а там, где мы рыбу ловили, там обычно и охотились.

Север, стихия бушевала – будь здоров, постоянно дул ураганный ветер со снегом. На улицу не выйдешь, все сидели по домам в общежитиях. Столовая не работала, приходилось готовить еду самостоятельно. Мы с ребятами наладились блины печь, и, надо сказать, получалось у нас мастерски. Пекли поочередно, и муки хватало, так как я за своих песцов три мешка взял. Еще муку у нас брали «взаймы» – конечно же без отдачи – женщины, жившие за стенкой. Иногда к нам в гости бойкая Нюра приходила и, засучив рукава, сама для нас пекла блины или что-нибудь готовила из консервов. Вот так мы весело проводили длинные полярные ночи. Отремонтировали две балалайки и одну гитару и давали концерты, да такие, что к нам все сходились послушать.