Kitobni o'qish: «Как любить ребенка»

© Талатынник А. И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Вводное слово

В детстве мои ближайшие взрослые не всегда могли дать мне чувства надежности и безопасности. Наверное, именно поэтому тема отношений между взрослыми и детьми всегда была для меня особенно важной. Сегодня в обществе мы много и открыто говорим о привязанности, эмоциональном интеллекте, безопасной связи и уважении к чувствам ребенка. Нам кажется, что это новые идеи, рожденные современной психологией. Но поразительно, что Януш Корчак писал об этом более ста лет назад, опережая свое время и привычные взгляды на воспитание детей.

Януш Корчак был великим человеком. Врач-педиатр, писатель, педагог и общественный деятель из Польши, который в тяжелые годы двадцатого века посвятил свою жизнь детям. С мальчиками и девочками он общался на равных, с глубокой безусловной любовью, доверием и искренним желанием понять их чувства и потребности. Многие идеи, которые сегодня мы начинаем воспринимать за норму, впервые были сформулированы именно Корчаком. Он одним из первых заговорил о том, что ребенок – это не будущий взрослый, а полноценная личность, достойная уважения.

Когда я читала «Как любить ребенка», (заметьте, именно любить!), трудно было даже поверить, что книга написана более века назад. В ней нет нравоучений и воспитания через подчинение, она наполнена удивительной мудростью, пониманием, человечностью и любовью к ребенку. Книга помогает взрослому замечать свои ошибки, сомневаться и пересматривать стандартные методы. В ней показано, что главное не воспитывать своего ребенка, а понимать его. Детям, растущим в такой парадигме, несомненно по жизни будет спокойнее. Они будут чувствовать любовь и заинтересованность взрослых, слышать себя и уважать окружающих.

Как и многих, кто знаком с историей Януша Корчака, меня сильнейшим образом потрясло его решение добровольно пойти в газовую камеру вместе со своими приговоренными воспитанниками из «Дома сирот». Он вошел первым, чтобы детям было не так страшно. Согласитесь, что не каждый взрослый способен на такой поступок. Януш Корчак доказал свою безграничную любовь к детям не только словами, но и всей своей жизнью.

Я думаю, что именно за это его труды продолжают находить отклик спустя десятилетия. В них нет стремления переделать ребенка или подогнать под ожидания взрослых. Януш Корчак напоминает нам о том, что каждому ребенку прежде всего нужны любовь, уважение, принятие и человек рядом, который готов увидеть и услышать его по-настоящему.

Я очень надеюсь, что эта книга поможет вам немного иначе взглянуть на своего ребенка, лучше понять его внутренний мир и сделать ваши отношения еще теплее и ближе. Ведь, как показывает Януш Корчак, любовь к ребенку начинается не с воспитания, а с искреннего интереса к тому, кто он есть.

Вика Дмитриева, семейный психолог, который всегда на вашей стороне

Как любить ребенка

Януш Корчак работал над своим главным педагогическим трудом в 1914–1918 годах. Он писал книгу в тяжелых условиях, находясь на фронте в качестве военного врача и одновременно продолжая помогать детям в приютах.

Ребенок в семье

1

Как, когда, сколько – почему?

Предвижу много вопросов, требующих ответа, и сомнений, ищущих объяснения.

Мой ответ:

– Я не знаю.

Каждый раз, когда вы откладываете книгу, погружаясь в раздумья, значит, книга выполнила свою задачу. Если вы листаете страницу за страницей в поисках готовых инструкций, правил и предписаний, хмурясь, что их так мало, знайте: если вы найдете здесь советы и указания, то это произошло само, вопреки воле автора.

Я не знаю и не могу объяснить, как незнакомые мне родители могут воспитывать ребенка, также неизвестного мне, в неизвестных мне условиях; повторяю – «могут» воспитывать, а не «хотят» или не «должны» воспитывать.

Формулировка «я не знаю» для науки подобна зарождающейся туманности, надвигающемуся хаосу новых идей, близких к истине. «Я не знаю» для ума, несведущего в науке, – мучительная пустота.

Мне бы хотелось научить других понимать и любить это чудесное, искрящееся, творческое «Я не знаю» в отношении современных знаний о ребенке.

Подчеркну: ни одна книга, ни один врач не могут заменить собственную проницательную мысль, внимательное отношение к происходящему.

Нередко встречается мнение, что материнство облагораживает женщину, что, став матерью, она духовно созревает. Да, материнство действительно подсвечивает проблемы, охватывающие все сферы внешней и внутренней жизни человека; но эти вопросы можно проигнорировать, их решение трусливо отложить на далекое будущее или разозлиться, что это решение нельзя купить.

Требовать от кого-либо предоставить готовые мысли – все равно что просить незнакомую женщину родить вашего собственного ребенка. Есть мысли, которые могут появиться только из вашей собственной боли, и именно они являются самыми ценными. Они определят, будете ли вы, как мать, кормить своего ребенка грудью или выменем, будете ли вы воспитывать его как человек или станете растить его как самка своих детенышей, будете ли вы направлять его или принуждать, будете ли вы играть с ним, пока он маленький, дополнительно подпитываясь детскими ласками за неимением внимания от вашего мужа; а позже, когда он немного подрастет, отпустите ли вы его жить свою жизнь или встанете против него.

2

Вы говорите: «Мой ребенок».

Если у вас когда-либо и будет право так говорить, то именно во время беременности.

Биение крошечного, размером не больше персиковой косточки, сердечка – лишь эхо вашего собственного пульса. Ваш вдох дает воздух и для его дыхания. Одна кровь течет по его и вашим венам, и ни одна капля вашей красной крови не знает, останется ли она вашей или его или прольется и умрет, как плата за зачатие и роды.

Кусочек хлеба, который вы жуете, – это строительный материал для ножек, которыми он будет делать первые шаги, для кожи, которая их покроет, для глаз, которыми он будет видеть, для мозга, который будет освещен мыслью, для рук, которые он протянет к вам, и для улыбки, которая будет сопровождать его первое «мама».

Вам двоим суждено пережить решающий момент: вместе, в общей боли и страдании. Но пробьет час – сигнал:

– Пора.

И одновременно он, ребенок, скажет: «Я хочу жить своей жизнью», а вы скажете: «С этого момента ты можешь жить своей жизнью».

Мощными спазмами вы исторгните ребенка из своего чрева, невзирая на его боль, и он прорвется твердо и неумолимо, не обращая внимания на ваши страдания.

Жестокий акт.

Нет, совсем наоборот – вы двое совершите невероятное количество пульсирующих движений, незаметных, тонких и удивительно ловких, так что, получая свою долю жизни, ни один из вас не возьмет больше, чем каждому положено по закону, универсальному и вечному.

«Мой ребенок».

Нет, даже в долгие месяцы беременности или в часы родов он не ваш.

3

Вы говорите: «Мой ребенок».

Нет, он общий – ребенок матери и отца, дедов и прадедов.

Чье-то далекое «я», дремавшее в сонме предков, давно забытый голос вдруг обретает силу в вашем ребенке.

Триста лет назад, в военное или мирное время, в калейдоскопе скрещивающихся рас, народов и классов кто-то овладел кем-то – с согласия или насильно, в момент ужаса или под действием любви, – кто-то совершил измену или соблазнил. Неизвестно, кто и когда, но Бог записал событие в книгу судеб, а теперь антрополог пытается разгадать его по форме черепа и цвету волос.

Порой впечатлительный ребенок воображает, что он подкидыш, чужак в доме своих родителей. И это так: его прародитель умер столетия назад.

Ребенок подобен пергаменту, усыпанному мельчайшими иероглифами, и вам под силу расшифровать лишь часть. Остальное можно лишь стереть или вычеркнуть и заполнить собственным содержанием.

Ужасный закон? Нет, прекрасный. Он превращает каждого вашего ребенка в первое звено в бессмертной цепи поколений. Найдите в этом незнакомце дремлющую частицу себя. Может, вы отыщете ее или разовьете.

Ребенок и бесконечность.

Ребенок и вечность.

Ребенок – пылинка в пространстве.

Ребенок – мгновение во времени.

4

Вы говорите: «Он должен… Я хочу, чтобы он…»

Вы ищете пример для подражания, выбираете ту жизнь, которую хотели, чтобы он прожил.

И не важно, что всюду посредственность и обыденность. Какая разница, что кругом серость.

Люди копошатся, суетятся, напрягаются – мелкие заботы, низменные стремления и банальные цели…

Несбывшиеся ожидания, гнетущая тоска, вечная печаль…

Торжество несправедливости.

Цепенеешь от безразличия, лицемерие душит.

Зубастые и когтистые нападают, а все тихие уходят в себя.

Люди не просто страдают, но и марают себя…

Кем станет ваш ребенок?

Бойцом или просто рабочим, командующим или рядовым? Или просто счастливым?

Где искать счастье и что это вообще такое?

Есть ли кто-нибудь, кто знает?

Справитесь?

Все ли можно предвидеть, как защитить ребенка от бед?

Мотылек, кружащий над бурным жизненным потоком. Как укрепить его крылья, не снижая полета, как закалить его, не утомляя?

Собственным примером, помочь словом, советом или делом?

А если он откажется?

Через пятнадцать лет он будет смотреть в будущее, а вы – в прошлое. Для вас – воспоминания и привычки, для ребенка – непостоянство и амбициозные надежды. Вы сомневаетесь, а он уверенно глядит вперед, вы боитесь, а он бесстрашен.

Молодость, если она не насмехается, не отвергает и не презирает, всегда стремится исправить несовершенное прошлое.

Так и должно быть. И все же…

Пусть ищет, только бы не заблудился, пусть взбирается, лишь бы не упал, пусть роет землю, только бы не сбил руки в кровь, пусть борется, лишь бы аккуратно.

Он скажет:

– У меня свое мнение. Хватит меня опекать.

– Ты мне больше не доверяешь? Я тебе больше не нужна? Моя любовь тебя тяготит? Безрассудное дитя, ты ничего не знаешь о жизни. Бедное дитя, неблагодарное!

5

Неблагодарное.

Благодарна ли Земля Солнцу за то, что оно светит? Благодарно ли дерево семени, из которого оно выросло? Поет ли соловей своей матери за то, что она когда-то согрела его своей грудью?

Отдаете ли вы своему ребенку то, что сами взяли у родителей, или же одалживаете с гарантией возврата, тщательно высчитывая и фиксируя проценты?

Ваша любовь – услуга, за которую вы просите плату? «Мать-ворона бешено мечется, почти садится на плечо мальчика, яростно цепляется клювом за его палку, низко летает над ним, бьет головой, словно молотком, по стволу дерева, отрывает веточки и каркает пронзительным, напряженным голосом, полным отчаяния. Как только мальчик роняет птенца, она пикирует с расправленными крыльями и волочит их по земле. Она раскрывает клюв в крике, но нет голоса, поэтому ворона бьет крыльями по воздуху и продолжает прыгать вокруг ног мальчика, ошалело и нелепо. Когда всех ее детей убьют, она взлетит на дерево и заглянет в пустое гнездо; кружась вокруг, она все думает» (Жеромский¹).

Материнская любовь – стихия. Люди переделали ее каждый на свое усмотрение. Весь цивилизованный мир, за исключением некоторых культур, практикует детоубийство. Пара, у которой двое детей, хотя могли иметь двенадцать, – это убийцы десяти, которые так и не появились на свет, и среди них был один особенный, «их ребенок». Может, среди неродившихся они убили именно самого ценного.

Что же тогда делать?

Воспитывать не тех, кто не родился, а тех, кто появился и будет жить.

6

Здоров ли ребенок?

Все еще непривычно, что ребенок и мать – больше не одно целое. Он сам по себе. Еще совсем недавно, в период их двойной жизни, забота о ребенке была частью заботы о себе.

Она так ждала, что все это скоро закончится, так сильно хотела, чтобы все осталось позади. Она верила, что, как только роковая минута пройдет, исчезнут и тревога, и страх.

А теперь?

Удивительно: раньше ребенок был к ней ближе, воспринимался больше как ее собственный, она была увереннее в его безопасности и лучше понимала его. Думала, что знает, как о нем заботиться. Но с той поры, как опека над ним перешла в чужие руки – опытные, квалифицированные, – она сама, оттесненная на второй план, чувствует тревогу.

Мир уже забирает его у нее.

В периоды вынужденного бездействия она задается вопросами. И ряд вопросов резко выделяются в долгие часы вынужденного бездействия: что я ему дала? достаточно ли его подготовила? дала ли безопасность?

Здоров ли он? Почему же тогда плачет?

Почему худой, почему так плохо сосет, мало спит, а иногда и слишком много. Почему у него такая большая голова, кривоватые ножки, а крошечные кулачки так крепко сжаты? Почему кожа такая красная и прыщики на носу, почему он щурится? Почему он чихнул, кашлянул, подавился, охрип?

Так и должно быть? Может, от нее что-то скрывают?

Она смотрит на это беспомощное маленькое существо, непохожее ни на одного из тех маленьких беззубых существ, которых она раньше видела на улице или в парке.

Может, через три-четыре месяца он будет точно таким же, как они? А может, они ошибаются? Может быть, не так внимательны?

Мать с сомнением прислушивается к голосу доктора, пристально смотрит на него: она хочет прочитать по его глазам, по положению плеч, поднятой брови и хмурому выражению лица, говорит ли он ей правду, колеблется ли и достаточно ли компетентен.

7

«Красив ли твой ребенок? Да мне все равно».

Так говорят неискренние матери, стремящиеся подчеркнуть свой серьезный подход к воспитанию.

Красота, обаяние, осанка, приятный голос – наряду с умом и здоровьем это тот капитал, которым вы наделили своего ребенка; эти качества облегчают его жизненный путь. Однако красоту, не подкрепленную другими достоинствами, не следует переоценивать, это может только навредить. И тем более внимательного отношения от вас она требует.

Воспитание красивого ребенка отличается от взращивания невзрачного. Однако, поскольку процесс воспитания невозможен без участия самого ребенка, не следует стыдливо скрывать от ребенка проблемы, связанные с красотой, потому что именно это и портит его.

Это напускное презрение к внешнему облику – пережиток Средневековья. Как человек, чуткий к красоте цветка, бабочки или пейзажа, может оставаться безразличным к красоте другого человека?

Хотите скрыть от ребенка тот факт, что он – красив? Если никто из близких не скажет ему об этом, это сделают незнакомцы, как взрослые, так и сверстники: на улице, в магазине, в парке, где угодно – восхищенным восклицанием, улыбкой или взглядом. Ему скажут об этом и некрасивые, невзрачные дети. Ребенок поймет, что красота дает привилегии, так же как он понимает, что своей рукой можно пользоваться.

Подобно тому, как слабый ребенок может развиваться нормально, а здоровый может стать жертвой несчастного случая, так и красивый ребенок может быть несчастен. Тот, кто скрыт под броней уродства – неприметный и невыразительный, – может жить счастливо. Ибо всегда важно помнить, что жизнь постоянно стремится купить, обмануть или украсть любое преимущество, как только осознает его истинную ценность. Именно на этих весах, считывающих тысячные доли колебаний, возникают неожиданности, которые изумляют воспитателей: почему?

– Меня не волнует красота!

Вы начинаете с ошибки и обмана.

8

Умен ли он?

Сначала мать задает этот вопрос с тревогой, но вскоре начнет выдвигать требования.

Ешь, даже если не голоден и тебя тошнит; ложись спать в слезах, даже если сможешь уснуть только через час. Потому что так нужно, ты должен, потому что я так хочу, чтобы ты был здоровым и в хорошей форме.

Не играй с песком, носи узкие брюки, следи за прической, потому что я хочу, чтобы ты выглядел красиво.

«Он еще не говорит… Он старше, чем… но пока еще не умеет… Он плохо учится…»

Вместо того чтобы внимательно наблюдать за ребенком, учиться понимать его, берут первый попавшийся пример «умного ребенка» и выдвигают требование к своему собственному: вот образец, на который ты должен равняться.

Для состоятельных родителей ненавистна мысль, что их ребенок может стать ремесленником. Лучше пусть он вырастет несчастным и без моральных устоев. Это не любовь к ребенку, а родительский эгоизм, не благо для личности, а стремление общества, не поиск пути, а следование общественным условностям.

Существуют активные и пассивные люди, живые и апатичные, стабильные и непостоянные, покорные и своенравные, творческие и повторяющие за кем-то, поверхностные и глубокие, конкретные и абстрактные, реалисты и фантазеры; выдающаяся и плохая память; изобретательность в использовании приобретенных знаний и честная нерешительность, врожденный деспотизм и рефлексивность, критичность; преждевременное и медленное развитие, узкие и широкие интересы.

Но кого это действительно волнует?

«Пусть хотя бы четыре класса закончит», – смиренно говорят родители.

Предвижу впечатляющее возрождение физического труда с энтузиастами им заниматься из всех слоев общества. Однако пока будем наблюдать борьбу родителей и школы с любым исключительным, нетипичным, слабым или несбалансированным проявлением ребенка.

Не просто «умный», а скорее «какого рода ум?».

Наивно просить семью добровольно пойти на тяжелую жертву. Изучение способностей ребенка и разные психологические тесты эффективно гасят эгоистичные амбиции родителей. Конечно, все это пока еще далекое будущее.

9

Хороший ребенок.

Не путайте «хороший» и «удобный».

Ребенок мало плачет, не мешает вам спать по ночам; он доверчив, спокоен и добродушен – значит, хороший.

Капризный и шумный без причины, доставляет матери больше неприятностей, чем приятных волнений, – плохой.

Некоторые младенцы, независимо от своего самочувствия, либо менее, либо более терпеливы. Одному достаточно небольшого недомогания, чтобы расплакаться, а другой останется бодрым даже в самый болезненный момент и расплачется лишь единожды.

Один младенец всегда сонный, его движения вялые, он вяло сосет, а его плач негромкий и бесстрастный.

Другой – возбудимый, его движения энергичны, он яростно сосет и плачет до тех пор, пока не побледнеет.

Заходится, захлебывается, приходится приводить его в чувства, порой с трудом возвращается к жизни. Я знаю: это болезнь, которую мы лечим рыбьим жиром, фосфором и безмолочной диетой. И все же этот недуг не должен мешать ребенку вырасти в целеустремленного взрослого человека с необычайной жизненной силой и выдающимся интеллектом. Наполеон в младенчестве тоже заходился криком.

Все современное воспитание направлено на то, чтобы ребенок был «хорошим»; последовательно, шаг за шагом, оно стремится усыпить, подавить и разрушить все, что способствует формированию его воли и свободы, его характера и напористости его требований и целей. Воспитанный, послушный, добродушный и «удобный», без учета того, что внутренне он будет безволен, а в жизненных делах беспомощен.

10

Крик ребенка – неприятная неожиданность для молодой матери.

Она знала, что младенцы плачут, но, думая о собственном ребенке, упустила этот факт из виду: ждала от него лишь очаровательных улыбок.

Она будет прислушиваться к его потребностям, воспитывать его разумно, на современный лад, под руководством опытного врача. Ее ребенок не должен плакать.

Но однажды ночью, когда она еще не пришла в себя, а часы родов, казавшиеся вечностью, до сих пор живы в ее памяти, едва насладившись сладостью беззаботной усталости, лени без угрызений совести и отдыха после дел и отчаянных усилий, первых в ее нежной жизни, она поддается иллюзии, что все ее проблемы теперь позади, потому что дитя – этот другой – уже самостоятельно дышит. Преисполненная спокойствием, она способна лишь задавать природе вопросы, полные таинственных шепотов, даже не дожидаясь ответа.

И вдруг…

Деспотичный крик ребенка, требующего чего-то, жалующегося на что-то, зовущего на помощь, и она не может его понять.

Не засыпай!

«Но я не могу, не хочу, я не знаю как!»

Этот первый крик при свете ночника предвещает борьбу двух жизней: одна – зрелая, обязанная идти на уступки, отречения и жертвы, защищает себя; другая – новая и молодая, борется за собственные права.

Сегодня вы не осуждаете ее; ребенок не понимает, он страдает. Но настанет час, когда вы скажете: «И мне больно, и я страдаю».

11

Существуют новорожденные и младенцы, которые плачут мало, и тем лучше. Но есть и такие, у которых при плаче на лбу набухают вены, выпячивается темечко, личико и головку заливает багряная краска, губы синеют, беззубый ротик дрожит, животик вздувается, руки сжимаются в кулачки, а ножки бьют в воздухе. Внезапно ребенок замирает, измученный, с выражением полной покорности смотрит «с укором» на мать, моргает, моля о сне, но, несколько раз вздохнув, вновь заливается похожим и, возможно, даже более сильным криком.

