Kitobni o'qish: «Казак, баран и чёртова прорва»

ЖОРА ХАРАКС

КАЗАК, БАРАН

И ЧЁРТОВА ПРОРВА

Сказочная повесть

«У той беды одно начало — сидела баба и скучала».

Пролог. Сечь под невидимой охраной

В старину говорили: сколько ни стой на страже, а беда всё отыщет тропинку, если кто-нибудь ей сам ворота отопрёт. Про это и был у запорожцев один рассказ. Старики сказывали его негромко, не за чаркой, а под конец долгого вечера, когда в печи оставались одни угли.

Шёл однажды по берегу Днепра баран с золотой шерстью. Не звенел у него на шее колокольчик, не плёлся следом пастух. Шёл один, хромая на заднюю ногу. Откуда явился — никто не ведал; на золотом боку виднелась засохшая кровь, а в основании левого рога запуталась голубая нитка, вылинявшая от солнца.

У переправы его заметили трое казаков. Один присвистнул: такого руна хватило бы выкупить пленника из самой дорогой неволи. Второй уже потянулся к ножу. А третий, старый сторож с воспалёнными от ветра глазами, отвёл его руку.

— Живого не тронь. Видишь, еле стоит. Кто знает, от какой напасти он сюда дошёл.

Принесли воды в деревянной миске, дали корку хлеба, перевязали рану. Баран ел медленно и всё смотрел на степь. Никто не спрашивал платы за гостеприимство; больше того — один молодой казак даже норовил скрыть от товарищей, что положил ему под голову свою свитку.

Ночью с востока пришёл ветер, какого и старые люди не помнили. В камышах огоньки гасли один за другим, вода в заводях чернела. Из дальнего разлома поползли тени — не человеческие и не звериные; только чёрная тяжесть клонила траву. У сторожевой вышки затрещал огонь. Тогда золотой баран вышел к Днепру и встал против ветра. Руно его вспыхнуло тихим светом. Тени бились о невидимую преграду, как ночные бабочки об слюду фонаря, а до рассвета отступили в степной разлом.

Наутро баран заговорил со сторожем человеческим голосом:

— Вы не взяли меня в плен, когда могли. Я останусь на вашей стороне. Пока свободно хожу по земле и пока моё живое руно не тронуто силой, нечисти к вашей Сечи хода не будет.

— А шерстинка обронится? — спросил сторож.

— Обронённая не повредит. Подаренная — тоже. Но срежет человек насильно хоть прядь — на три ночи разомкнётся защита. Не дай Бог кому-нибудь пожелать такой удачи.

— А сам чёрт не сострижёт?

— Не сможет, пока обет держится. Руку человеческую ищет: жадную, испуганную или связанную обещанием.

Старик поклонился барану и никому не приказал за ним следить: нельзя было сторожить свободу, посадив её на цепь.

Шли годы. Менялись на Сечи атаманы, поднимались новые курени, подрастали казачьи сыновья. Сторож умер; рассказ пережил его. Молодые посмеивались над стариковской верой, а один чёрт по прозвищу Кривокопыт три условия обета помнил крепче всякого писаря.

Он и искал человека, который ради малого своего счастья согласится отпереть большую беду.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БАБЬЯ ПРИХОТЬ

ГЛАВА 1. НАКАЗ КАЗАЧИЙ, ДА БАБИЙ

Впрочем, началась наша беда без всякой нечисти. Недалеко от Чортомлыкской Сечи стояла белёная хата, крытая соломой. На завалинке грелся кот, в огороде склонялись тяжёлые подсолнухи, а у печи борщ доходил до такого запаха, что даже соседские куры вытягивали шеи через плетень.

В этой хате жили Остап и его жена. Остап привык решать дела коротко: что сломано — починить, что голодно — накормить, что не в его силах — обождать до утра. Жена, напротив, считала, что до утра стоит откладывать разве что похороны: всё остальное можно наладить сегодня. Хозяйство держалось на её зорком глазе, и Остап не спорил с этим, пока зоркий глаз не обращался на него.

А в тот день жена сидела у окна. Шитьё лежало нетронутое; ложка давно остыла в борще. За окном прошла соседская свинья, остановилась, с чувством вывалялась в пыли. Жена проводила её взглядом и вздохнула так, словно свинье выпало больше счастья, чем ей.

— Остап!

Казак перестал жевать вареник.

— Чего, голубушка?

— Скучно мне.

— Так пойди к куме.

— Была.

— К соседке.