Смогут ли эти крошечные легкие, малюсенькое сердце и едва сформировавшийся мозг выдержать все это напряжение?

Ради бога, где доктор?

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем врач приезжает. Он слушает ее опасения с высокомерной улыбкой, такой странный и недоступный, профессионал, для которого ребенок – всего лишь один из тысячи. Он здесь, но скоро уйдет, чтобы заняться другими страданиями, выслушать иные жалобы; он пришел рано утром, и теперь все кажется светлее: светит солнце, люди ходят по улицам; он пришел как раз тогда, когда ребенок, измученный бессонницей, заснул и когда едва заметны следы ужасной ночи.

Мать слушает его, иногда невнимательно. Ее мечта о враче-друге, проводнике, сопровождающем ее в кропотливом путешествии, угасает навсегда.

Она вручает ему гонорар и снова остается наедине с горьким убеждением, что врач – это равнодушный незнакомец, который ничего не понимает. Он и сам несколько нерешителен и ничего определенного не сказал.

12

Если бы только молодая мать знала, насколько важны эти первые дни и недели, и не столько для здоровья ребенка сегодня, сколько для будущего их обоих!

И как легко это время можно упустить.

Мать должна осознать и примириться с мыслью, что для врача ее ребенок представляет интерес лишь как источник дохода и средство для удовлетворения собственного тщеславия. Так же и для мира он ничего не значит и дорог только ей…

Ей следует смириться с современным состоянием науки, которая лишь предполагает, пытается выяснить, исследует и движется вперед, которая помогает, но не дает гарантий…

Она должна смело взглянуть правде в глаза: воспитание ребенка – это не забавное развлечение, а задача, которая требует усилий, забот, финансовых вложений и бессонных ночей…

Вместо того чтобы переплавить все это в горниле чувств в честное осознание, лишенное иллюзий, детской капризности и эгоистичной горечи, она способна перевести ребенка и няню в отдаленную комнату, потому что «не может вынести» страданий малютки, «не может слушать» его мучительные крики. Она будет вновь и вновь вызывать врачей, не приобретая собственного опыта, – ошеломленная, оцепеневшая, разбитая.

Как наивна материнская радость, что она поняла первую невнятную речь своего ребенка, догадалась о значении неправильно произнесенных и незаконченных слов.

Только сейчас?.. Только это?.. И не больше?

А как же язык слез и улыбок, взгляда и гримас, язык движений и сосания?..

Не отрекайтесь от этих ночей! Они дадут вам то, чего не даст ни одна книга и ни один совет. Их ценность не только в знании, но и в глубоком духовном потрясении, которое удерживает вас от возвращения к бесплодным мыслям: «Что могло произойти, как должно быть, как было бы хорошо, если бы…», и учит действовать в реальных условиях.

В эти ночи может родиться чудесный союзник вашего ребенка, ангел-хранитель – интуиция материнского сердца, ясновидение, включающее в себя стремление к исследованиям, зоркие мысли и незамутненные чувства.

13

Случалось и такое: меня вызывала мать.

– С ребенком, в общем-то, все в порядке, он здоров. Но я бы хотела, чтобы вы его осмотрели.

Я осматривал ребенка, давал несколько советов, отвечал на вопросы. С ребенком определенно все в порядке, он мил и весел.

– До свидания!

И в тот же или на следующий день:

– Доктор, у ребенка жар.

Мать заметила то, что я, как врач, не обнаружил при поверхностном осмотре во время короткого визита.

Часами склонившись над ребенком, не владея методикой наблюдения, она не могла точно объяснить, что заметила, и, не будучи уверенной в своих способностях, не смела признаться в сделанных ею тонких наблюдениях.

Она обратила внимание, что голос ребенка, хотя и не хриплый, несколько приглушенный. Малыш лепечет чуть меньше и не так громко, как обычно. Во сне вздрогнул чуть сильнее привычного. Рассмеялся, когда проснулся, не так звонко. Сосал медленнее, с перерывами, как будто отвлекался на что-то. Скривился, когда улыбался, или так только показалось? Отшвырнул со злостью любимую игрушку – почему?

Заметив глазом, ухом, соском груди сотни микрожалоб, она поняла детский посыл: «Я плохо себя чувствую. Мне нездоровится».

Мать не верила своим глазам, потому что ни об одном таком симптоме в книге не читала.

14

В бесплатную поликлинику работающая мать приносит младенца, которому несколько недель.

– Не сосет грудь. Как только хватает сосок, тут же бросает его с криком. Из ложечки пьет хорошо. Иногда, во сне или в период бодрствования, вдруг вскрикивает.

Осматриваю его рот и горло – ничего необычного.

– Дайте ему, пожалуйста, грудь.

Ребенок ощупывает сосок губами, но сосать не хочет.

– Он такой недоверчивый стал.

Наконец ребенок хватает грудь и быстро, словно в отчаянии, несколько раз глотает, а затем отпускает с криком.

– Посмотрите, у него что-то на десне.

Смотрю еще раз – язвочка, но странная: только на одной стороне.

– Вот здесь что-то чернеется, зуб, что ли?

Вижу что-то твердое, желтое и овальное, с черной линией по краю. Дотрагиваюсь – движется. Приподнимаю – вижу маленькое углубление с кроваво-красным ободком.

Наконец достаю это «что-то»: семечко.

Над колыбелькой висит клетка с канарейкой. Птица уронила шелуху, и она упала прямо на губу ребенка, а затем соскользнула ему в рот и вдавилась в десну.

Ход моих мыслей: stomatitis catarrhalis, soor, stom. aphtosa, gingivitis, angina² и так далее.

Она: «Болит что-то во рту».

Я два раза осматривал ребенка… А она?

15

Если врач иногда удивляется точности и доскональности материнских наблюдений, то, с другой стороны, он с не меньшим удивлением обнаруживает, что она зачастую не способна не то что понять, а даже заметить самый простой симптом, не говоря уже о его понимании.

Ребенок плачет с момента рождения, больше она ничего странного не заметила. Он плачет постоянно!

Плач возникает внезапно, сразу достигая пика, или это печальное хныканье, постепенно перерастающее в крик? Успокаивается ли он сразу после опорожнения кишечника или мочевого пузыря или после того как вырвало (или сам выплюнул)? Внезапно и яростно кричит во время купания, вставания? Плачет ли он, словно жалуясь, без внезапных всплесков? Как он двигается во время плача? Трется ли он головкой о подушку или причмокивает ртом, как будто сосет? Успокаивается ли он, когда его носят на руках, переворачивают или часто меняют его положение? Засыпает он крепко и надолго после плача или просыпается от любого звука? Плачет ли он до или после сосания, больше утром, вечером или ночью?

Успокаивается ли он во время сосания? Надолго? Отказывается ли от груди? Каким образом? Отпускает ли он сосок, как только взял его в рот, или в процессе глотания, вдруг или через некоторое время? Категорически отказывается брать грудь или его получается уговорить? Как сосет? Почему не сосет? В момент болезни как он будет сосать грудь? Жадно и интенсивно сначала, потому что голоден, а потом быстро и отрывисто, с паузами то тут, то там, потому что ему не хватает воздуха? А если будет боль при глотании, как тогда быть? Плач может быть не только от голода и когда «животик болит», но и когда болят губы, десны, язык, горло, нос, пальцы, ухо или ломит кости, или может быть вызван болезненной травмой, полученной во время клизмы, или болезненным мочеиспусканием, тошнотой, жаждой, кожным зудом; плач может быть из-за тугой ленты на одежде, складки на пеленке, кусочка ваты, застрявшего в горле, шелухи семечка, выпавшей из канареечной клетки.

Вызовите врача на десять минут, но сами наблюдайте за ним двадцать часов.

16

Книги с их готовыми рекомендациями притупили взгляд, отучили мыслить.

Питаясь чужим опытом, мнением и умом, люди настолько утратили веру в себя, что отказываются думать сами.

Словно то, что сказано в книге, – откровение, а не результат наблюдения – только чужого, а не вашего и над незнакомым, а не вашим ребенком.

Школа воспитала трусость, боязнь показаться несведущим.

Сколько раз мать, выписав волнующие ее вопросы, не может заставить себя озвучить их врачу?

И как редко она протягивает ему лист бумаги, потому что боится, что «написала какую-то глупость». Сама же, скрывая собственное невежество, она тем самым вынуждает врача маскировать сомнения и колебания, ждет от него определенности. Как неохотно люди принимают условные ответы, как им не нравится, когда врач размышляет вслух у колыбели. Как часто его заставляют стать пророком, а он в их глазах становится шарлатаном.

Иногда родители не хотят признавать то, что они знают или видят.

Роды в той среде, где царит фанатичный культ удобства, – это нечто настолько уникальное и раздражающе исключительное, что мать категорически требует высокой награды от природы. Поскольку она согласилась нести жертву, трудности и недуги беременности, а также муки родов, ребенок должен быть таким, каким она хотела бы его видеть.

Хуже того, привыкнув, что за деньги можно купить все что угодно, она отказывается мириться с фактом, что нищий может получить то, чего магнату не достанется, даже если попросит.

Как часто родители в поисках того, что выпущено на рынок под ярлыком «здоровье», покупают подделки, которые либо не помогут, либо навредят.

17

Младенцу нужна материнская грудь, независимо от того, родился он в благословенном браке или в результате порочной связи; независимо от того, шепчет ли мать: «Мое маленькое сокровище» или вздыхает: «Что мне с ним делать?»; почтительно ли поздравляют ее светлость или бросают вслед деревенской девушке: «Блудница!»

Проституция, которая служит мужчинам, находит свое социальное дополнение в обществе кормилиц, которое служит женщине.

Пора окончательно осознать узаконенное кровавое преступление, совершенное над беспомощным ребенком, – и это даже не на благо имущих. Ведь кормилица может кормить двоих детей: своего и чужого. Молочная железа дает столько молока, сколько ей потребуется. И кормилица теряет молоко, когда ребенок получает меньше, чем может дать грудь.

Действующая формула: полная грудь, слабый ребенок – молоко пропадает.

Странный факт: в менее серьезных случаях мы склонны консультироваться с несколькими врачами, но в таком важном, как вопрос о самостоятельном кормлении своего ребенка, мы довольствуемся одним советом, порой неискренним, предложенным кем-нибудь из окружающих.

Каждая мать может кормить, у каждой достаточно питательных веществ; только незнание техники кормления лишает ее этой естественной способности.

Боли в груди, поврежденные соски представляют собой определенное препятствие; но здесь страдания компенсируются осознанием матерью того, что она прошла период беременности, не перекладывая свою тяжелую ношу на плечи наемной работницы. Ибо кормление – это продолжение беременности, «теперь ребенок переместился из материнского чрева наружу, и, отделившись от плаценты, схватил грудь и пьет не красную кровь, а белую».

Кровь? Да, материнскую, потому что таков закон природы, а не кровь молочного брата – что узаконили люди.

Эхо интенсивной борьбы за право ребенка на грудное вскармливание. Сегодня на первом плане жилищный вопрос. А что будет завтра? Таким образом, интересы автора определяются моментом, в котором он живет.

18

Может, мне следовало бы написать что-то вроде сонника, в котором действия по уходу за младенцем трактовались бы на разный лад.

«Вес в три с половиной килограмма при рождении – к здоровью и благополучию».

«Зеленый, слизкий стул – к тревоге, к плохим новостям».

Может, стоило бы также составить руководство с советами и указаниями в любви.

Однако мой опыт показывает, что нет совета, который нельзя довести до абсурда, прибегая к нему в любых ситуациях.

Старая система: грудное вскармливание тридцать раз в день, чередуя с касторовым маслом. Младенца передают с рук на руки, всей семьей его качают и баюкают. Его подносят к окошку или зеркалу, хлопают в ладоши, гремят погремушками, поют песенки – полнейший балаган.

Новая система: грудное вскармливание каждые три часа. Младенец, наблюдающий за подготовкой к кормлению, теряет терпение и начинает плакать. Мать смотрит на часы: еще четыре минуты. Засыпает – мать будит его, потому что время есть; время кормления подошло к концу – мать отрывает его от груди голодного. Младенец лежит в кроватке – нельзя трогать. Нельзя приучать все время находиться на руках! Мытый, сухой, сытый, он должен спать, а не спит. Ходить только на цыпочках, окна зашторить. Как в больничной палате, не иначе.

Зачем думать, если есть предписания.

19

Не «как часто кормить», а «сколько раз в сутки».

Поставленный таким образом вопрос дает матери свободу действий: пусть она сама определит время кормления, подходящее ей и ребенку.

Сколько раз в сутки младенец должен есть?

От четырех до пятнадцати.

Как долго ребенка нужно держать у груди?

От четырех минут до 45 минут и дольше.

Чаще всего мы сталкиваемся с грудью, легко и трудно сцеживающей молоко, с обильным или скудным питанием, с хорошо выраженным или плоским соском, с тугим или склонным к трещинам. Мы встречаем младенцев, сосущих охотно, капризно или лениво. Поэтому здесь нет единого предписания.

Сосок плохо выражен, но выносливый; новорожденный будет сосать охотно. Пусть сосет часто и долго, чтобы «разработать» грудь.

Молока много, а младенец слабый. Тогда стоит попробовать сцедить немного молока перед кормлением, чтобы заставить ребенка поднапрячься. Ему трудно? В таком случае сначала дайте ему грудь, а затем сцедите остатки.

Грудь туговата, и ребенок вялый: он начинает сосать через десять минут. На одно глотательное движение может приходиться одно, два, пять сосательных. Количество молока за глоток может быть разным.

Ребенок лижет или сосет грудь, но не глотает; глотает либо редко, либо часто.

«Молоко по подбородку течет». Может, из-за того, что в груди избыток молока, или же его недостаточно, и младенец, проголодавшись, усиленно сосет и давится во время первых нескольких глотков.

Как можно, не зная мать и ребенка, давать рекомендации?

«Пять кормлений в день по десять минут каждое» – это нерабочая схема.

20

Без весов невозможно освоить правильную технику грудного вскармливания. В противном случае все наши действия будут как пальцем в небо.

Не взвесив ребенка, нельзя узнать, высосал ли младенец три или десять ложек молока. А ведь именно от этого зависит, как часто или как долго, сосать обе груди или только одну.

Весы могут стать мудрым советчиком, если показывают фактическое положение вещей, но могут стать и тираном, если мы захотим получить схему «нормального» роста ребенка. Следует остерегаться перехода от предрассудков о «зеленом стуле» к предрассудкам об «идеальных кривых». Как взвешивать?

Интересно, что есть матери, которые провели сотни часов за разучиванием этюдов на фортепиано, но считают, что освоение работы весов – слишком обременительно. Взвешивать до и после кормления? Сколько хлопот! Однако некоторые матери подходят к весам, к этому обожаемому домашнему «врачу», с особым почетом.

Дешевые весы для грудничков, широко распространяемые вплоть до сельских домов, – это социальный вопрос. Кто за него возьмется?

21

Как так получилось, что одно поколение детей растет на молоке, яйцах и мясе, а другое получает злаки, овощи и фрукты?

Это явление можно связать с развитием химии, исследованиями в области обмена веществ.

Но суть этих изменений глубже.

Новая диета – выражение доверия науки к живому организму, уважение к его воле.

Давая белки и жиры, наши предшественники стремились заставить организм развиваться с помощью специально подобранной диеты; сегодня мы даем все – пусть живой организм самостоятельно выбирает, что ему нужно, что для него полезно. Пусть он сам управляет своими силами и ресурсами.

Важно не то, что мы даем ребенку, а то, что он усваивает. Поскольку любое насилие и излишество – это балласт, а любая крайность – возможная ошибка.

Даже если мы поступаем в целом правильно, мы можем совершить ошибку, и, регулярно повторяя ее, мы либо причиняем вред организму ребенка, либо усложняем ему работу.

Когда, как и чем прикармливать?

В случае когда ребенку уже не хватает литра высосанного молока, можно постепенно, наблюдая за реакцией организма, прикармливать всем, в зависимости от его вкусов и предпочтений.

22

А как же смеси?

Важно различать науку о здоровье и торговлю здоровьем.

Лосьон для роста волос, эликсир для зубов, омолаживающая пудра для лица или смеси, стимулирующие прорезывание зубов, – все это зачастую позор для науки.

Производитель обещает, что с его смесями стул ребенка станет нормальным, а вес увеличится. Он будет поставлять то, что удовлетворяет мать и приятно на вкус ребенку. Но смеси не дают тканям необходимых микроэлементов, делают ребенка рыхлым и раскормленным, не укрепляют иммунитет и не повышают жизненные силы. Производитель всегда будет дискредитировать грудное вскармливание, хоть и аккуратно, просто порождая сомнения, постепенно искушая и потакая слабостям потребителя.

Можно сказать: всемирно известные исследователи одобряют смеси. Ученые – всего лишь люди: кто-то из них менее или более проницателен, другие осторожны, опрометчивы, честны или и вовсе мошенники. Сколько из них стали корифеями науки не благодаря своим выдающимся способностям, а с помощью хитрости, привилегии денег и высокого происхождения!

Наука требует дорогостоящих оснащенных лабораторий, которые можно получить не только за счет реальных умений, но и ценой изворотливости, лицемерия и интриг.

Однажды мне довелось присутствовать на заседании, где человек нагло присваивал себе результаты добросовестных исследований, проводившихся в течение двенадцати лет. Мне известно об открытии, которое было сфабриковано для презентации на престижной международной конференции. Питательный препарат, ценность которого была подтверждена десятками «звезд» из области медицины, оказался подделкой; состоялся суд: публичный скандал был быстро замят.

Не важно, кто хвалил препарат, важнее, кто отказался это делать, несмотря на все усилия торговых представителей и производителя. И такие джентльмены, безусловно, знают свое дело и умеют влиять на прессу. Крупные фирмы с капиталом, исчисляющимся миллионами, влиятельны; они представляют собой силу, которой не каждый может противостоять.

Некоторые моменты, поднятые в этих главах, перекликаются с моим уходом из медицины. Я был свидетелем преступной халатности и некомпетентности. На бедности и запущенности начали нагло наживаться иностранные фармацевтические компании. Сегодня у нас есть медицинские клиники, детские сады при заводах, летние лагеря, санатории, школьные медпункты и медицинское страхование. Все еще есть неразбериха и недостатки, но, по крайней мере, мы дожили до начала. Сегодня можно доверять смесям и лекарствам; их задача – помогать, а не заменять гигиену и социальную помощь детям.

23

У ребенка жар, насморк.

Это очень опасно? Когда он поправится?

Наш ответ – результат ряда размышлений, основанных на том, что нам известно и что мы заметили.

Итак: крепкий ребенок перенесет легкую инфекцию за день-два. Если же болезнь серьезная или ребенок слабенький, простуда может длиться неделю. Время покажет.

Другой случай: незначительная жалоба, но ребенок очень маленький. У младенцев простуда часто распространяется со слизистой оболочки носа на горло, трахею и бронхи. Увидим.

Наконец, девяносто из ста подобных случаев заканчиваются быстрым выздоровлением; в семи недомогание затягивается, а в трех – развивается серьезное заболевание, которое может даже привести к летальному исходу.

Правда, под видом легкой простуды может скрываться другое заболевание?..

Но мать требует уверенного ответа, а не предположений.

Диагноз можно уточнить, сдав анализ мокроты, мочи, крови и спинномозговой жидкости. Ребенку также могут сделать рентген, вызвать специалистов. Вероятность правильного диагноза, прогноза и лечения безусловно возрастет. Но не будет ли это преимущество компенсировано вредом, причиняемым многократными медицинскими осмотрами, присутствием большого количества врачей, каждый из которых может принести еще более опасную инфекцию в волосах, складках одежды или дыхании?

Где ребенок мог простудиться?

Этого можно было избежать.

Но разве эта незначительная инфекция не улучшает иммунитет ребенка, делает его более устойчивым к той, которая может поразить его через неделю или месяц, разве она не совершенствует защитный механизм системы: в термическом центре мозга, в железах и составных частях крови? Можно ли изолировать ребенка от воздуха, которым он дышит, содержащего тысячи бактерий в одном кубическом сантиметре?

Не станет ли новое столкновение между тем, чего мы желали, и тем, что мы должны принять, еще одной попыткой наделить мать не знаниями, а разумом, без которого она не сможет должным образом воспитать своего ребенка?

24

Пока смерть косила рожениц, никто особо не задумывался о новорожденном. На него обратили внимание, когда асептика и развитие медицинских методов стали гарантировать жизнь матери. Пока доминировала детская смертность, все внимание науки было сосредоточено на бутылочке и пеленках. Может, уже совсем скоро, в не слишком отдаленном будущем, мы задумаемся не только о вегетативном, но и о психическом развитии ребенка до года, его личности и жизни. То, что сделано до сих пор, – еще даже не начало работы.

Ряд психологических проблем на грани соматики и психики ребенка безграничен.

В детстве Наполеон страдал от столбняка. У Бисмарка был рахит, и, бесспорно, каждый пророк и злодей, герой и предатель, большой и малый, спортсмен и слабак – каждый был младенцем, прежде чем стал зрелым человеком. Если мы намерены исследовать истоки мыслей, эмоций и стремлений до того, как они развились, дифференцировались и сложились, мы должны обратиться к младенцу.

Только при безграничном невежестве и поверхностности можно проигнорировать тот факт, что младенец представляет собой некую четко очерченную индивидуальность, состоящую из врожденного темперамента, силы интеллекта, характера и жизненного опыта.

25

Сто младенцев. Я склоняюсь над кроватью каждого. Все разные: кто-то прожил недели, кто-то месяцы; у всех разный вес и здоровье; среди них встречаются болеющие и выздоравливающие, полные сил и те, кто едва держится в живых. Я встречаю разные взгляды: от тусклых, в дымке, лишенных выражения, упрямых и сосредоточенных, вплоть до ярких, теплых и вызывающих. Что до улыбки, то она либо мгновенная, приветливая и дружелюбная, либо после внимательного изучения дарованная в ответ на мои улыбку и ласковое слово. То, что поначалу кажется мне случайным, повторяется в течение нескольких дней. Я подмечаю доверчивых и подозрительных, уравновешенных и капризных, веселых и мрачных, неуверенных, испуганных и враждебных. Один всегда жизнерадостен: он улыбается до и после кормления грудью, когда просыпается, а когда хочет спать, поднимает веки, улыбается и снова засыпает. Другой же постоянно мрачен: с беспокойством встречает тебя, готовый заплакать; улыбнулся лишь однажды на короткий миг. Я осматриваю горло. Бурный и страстный протест. Или просто неохотно морщит лицо, нетерпеливо мотает головой и сразу же дружелюбно улыбается. Или подозрительно бдителен при каждом движении чужой руки, гневается еще до того, как испытает боль… Массовая вакцинация против оспы: пятьдесят детей в час. Это что-то вроде эксперимента. И снова – у одних реакция мгновенная и энергичная, у других – постепенная и слабая; а кто-то и вовсе остается равнодушным.

Один ребенок просто удивляется, второй становится беспокойным, а третий явно встревожен: один быстро возвращается к нормальному состоянию, а другой запоминает надолго, не прощает. Можно списать все на возраст. Да, но лишь до определенной степени. Быстрая реакция и способность помнить прошлый опыт. Мы знаем детей, переживших болезненный опыт хирургического вмешательства; мы знаем тех, кто отказывается пить молоко, потому что им однажды дали молочную эмульсию с камфорой.

Есть ли еще что-нибудь, что так влияет на формирование психики взрослого человека?

26

Первый младенец: он только родился, но уже привык к холоду, грубой пеленке, шуму вокруг и работе сосания. Сосет грудь с усердием, расчетливо и смело. Вскоре начинает лепетать и владеть ручками. Он растет, исследует мир, совершенствуется, ползает, ходит, пускает пузыри, болтает. Удивительно, как и когда все это произошло?

Спокойное, безоблачное развитие.

Второй младенец: прошла неделя, прежде чем он освоил сосание груди. Несколько беспокойных ночей. Тихая неделя без забот, затем бурный день. Развитие несколько вялое, зубы режутся трудно. Не совсем гладкий период, но теперь все в порядке: ребенок веселый, тихий, очаровательный и забавный.

Возможно, от природы флегматичный, может, недостаточно тщательно заботились, или недостаточно разработанная грудь, но это хорошее развитие.

Третий младенец: стремительный. Веселый, легковозбудимый, при любом неприятном ощущении – внутреннем или внешнем – отчаянно борется, не жалеет энергии. Движения живые, каждый день с ним разный, не похожий на предыдущий.

Учится чему-то и тут же и забывает. Развитие нелинейно, с резкими подъемами и спадами. Сюрпризы, которые он преподносит окружающим, варьируются от самых трогательных до внешне тревожных. Трудно пока определить.

Непредсказуемый, обидчивый, капризный; возможно, очень яркая личность.

Четвертый младенец: если посчитать солнечные и пасмурные дни, первых будет немного. Недовольство как фон. Нет боли, только неприятные ощущения; нет криков, только беспокойство. Все было бы хорошо, если бы… Всегда есть некоторая сдержанность.

Несовершенный ребенок, неразумно воспитываемый…

Температура в комнате, сто граммов лишнего молока, нехватка ста граммов воды – это не только гигиенические, но и воспитательные факторы. Младенец, которому предстоит так много всего исследовать, разгадывать, усваивать, со стольким познакомиться и которому нужно научиться любить и ненавидеть, защищать себя и требовать, – такой ребенок должен чувствовать себя здоровым и бодрым, независимо от врожденного темперамента, сообразительности или вялости. Вместо навязанного неологизма «грудничок» я употребляю старое выражение «младенец». Греки говорили «нéпиос», римляне «infans». Если таково было желание польского языка, к чему нам переводить некрасивое немецкое «Säugling»? Нельзя произвольно хозяйничать в словаре старых и важных слов.

27

Зрение. Свет и тьма, ночь и день.

Сон – приглушенное время; бодрствование – что-то сильное, в этот период происходит что-то хорошее (грудь) или плохое (боль). Новорожденный смотрит на лампу, но на самом деле глядит в никуда: зрачки расходятся, а затем сходятся вновь. Некоторое время спустя младенец следит глазами за медленно перемещающимся перед ним предметом, попеременно улавливает его и теряет из виду. Контуры теней, первые наметки линий, и все это видно без перспективы. С расстояния в метр мать – это другая тень, отличающаяся от той, которая склоняется прямо над ним вблизи. Профиль ее лица похож на лунный серп, видны только подбородок и рот, но с ее коленей младенец, кажется, видит то же лицо, только уже с глазами, а когда она чуть больше наклоняется над ним, появляются волосы, и все снова выглядит по-другому. Однако органы слуха и обоняния подсказывают ребенку, что все это одно и то же. Грудь – светлое облако, со своим вкусом и запахом, окутывает теплом и добротой. Младенец отходит от груди и внимательно изучает то неведомое нечто, что неизменно появляется над грудью и из которого доносятся звуки и теплое дыхание. Ребенок еще не знает, что грудь, лицо и руки составляют единое целое – мать.

Кто-то чужой протягивает руки. Привлеченный знакомым движением и образом, он идет охотно, но вскоре понимает свою ошибку. На этот раз руки уводят его от знакомой тени, приближают к чему-то незнакомому, вызывая страх. Он вздрагивает, поворачиваясь к матери, и теперь снова чувствует себя в безопасности; он смотрит и удивляется или прячется в объятиях матери, чтобы избежать опасности.

Наконец лицо матери, исследованное руками, перестает быть тенью. Младенец неоднократно хватал ее за нос, трогал за глаз, который то сверкает, то тускнеет под покровом века, он трогал ее волосы. Конечно, каждый из нас видел, как внимательный и серьезный младенец с суровым выражением лица поднимает губы матери, смотрит на зубы и заглядывает внутрь. Единственное, что ему мешает, – это пустая болтовня, поцелуи и шутки – все то, что мы обычно называем «игрой с ребенком».

Мы просто играем, пока ребенок изучает. У него уже есть собственные истины, предположения и вопросы, которые он исследует.

28

Слух.

От слабого уличного гула за закрытым окном, отдаленных звуков, тиканья часов, разговоров и различных стуков до шепота и слов, обращенных непосредственно к ребенку, – все это порождает целую палитру ощущений, которые ребенку необходимо осмыслить и понять. Сюда еще нужно добавить звуки, издаваемые самим младенцем, – крики, лепет и бормотание. Пройдет много времени, прежде чем он поймет, что это он сам лепечет и кричит, а не какой-то невидимый человек. Когда он лежит ровно и произносит «абб, аба, ада», он внимательно слушает и изучает ощущения, которые испытывает, двигая губами, языком и гортанью. Еще не зная себя, он лишь констатирует произвольность создания этих звуков.

Всякий раз, когда я говорю с младенцем на его собственном языке: «аба, абб, адда», он выглядит удивленным, словно я таинственное существо, издающее такие знакомые звуки.

Если бы мы углубились в сознание младенца, то обнаружили бы там гораздо больше, чем ожидали. «Бедный мой малыш, бедная голодная кроха, хочет ам-ам». Младенец прекрасно понимает, но ждет, пока кормилица расстегнет лиф и поправит ему нагрудник; он становится беспокойным, происходят какие-то заминки. На самом деле все это мать говорила для себя, а не для ребенка. Ему было бы легче запомнить звуки, которыми хозяйка кликает свою домашнюю птицу: ««цып-цып-цып» или «утя-утя».

Младенец мыслит ожиданием приятных ощущений и страха перед неприятными; о том, что он мыслит не только образами, но и звуками, можно судить, например, по заразительности крика: крик предвещает какое-то несчастье или автоматически приводит в действие аппарат, выражающий недовольство.

Внимательно понаблюдайте за младенцем, когда он слышит чужой плач.

29

Младенец упорно стремится овладеть внешним миром: он готов бороться со злыми, враждебными силами вокруг себя и заставлять добрых духов служить его благополучию. Он использует два магических заклинания – крик и грудь, прежде чем обретает третий, чудесный инструмент воли: собственные руки. Если сначала младенец кричит от боли или дискомфорта, вскоре он начинает кричать, чтобы ничто его не беспокоило. Оставленный один, он плачет, но, услышав шаги матери, успокаивается; он хочет сосать грудь, поэтому начинает плакать, но останавливается, увидев обычные приготовления к кормлению.

Он распоряжается в рамках имеющихся у него знаний (их мало) и средств (они скудны). Он совершает ошибки из-за обобщения отдельных явлений и связывания двух последовательных фактов в причинно-следственную связь (post hoc, ergo propter hoc³).

Разве за увлеченностью младенца своими пинетками и его теплой привязанностью к ним не скрывается тот факт, что именно им он обязан способностью ходить? Точно так же маленькое пальто – это волшебный ковер из сказки, который переносит его в чудесный мир – на прогулку. Я считаю себя вправе делать такие предположения. Если историк литературы имеет право домысливать, что подразумевал Шекспир, создавая «Гамлета», то педагог обладает правом выдвигать предположения, которые могут быть ошибочными, но в отсутствие других дают какие-то практические результаты.

Итак, продолжим.

В комнате душно. У ребенка сухие губы, слюна густая и скудная, он беспокойный. Молоко – это еда, а если он хочет пить, ему нужно дать воды. Но он «не хочет пить»: вертит головой, выбивает из рук ложку. На самом деле он хочет пить, но еще не умеет. Почувствовав на губах желаемый напиток, он начинает вертеть головой, ища сосок. Я крепко держу его голову левой рукой и подношу ложку к его верхней губе. Теперь он не пьет, а сосет воду; выпил пять ложек и спокойно засыпает. Если пару раз неуклюже залить ему ложку жидкости в рот, он захлебнется, испытает неприятное ощущение, и тогда обязательно откажется пить с ложки. Второй пример: младенец беспокойный и недовольный, он успокаивается у груди, когда ему меняют пеленку, во время купания. Младенец страдает от зудящей сыпи. Но мне говорят, что никаких признаков ее нет. Вероятно, так и будет, а потом она все же появится через два месяца.

Третий пример: младенец сосет свои руки, когда ему не по себе; таким образом он пытается угомонить любое неприятное ощущение, включая беспокойство, вызванное нетерпеливым ожиданием чего-либо, в чем он может нуждаться, посредством знакомого и полезного сосания. Если он голоден или испытывает жажду, он сосет кулачки, делает это, если его перекормили и у него неприятное ощущение во рту, если ему больно или жарко, если раздражена кожа или десны. Как так получается, что врач может предсказать прорезывание зубов, а младенец испытывает явно неприятные ощущения в челюсти и деснах даже за несколько недель до того, как зубы действительно появятся? Не раздражает ли прорезывающийся зуб мелких нервных волокон уже в самой кости? Добавлю, что теленок страдает точно так же до появления рогов.

Последовательность действий здесь следующая: инстинктивное желание сосать, собственно сосание для избегания страданий; сосание как удовольствие или привычка.

30

Повторюсь: основным лейтмотивом, содержанием психической жизни ребенка является стремление одержать верх над неведомыми силами, исследовать тайну окружающего мира, из которого исходят как добро, так и зло. Стремясь одержать победу, он желает познать.

Повторюсь: хорошее самочувствие облегчает ему объективные изучения, все неприятные ощущения, исходящие изнутри его организма, то есть в первую очередь боль, затуманивают ясность сознания. Чтобы убедиться в этом, наблюдайте за ним, когда он здоров, в недомогании и когда болен. Испытывая боль, младенец не только кричит, но и слышит крик и чувствует его в горле, он видит его как размытые образы сквозь полузакрытые веки. Все это сильно, враждебно, угрожающе и непостижимо. Младенец обязательно сохранит эти моменты в памяти и будет бояться их, и, еще не зная себя, он связывает их со случайными образами. Вероятно, именно в этом кроется источник многих предпочтений и антипатий ребенка, страхов и странностей. Исследование развития интеллекта младенца – дело сложное, потому что он постоянно учится и забывает: это развитие, отмеченное прогрессом, застоем и регрессом. Возможно, нестабильность его ощущений играет здесь важную – возможно, самую главную – роль. Младенец изучает свои руки, выпрямляет их, качает ими вправо и влево, затем подносит одну руку близко к лицу и снова отводит ее, раздвигает пальцы, сжимает руки в кулачки и разговаривает с ними, ожидая ответа. Он хватает правую руку левой рукой и тянет ее, берет погремушку и смотрит на странно изменившееся положение руки: сначала держит игрушку в одной руке, а затем в другой, сует в рот, тут же вынимает ее и снова внимательно осматривает. Бросает погремушку, тянет за пуговицу одеяла, исследует причину ее сопротивления. Он играет, скажете вы, но, черт возьми, разве вы не видите его усилия воли и желания понять! Это ученый в лаборатории, поглощенный проблемой первостепенной важности, которая ускользает от его понимания.

Маленький ребенок выражает свою волю криком. Позже он будет делать это с помощью мимики, движений рук и, наконец, – посредством речи.

31

Раннее утро, скажем, пять часов.

Малыш проснулся, улыбается и начинает лепетать, размахивать ручками; садится и вскоре встает. А мать хочет поспать еще немного.

Конфликт между двумя желаниями, двумя потребностями, двумя сталкивающимися эгоизмами; третья стадия единого процесса: мать страдает – ребенку даруется жизнь; мать хочет отдохнуть после родов, а ребенок требует еды; мать хочет спать и видеть сны – ребенок жаждет бодрствовать. Таких столкновений будет еще очень много. Это не пустяк, а работа; поэтому наберитесь смелости и, передавая ребенка няне, признайтесь себе: «Я не хочу», даже если врач сказал вам, что вы не можете, ибо он всегда скажет так на втором этаже с окнами на улицу и никогда – на чердаке.

Может случиться и так, что мать жертвует своим ночным сном ради ребенка, но требует вознаграждения; поэтому она целует, обнимает и ласкает маленькое теплое, розовое и шелковистое тельце. Будьте бдительны: это сомнительный акт экзальтированной чувственности, который, хотя и замаскирован, таится в материнской любящей плоти, а не в сердце. Вы должны знать, что ребенок с радостью прижмется к вам, покраснев от сотни поцелуев, с блестящими от радости глазами, то есть ваша чувственность находит в нем отклик. Значит ли это, что следует вообще отказаться от поцелуев? Нет, нет. Я считаю поцелуй, в разумных пределах, ценным воспитательным фактором; поцелуй успокаивает боль, смягчает резкие слова, упреки, пробуждает раскаяние и вознаграждает усилия; это символ любви, как крест является символом религии, и действует так же. Повторяю: он есть символ, а не «должен быть» им. В любом случае, если это странное желание ласкать, гладить и нюхать, вбирать в себя ребенка, не вызывает у вас никаких сомнений, делайте, что хотите, любыми способами. Я ничего не запрещаю и ничего не приказываю.

32

Когда я смотрю, как малыш открывает и закрывает коробку, кладет в нее камешек и вынимает его, трясет коробку и внимательно слушает; как годовалый ребенок тащит за собой табурет, сгибаясь под его тяжестью и пошатываясь; как двухлетний, которому говорят, что корова мычит «му-у», добавляет: «Ада-му-у», а «Ада» – это имя домашней собаки: он делает закономерные ошибки, которые следует зафиксировать и огласить. Когда среди вещей ребенка я обнаруживаю гвозди, отрезок веревки, кусочки ткани и стеклышки, потому что все это «может пригодиться» для бесконечного числа дел; когда устраиваются соревнования, кто прыгнет дальше, ребенок прыгает и возится в своем уголке, мастерит что-то, организует общую игру; спрашивает: «Когда я думаю о дереве, то у меня в голове маленькое дерево?»; дает нищему не два гроша ради хорошей отметки, а все свое богатство в двадцать шесть, потому что тот так стар и беден и скоро умрет. Когда подросток приглаживает слюнявой ладонью волосы, потому что приезжает подруга его сестры; когда девочка пишет мне в письме, что мир порочен, а люди – звери, и не объясняет почему; когда юноша высокомерно изрекает свою крамольную, а по существу, такую банальную, давно избитую мысль, я мысленно целую этих детей, с нежностью вопрошая их: кто вы, какая чудесная тайна скрывается глубоко внутри, чем могу я вам помочь? Целую их, как астроном целует звезду, которая всегда была, есть и будет. Это поцелуй между восторгом ученого и смиренной молитвой. Но тот, кто в поисках свободы потерял Бога на своем пути, не почувствует его очарования.

33

Ребенок еще не говорит. Когда он заговорит?

Хотя речь, безусловно, является показателем развития ребенка, она не является ни единственным, ни самым важным. Нетерпеливое ожидание первого слова – доказательство незрелости родителей как воспитателей.

Если новорожденный ребенок во время купания вздрагивает и машет руками, теряя равновесие, он говорит: «Я боюсь», этот рефлекторный испуг у существа, столь далекого от понимания опасности, весьма показателен. Вы даете ему грудь, а он не берет и говорит: «Я не хочу». Он протягивает ручки, чтобы дотянуться до желаемого предмета: «Дай». С дрожащими губами, готовый вот-вот заплакать, и в защитной позе он как бы говорит незнакомцу: «Я вам не доверяю», и иногда поворачивается к матери: «Можно ему верить?»

Что такое пристальный взгляд младенца, как не вопрос: «Что это?» Он тянется к чему-то, с большим трудом достает, глубоко вздыхает и с облегчением говорит: «Наконец-то». Попробуйте отнять у него эту вещь, и он даст вам понять десятком способов: «Я не отдам». Он поднимает голову, садится и встает: «Действую». Что такое улыбка, застывшая на его губах и глазах, если не: «Как хорошо жить».

Он говорит на языке мимики, образов и чувственных воспоминаний. Мать одевает его в маленькое пальто, он радуется, всем корпусом поворачивается к двери, теряет терпение, подгоняет ее. Он мыслит образами прогулки и воспоминаниями о чувствах, пережитых в ее процессе. Младенец дружелюбен к врачу, но, как только видит ложку в его руке, сразу узнает в нем врага. Он понимает речь, основанную на мимике и интонации, но не слова.

– Где у тебя носик?

Не понимая ни слова, он по движению губ и выражению лица понимает, что от него ожидают определенного ответа.

Даже не умея говорить, он может вести очень содержательный разговор.

– Не трогай, – говорит мать. Несмотря на предупреждение, он тянется к запретному предмету; изящно склонив голову, он улыбается и пытается понять, повторит ли мать предупреждение более твердо или, обезоруженная его изощренными уловками, уступит и позволит ему делать, что ему заблагорассудится.

Не умея произнести ни слова, он может врать, причем беззастенчиво врать. Если он хочет избавиться от неприятного ему человека, он подает условный знак, сигнал опасности, и, сидя на горшке, торжествующе и вызывающе поглядывает на окружающих.