— Поссорилась.

— Помирись.

— Уже. Скучно.

Остап поглядел на дверь: близко ли? Жена заметила.

— Хочу барана.

— Завтра куплю. Белого? Чёрного?

— Золотого.

— Какого?

— С золотым руном. И чтоб летал.

Остап отложил ложку: такого разговора нельзя было вести с полным ртом.

— Он тебе для шерсти или для полётов?

— Для красоты. Поставлю его во дворе, соседки придут смотреть. Вот тогда и узнают, что мой муж не хуже царя.

— У царя, душа моя, за баранами полцарства бегает. А я один.

— Вот и зови товарищей. Ты же не безродный.

В голосе её прозвучала обида, которой Остап прежде не слышал. Она, конечно, могла обойтись без золотой шерсти. Только за долгими его походами, хозяйственными заботами и чужими вестями ей хотелось чего-то такого, что было бы только их собственным чудом. Остап понял это — и оттого спорить стало труднее.

— Ну, ступай, — сказала она уже тише. — Без барана не возвращайся.

— Приеду, — ответил Остап. — А с бараном ли — по дороге разберёмся.

— Нет уж, не юлить тебе. Ты мне казак или разбойник с пустой сумой?

— Казак. Разбойники, как правило, менее женатые.

Остап не стал доказывать, что бараны обыкновенно ходят по земле. Когда жена говорила «ступай», ей было не до устройства мироздания.

Вышел он во двор к старому вороному коню. На лбу у Воронка белела звезда, на плече — шрам. Когда-то конь вынес раненого Остапа из боя, а Остап три ночи потом лечил коня и поил с ладоней. С тех пор их дружбу нельзя было ни купить, ни разлучить поводом.

— Слыхал, брат? — спросил казак. — Нам с тобой за летающим бараном.

Воронко положил ему морду на плечо.

— Ты ведь тогда из огня меня вынес, хоть сам весь кровью изошёл, — сказал Остап, расправляя слипшуюся гриву у старого шрама. — Теперь опять дорога. Только не гадай, зачем барану летать; я и сам не разумею.

Воронко прижал тёплую морду к его плечу. Остап постоял так, пока со двора не донеслось:

— Положила тебе в торбу сало! Только не раздавай каждому встречному!

— Слышал? — шепнул он коню. — За салом теперь тоже присматривать придётся.

Воронко фыркнул. Со стороны можно было подумать, что рассмеялся.

ГЛАВА 2. КОГО НИ ПОЗОВИ — ВСЯК СО СВОИМ УМОМ

На Сечи Остап отыскал Семёна Крутивуса. Тот умел торговаться с таким жаром, что торговец в конце концов отдавал ему вещь, лишь бы замолчал. Усы у Семёна загибались в стороны, будто два вопросительных знака.

— Идём за золотым бараном, — сказал Остап.

— Сколько золота?

— Не знаю.

— Где баран?

— Не знаю.

— А летает?

— Говорят.

— Пойду, — решил Семён. — Нельзя же тебя одного отпускать: ты и цену-то спросить забудешь.

У Семёна был рыжий конь Рыжик. Тот обожал яблоки и терпеть не мог, когда хозяин считал деньги вместо того, чтобы почесать ему за ухом. Семён вырастил Рыжика с жеребёнка. Кому-то казалось, что конь слушается хозяина; Демьян уверял, что всё как раз наоборот.

Вторым позвали Панька Громыхало — великана с руками, как оглобли, и душой такой впечатлительной, что по ночам он пугался собственного храпа.

— Баран большой? — спросил он.

— Не видели.

— Бодается?

— Возможно.

— А на лету?

— На лету не проверяли.

— Тогда поеду, — сказал Панько, побелев. — Кто ж вас от такого чудовища спасать станет?

Его серый конь Сивко был коренаст, терпелив и упрям. Если Сивко считал, что переправа опасна, Панько мог пообещать ему хоть весь овёс на Сечи — конь с места не сходил. Обычно оказывалось, что Сивко прав.

Последним пришёл Демьян Непийвода — знаток песен, старых сказаний и всех мест, где подают добрый квас. Он послушал про барана, перестал шутить и сказал:

— Про золотое руно слышал. Не на каждой дороге над ним смеются.

— Вот ты и расскажешь, — ответил Остап.

У Демьяна был гнедой Туман. Ни красивее, ни быстрее прочих, зато умел найти воду по запаху мокрых камней и не путал знакомую дорогу с короткой. Демьян ему верил, хотя при людях уверял, что верит только собственным глазам.