Попробуйте подразнить младенца, притворившись, что собираетесь ему что-то дать, а затем быстро спрячьте предмет; он не всегда рассердится, но, по крайней мере, обидится.

Ребенок и без слов умеет быть деспотом, настойчиво добиваться своего, тиранить.

34

Очень часто на вопрос врача, когда ребенок заговорил или пошел, смущенная мать робко дает приблизительный ответ: «Рано, поздно, нормально».

Ей кажется, что она обязана помнить точную дату такого важного события и что любые сомнения подорвут ее авторитет в глазах врача. Я говорю об этом лишь для того, чтобы показать, насколько неохотно широкая публика признает тот факт, что даже точное научное наблюдение с трудом может определить лишь приблизительную линию развития ребенка; насколько распространено желание скрыть собственное невежество, подобно тому, как это делает школьник.

Как можно определить, когда ребенок впервые сказал «мама», а не «ам, ан» и «ама»; не «адд, да», а «папа»? Как можно сказать наверняка, когда слово «мама» уже ассоциируется с образом матери и никаким другим в сознании ребенка?

Ребенок прыгает кому-то на колени, встает на ноги с чьей-то помощью или самостоятельно. Держась за край кровати, некоторое время он стоит на ногах. Он сделал два шага по полу и множество – в воздухе, передвигается, ползает, двигает перед собой стул, не теряя равновесия, только начинает ходить, то ходит, то ползает, наконец пошел. Может случиться так, что он ходил целую неделю, даже вчера, и вдруг остановился. Немного устал, потерял вдохновение. Возможно, он упал, испугался и теперь боится, две недели не ходит. Маленькая головка, бессильно опущенная на материнское плечо, не обязательно свидетельствует о серьезном недомогании, но такое поведение может быть вызвано какой-то незначительной жалобой. Ребенок в каждом своем новом движении подобен пианисту, для которого необходимы правильный настрой и абсолютная самодисциплина, чтобы хорошо сыграть сложную композицию; даже исключения из правила похожи друг на друга.

Иногда ребенок «уже плохо себя чувствовал, но не подавал виду и продолжал ходить, даже больше обычного, играл и разговаривал». В этот момент мать начинает обвинять себя: «Я подумала, что мне просто показалось, и вывела его на прогулку»; оправдывать: «Была такая прекрасная погода», а затем следует вопрос: «Могло ли это ему навредить?»

35

Когда ребенок должен ходить и говорить? – Когда ходит и говорит. Когда должны резаться зубы? – Именно тогда, когда режутся. И темечко должно зарастать только тогда, когда оно зарастает. И спать ребенок должен столько, сколько ему нужно, чтобы выспаться.

Естественно, мы знаем, когда какой этап должен наступить. В любой популярной брошюре переписаны из справочников эти мелкие истины, которые действительны для детей в целом, но просто не относятся к вашему конкретному ребенку.

Ведь есть младенцы, которым нужно либо больше, либо меньше сна; бывают ранние зубы (гнилые с момента появления) и поздние здоровые зубы здоровых детей; темечко у здоровых детей зарастает и на 9-м, и на 14-м месяце, глупыши нередко начинают болтать раньше, а умные иной раз долго не говорят.

Номера пролеток⁴, кресел в театре, срок оплаты за квартиру – чего только не выдумали люди для порядка. Все это, конечно, нужно знать, но тот, в чьем уме, воспитанном на полицейских указах, зародится мысль подчистить живую книгу природы, окажется под тяжелым грузом тревог, разочарований и неожиданностей.

Считаю своей заслугой, что я никогда не отвечал на приведенные выше вопросы рядом цифр, которые я назвал мелкими истинами. Ведь не важно то, какие зубы режутся сначала – нижние или верхние, резцы или клыки, – каждый, имеющий календарь и глаза, может установить это, важно понять, что такое живой организм и что ему нужно – это и есть искомая «великая правда», к ней можно прийти только в процессе исследований.

Даже честные врачи должны использовать две манеры поведения: сталкиваясь с разумными родителями, они действуют как ученые, признают сомнения, выдвигают предположения, решают сложные проблемы и задают интересные вопросы; сталкиваясь с глупыми родителями, они становятся деловыми наставниками: от сих до сих, и отметка ногтем на странице букваря.

«По ложечке через каждые два часа. Одно яйцо, полстакана молока и два сухарика».

36

Внимание! Или мы сейчас договоримся, или навсегда разойдемся.

Каждая мысль, пытающаяся ускользнуть, каждое чувство, вышедшее из-под контроля, должны быть призваны и приведены к порядку воинственным усилием воли.

Если мы дали ему слишком много еды или что-то неподходящее – много молока, несвежее яйцо, – его стошнит. Если мы дали ему неудобоваримую информацию – он не поймет ее, глупый совет – он не примет его, не послушается. Это не пустые слова: счастье для человечества, что мы не можем принудить детей поддаваться воспитательским влияниям и дидактическим покушениям на их здравый ум и здоровую человеческую волю.

Во мне еще не сформировалось и не утвердилось понимание того, что первостепенное и неоспоримое право ребенка – это право высказывать свои мысли, активно участвовать в наших размышлениях и суждениях относительно него. Когда мы завоюем его уважение и доверие, когда он по собственной воле доверится нам и расскажет, что он имеет право делать, – меньше станет и загадок, и ошибок.

37

Распространено мнение, что чем выше смертность среди детей рабочих, тем более сильное поколение остается жить и вырастает. Это не так: плохие условия не только убивают слабых, но и ослабляют сильных и здоровых. С другой стороны, мне кажется верным, что чем больше мать из состоятельной семьи боится мысли, что ее ребенок может умереть, тем хуже условия для того, чтобы ребенок смог стать самостоятельным взрослым, адекватно развитым физически и независимым духовно.

Каждый раз, когда я вижу бледное лицо ребенка в белом платьице в белой комнате, выкрашенной белой масляной краской, с белой эмалированной мебелью и белыми игрушками, я испытываю крайне неприятное чувство: в этой детской, больше похожей на кабинет врача, должна воспитываться бескровная душа в анемичном теле.

«В этой белой комнате с электрическими лампочками в каждом углу можно заболеть эпилепсией», – говорит Клодина⁵. Возможно, тщательные исследования покажут, что «перекармливание» нервов и тканей светом так же вредно, как и недостаток света в мрачном подвале.

У нас есть два слова: свобода и независимость. На мой взгляд, свобода означает владение: я могу распоряжаться своей личностью. В свободе присутствует элемент воли, а следовательно, и действие, рожденное стремлением.

Наши детские комнаты с симметрично расставленной мебелью или наши вылизанные городские парки – не место для проявления свободы и не мастерская, где активный ум ребенка найдет необходимые инструменты для собственного выражения.

Детская комната возникла из родильного отделения, а последнее подчиняется правилам и нормам бактериологии. Будем осторожны, чтобы не переносить ребенка, защищая его от дифтерии, в зловонную атмосферу скуки и инерции. Сегодня уже нет удушливого запаха сохнущих пеленок, но есть дух йодоформа.

Многое изменилось. Теперь не только белый лак на мебели, но и пляжи, экскурсии, спорт и скаутское движение. Свободы стало немного больше, но жизнь ребенка по-прежнему скучна и ограниченна.

38

«Ку-ку, бедная лапочка, где у тебя бо-бо?»

Ребенок с трудом отыскивает еле заметные следы бывших царапин, показывает место, где был бы синяк, если бы он ударился сильнее; мастерски находит маленькие прыщики, пятнышки и шрамы.

И если каждый раз слово «боль» сопровождается тоном, жестом и гримасой, полной самоуничижения и безнадежного смирения, то «фу, как некрасиво!» сочетается с проявлениями отвращения и ненависти.

Надо видеть, как маленький ребенок держит ручки, испачканные шоколадом, пока не подойдет мать и не вытрет ему их тонким платком, уловить все его отвращение и беспомощность, чтобы следом задать вопрос: «Разве не лучше ли было, когда ребенок, ударившись головой о стул, награждал стул затрещиной, а во время мытья, с глазами, полными мыла, плевался и толкал няню?»

Дверь – может прищемить палец, окно – высунется и вывалится, косточка сливы – может подавиться, стул – опрокинет на себя, нож – может порезать палец, веточка – глаз выколет, поднял коробку с земли – подхватит какую-нибудь болезнь, спичка – сгорит.

«Ты можешь сломать руку, тебя собьет машина, собака тебя укусит. Не ешь сливы, не пей воду из-под крана, не ходи босиком, не бегай на солнце, застегни пальто, накинь шарф на шею. Видишь, ты не послушался. Погляди: вон хромой, вон слепой. Боже мой, кровь! Кто дал тебе ножницы?»

Ушиб оборачивается не синяком, а страхом перед менингитом, рвота – не несварением желудка, а призраком скарлатины. Повсюду подстерегают ловушки и опасности, все – угроза, зловещее предзнаменование.

Должен ли ребенок отнестись ко всему этому серьезно и воздержаться от поедания килограмма слив тайком или, убаюкав бдительность взрослых, от зажигания спички в темном углу; если послушно, пассивно и доверчиво он подчиняется мольбам избегать любых экспериментов, отказываться от любых испытаний и проявления силы воли любым способом, что он будет делать, когда однажды почувствует боль, жжение или грызение глубоко внутри?

Есть ли у вас план, как провести ребенка от младенчества через детство в период созревания, когда как гром среди ясного неба падет на нее неожиданность менструации, а на него – неожиданность эрекции и поллюции?

Да, малышка еще сосет грудь, а я уже задаюсь вопросом, как она будет рожать детей. Потому что над этим вопросом и двадцать лет поразмышлять недолго.

39

Боясь, что смерть отнимет у нас ребенка, мы отнимаем у него жизнь; оберегая от смерти, мы не даем ему жить. Воспитанные сами в безвольном ожидании того, что будет, мы постоянно спешим в полное очарования будущее. Будучи ленивыми, мы отказываемся искать красоту в сегодняшнем дне, чтобы подготовиться к достойной встрече завтрашнего утра, завтра само должно принести нам вдохновение. И что же это, «если бы он уже ходил, говорил», как не истерия ожидания?

Он будет ходить, будет ударяться о твердые края дубовых стульев. Он будет говорить, будет перемалывать языком жвачку каждодневной рутины. В чем же сегодняшний день ребенка уступает его завтрашнему? Что касается усилий, то завтрашний день, безусловно, будет тяжелее.

Когда наконец наступает завтрашний день, мы начинаем ждать следующего. По сути, представление о том, что ребенок еще не кто-то, но станет кем-то, ничего не знает, но узнает, не способен, но сможет, – порождает постоянные ожидания.

Половина человечества вообще не существует; жизнь этой половины – всего лишь шутка, наивные стремления, мимолетные эмоции, забавные мнения. Дети отличаются от взрослых, в их жизни чего-то не хватает, но в то же время в них есть нечто большее, чем в нас; эта жизнь, отличная от нашей, – реальность, а не фантазийный образ.

Что сделали мы для того, чтобы понять эту реальность и создать условия, в которых ребенок мог бы развиваться и расти?

Страх за жизнь ребенка связан со страхом его увечья, страх перед увечьем связывается с необходимой для здоровья чистотой, и тут ремень запретов набрасывается на новое колесо: чистота и безопасность платья, чулок, галстука, варежек, башмаков, рубахи.

Нас беспокоит дыра уже не на лбу, а на штанах, чулках – там, где колени. Не здоровье и благополучие ребенка, а наше тщеславие и карман. Итак, новый виток запретов и заповедей приводит в движение колесо нашей собственной выгоды.

«Не бегай, попадешь под лошадь. Не бегай, вспотеешь. Не бегай, запачкаешься. Не бегай, у меня голова болит».

(Но, как правило, мы позволяем детям бегать: это единственное занятие, которое мы им разрешаем, чтобы они могли наслаждаться жизнью.)

Этот ужасный механизм работает долгие годы, он подавляет волю ребенка, сдерживает его энергию и сжигает его силы.

Ради завтрашнего дня мы пренебрегаем тем, что радует, смущает, удивляет, сердит, занимает его сегодня. Ради завтра – которого он не понимает, в котором не нуждается – его лишают нескольких лет жизни.

– Мал еще, помолчи пока.

– Еще успеешь. Подожди, пока вырастешь.

– Ого, у тебя уже длинные брюки – вот это да, у тебя уже и часы есть. Покажись-ка… да у тебя усы растут.

Ребенок думает: «Я никто. Только взрослые – кто-то. Я стал старше, и все еще никто. Как долго мне ждать? Но вот когда я вырасту…»

Ждет и лениво перебивается со дня на день, ждет и задыхается, ждет и таится, ждет и глотает слюнки.

Прекрасное детство? Нет, скучное; и даже если в нем есть прекрасные моменты, за них приходится бороться, а чаще всего – воровать.

Ни слова о всеобщем обучении, сельских школах, городах-садах, харцерстве. Таким это было несущественным и безнадежно далеким. Книга зависит от того, какими категориями переживаний и опыта оперирует автор, каково было поле деятельности, что было его мастерской, какая почва питала его мысль. Поэтому мы встречаем наивные взгляды у авторитетов, причем зарубежных.

40

Так что, дать ребенку полную свободу действий?

Никогда: это означало бы превратить скучающего раба в скучающего тирана. В конце концов, своими предписаниями мы закаляем его силу воли, хотя бы в направлении самообладания и отказа; мы развиваем его находчивость, способность выходить из-под контроля других, пробуждаем критическое отношение к жизни. Это тоже чего-то стоит, хоть и односторонняя, но подготовка к жизни. Разрешая ему «все», надо следить за тем, чтобы, потакая капризам, не притупить тем самым желания. Там мы ослабляем волю, здесь – отравляем ее.

Это не «делай что хочешь», а я сделаю, я куплю, я тебе дам все, что хочешь, только проси то, что я могу тебе дать, купить, сделать. Я тебе плачу за то, чтобы ты сам ничего не делал, чтобы ты был послушным.

«Если съешь свой суп, я куплю тебе книжку с картинками. Не пойдешь гулять и – получишь конфеты».

Детское «Дай!» – даже если это выражается лишь протянутой рукой, без слов, – должно парироваться нашим «нет», и именно от этих ранних «не дам», «нельзя», «не разрешаю» зависит значительная часть воспитания.

Мать отказывается видеть проблему; она предпочитает лениво, трусливо отложить решение на потом. Она отказывается принять тот факт, что трагичное столкновение ошибочного, недостижимого и неопытного стремления с мудрым запретом невозможно исключить и невозможно избежать еще более трагичного столкновения двух стремлений, двух прав, противостоящих друг другу на общей почве.

Малыш хочет положить зажженную свечу себе в рот – я не могу этого допустить. Он требует нож – я боюсь дать. Он тянется к цветочному горшку, который мне жалко; хочет поиграть со мной в мяч, а я хочу почитать книгу. Нам необходимо определить границы моих прав и его прав.

Ребенок тянется за стаканом, мать целует ему ручку, но это не помогает; она дает ему погремушку – бесполезно. Она просит убрать соблазн с глаз долой. Если младенец выдергивает руку, бросает погремушку на пол, оглядывается в поисках спрятанного предмета и сердито хмурится на мать – я спрашиваю вас, кто прав: мать-обманщица или ребенок, испытывающий к ней презрение?

Тот, кто не продумает как следует систему запретов и приказов, когда их мало, тот растеряется и не сможет ориентироваться, когда их станет много.

41

Деревенский мальчик Ендрек. Он уже умеет ходить. Держась за дверной косяк, он осторожно переступает порог и входит в прихожую. Выбравшись на улицу после преодоления двух каменных ступенек, он начинает ползти на четвереньках. Перед домом натыкается на кота: поглядели друг на друга и разошлись. Споткнулся о грядку, остановился, смотрит. Нашел палочку, сел, роется в песке. Рядом лежит картофельная кожура, берет ее в рот, во рту полно песка, скривился, плюет, бросает. Снова встает на ноги и бежит к дому навстречу собаке, собака грубо опрокидывает его. Мальчик вот-вот расплачется, но вдруг что-то вспоминает и теперь тащит за собой метлу. Он видит, как мать идет к колодцу, хватает ее за юбку и, почувствовав себя в безопасности, следует за ней. Группа старших детей – у них маленькая тележка, он внимательно наблюдает за ними: его отогнали, встал в сторонке – смотрит. Два петуха дерутся, он наблюдает. Ребята сажают его в тележку, везут, опрокинули. Мать зовет его домой. Так прошла первая половина шестнадцатичасового дня.

Никто не говорит ему, что он еще маленький ребенок, он сам чувствует, чтó ему не под силу. Никто не говорит ему, что кот царапается или что он слишком мал, чтобы спускаться по лестнице самостоятельно. Никто не запрещает ему играть со старшими детьми. «По мере того как Ендрек подрастал, все дальше от дома уходили дороги его странствий» (Виткевич⁶).

Частенько ошибается, падает – набивает шишки, зарабатывает шрамы.

Конечно, нет: я не предлагаю заменить излишнюю заботу полным ее отсутствием. Я просто хочу отметить, что годовалый ребенок в деревне уже живет, тогда как у нас зрелый юноша еще только входит в жизнь. Господи, да когда же он жить-то начнет?

42

Бронек хочет открыть дверь. Подвигает стул. Устал, отдыхает, но о помощи не просит. Стул тяжелый. Он тянет его то за одну ножку, то за другую. Работа идет медленно, но что-то получается. Вот уже стул близко от двери, ему кажется, что он достанет, влезает на стул, стоит. Я осторожно держу его за платьице. Он на мгновение теряет равновесие и пугается, слезает. Подвигает стул ближе к двери, немного в сторону от дверной ручки. Еще одна неудачная попытка. Ни следа нетерпения. Он продолжает работу, но теперь делает более длинные перерывы. Он взбирается в третий раз на стул: ногу вверх, хватается рукой и опирается согнутым коленом, повисает, ищет равновесие, новое усилие, рукой хватается за край, лежит на животе, пауза, бросок телом вперед, становится на колени, выпутывает ноги из платья, стоит. Как же несчастны лилипуты в этой стране великанов. Голова постоянно задрана, чтобы что-либо увидеть. Окно высоко, как в тюрьме. Только акробат мог бы забраться на стул. Все мышцы и ум должны быть задействованы, чтобы наконец дотянуться до дверной ручки.

Дверь открыта – глубокий вздох. Такой глубокий вздох облегчения можно наблюдать даже у младенцев после каждого напряжения воли или длительного напряжения внимания. Когда мы доходим до конца интересной сказки, ребенок вздыхает точно так же.

Я хочу, чтобы вы поняли это.

Этот глубокий одинокий вздох свидетельствует о том, что до сих пор дыхание было замедленно, поверхностно, недостаточно, ребенок, затаив дыхание, смотрит, ждет, следит, напрягается, вплоть до того момента, когда начинается нехватка кислорода, отравление тканей. Организм тут же приводит в состояние тревоги дыхательные центры, за этим следует глубокий вздох, восстанавливающий равновесие.

Если вы сможете определить радость ребенка и ее интенсивность, вы легко заметите, что высшая радость – это радость преодоленной трудности, достигнутой цели и раскрытой тайны, возвышение триумфа и счастье независимости, мастерства и силы.

– Где мама? Нет мамы? Ищи ее.

Нашел! Почему он так улыбается?

– Беги, мама тебя догонит. Ой, не может поймать.

До чего же он счастлив!

Почему он хочет ползать и ходить или вырывается, когда его ведут за руку? Очень распространенная сцена: маленький мальчик неуверенно идет и отходит на некоторое расстояние от няни, затем он видит, как она бежит за ним, и начинает убегать. Не обращая внимания на опасность, он слепо бежит вперед в экстазе свободы – и либо спотыкается и падает, либо его ловят – пытается убежать, брыкается и кричит.

Вы скажете: избыток энергии; это физиологическая часть, но меня интересует психофизиологическая.

Спросите себя: почему ребенок хочет держать стакан, когда пьет, так, чтобы мать даже не прикасалась к нему? Почему он больше не хочет есть, но, когда ему разрешают пользоваться ложкой самостоятельно, продолжает? Почему он так рад задуть спичку, принести отцовские тапочки или бабушкину подставку для ног? Это просто подражание? Нет, это нечто гораздо большее и ценное.

«Я могу сделать это сам!» – кричит он тысячу раз жестами, глазами, улыбкой, умоляя, сердясь, плача.

43

– А ты умеешь сам открывать дверь? – спросил я пациента, мать которого предупредила меня, что он боится врачей.

– Даже в уборной могу, – с энтузиазмом ответил он.

Я не мог удержаться от смеха. Мальчик смутился, но я еще больше. Я вырвал у него признание тайного триумфа и высмеял его.

Легко догадаться, что, когда все двери в доме уже были для него широко открыты, осталась только одна, дверь уборной, которая не поддавалась и стала объектом его амбиций; он был подобен молодому хирургу, мечтающему провести сложную операцию.

Он никому не доверял, понимая, что то, что составляло его внутренний мир, не находило отклика у окружающих.

Может, его время от времени ругали или обескураживали подозрительными вопросами:

– Что ты там делаешь, чем ты так занят? Не трогай, сломаешь. Иди немедленно в свою комнату!

И вот втайне он работал, пока наконец не открыл дверь.

Вы замечали, как часто, когда звонит дверной звонок, слышна просьба:

– Я открою!

Во-первых, с замком входной двери справиться трудно, во-вторых, как приятно чувствовать, что там, за дверью, стоит взрослый, который сам дверь открыть не в силах и ждет, пока он – младший – ему поможет.

Таковы маленькие триумфы ребенка, который уже мечтает о далеких путешествиях и представляет себя Робинзоном Крузо на необитаемом острове, но на самом деле радуется, когда ему разрешают смотреть в окно.

– Ты можешь сам забраться на стул?

– Умеешь прыгать на одной ноге?

– Ты можешь поймать мяч левой рукой?

И ребенок забывает, что я незнакомец, что скоро я буду осматривать его горло и выписывать лекарства. Я играю на том, что выходит за рамки чувства смущения, страха и враждебности, и он радостно отвечает:

– Я могу.

Вы когда-нибудь наблюдали, как ребенок обдуманно и терпеливо, с напряженным лицом надевает и снимает носок или ботинок? Это не игра, не подражание и не бездумная праздность, а работа.

Что будет питать его силу воли, когда ему будет три, пять, десять лет?

44

Я!

Когда новорожденный царапает себя ноготком, когда младенец, сидя, тащит в рот ногу, падает и сердито ищет рядом виноватого, когда тянет себя за волосы, кривится от боли, но повторяет попытку, когда, стукнув себя ложкой по голове, смотрит вверх, что там такое, чего он не видит, но чувствует, – он еще не знает себя.

Когда он изучает движения своих рук, обсасывает кулачок и внимательно разглядывает его, когда во время кормления вдруг перестает сосать и начинает сравнивать свою ногу с материнской грудью, когда, ползая, останавливается и смотрит вниз, отыскивая нечто, что поднимает его вверх не так, как материнские руки, когда сравнивает свою правую ногу в чулке с левой, без чулка, – он жаждет познать и понять.

Когда во время купания изучает воду, отыскивая среди множества неодушевленных капель себя, капельку одушевленную, – он ощущает великую правду, которая заключена в коротеньком слове: «я».

Только футуристическая картина может открыть нам, каким видит себя ребенок: пальцы, кулачки, ножки – едва намечены, может, обозначен и животик, может, даже голова, но все это скорее угадывается по контурам, как на карте полюса. Работа еще не закончена, он еще поворачивается и нагибается, чтобы разглядеть, что там прячется сзади, изучает себя перед зеркалом и на фотографии, обнаруживает то впадину пупка, то выпуклости своих родимых пятен, а на очереди – новая работа: отыскать себя среди других. Мама, отец, дяди и тети, одни появляются часто, другие редко, множество таинственных фигур с сомнительными действиями.

Едва только малыш понял, что мать существует для выполнения его желаний или, напротив, стоит на пути их осуществления, отец приносит деньги, а тетя – конфеты, как уже в собственных мыслях, где-то в себе самом, открывает новый, еще более удивительный, незримый мир. Затем предстоит еще найти себя – в обществе, себя – в человечестве, себя – во Вселенной.

Вот уже и волосы поседели, а работа еще не окончена.

45

Мое.

Откуда эта мысль – чувство? Не слилась ли она с понятием «я»? Может, протестуя против пеленания, младенец борется за руки как за «мои», а не как за часть своего «я»? Отбирая у него ложку, которой он бьет по столу, вы лишаете его не собственности, а свойства, с помощью которого рука разряжает свою энергию, самовыражается новым способом, через звук.

Эта рука – не совсем его рука, скорее послушный дух Аладдина – держит печенье, обретая тем самым новую ценную собственность, которую ребенок тоже теперь защищает.

В какой степени понятие собственности связано в сознании ребенка с представлением о силе? Для первобытного человека лук был не просто его собственностью, а усовершенствованной рукой, способной наносить удары издалека.

Ребенок отказывается отдавать газету, которую только что порвал, потому что он экспериментирует и тренируется, потому что это материал – так же, как рука – это инструмент, который не издает собственного звука, и его нельзя съесть, но становится выразительным в сочетании с колокольчиком, а в сочетании с булочкой дает вкус обсасываемому пальцу.

«Пожалуйста, дай мне, уступи» – просьба, которая льстит самолюбию.

Можно дать, а можно ведь и не давать – в зависимости от каприза, потому что это – мое.

46

Хочу иметь – имею, хочу знать – знаю, хочу мочь – могу: это три разветвления единого ствола воли, уходящего корнями в два чувства – удовлетворения и недовольства.

Младенец старается познать себя, окружающий его животный и растительный мир, потому что с этим связано его мышление. Спрашивая «это что?» – словами или взглядом, он ждет не названия, а оценки.

– Что это?

– Фи, брось, это бяка, не трогай!

– Что это?

– Цветочек. – И улыбка, и ласковое выражение лица – разрешение.

Порой, спросив о нейтральном предмете и в ответ получив голое название эмоциональной мимической оценки, ребенок глядит на мать и удивленно и как будто разочарованно повторяет название, растягивая слово. Он должен набраться опыта, чтобы понять, что наравне с желанным и нежеланным существует также нейтральный мир.

– Что это?

– Вата.

– Ва-а-ата? – И ребенок всматривается в лицо матери, ожидая знака, что ему об этом думать.

Если бы я путешествовал по субтропическому лесу вместе с туземцем, я бы точно так же, увидев растение с неизвестными мне плодами, спросил бы его: что это? – а он, поняв вопрос, ответил бы мне окриком, гримасой или улыбкой, что это яд, что-то съедобное или бесполезное растение, которое не стоит срывать и класть в рюкзак.

Детские «что это?» означают: какой? для чего служит? какую пользу можно от этого получить?

47

Обычная, но любопытная картина:

Встречаются двое детей, едва умеющие стоять на ногах. У одного мячик или пряник, другой хочет у него это отобрать. Матери неприятно, когда ее ребенок что-нибудь отнимает у другого, вместо того чтобы просто дать, поделиться, одолжить. Ее коробит, что поведение ребенка нарушает нормы приличий.

В сцене, о которой идет речь, события могут развиваться по-разному.

Один отнимает, другой смотрит удивленно, потом поднимает глаза на мать, ожидая от нее оценки непонятной ситуации.

Или: один пытается отобрать, но атакуемый не так прост и прячет вожделенный предмет, отталкивает нападающего, опрокидывает его. Матери бегут на помощь.

Или: дети смотрят друг на друга, осторожно сближаются, один неуверенным движением тянется к предмету, другой невыразительно защищается. Только после длительной подготовки разгорается конфликт. Здесь важны возраст и жизненный опыт обоих. Ребенок, у которого есть старшие братья и сестры, уже не раз защищал свои права или собственность, не раз нападал сам. Но, отбросив детали, можно увидеть два типа личности: активный и пассивный, деятельный и бездеятельный.

– Он у нас добрый, все отдаст.

Или:

– Вот глупыш, все другим отдает.

Но это не доброта и не глупость.

48

Мягкость, слабый жизненный напор, ниже воля, страх перед действием. Избегает резких движений, живого опыта, трудных начинаний.

Чем меньше действует, тем меньше практических сведений о мире, а значит, вынужден больше доверять окружающим и больше уступать.

Это не значит, что менее ценен. Просто другой. У пассивного ребенка меньше синяков и унизительных ошибок; ему не хватает болезненного опыта, но зато его он очень хорошо запоминает.

У активного больше ссадин и ошибок, зато он быстрее забывает их.

Первый переживает меньше и медленнее, но зато, может, основательнее.

Пассивный ребенок удобнее. Если оставить его одного, он не выпадет из коляски, не поднимет на уши весь дом по неизвестной причине; легко успокоится, если расплачется, ничего настойчиво не требует, меньше ломает, рвет, портит.

«Отдай» – он не протестует. «Надень, возьми, сними, съешь» – подчиняется.

Две сцены.

Он не голоден, но, если на дне тарелки осталась ложка каши, он должен ее съесть: количество ведь предписано врачом. Он нехотя открывает рот, долго и лениво жует, медленно, с усилием глотает. А другой, когда не голоден, сжимает зубы, энергично мотает головой, отталкивает ложку, выплевывает, защищается.

А воспитание?

Судить о ребенке только по двум крайностям – все равно что на основании свойств кипятка и льда говорить о воде. В шкале сто градусов, где на ней место для нашего ребенка? Однако мать должна знать, что в ее ребенке заложено от рождения, а что выработано упорным трудом, и должна помнить, что все, достигнутое тренировкой, давлением, нажимом и насилием, – недолговечно, ненадежно, обманчиво. А когда послушный, «хороший» ребенок вдруг становится упрямым и строптивым, не стоит сердиться, что ребенок такой, каким является на самом деле.

49

Крестьянин, вглядывающийся в небо и землю, будучи сам ее плодом и творением, знает предел возможностей человека. Лошадь быстрая, ленивая, трусливая, норовистая; курица-несушка; молочная корова; земля плодородная и неурожайная; лето дождливое, зима бесснежная – везде он встречает нечто, что можно немного изменить или быстро подправить своим присмотром, трудом, палкой, но бывает, конечно, и так, что ничего изменить нельзя.

У горожанина преувеличенные понятия о человеческих возможностях. Картошка не уродилась, но ничего, просто придется заплатить подороже. Зима – надевает шубу, дождь – калоши, сухо – поливают улицы, чтобы не было пыли. Все можно купить, со всем справиться. Ребенок болеет – вызовем врача, плохо учится – наймем репетитора. А книга с советами укрепляет иллюзию, что всего можно добиться.

Как же тут поверить, что ребенок должен быть тем, кто он есть, что, как говорят французы, золотушного можно выбелить, но нельзя вылечить. Если я хочу, чтобы худой ребенок прибавил в весе, я делаю это медленно, осторожно – и получилось: прибавил целый килограмм. Но достаточно мелкого недомогания, простуды, груши, данной не вовремя, – и пациент тут же теряет в весе, заработанном с таким трудом.

Летний лагерь⁷ для детей бедняков. Солнце, лес, река, дети веселятся, наслаждаются заботой, добротой. Еще вчера маленький дикарь, а сегодня он уже полноправный участник игры. Запуганный, забитый и несообразительный через две недели – смелый, живой, инициативный, общительный. Один меняется каждый час, другому требуются недели, а в третьем и вовсе никакой перемены не наблюдается. Это не чудо и не его отсутствие, это лишь проявление того, что уже жило в ребенке и только ждало своего часа, а то, чего в нем не было, так и не появилось.

Я учу слаборазвитого ребенка считать: два пальца, две пуговицы, две спички, две монеты… Вот он уже считает до пяти. Но если я меняю порядок вопросов, интонацию, жесты – он снова не знает, не умеет.

Ребенок с больным сердцем. Медлительный в движениях, разговоре, улыбках, послушный. Ему не хватает дыхания, каждое резкое движение вызывает кашель, страдание, боль. Он и должен быть таким.

Материнство облагораживает женщину, когда она жертвует собой, отказывается от себя, отдается ему без остатка, и деморализует, когда, прикрываясь мнимым благом ребенка, отдает его на съеденье своим амбициям, привычкам, страстям.

Мой ребенок – это моя вещь, мой раб, моя комнатная собачка. Я чешу его за ушами, глажу по спинке; нацепив бант, вывожу на прогулку, дрессирую его, чтобы он был послушен и покладист, а когда надоест:

– Иди поиграй. Иди позанимайся. Пора спать.

Логика лечения истерии, очевидно, заключается в следующем:

– Вы утверждаете, что вы петух. Пожалуйста, будьте петухом, но только не пойте.

– Ты вспыльчив, – говорю я мальчику. – Хорошо, дерись, но только не очень сильно, злись, но только раз в день.

Если хотите, в одной этой фразе помещается весь воспитательный метод, которым я пользуюсь.

50

Видишь того мальчишку, который бегает, кричит, роется в песке? Он когда-нибудь станет знаменитым химиком, сделает открытия, которые принесут ему славу, прекрасное положение, деньги. Внезапно между вечеринкой и балом он задумается невзначай, сорванец, запрется в своем кабинете и выйдет оттуда ученым. Кто бы мог подумать?

А видишь другого, который лениво, апатично наблюдает за игрой сверстников? Вот он зевнул, встал – может, присоединится к играющим ребятам? Нет, снова сел. А между тем и он станет знаменитым химиком, сделает открытия. Удивительно, кто бы мог подумать?

Нет, ни маленький задира, ни соня не станут учеными. Один станет учителем гимнастики, а второй – почтовым служащим.

Это преходящая мода, ошибка, недоразумение – все невыдающееся кажется нам бессмысленной ерундой. Мы больны бессмертием. Кто не дорос до памятника на площади, мечтает хотя бы об улице, названной его именем, или о мемориальной доске. Если нельзя написать четыре полосы после смерти, то хотя бы упоминание в тексте: «Принимал активное участие… Широкие массы общественности скорбят…»

Улицы, больницы, приюты раньше носили имена святых патронов, и это имело смысл; потом – имена монархов, это было знамением времени. Сегодня – имена ученых и артистов, и в этом смысла нет.

Уже устанавливаются памятники идеям, безымянным героям, тем, у кого и могил-то нет.

Ребенок – не лотерейный билет, на который должен пасть выигрыш в виде портрета в зале заседаний магистрата или бюста в фойе театра. В каждом есть своя искра, которая может зажечь костер счастья и правды, и, может, в далеком десятом поколении она вспыхнет пожаром гениальности и, прославив собственный род, осветит человечество светом нового солнца.

Ребенок – это не почва, возделываемая наследственностью для посева жизни, мы можем лишь способствовать росту того, что яростно и настойчиво начинает рваться к жизни в нем еще до его первого вздоха.

Известность нужна новым сортам табака и новым маркам вина, но не людям.

51

Так что же – рок наследственности, абсолютная предопределенность, банкротство медицины и педагогики?

Я как-то назвал ребенка пергаментом с убористыми письменами, засеянной землей, но давайте лучше отбросим сравнения, которые могут ввести нас в заблуждение.

Существуют случаи, в которых мы при современном состоянии науки бессильны. Сегодня их меньше, чем вчера, но они есть.

Есть ситуации, в которых мы бессильны при современных условиях жизни. И с каждым днем их все меньше и меньше.

Вот ребенок, которому самые добрые намерения и самые упорные старания дают мало. Вот другой, которому они дали бы много, но мешают условия. Одному деревня, горы, море принесут немного, другому и помогли бы, но мы не можем их ему предоставить.

Когда мы встречаем ребенка, страдающего от отсутствия заботы, воздуха, одежды, мы обычно не виним родителей. Когда мы видим ребенка, испорченного излишней опекой, перекормленного, перегретого, рьяно охраняемого от мнимой опасности, мы склонны обвинять мать, нам кажется, что тут легко справиться с ситуацией, было бы желание. Нет, нужно гораздо больше мужества, чтобы не бесплодной критикой, а действием противостоять тому, что принято в данном слое общества. Если там мать не может умыть ребенка и вытереть ему нос, то здесь она не может разрешить ему бегать в драных башмаках, с испачканным лицом. Если там его со слезами забирают из школы и отдают учиться ремеслу, то здесь с не меньшей мукой его вынуждены отправлять в школу.

– Пропадет мой парнишка без школы, – говорит одна, отнимая книжку.

– Испортят мне ребенка в школе, – говорит другая, покупая очередную стопку учебников.

52

Для многих наследственность – факт, который заслоняет собой все встречающиеся исключения: для науки проблема, которая активно исследуется. Существует обширная литература, ищущая ответ только на один вопрос: рождается ли ребенок туберкулезников больным, с предрасположением к болезни, или заражается после рождения? Думая о наследственности, принимали ли вы во внимание такие простые соображения, что кроме передачи болезни по наследству есть также наследственность здоровья, что братья и сестры не являются родством по полученным ими плюсам и минусам, запасам здоровья и его изъянам. Здоровые родители рождают первого ребенка, второй будет уже ребенком сифилитиков, если родители заразились этой болезнью, третий – ребенком сифилитиков-туберкулезников, если родители заболели еще и туберкулезом. Эти трое детей – чужие люди: не отягощенные наследственностью, с грузом наследственности и вдвойне ею отягченные.

Почему ребенок нервный: потому ли, что его родили нервные, или из-за того, что они плохо его воспитали? Где граница между нервностью и чувствительной нервной системой, где границы духовной наследственности?

У беспутного отца родится сына-расточитель или он заразит ребенка своим примером?

«Скажи мне, кто твои родители, и я скажу тебе, кто ты» – это верно не всегда.

«Скажи мне, кто тебя воспитал, и я скажу тебе, кто ты» – и это не всегда так.

Почему у здоровых родителей бывает слабое потомство? Почему в добропорядочной семье иной раз вырастает сын-гуляка? Почему в обычной средней семье появляется выдающийся ребенок?

Кроме исследований фактора наследственности, необходимо также изучать среду, в которой ребенок воспитывается, и тогда, быть может, не одна загадка найдет свое разрешение.

Воспитательной средой я называю дух семьи, господствующий в ней, так что отдельные члены семьи не могут занимать по отношению к нему произвольной позиции. Этот дух не терпит сопротивления, он диктует и подчиняет.

53

Догматическая среда.

Традиция, авторитеты, ритуалы, четкое выполнение долга как определяющий жизненный принцип. Дисциплина, порядок, честность. Серьезность, душевное равновесие, бесстрастность как высшая форма владения собой, признак устойчивости, неуязвимости, уверенности в себе и в правильности своих поступков.

Аскетизм, самообладание, постоянный труд, высокая нравственность, четкое следование нормам морали.

Благоразумие вплоть до полной пассивности, до игнорирования всех прав и истин, не ставших традицией, не подкрепленных авторитетами, не укоренившихся регулярным повторением.

Если в такой среде уверенность в себе не превратится в самодурство, а простота – в примитивность, она плодотворна для воспитания. Она ломает ребенка, чуждого ей по духу, но создает превосходного человека, который станет уважать своих воспитателей за то, что они трудным путем вели к поставленной ими цели. Неблагоприятные условия жизни, тяжелая физическая нагрузка не меняют духовной сущности этой среды. Прилежание здесь перерастает в труд до мозолей, спокойствие – в смирение, самоотреченность – в стремление выстоять любой ценой, робость и исполнительность, которые порой воспитываются ею, окупаются уверенностью в своей правоте и доверием к себе. В данном случае апатия и консерватизм – не слабость, а сила, которая сопротивляется чуждым влияниям.

Догмой может стать и земля, и костел, и отчизна, и добродетель, и грех; может стать наука, общественно-политическая деятельность, богатство, борьба, в том числе и Бог как герой, как идол, как кукла. Не все ли равно, во что веришь, главное – как веришь.

54

Идейная среда.

Ее суть – не в стойкости характера, а в устремленности, порыве и движении. Здесь не трудишься с усилием, а с радостью творишь. Действуешь сам, не ожидая указаний. Вместо приказа – свободное желание. Вместо догм – насущные вопросы. Вместо рассудочной осторожности – пыл души и воодушевление. Сдерживает здесь лишь неприятие низости и нравственное чувство прекрасного. В такой среде порой испытывают ненависть, но никогда – презрение. Терпимость здесь – это не слабость убеждений, а уважение к чужой мысли, радость от того, что мысль свободно парит на разных высотах и по разным направлениям, сталкиваясь, теряя высоту и вновь взлетая, наполняя собой все вокруг. Будучи смелым, ты жадно вслушиваешься в удары чужих молотов и с интересом ждешь завтрашнего дня – его новых потрясений, недоумений, открытий, ошибок, противоборства, сомнений, побед и разочарований.