Перед дорогой пришли к Остапу во двор. На ровной земле проверили копыта, подтянули подпруги, положили у седла по мотку верёвки. Панько украдкой трогал узелок с ладанкой. Семён пересчитывал в ладони серебро, хотя ни одного нового гроша в кошеле не прибавилось. Демьян долго разглядывал дорогу, уходившую за огородом к высохшей балке, точно припоминал место, о котором никому не хотел говорить.

Собрались четыре казака и четыре коня. Пятого казака им было бы много; без любого из четырёх коней — уже не хватило бы кого-то своего.

Остап проверил подпруги ещё раз, Панько запас длинную верёвку, Демьян взял огниво, а Семён — большую пустую суму.

— Для чего? — спросил Остап.

— На всякий случай.

— Какой?

— На золотой.

ГЛАВА 3. ШЕРСТИНКА НА ПОДОКОННИКЕ

До полудня ещё маячила за спиной Сечь, к вечеру и она пропала за белёсой чертой неба. Шли степью. В ковыле жили невидимые птицы, стрепет взлетал из-под самых копыт, а вечерний ветер тащил по равнине запах полыни и сухого конского пота. В первую ночь казаки говорили много, во вторую мало. На третью каждый уже слушал не товарища, а лошадь под собой: как дышит, не подбивает ли ногу, не просит ли воды. На четвёртый вечер остановились на постоялом дворе, где хозяйка подавала кашу с салом, а хозяин всегда предупреждал: «У меня клопы смирные, пока голодные».

Воронко у ворот упёрся, понюхал землю. На подоконнике блеснуло нечто тонкое.

Семён уже протянул руку, когда золотая ниточка поднялась от сквозняка и легла ему на палец.

— Ух ты! — шепнул он. — Чистое золото!

— Шерстинка, — сказал Демьян. — И сама выпала, видишь: корешка нет.

В комнату вошёл старый подорожный мастер, чинивший упряжь.

— Это от того, кого ищете, — сказал он. — Не тяните за чужое руно. Сам обронил — бери на память. Срежешь силой — откроешь дорогу тому, кого лучше не видеть.

— Чего ж такого в баране? — спросил Панько.

— Не в золотом он весь, — ответил старик. — Ищите сначала того, кому досталось жить с золотом.

Семён хотел попросить шерстинку оставить у себя, но Воронко неожиданно толкнул его локтем морды. Ниточка упала в пригоршню Остапу.

— Ладно, — сказал Семён. — Пока пусть у тебя. Только не потеряй капитал.

После ужина на дворе разгорелся спор. Хозяин требовал плату за овёс, которого кони ещё и не видали; Семён доказывал, что чужой овёс нельзя продавать дважды. Под это дело мальчишка-конюх, не спросив, поднёс Воронку ведро с мутной водой. Конь отвернулся. Остап попробовал воду пальцем — горчила железом. Он велел вылить её и сходил с мальчиком к роднику под откосом.

— Ты что, по вкусу догадался? — удивился мальчишка.

— Конь раньше меня. И сто раз раньше тебя.

Хозяин двора вышел к воротам, оглядел пустую дорогу и опустил голос:

— Вчера здесь человек спрашивал про четырёх всадников. Лицо у него было обычное, хоть сейчас вспомни, — и не помню. Только сапог на одной ноге подбит будто копытом.

Остап обменялся взглядом с Демьяном. Тот, как всегда, улыбнулся, но теперь улыбка получилась ему не к лицу.

— Чего ему от нас? — спросил Панько.

— Может, хотел в долг попросить, — отшутился Семён.

— От тебя? — Остап покачал головой. — Тогда был бы не человек, а великий мученик.

Ночью они увидели под окном ещё один след: раздвоенное копытце будто печаталось на сухой пыли и не оставляло вмятины. След уходил к востоку.

А за воротами двора кто-то долго стоял невидимый. Кони слышали его дыхание; люди — нет.

ГЛАВА 4. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Наутро к постоялому двору пришёл седой путник с чёрной кобылой. Назвался Яремой. Лицо обветренное, ладони в старых рубцах, глаза смотрят прямо, а на вопрос, откуда он явился, отвечает: «С дороги».

Хозяин двора уверял, что Яремы здесь прежде никогда не бывало. А Демьян узнал старый ремешок на уздечке его кобылы — с выжженной буквой «М» — и внезапно принялся разглядывать чашку.