Если догматичная среда растит пассивного ребенка, то идейная среда становится плодородной почвой для взращивания активных детей. Думаю, причина многих неприятных неожиданностей в том, что одному навязывают десять высеченных на камне заповедей, тогда как он хочет сам выжечь их в своей груди огнем своего сердца, а другого принуждают искать истины, которые ему следовало бы получать уже готовыми. Этого легко не заметить, если подходить к ребенку с мыслью: «Я сделаю из тебя человека», а не с вопросом, полным любопытства: «Каким человеком ты можешь стать?»

55

Среда безмятежного потребления.

Если у меня ровно столько, сколько нужно, то для ремесленника или чиновника этого мало, а для владельца огромных земель – даже много. И я хочу оставаться самим собой – мастером, начальником станции, адвокатом, литератором. Работа для меня – не призвание, не предназначение и не цель жизни, а всего лишь способ обеспечить себе уют и желаемые условия.

Спокойствие духа, безмятежность, чуткость, радушие, доброта, трезвость ровно в той мере, какая нужна, и самоощущение, которое дается без усилий. Нет упрямства ни в желании удержать свое, ни в стремлении добиться нового.

Ребенок растет в обстановке внутреннего благополучия, ленивой приверженности привычному, терпимости к веяниям времени, среди привлекательной простоты. Здесь он может стать кем захочет: сам, из книг, разговоров, встреч и жизненных наблюдений, формирует основу своего мировоззрения, сам выбирает дорогу.

Добавлю еще: очень важна взаимная любовь родителей. Редко ребенок замечает ее отсутствие, когда ее нет, но он жадно вбирает в себя эту любовь, если она есть.

«Папа рассердился на маму, она с папой не разговаривает, мама плакала, а папа как хлопнет дверью!» – это туча, которая заслоняет собой голубое небо и ледяной тишиной сковывает шум в детской.

Во вступлении я сказал: «Велеть кому-то дать вам, матери, уже готовые мысли – значит поручить чужой женщине родить вашего ребенка».

Вы могли подумать: «А как же мужчина? Разве не чужая женщина рожает его ребенка?»

Нет: любимая – не чужая.

56

Среда внешнего лоска и карьеры.

Снова проявляется настойчивость, но она порождена не душевными порывами, а трезвым прагматизмом. Потому что здесь нет места подлинной глубине – есть лишь хитрая видимость: умелое присвоение чужих идеалов и маскировка зияющей пустоты. Лозунги, на которых можно нажиться. Правила приличия, которым нужно подчиняться. Не настоящие заслуги, а умелое самовосхваление. Существование не как труд и отдых, а как выслеживание выгоды и угодничество. Бездонное самолюбие, хищнический нрав, вечная неудовлетворенность, надменность вперемежку с раболепием, завистью, озлобленностью.

Здесь детей не любят и не растят – их лишь оценивают, теряют на них или наживаются, покупают и продают. Поклон, улыбка, рукопожатие – само собой, все здесь просчитано: и союз, и рождение детей. Все добывается деньгами, повышением по службе, наградой, связями в верхах.

Если в подобной обстановке и появляется что-то хорошее, то это всего лишь обманчивая наружность, еще более ловкая игра, иными словами – хорошо подогнанная личина. Но даже в в среде распада и гангрены, среди страданий и внутреннего раскола иногда вырастает та самая «жемчужина в куче навоза». Такие случаи доказывают: наряду с общепризнанным правилом о силе воспитания существует и другой принцип – принцип противодействия.

Мы видим, как действует этот принцип, когда у скупца рождается транжира, у безбожника – верующий, у труса – смельчак, и это нельзя объяснять одной лишь «наследственностью» без учета других причин.

57

В основе закона противодействия лежит стремление человека восстать против внушений, которые поступают к нему из разных источников и подаются разными способами. Это своего рода механизм защиты, сопротивления и самообороны, по сути – инстинкт сохранения внутреннего душевного склада, тонкий и срабатывающий без сознательного контроля.

Если нравоучениям давно не доверяют, то влияние личной модели поведения и окружения в воспитании пользуется безоговорочным авторитетом. Почему же тогда этот авторитет так часто не оправдывает надежд?

Спрашиваю: отчего ребенок, услышав бранное слово, пытается повторить его вопреки всем запретам, а уступив под давлением угроз, помнит его?

Откуда берется это, казалось бы, злое упорство, когда малыш стоит на своем, хотя мог бы без труда согласиться?

– Надень пальто.

Нет, хочет идти без пальто.

– Надень розовое платье.

А ей как раз хочется голубое.

Не давишь – уступит, начнешь настаивать, уговаривать или запугивать – заупрямится и покорится только силой.

Почему, чаще всего в переходном возрасте, наше привычное «да» наталкивается на «нет» ребенка?

Не является ли это одним из проявлений того глубинного отпора искушениям, которые сейчас исходят изнутри, но в будущем могут прийти и извне? «Печальная ирония судьбы велит добродетели жаждать греха, а преступлению видеть непорочные сны».

Преследуемая вера встречает более пылкий отклик. Попытки усыпить народное самосознание только сильнее будят его. Возможно, я смешал здесь примеры из разных сфер, но лично мне предположение о законе противодействия объясняет множество нелогичных реакций на воспитательные усилия – и удерживает от чересчур частых и настойчивых попыток воздействовать на ребенка даже в самых благих целях. Дух, господствующий в семье? Согласен. Но куда девать дух времени? Он останавливался лишь у границ растоптанной свободы; мы трусливо прятали от него ребенка. «Легенда молодой Польши» Бжозовского⁸ не уберегла меня от ограниченного взгляда на жизнь.

58

Что из себя представляет ребенок? Если брать хотя бы чисто физически – это растущий организм. Однако прибавка в массе и длине тела – лишь один из множества признаков этого процесса. Науке уже известны некоторые частные эпизоды увеличения роста: процесс идет неравномерно, то ускоряется, то замедляется. Кроме того, нам известно, что ребенок не просто становится крупнее – у него меняются и соотношения частей тела. Многие родители не знают даже этого. Сколько раз, случалось, мать зовет врача и жалуется, что малыш побледнел, исхудал, тельце обмякло, а личико и головка будто уменьшились. Она не понимает, что младенец, переходя в период раннего детства, теряет свои складочки, что по мере расширения грудной клетки голова становится зрительно меньше на фоне растущих плеч, что как внешние части тела, так и внутренние органы развиваются неодинаково, что мозг, сердце, желудок, голова, глаза, конечности увеличиваются каждые в своем темпе, что без этого взрослый человек превратился бы в урода с огромной головой на коротком толстом туловище и не смог бы передвигаться на двух жировых колбасах вместо ног, что вместе с ростом перестраиваются и пропорции. У нас есть несколько десятков тысяч замеров, с десяток не совсем совпадающих графиков нормального хода роста – и мы ничего не знаем о значении тех ускорений, задержек и отклонений в развитии, которые встречаются у детей. Зная очень приблизительно, как анатомически меняется ребенок, мы не разбираемся в его физиологии, потому что добросовестно исследовали только больного ребенка, а к здоровому лишь недавно начали присматриваться.

59

Ребенок стал другим, пережил какую-то перемену. Мать не всегда может объяснить это изменение, зато у нее всегда наготове ответ, с чем его можно связать.

«Ребенок изменился после того, как у него прорезались зубки, после прививки против кори, после отлучения от груди, после падения с кроватки». Уже ходил – и вдруг разучился; сам просился на горшок – и снова мочится в штаны; почти не ест, спит беспокойно, мало или, наоборот, слишком много, стал капризным, чересчур подвижным или чрезмерно вялым, схуднул.

Следующий этап. После того как пошел в школу, после возвращения из деревни, после перенесенной кори, после назначенных врачом ванн, после испуга из-за пожара. Изменились сон, аппетит, переменился нрав: раньше был послушным – теперь проказник; прежде старательным – теперь невнимательный и ленивый. Бледноватый, сутулится, нелепо себя ведет. Может, виновата плохая компания? Или школьная нагрузка? Или заболел? Двухлетнее нахождение в приюте для сирот и скорее поверхностное наблюдение за ребенком, чем настоящее изучение, помогли установить: все нюансы переходного возраста переживаются ребенком на протяжении нескольких лет в виде мелких и нерезких переломов, столь же важных, но менее заметных и потому пока не обнаруженных наукой. Стремясь объединить мнения по вопросам детей, некоторые специалисты рассматривают ребенка как быстро истощающийся организм. Отсюда – повышенная потребность во сне, слабый иммунитет, хрупкость внутренних органов, низкая психическая выносливость. Такая точка зрения верна, но не для всех этапов роста. Ребенок бывает то крепким, бодрым и жизнерадостным, то слабым, уставшим и мрачным. Если в критический период он заболевает, мы склонны полагать, что его организм уже был подорван болезнью; я же считаю, что недуг развился на почве временного ослабления и либо он таился в теле и выжидал наиболее удобного момента для атаки, либо, случайно попав извне, и развился, не встретив отпора. Если в будущем мы перестанем делить жизненный цикл на искусственные отрезки – грудной возраст, детство, юность, зрелость и старость, то основой для периодизации послужат уже не прибавка в весе и внешние изменения, а пока неизвестная нам глубинная перестройка всего организма в целом, которую Шарко вывел в своей лекции об эволюции артрита на двух поколениях – от колыбели до могилы.

60

В промежутке между первым и вторым годом жизни ребенка семьи нередко меняют своего педиатра. В этот период ко мне обращались за помощью матери, обиженные на моего предшественника, который будто бы не оправдал свою квалификацию, а с другой стороны – родители уходили от меня, упрекая в том, что какое-то нежелательное состояние ребенка возникло по моей вине. И те и другие по-своему правы, потому что врач считал грудничка здоровым, а затем внезапно обнаруживался незамеченный ранее скрытый дефект. Но стоит лишь набраться терпения и переждать кризисный момент – и дитя, слегка обремененное наследственностью, само восстановит временно нарушенный баланс, а если отягощение куда серьезнее, наступит облегчение, и дальнейшее течение юной жизни снова станет ровным. Если в этот первый – как и в последующий, школьный – период сбоев в работе организма применить какие-то лечебные мероприятия, то улучшение приписывают именно им. А поскольку сегодня нам уже известно, что при воспалении легких или брюшном тифе выздоровление наступает по завершении естественного цикла болезни, то путаница будет продолжаться до тех пор, пока мы не выявим возрастные этапы созревания ребенка и не построим индивидуальные кривые развития для детей разного типа. В кривой развития ребенка встречаются и свои периоды расцвета и затишья, этапы как интенсивной работы, так и отдыха, необходимого для достройки, завершения того, что было сделано наспех, а также для предварительного накопления ресурсов под будущее строительство организма. Семимесячный плод уже способен выжить вне утробы, однако целых два долгих месяца (почти четвертую часть беременности) он продолжает дозревать в материнском чреве! Грудной ребенок, который за год утраивает свой изначальный вес, вправе отдохнуть. Та стремительная скорость, с которой развивается психика ребенка, также дает ему право забыть кое-что из того, что он уже умел или знал и что мы поспешили занести в разряд устойчивых достижений.

61

Ребенок отказывается есть.

Простая арифметическая задачка.

Младенец появился на свет весом более восьми фунтов⁹, а к году утроил свою массу, достигнув уже 25 фунтов¹⁰. Если бы он продолжал расти в том же темпе, то к концу второго года весил бы 25 × 3 = 75 фунтов¹¹. К концу третьего года: 75 ф. × 3 = 225 ф.¹²

К концу четвертого года: 225 ф. × 3 = 675 ф¹³.

К концу пятого года: 675 ф. × 3 = 2025 ф¹⁴.

Чтобы прокормить этого пятилетнего гиганта весом 2000 фунтов¹⁵, который поглощает ежедневно порцию еды, равную 1/6–1/7 собственного веса (как это бывает у грудных детей), ему потребовалось бы 300 фунтов¹⁶ продуктов в сутки. В зависимости от особенностей роста ребенок ест мало, совсем чуть-чуть, много или очень много. Кривая массы тела поднимается медленно, скачкообразно, а иногда стоит на месте месяцами. В ней есть своя строгая закономерность: при недомогании дитя за несколько дней теряет в весе, зато потом набирает столько же, подчиняясь внутреннему указателю, который велит: «ровно столько, не больше и не меньше». Когда здоровый, но недоедающий из-за бедности ребенок переходит на полноценное питание, он за неделю наверстывает упущенное и возвращается к своей нормальной массе. Если взвешивать ребенка каждую неделю, то спустя некоторое время он сам начинает замечать, прибавил или потерял: «На прошлой неделе я потерял триста граммов; значит, на этой прибавлю пятьсот. – Сегодня я вешу меньше, потому что не ужинал. – Снова прибавил полкило, спасибо…»

Ребенок стремится угодить родителям: ему неприятно расстраивать мать, и выполнение родительской воли приносит ему огромную пользу. А значит, если он не доедает котлету и не пьет молоко, то лишь потому, что не в силах это сделать. Если же его принуждать, то повторяющиеся время от времени расстройства желудка с последующей лечебной диетой сами собой приведут вес в норму.

Правило: ребенок должен потреблять столько пищи, сколько ему хочется, – ни больше ни меньше. Даже при усиленном кормлении меню больного ребенка следует составлять не иначе как с его согласия, а само лечение проводить лишь под его контролем.

62

Принуждать детей ко сну, когда они спать не хотят, – это настоящее преступление. Таблицы с режимом сна ребенка нелепы. Выяснить, какая продолжительность сна необходима конкретному ребенку, просто, если под рукой есть часы: нужно лишь замерить, сколько он проспит без пробуждения – и проснется отдохнувшим. Подчеркиваю: «отдохнувшим», а не «бодрым». Бывают моменты, когда ребенку нужно спать больше обычного, и такие, когда он, пусть и утомлен, хочет не спать, а просто полежать в кровати. Как понять, что ребенок утомлен? Вечером он ложится неохотно – сон не идет; утром не хочет вставать – нет желания подниматься. По вечерам притворяется, что не может уснуть, иначе ему не дадут вырезать картинки, лежа в постели, играть с кубиками или куклами, выключат свет и запретят перешептываться. По утрам делает вид, что еще спит, иначе заставят немедленно вставать и умываться ледяной водой.

Как же он рад, когда его настигает кашель или высокая температура: тогда ему разрешают остаться в постели! Как ребенок ведет себя, когда все спокойно? Засыпает быстро, зато просыпается очень рано, полный сил, жажды движения и в озорном настроении. Его не останавливают ни хмурое небо, ни холод в комнате: босиком, в одной рубашке, он разогревается, прыгая по столам и стульям. Что делать? Укладывать его попозже, даже в одиннадцать часов. Разрешать возиться в кровати. Возникает вопрос: почему разговоры перед сном якобы «мешают спать», а раздражение от того, что поневоле приходится ослушаться, – нет? Правило – рано ложиться и рано вставать – родители сознательно исказили в свою пользу. В итоге получилось: чем больше спишь, тем лучше для здоровья. К скуке вынужденного дневного безделья добавляется еще и раздражающая скука вечернего ожидания сна. Трудно придумать более деспотичный, напоминающий пытку приказ: «Спать!»

Люди, привыкшие поздно ложиться, болеют потому, что по ночам они пьют и развратничают, а днем должны рано вставать на работу и просто не высыпаются. Тот неврастеник, который однажды встал на рассвете и почувствовал себя прекрасно, просто оказался внушаем. То, что ребенок, рано отправляясь в постель, меньше времени проводит при искусственном свете – не такое уж большое преимущество в городе, где на заре не выбежишь на лужайку, и он валяется с зашторенными окнами в кровати, уже обленившийся, апатичный, раздраженный – а это плохо для начала дня…

Я не могу подробно развернуть эту тему (как, впрочем, и все остальные, затронутые в этой книге). Моя цель – заставить задуматься…

63

Чем душевное устройство ребенка отличается от нашего? Каковы его черты характера, нужды, каковы его скрытые, еще не распознанные способности? Что представляет собой дети, эта половина человечества, обитающая вместе с нами бок о бок? Мы взваливаем на них ношу людей будущего, отказывая в правах людей настоящего.

Если разделить человечество на взрослых и несовершеннолетних, а жизнь – на пору детства и зрелости, то детей и чего-то детского в мире и в жизни очень много.

Просто погрязнув в собственных переживаниях и делах, мы их не замечаем – так же, как раньше не замечали женщину, крестьянина, угнетенные слои общества и целые народы. Мы обставили все так, чтобы дети нам как можно меньше мешали и как можно меньше догадывались о том, кто мы на самом деле и чем в действительности занимаемся.

В одном из парижских приютов я видел двойные лестничные перила: высокие – для взрослых, низкие – для малышей. На это, а еще на школьные парты, хватило фантазии изобретателей. До обидного мало! Взгляните на жалкие детские площадки с зазубренной качелью на проржавевшей цепи у пруда в роскошных парках европейских столиц.

Где же дома и сады, мастерские – все эти инструменты познания для детей, людей завтрашнего дня? Архитектура дала окошко да тамбур, отделяющий класс от уборной; промышленность породила клеенчатую лошадку и жестяную саблю; яркие картинки да поделки на стенах – немного; а сказка? – не нами она придумана.

У нас на глазах из бесправной наложницы родилась женщина-личность. Веками она вынуждены была играть навязанную ей роль, воплощая образ, созданный своеволием и эгоизмом мужчины, который не желал видеть в ней труженицу – точно так же, как он сейчас не замечает ребенка-труженика. Ребенок пока не заговорил, он все еще внимает.

Ребенок – это сотня ролей талантливого актера. С матерью он ведет себя одним образом, с отцом, бабушкой и дедушкой – другим. По-разному со строгим и мягким наставниками; один – на кухне и среди сверстников; другой – с богатыми и с бедными; иной – в будничной и в праздничной одежде. Наивный и лукавый, послушный и заносчивый, ласковый и злопамятный, воспитанный и озорной – он умеет так вовремя затаиться, так замкнуться в себе, что водит нас за нос и использует в собственных интересах.

В области инстинктов он пока рассеянный, словно туман смутных эротических предчувствий. В области чувств он превосходит нас силой, потому что механизмы торможения еще не отлажены. В области ума он нам ровня – не хватает лишь житейского опыта. Поэтому так часто зрелый человек бывает ребенком, а ребенок – взрослым.

Остальная разница в том, что ребенок не приносит в дом денег и, находясь на иждивении, вынужден подчиняться.

Детские приюты теперь уже меньше напоминают казармы и монастыри – они почти превратились в лечебницы. Гигиена есть, а вот улыбок и веселья, неожиданностей и заигрывания – нет; они серьезны, если не суровы, но на свой лад. Архитектура их еще не заметила и не разработала «детский стиль». Всюду прослеживается взрослый фасад, взрослые пропорции, старческая холодность деталей. Французы говорят, что Наполеон заменил колокол монастырского воспитания барабаном – это верно; добавлю от себя: над духом современного воспитания тяготеет заводской гудок.

64

Ребенок неопытен.

Что я имею в виду. Я шепну что-то матери на ушко. И, обхватив мать за шею, ребенок загадочно пробормочет:

– Мамочка, узнай у врача, можно мне булочку (шоколадку, компот).

При этом станет коситься на доктора, хитро улыбаясь, чтобы расположить его к себе и добиться разрешения. Дети постарше шепчут на ухо, малыши же говорят обычным голосом… В какой-то момент окружающие решили, что дитя достаточно повзрослело для усвоения нравственных правил: «Есть такие желания, о которых нельзя говорить вслух. Они делятся на два вида: какие-то вообще не следует иметь, а если они все же возникли, нужно их стесняться; другие допустимы, но только в кругу своих».

Некрасиво приставать с просьбами; нехорошо, съев одну конфету, просить вторую. А иногда просить сладости и вовсе не следует: нужно ждать, когда сами предложат. Нехорошо пачкать штанишки, но нехорошо и говорить: «Хочу пи-пи» – засмеют. Такое нужно только шептать на ухо.

Порой неприлично громко спрашивать:

– Почему у этого дяди нет волос? – Дядя рассмеется, и все остальные тоже. Лучше спрашивать шепотом. Ребенок не сразу сообразит, что так нужно, чтобы тебя слышало лишь одно доверенное лицо; и вот он скажет на ухо, но уже громко:

– Я хочу пи-пи и пирожное. – Даже шепча, он не понимает сути. Зачем скрывать то, о чем мама и так расскажет? У чужих ничего просить не положено, тогда почему у врача можно, да еще и вслух?

– Почему у этой собачки такие длинные уши? – спрашивает тихонько малыш.

Снова все смеются, потому что это можно было спросить и обычным голосом – собачка не обидится. Но ведь неприлично спрашивать, почему у этой девочки некрасивое платье. Платье-то ведь тоже не обидится.

Как растолковать ребенку, сколько в этом действии неискренней взрослой фальши? И как потом объяснить, почему вообще не стоит говорить на ухо?

65

Ребенок неопытен.

Он смотрит на вас с интересом, внимает вашим словам, верит им.

– Это яблочко, тетя, цветочек, коровка – верит.

– Это красиво, вкусно, хорошо – верит.

– Фу, не трогай, нельзя – верит.

– Дай поцелую, поклонись, скажи спасибо – верит.

Ребенок ударился: давай мама поцелует, вот уже и не больно.

Он улыбается сквозь слезы: мама поцеловала – уже не больно.

Ударившись, он бежит за своим лекарством, за поцелуем.

Потому что верит.

– Любишь?

– Люблю.

– Мама спит, у мамы голова болит, не надо ее будить.

И он осторожно, на цыпочках подходит к матери, аккуратно тянет за рукав и шепчет. Он не будит маму, а просто спрашивает, и после: «Спи, мамочка, у тебя головка болит».

– Там, на небе, Боженька. Боженька сердится на непослушных детей, а послушным дает булочки, пирожные. Где Боженька?

– Там, на небе, высоко. – А по улице идет чудак, весь белый.

– Кто это?

– Это пекарь, печет булочки и пирожные.

– Значит, он и есть боженька? Дедушка умер, и его закопали в землю.

– В землю закопали? – удивляюсь я. – А как же он ест?

– Его выкапывают, – отвечает ребенок, – лопатой. Коровка дает молоко.

– Коровка? – спрашиваю я недоверчиво. – А откуда она берет молоко?

– Из колодца, – отвечает ребенок. Он верит, потому что всякий раз, когда пробует придумать что-нибудь сам, он ошибается. Он вынужден верить.

66

Ребенок неопытен.

Он роняет на пол стакан. Происходит что-то весьма странное: стеклянный предмет исчезает, а на его месте возникают совершенно новые вещи. Ребенок нагибается, поднимает осколок, режет палец – больно, из ранки идет кровь. Все вокруг полно загадок и неожиданностей. Он толкает перед собой стул. Вдруг что-то проносится у него перед глазами, дергается, стучит. Стул сделался каким-то иным – лежит, а сам ребенок сидит на полу. Снова боль и страх. Мир чудесный и опасный.

Дергает одеяло, чтобы вылезти из-под него. Потеряв равновесие, хватается за материнское платье. Поднимается, цепляясь за край кровати. Освоив этот прием, тянет со стола скатерть. И снова – катастрофа.

Он ищет поддержки, потому что одному ему не справиться. Проявляя самостоятельность, познает горечь неудач. Завися от других, теряет терпение. Даже если он не верит или не до конца доверяет взрослым – ведь его сотни раз обманывали, – он все равно вынужден подчиняться их указаниям. Так же как неопытный начальник вынужден терпеть грубого подчиненного, без которого не может обойтись, или как парализованный человек вынужден принимать помощь и мириться с жестокостью санитара.

Подчеркну: любая беспомощность, любое удивление от незнания, ошибка при применении накопленного опыта, неудача в попытках подражать, любая зависимость – все это напоминает нам ребенка вне зависимости от возраста человека. Мы без труда узнаем детские черты в больном, старике, солдате, заключенном. Разве удивление сельского жителя в городе или горожанина в деревне не напоминает нам ребенка? Непосвященный задает по-детски наивные вопросы, выскочка совершает по-детски бестактные поступки.

67

Ребенок подражает взрослым.

Только через копирование он осваивает речь, большинство способов общения, притворяется, будто ему комфортно в мире взрослых – тех, кого ему не дано понять, кто чужд ему по внутреннему складу и кого он внутренне не принимает.

Главные промахи в наших оценках детей происходят именно потому, что их подлинные мысли и переживания заслоняются заимствованными словами и готовыми формулами, которыми они пользуются, но наполняют их своим, особым смыслом.

Будущее, любовь, отчизна, Бог, почтение, обязанность – эти понятия, застывшие в словесной форме, рождаются, взрослеют, видоизменяются, набирают силу, слабеют, превращаются в нечто иное на разных жизненных этапах человека. Нужно приложить немалые усилия, чтобы не перепутать песчаный холмик, который ребенок величает горой, с заснеженной вершиной Альп. Тот, кто вдумается в душу употребляемых людьми слов, перестанет замечать разницу между малышом, юношей и взрослым, между простаком и мыслителем – перед ним предстанет образ человека мыслящего, независимо от возраста, сословия, уровня знаний, внешнего лоска, просто человека, который ориентируется в пределах большего или меньшего опыта. Люди с разными убеждениями (я говорю не о политических лозунгах, зачастую неискренних или насильно вдолбленных) – это люди с различным опытом.

Ребенок не понимает будущего, не испытывает привязанности к родителям, не ощущает родины, не постигает Бога, никого не уважает, не знает, что такое долг. Он говорит «когда я вырасту», но сам в это не верит; называет мать «дорогой», но не чувствует этого; родина для него – это сад или двор. Бог – почтенный дяденька или надоедливый нытик; он лишь делает вид, что почитает, лишь уступает давлению, необходимость которого вбита в голову отдающего приказы и следящего за исполнением, однако надо помнить: принуждать можно не только палкой, но и просьбой, ласковым взглядом. Иногда ребенок и вправду ощущает то, о чем говорит, но это лишь мгновения удивительного прозрения.

Ребенок подражает? А что делает путешественник, которого китаец пригласил участвовать в местном обряде или церемонии? Он присматривается, старается не выделяться, не вызвать замешательства, улавливает суть и порядок действий, гордый тем, что справился с отведенной ролью. А что делает неотесанный простак, допущенный к беседе с господами? Он приспосабливается, подстраивается под них. А разве конторщик, чиновник, офицер не копируют свое начальство в манере говорить, двигаться, улыбаться, одеваться? Существует и другая разновидность подражания: если девочка, шагая по грязи, приподнимает короткое платье – значит, она уже взрослая. Если мальчик подделывает подпись учителя – значит, он проверяет, годится ли сам на высокую должность. И такую форму подражания мы без труда обнаружим и у взрослых.

68

Эгоцентризм детского мировоззрения – это тоже следствие нехватки жизненного опыта.

От личного эгоцентризма, когда собственное сознание кажется ему центром всех предметов и событий, ребенок переходит к эгоцентризму семейному, который сохраняется дольше или короче – в зависимости от обстановки, в которой он растет. Мы сами подкрепляем его в этом заблуждении, преувеличивая ценность родного очага, указывая на мнимые и реальные опасности, которые подстерегают его за пределами нашей помощи и защиты.

– Оставайся у меня, – говорит тетя.

Ребенок жмется к матери, на глазах слезы.

– Он ко мне так привязан! – Малыш с изумлением и испугом вглядывается в этих чужих мам, которые ему даже не тети.

Но наступает момент, когда он начинает спокойно сравнивать то, что видит в чужих домах, с тем, что есть у него самого. Сначала он просто захочет иметь точно такую же куклу, такой же сад, такую же канарейку. Позже он поймет, что другие матери и отцы тоже хорошие – быть может, даже лучше его собственных.

– Вот если бы у меня была такая мама…

Деревенский ребенок сравнительно раньше приобретает опыт, узнает печаль, которой ни с кем не делится, понимает, что его радость поддержат лишь самые близкие, осознает, что день именин – это только его личный праздник.

«Мой папа, а у нас, а моя мама!» – такое частое в детских спорах превознесение собственных родителей – это скорее полемический прием, порой исполненная драматизма защита иллюзии, в которую ему хочется верить, но в которой он уже начинает сомневаться.

– Вот погоди, я скажу отцу…

– Очень я боюсь твоего папу.

И правда, мой папа страшен только для меня… На сегодняшний день я назвал бы эгоцентричным взгляд ребенка, потому что из-за недостатка опыта он живет лишь сегодняшним днем. Игра, отложенная на неделю, перестает быть реальностью. Зима летом кажется выдумкой. Оставляя пирожное «на завтра», он делает это лишь под давлением. Ему трудно понять, что портить вещи означает не делать их сразу непригодными, а сокращать срок их службы, ускорять износ. Рассказ о том, что мама когда-то была девочкой, – увлекательная сказка. С удивлением, почти со страхом, глядел он на незнакомого приезжего, который называет по имени отца: они играли вместе, когда были маленькими…

– Меня тогда еще на свете не было… – А эгоцентризм партийный, классовый, национальный? Многие ли дорастают до понимания места человека в человечестве и во Вселенной? С каким трудом люди привыкли к мысли, что Земля вращается, что она всего лишь одна из планет! А недавняя убежденность масс наперекор реальности, что ужасы войны невозможны в двадцатом столетии?

И разве наше отношение к детям не есть проявление взрослого эгоцентризма?

Я не знаю, что ребенок так хорошо помнит, чего он так терпеливо ждет. Множество ошибок мы совершаем потому, что сталкиваемся с ребенком принуждения, неволи, подневольного труда – искалеченным, уязвленным, мятежным. Нужно приложить немало усилий, чтобы понять, каков же он на самом деле, каким он может быть.

69

Наблюдательность ребенка.

На киноэкране разворачивается захватывающая драма. Внезапно раздается пронзительный детский вопль:

– Ой, собачка…

Никто, кроме него, даже не заметил. Подобные возгласы порой можно услышать в театре, на выставке, в церкви, в праздничной толпе – они ставят в неловкое положение родных и вызывают у окружающих снисходительную усмешку. Не будучи в состоянии охватить картину целиком, не имея возможности вникнуть в непонятное содержание, ребенок с радостью приветствует знакомую, близкую ему деталь. Но ведь и мы точно так же радостно встречаем знакомое лицо, случайно мелькнувшее среди многоликой, безразличной, чужой нам публики.

Не вынося безделья, ребенок заберется в любой уголок, заглянет в каждую щель, разыщет, выспросит, разузнает. Ему интересен крошечный муравей, мелькнувшая ящерка, брошенное слово или фраза. Как же мы похожи на детей, оказавшись в незнакомом городе, в чужой компании…

Ребенок хорошо знает свое окружение, его настроение, привычки, слабости – знает и, можно сказать, ловко этим пользуется. Он заранее чувствует доброжелательность, распознает притворство, на лету подмечает смешное. Он читает по лицам – примерно так же, как деревенский житель по небу определяет, какая будет погода. Потому что он годами всматривается и изучает: в школах, в интернатах эта работа по проникновению в человеческую суть ведется общими усилиями. Только мы не хотим этого замечать, пока не нарушат наш священный покой, – мы предпочитаем убеждать себя, что он наивен, ничего не знает, не понимает, что его легко обмануть.

Иная позиция поставила бы нас перед выбором: либо открыто отказаться от привилегии мнимого совершенства, либо истребить в себе то, что унижает нас в детских глазах, делает смешными или жалкими.

70

Складывается впечатление, что малыш, стремясь к новым ярким событиям, не способен долго заниматься одним делом – даже игра приедается ему мгновенно. Тот, кого еще час назад он считал лучшим другом, внезапно превращается в его злейшего врага, чтобы спустя минуту снова стать самым близким приятелем.

И в самом деле: в поезде ребенок делается требовательным и нервным; стоит усадить его в саду на скамейку – он тут же теряет всякое терпение; в гостях постоянно дергает мать; любимую игрушку давно швырнул в угол; на занятиях вертится без умолку, да и в театре не в силах усидеть спокойно. Стоит помнить, что в дороге он перевозбужден и вымотан, что на скамейку его усадили против воли, что в гостях он чувствует себя скованно, что взрослые сами выбрали ему и игру, и приятеля для игр, а на урок его погнали насильно. В театр же он, справедливости ради, рвался сам – потому что искренне верил: там будет очень здорово.

Как часто мы похожи на того ребенка, который наряжает кота в бантики, кормит его грушей, показывает ему свои рисунки и искренне недоумевает: почему же глупое животное пытается вежливо сбежать или, уставшее от внимания, царапается и вырывается?

В гостях малышу хочется разобраться, как открывается шкатулка на полке, выведать, что там блестит в углу, есть ли картинки в толстой книге, поймать золотую рыбку в аквариуме и съесть целую гору сладостей. Однако он никак не выражает свои желания, ведь так поступать неприлично.

– Пойдем домой, – канючит невоспитанный ребенок.

Ему сулили игры, флажки, бенгальские огни и целое представление – он ждал, но так и не дождался.

– Ну как, тебе понравилось, было интересно?

– Очень здорово, – отвечает он, зевая или сдерживая зевок, чтобы никого не обидеть.

Летний лагерь. Рассказываю в лесу сказку. По ходу повествования один мальчик уходит, за ним второй, третий. Меня это удивляет, на следующий день я расспрашиваю их и выясняю вот что: первый оставил палочку под кустиком, вспомнил про нее посреди сказки и испугался, что ее кто-нибудь заберет; у второго болел пораненный палец; а третий просто не любит выдуманные истории. Но разве взрослый не покидает спектакль, если ему неинтересно, если его мучает боль или он вспомнил, что забыл бумажник в кармане пальто?

У меня есть множество подтверждений того, что ребенок способен неделями и месяцами заниматься одним и тем же и вовсе не жаждет постоянной смены занятий. Любимая игрушка никогда не теряет для него своей притягательности. Он готов с неизменным интересом слушать одну и ту же сказку снова и снова. И наоборот, у меня есть примеры, когда матерей раздражает однообразие увлечений ее собственного ребенка. Как часто они обращаются к врачу с просьбой «разнообразить меню, потому что каши и компоты уже опостылели».

– Вам они надоели, а не ребенку, – не раз приходилось мне объяснять.

71

Скука – тема, достойная глубокого изучения.

Скука бывает от одиночества и нехватки новых ощущений; а бывает – от их переизбытка, от шума, суеты и хаоса. Скука возникает, когда слышишь: «нельзя», «подожди», «осторожно», «некрасиво». Скука от нового наряда, от неловкости, стеснения, запретов, указаний и обязательств.

Полускука – когда торчишь на балконе или глядишь в окно, когда тащат на прогулку или в гости, когда приходится играть со случайными, чужими по духу ребятами.

Бывает скука острая, словно внезапная болезнь с высокой температурой, и скука затяжная, вялая, с периодами обострения.

Скука – это дурное физическое состояние ребенка: жар или озноб, голод или жажда, переедание, сонливость или слишком долгий сон, боль и переутомление.

Скука – это безразличие, равнодушие к любым раздражителям, заторможенность, молчаливость, ослабление внутреннего тонуса. Малыш нехотя поднимается, ходит сгорбившись, шаркая ногами, потягивается, отвечает жестами, односложно, тихо, с брезгливой гримасой. Ему ничего самому не хочется, но любая просьба, обращенная к нему, воспринимается в штыки.

Изредка случаются внезапные вспышки – странные, почти без видимой причины.

Скука – это еще и чрезмерная суетливость. Ни минуты не сидит спокойно, ничем не может заняться дольше чем на пять минут, капризничает, не слушается, пристает, докучает, обижается, плачет, злится. Порой нарочно провоцирует скандал, чтобы в неизбежном наказании обрести то самое острое ощущение, которого ему не хватает. Мы часто принимаем за злой умысел то, что на деле – просто крушение воли, а за избыток энергии – то, что является отчаянием от тоски.

Иногда скука перерастает в нечто вроде массового помешательства. Дети не могут сами организовать игру – то ли из-за неловкости, то ли из-за разницы в возрасте и привычках, то ли из-за непривычной обстановки – и впадают в безумие бессмысленного шума.

Они орут, толкаются, хватают друг друга за ноги, кувыркаются, кружатся до полуобморока и падают наземь, подстегивают один другого, заливаются ненастоящим хохотом. Чаще всего до того, как наступит разрядка, этот «спектакль» прерывает какая-нибудь катастрофа: драка, разорванная одежда, сломанный стул, чересчур усердная потасовка – и вот уже все в замешательстве, сыплются взаимные оскорбления. Иногда шумное возбуждение спадает от чьих-то слов: «Хватит беситься, вам не стыдно?» Тогда инициатива переходит в надежные руки и кто-то начинает рассказывать сказку, затевает пение хором или разговор.

Опасаюсь, что некоторые воспитатели склонны принимать эти не слишком частые болезненные состояния коллективной раздражающей тоски за нормальную детскую игру, когда дети предоставлены сами себе.

72

Даже детские игры, как что-то несерьезное, до сих пор не удостоились вдумчивого клинического анализа.

Стоит помнить: играют не только малыши, но и взрослые; дети далеко не всегда отдаются игре с радостью; не все, что мы привыкли называть игрой, на деле ею является; многие ребячьи игры – не более чем копирование действий старших; есть разница между играми на природе, в городской среде и в помещении; а детскую игру вообще имеет смысл рассматривать только с учетом того места, которое ребенок занимает в современном мире.

Мяч.

Посмотрите, сколько сил тратит карапуз, чтобы подобрать его с земли или покатить в нужную сторону по полу. Обратите внимание, как старается ребенок постарше: поймать его то правой, то левой рукой, несколько раз стукнуть о землю или о стену, отбить ракеткой, попасть в цель. Кто кинет дальше всех, кто подбросит выше, кто самый точный, кто сумеет бросить наибольшее количество раз? Соревнование – это осознание себя через сравнение, через победы и поражения, через постоянное совершенствование.

Неожиданности, часто забавного свойства. Только что держал мяч в руках – вдруг выскользнул, отскочил от одного и угодил прямо в руки к другому; ударились лбами в борьбе за мяч, а тот закатился под шкаф и сам послушно выкатывается обратно.

Переживания.

Мяч упал в траву – и надо рискнуть, поднимая его. Пропал – начинаются поиски. Чуть не разбил стекло. Залетел на шкаф – и все обсуждают, как его оттуда достать. Попал или нет? Кто виноват: тот, кто бросил не туда, или тот, кто не сумел поймать? Жаркий спор.

Разница в характерах.

Один хитрит: делает вид, что собирается бросить, целится в одного, а бьет в другого, ловко прячет мяч, будто его и не было вовсе.

Второй дует на брошенный мяч, чтобы летел быстрее, чуть не падает, когда ловит, пробует поймать его губами, изображает испуг, когда в него кидают; притворяется, будто мяч сильно ударил его.

Третий кричит мячу: «Эй ты, мяч, сейчас я тебе покажу!» «Там внутри что-то стучит» – трясет мячом, прислушивается.

Есть дети, которые сами не играют, но обожают наблюдать за игрой – в этом они схожи со взрослыми, следящими за партией в бильярд или шахматы. И тут можно увидеть и интересные, и фальшивые, и по-настоящему гениальные движения.

Целенаправленность движений – лишь одна из тех черт, которые делают эту игру такой приятной.

73

Игра – это не столько природная стихия ребенка, сколько единственная сфера, где ему разрешено проявлять самостоятельность в достаточно широких пределах. В игре малыш ощущает себя в какой-то мере свободным. Все остальное – лишь временная уступка, минутная поблажка, тогда как на игру у него есть настоящее право.

Когда он изображает лошадку, сражается с воображаемыми врагами, играет в разбойников или пожарных, он тратит свою энергию на внешне осмысленные действия, на миг отдаваясь иллюзии или осознанно убегая от унылой обыденности. Дети так высоко ценят общество сверстников с богатым воображением, широкой инициативой и множеством сюжетов, взятых из книг, и так охотно подчиняются их порой деспотичной власти, потому что благодаря таким товарищам смутные мечты легче превращаются в подобие реальности.

Дети стесняются, когда рядом оказываются взрослые или чужие, им неловко за свои забавы, они осознают их несерьезность и случайность. Сколько в детских играх горького понимания несовершенства настоящей жизни, сколько мучительной тоски по иной действительности. Палка для ребенка – вовсе не лошадь; просто за отсутствием живого коня он вынужден довольствоваться деревяшкой. А когда он плывет по комнате на перевернутом стуле, это совсем не прогулка в лодке по пруду.

Если же в распорядке дня ребенка есть неограниченное купание, лес, полный ягод, рыбалка, птичьи гнезда на высоких деревьях, голубятня, куры, кролики, чужие сливовые сады, цветники перед домом – тогда игра становится ненужной либо меняется до неузнаваемости.

Кто добровольно обменяет игру с живой собакой на плюшевую? Кто отдаст жеребенка ради игрушечной лошадки-качалки?

Ребенок обращается к игре по необходимости, сбегает в нее от сильной скуки, прячется в ней от пугающей пустоты, от бездушного долга. Да, ребенок предпочтет играть, а не заучивать грамматические правила или таблицу умножения.

Малыш привязывается к кукле, к щеглу в клетке, к цветку на подоконнике просто потому, что у него больше ничего нет. Точно так же узник или старик привязываются к тем немногим вещам, что у них остались, – потому что утратили все остальное. Ребенок играет во что попало, лишь бы скоротать время, лишь бы себя занять, потому что не знает, чем еще заняться, потому что у него нет другого выхода. Мы слышим, как девочка разъясняет кукле правила этикета, как она поучает и бранит ее. Но мы не слышим, как, лежа в постели, она жалуется кукле на взрослых, шепотом доверяет ей свои страхи, неудачи, мечты.

– Я тебе расскажу, куколка, только ты никому не говори.

– Ты, песик, хороший, я на тебя не злюсь, ты мне ничего плохого не сделал.

Одиночество ребенка наделяет куклу душой.

Детство – это не рай, а тяжелая драма.

74

Пастушонок скорее сядет играть в карты, чем пойдет гонять мяч, – он и так уже вдоволь набегался за своим стадом. Маленький разносчик газет или мальчик, выполняющий поручения, лишь поначалу носится с охотой, но быстро приучается распределять силы, растягивая их на целый день. А ребенок, которого заставляют нянчиться с младенцем, вовсе не играет в куклы – напротив, он любыми способами стремится уклониться от этой надоевшей обязанности.

Что же выходит – ребенок не любит трудиться? Труд детей у бедных родителей носит чисто практический, а не развивающий смысл: ни возможности детей, ни их личные особенности и склонности здесь никто не учитывает. Было бы нелепо приводить в пример жизнь ребятишек из нищих семей – в этой жизни тоже предостаточно тоски: зимняя скука тесной избушки сменяется летней скукой двора или придорожной канавы, просто она обретает иную форму, видоизменяется. Ни неимущие родители, ни состоятельные не способны наполнить день ребенка так, чтобы вереница его дней выстраивалась в логическую связь: от вчера через сегодня к завтра.

Многие детские игры на самом деле являются трудом.

Когда они вчетвером возводят шалаш: копают куском железа, осколком стекла, гвоздем, вбивают колья, связывают их, укрывают крышей из веток, устилают внутри мхом – работают молча, то с напряжением, то вяло, не всегда совершенствуя постройку, не всегда развивая дальнейшие замыслы, делясь результатами своих наблюдений, – это уже не игра. Это работа, пусть и без должного умения, негодными орудиями, из скудных материалов, а потому малопродуктивная и невзрачная по итогу, но зато устроенная так, что каждый вкладывается в нее по силам – в зависимости от возраста и навыка.

Если детская комната, вопреки нашим строжайшим запретам и наставлениям, так часто превращается в мастерскую и склад хлама – то есть строительных материалов для задуманных поделок, – то не стоит ли задуматься: может быть, именно в эту сторону и нужно направить свои поиски?

Может, для комнаты маленького ребенка нужен не линолеум, а куча желтого песка, большой ворох деревяшек и деревянная тачка, полная камней?

Может, доска, пила, картон, куча гвоздей, молоток и токарный инструмент были бы более желанными подарками, чем покупные игрушки, а знающий ремесленник, обучающий мастерству, принес бы больше пользы, чем учитель физкультуры? Но тогда в детской перестала бы звенеть больничная тишина, больничная стерильность, ушли бы чинность и покой, а также панический страх перед царапиной на пальце.

Знающие родители с чувством досады приказывают: «Играй!» – и с болью слышат в ответ: «Все только играй и играй». А чем же им еще заниматься, если у них нет собственного настоящего дела?

Многое переменилось: теперь к играм и развлечениям относятся не с покровительственной терпимостью, они проникли в школьные программы, для них все громче требуют пространства. Перемены происходят ежечасно, и психика обычного отца семейства и воспитателя просто не поспевает за ними.

75

Несмотря на все сказанное выше, встречаются и такие дети, которым не в тягость одиночество и которые не испытывают нужды в постоянной активности. Эти спокойные ребятишки, которых чужие матери ставят в пример собственным отпрыскам, тише воды, ниже травы. Им не бывает скучно: они сами находят себе занятие, начинают его по велению взрослых и послушно бросают, если их попросят. Такие дети – пассивные натуры, они желают немногого и без особого пыла, потому легко подчиняются, а иллюзии заслоняют от них реальную жизнь – тем более что сами взрослые этого добиваются.

В коллективе они теряются, не могут обрести себя, страдают от сурового безразличия окружающих, не поспевают за неровным ритмом общей жизни. Вместо того чтобы попытаться понять такого ребенка, матери и здесь горят желанием переделать его, насильно навязать то, что можно выработать лишь медленно и осторожно, через постоянные усилия на пути, усеянном опытом множества провалов, неудавшихся попыток и болезненных унижений. Любой бездумный приказ лишь усугубляет положение. Слова «ступай поиграй с ребятами» причиняют ему не меньше вреда, чем «хватит с ними играть».

А ведь как легко распознать такого ребенка в детском коллективе, если понаблюдать. Например: дети в саду водят хоровод. Несколько десятков малышей поют, взявшись за руки, а двое в центре исполняют главные роли.

– Ну иди же, поиграй с ними!

Девочка не хочет, потому что она не знает этой игры, не знает детей, потому что, когда однажды попробовала включиться в общую игру, ей сказали: «Нас и так уже слишком много» или: «Ну и растяпа». Может быть, завтра или через неделю она отважится на новую попытку. Но мать не желает ждать – она освобождает для дочери место и вталкивает ее в круг. Робкая девочка нехотя берет соседей за руки, мечтая лишь об одном: чтобы никто ее не замечал. Так она и будет стоять, может быть, понемногу заинтересуется, может, сделает первый шаг навстречу коллективу. Но мать совершает новый бестактный поступок: жаждет расшевелить дочь, заставив ее участвовать активнее.

– Девочки, а почему у вас в центре все время одни и те же? Вот эта еще не была, выберите ее.

Одна из ведущих отказывается, две другие подчиняются, но без особого энтузиазма.

Бедная новенькая оказывается в недружелюбном окружении.

Эта сцена заканчивается слезами ребенка, гневом матери и всеобщей неловкостью среди водивших хоровод.

76

Хоровод в саду – полезное упражнение для воспитателя: сколько моментов можно зафиксировать. Наблюдение бывает общим (за всеми участниками игры) и индивидуальным (за одним конкретным, наугад выбранным ребенком).

Откуда берется затея, как она развивается, достигает пика и сходит на нет? Кто выдвигает идею, кто организует, управляет, а кто покидает игру по решению общего круга? Одни малыши сами выбирают себе соседей, другие хватают за руки двух первых встречных. Одни легко расстаются с местом, чтобы уступить дорогу новым игрокам, другие отчаянно сопротивляются. Одни то и дело меняют позицию, другие все время стоят там же. В паузах одни ждут с терпением, другие теряют выдержку и торопят: «Да начинайте же вы!» Одни замирают неподвижно, другие переминаются с ноги на ногу, размахивают руками, заливисто смеются. Иные зевают, но не уходят, другие уходят – то ли игра им не понравилась, то ли их кто-то задел. Одни настойчиво требуют себе ведущую роль, другие рады быть рядовыми участниками. Мать хочет вовлечь в игру своего малыша – один возражает: «Нет, он слишком маленький», а другой отвечает: «А что, он тебе мешает? Пускай постоит».

Если бы взрослый взялся руководить хороводом, он ввел бы строгую очередность, справедливое, по его мнению, распределение ролей и, уверенный, что помогает, добавил бы в игру принуждение. Двое, почти все время одни и те же, бегают (кошка и мышка), кружатся (волчок), выбирают (при танце). Остальным, наверное, скучно? Один смотрит, другой слушает, третий напевает – то шепотом, то вполголоса, то в полную силу, четвертому, кажется, тоже хочется включиться в игру, но он все не решается, сердце от волнения колотится как бешеное. А десятилетний лидер – тонкий психолог – быстро оценивает обстановку, берет ее под контроль и командует.

В любом совместном деле, а значит и в игре, делая одно и то же, дети различаются хотя бы мельчайшими деталями.

И тогда мы понимаем, какой ребенок в жизни, среди людей, в действии, какой на него спрос в обществе, что он впитывает, на что способен, как его ценят окружающие, автономен ли он, устойчив ли перед толпой. Из задушевной беседы мы выясняем, чего он хочет; из наблюдения в коллективе – на что способен; там узнаем, как он относится к людям, здесь видим скрытые мотивы этого отношения. Если наблюдать за ребенком, только когда он наедине с собой, мы узнаем его лишь с одной стороны.

Если дети его слушаются – то как он этого добился, как распоряжается своей властью? Если же дети его не слушают – то хочет ли он этого, страдает ли, злится, стремится ли к влиянию активно или просто бессильно завидует, настаивает на своем или смиряется? Часто ли он спорит, редко ли, чем руководствуется – капризом или честолюбием, навязывает свою волю мягко или грубо? Избегает ли тех, кто командует им, или, наоборот, старается быть рядом с ними?

«Стойте, давайте сделаем так… Подождите, так будет лучше… Я не играю… Ну хорошо, говори, чего ты хочешь?»

77

Что представляют собой тихие детские забавы, если не разговор, обмен мыслями, чувствами, мечтами, облеченными в драматургическую форму – сон о власти?

Играя, ребята высказывают свои подлинные взгляды, подобно тому как автор пьесы раскрывает главную мысль по ходу действия. Потому в их играх так часто проглядывает невольная насмешка над взрослыми: когда они играют в школу, наносят визиты, принимают гостей, кормят кукол, торгуют и покупают, нанимают и увольняют прислугу.

Робкие дети относятся к школьной игре со всей серьезностью, жаждут услышать похвалу, а деятельные берут на себя роли шалунов, чьи проделки нередко вызывают дружное негодование взрослых – не выдают ли они таким образом свое настоящее, отрицательное отношение к учебе?

Не имея возможности выйти хотя бы в сад, ребенок с тем большей охотой отправляется в плавание по океанам и на необитаемые острова; не имея хотя бы послушной собаки, командует целым полком; будучи никем, мечтает стать всем. Но разве это свойственно лишь детям? Разве политические партии, по мере роста своего влияния на общество, не заменяют воздушные замки черным хлебом реальных завоеваний?

Нам не по душе некоторые детские игры, фантазии, дерзкие попытки. Ребенок ползает на четвереньках и рычит, чтобы понять, как ведут себя звери; передразнивает хромого, сгорбленного старика; косится, заикается, шатается, будто пьяный; подражает увиденному на улице сумасшедшему; ходит с закрытыми глазами (слепец), затыкает уши (глухой), падает на спину и задерживает дыхание (мертвец); глядит через очки, затягивается папиросой; тайком заводит часы, отрывает мухе крылья (как же она полетит без них?); магнитом поднимает стальное перо; разглядывает чужие уши (что там за барабанная перепонка?), горло (что там за миндалины?); предлагает девочке поиграть во врача в надежде увидеть, как у нее там все устроено; бежит с увеличительным стеклом, чтобы устроить маленький пожар от солнечного луча; слушает, что шумит в морской раковине; высекает искру ударом камня о камень.

Все, в чем он способен удостовериться лично, он хочет проверить, разглядеть, понять – и все равно остается так много того, чему приходится верить на слово.

Говорят, что луна одна, но ее видно отовсюду.

– Послушай, я встану за забором, а ты стой в саду.

Закрыли калитку.

– Ну что, видно луну в саду?

– Видно.

– И здесь видно.

Поменялись местами, проверили еще раз – теперь все ясно, никаких сомнений: луна не одна, их две.

78

Отдельного внимания заслуживают игры, смысл которых – в испытании своих возможностей, в ощущении собственной значимости, а этого можно добиться, только сопоставляя себя с окружающими.

К ним относятся: кто делает самые широкие шаги, сколько шагов удастся пройти с зажмуренными глазами, кто дольше простоит на одной ноге, кто ни разу не моргнет и не засмеется, глядя в упор, кто способен дольше не дышать? Кто громче крикнет, кто плюнет дальше, кто пустит самую высокую струю, кто выше подбросит камень? Кто спрыгнет с самой высокой лестницы, прыгнет выше и дальше всех, кто дольше стерпит боль от рукопожатия? Кто быстрее добежит до финишной черты, кто кого пересилит, перетянет, повалит?

«Я могу. Я знаю. Я умею».

«Я могу лучше. Знаю больше. То, что у меня, – лучше твоего». А затем: «Мои папа и мама могут, у них есть».

Так он завоевывает признание и занимает подобающее место в своей среде. А ведь не стоит забывать, что благополучие ребенка далеко не полностью зависит от оценок взрослых – не меньше, а может, и больше оно определяется мнением сверстников, у которых свои, порой не менее жесткие критерии для определения ценности членов их сообщества и распределения прав между ними.

Пятилетнего могут принять в компанию восьмилетних, а тех, в свою очередь, могут терпеть десятилетние, которые уже гуляют по улице без сопровождения и у которых имеется пенал с ключиком и записная книжка. Приятель, старше на два класса, способен развеять сотни сомнений: за полпирожка или вовсе бесплатно он растолкует, просветит, откроет тайну. Магнит притягивает железо, потому что намагничен. Лучшие лошади – арабские скакуны, у них тонкие ноги. У королев кровь не алая, а голубая. У льва и орла она, должно быть, тоже голубая (тут нужно еще у кого-нибудь спросить). Если мертвец схватит за руку – уже не вырвешься. В лесу есть женщины, у которых вместо волос змеи, – он сам видел на картинке; даже в лесу видел, но издалека, потому что, если подойти ближе, человек превратится в камень (наверное, врет?). Он видел утопленника, знает, как появляются на свет дети, умеет сложить из бумажки кошелек.

И он не просто хвастался, что умеет. Он и вправду сделал кошелек. Мама так не умеет.

79

Если бы мы не относились к ребенку свысока, не игнорировали его переживания, стремления и желания – а значит и его игры, мы бы осознали, что он совершенно прав, когда с одним охотно возится, а другого сторонится, встречается с ним только по настоянию старших и играет без всякой радости.

С лучшим другом можно и подраться, но мир восстанавливается быстро; с тем же, кто не по душе, водиться не хочется. С ним нельзя играть: он ревет непонятно из-за чего, чуть что – обижается, ябедничает, орет и бесится, хвастается, лезет в драку, хочет всегда командовать, сплетничает, врет – он фальшивый, неловкий, мелкий, глупый, чумазый, страшный.

Один маленький нытик и зануда способен испортить всю игру. Присмотритесь, как дети стараются обезвредить его! Старшие охотно принимают в игру младшего, потому что он может для чего-нибудь сгодиться, – только пусть довольствуется второстепенной ролью, лишь бы не мешал.

– Дай ему, уступи, пусти: он же маленький…

Вот тут и ошибка: взрослые детям никогда не уступают.

Почему он не любит ходить в те гости? Ведь там есть другие дети, ему же нравится с ними играть. Играть – да, нравится, но только у себя дома или во дворе. А там есть хозяин, который кричит; там лезут с поцелуями; служанка его чем-то обидела; старшая сестра дразнится; там живет собака, которую он боится. Самолюбие мешает ему назвать настоящие причины, а мать решает, что это просто каприз.

Не хочет идти в сад. Почему? Потому что старший мальчик пригрозил ему дракой; потому что няня одной девочки сказала, что на него пожалуется; потому что садовник погрозил ему палкой, когда он полез за мячом на газон; потому что он пообещал мальчику принести почтовую марку, а она куда-то запропастилась.

Есть капризные дети – я многих таких встречал на своих консультациях. Эти дети отлично знают, чего хотят, но им этого не дают; им не хватает воздуха, они задыхаются под тяжестью родительской опеки. Вообще дети относятся к взрослым довольно прохладно, а предельно капризные – презирают и ненавидят свое окружение. Неразумной любовью можно искалечить ребенка, и закон должен взять его под свою защиту.

80

Мы нарядили детей в форму детства и искренне верим, что они нас любят, почитают, доверяют нам, что они безгрешны, легковерны и признательны. Мы с упоением играем роль бескорыстных попечителей, умиляемся при мысли о собственных жертвах, и, можно сказать, до известного предела нам с ними живется неплохо.

Поначалу они верят, потом начинают сомневаться, пытаются отбросить подкрадывающиеся сомнения, порой пробуют с ними бороться, а осознав бесполезность борьбы, принимаются водить нас за нос, задабривать, обманывать.

Они задабривают нас просьбами, благодарными улыбками, поцелуями, шутками, послушанием, уступками, которые делают нам, редко и тактично дают нам понять, что и у них есть кое-какие права; иногда берут нас измором, а иной раз открыто спрашивают: «А что мне за это будет?»

Сотни лиц покорных и взбунтовавшихся невольников.

– Учительница в школе говорила: «Нехорошо, вредно, грешно», и «Ой, если бы мама узнала».

– Не хочешь – можешь уходить. Твоя учительница не умнее тебя. Ну и что, что мама узнает? Что она мне сделает?

Нам не нравится, когда наказываемый нами ребенок бормочет что-то себе под нос, потому что в гневе с его губ срываются настоящие слова, которых мы слышать не желаем.

У ребенка есть совесть, но ее голос молчит в мелких ежедневных стычках, зато тогда всплывает на поверхность тайная ненависть к деспотичной – а значит, несправедливой – власти сильных и потому безответственных.

Если ребенок любит веселого дядю, то лишь за то, что благодаря ему обретает минуту свободы, за то, что тот вносит в дом живую струю, за то, что он принес ему подарок. А подарок ценен тем, что исполнил давно вынашиваемую мечту.

Ребенок ценит подарки куда меньше, чем нам кажется, и неохотно принимает их от несимпатичных ему людей.

«Он думает, что купил меня», – кипит в его душе.

81

Взрослые неумны: они не умеют распоряжаться той свободой, которой обладают. Они такие счастливые: могут купить все, что пожелают, им все дозволено, а они вечно на что-то сердятся, кричат из-за пустяков. Взрослые далеко не всезнайки, часто отвечают лишь бы отделаться, либо отшучиваются, либо говорят так, что ничего не разобрать; один твердит одно, другой – совершенно иное, и непонятно, кому верить. Сколько на небе звезд? Как будет «тетрадь» по-негритянски? Как человек засыпает? Существует ли живая вода и откуда она знает, что сейчас ровно ноль градусов и что из нее должен получиться лед? Где находится преисподняя? Как тот господин ухитрился сделать яичницу в шляпе из часов – и часы целы, и шляпа не пострадала? Это же чудо!

Взрослые не добры. Родители кормят детей, но они вынуждены это делать – иначе мы бы умерли с голоду. Они нам ничего не разрешают, смеются, когда что-нибудь скажешь, вместо того чтобы объяснить, нарочно дразнят и подшучивают. Они несправедливы: если кто-то их обманывает, они этому обманщику верят. Любят, когда к ним подлизываются. Когда у них хорошее настроение – можно все, а когда злые – все им мешает.

Взрослые лгут. Все это вранье: будто от конфет заводятся глисты, будто если не уснуть – утащит волк, будто если играть с огнем – рыба хорошо ловится, а если бить друг друга ногами – можно разбудить дьявола. Они не держат слово: пообещают, а потом забывают, или выкручиваются, или наказывают и не разрешают – да и так бы ведь не позволили.

Они требуют говорить правду, а когда скажешь правду – обижаются. Они лицемерны: в глаза одно, а за глаза другое. Кого-то не любят, а сами притворяются, будто любят. Только и слышишь от них: «пожалуйста», «спасибо», «извините», «кланяюсь» – можно подумать, они и вправду добрые.

Очень прошу вас обратить внимание на выражение лица ребенка, когда он, весело подбежав к вам, в суете скажет или сделает что-то невпопад, а вы вдруг резко осадите его.

Отец пишет, ребенок прибегает с важной новостью и тянет его за рукав. Он не понимает, что из-за этого на нужной бумаге появится клякса. Получив нагоняй, ребенок смотрит на вас полными изумления глазами: что случилось?

Опыт нескольких неуместных вопросов, неудавшихся шуток, выданных тайн, неосторожных признаний учит ребенка относиться к взрослым как к прирученным, но все равно диким зверям, на которых никогда нельзя положиться до конца.

82

Помимо пренебрежения и неприязни, в отношении детей ко взрослым можно заметить и некоторую брезгливость.

Колючая щетина, жесткое лицо, запах сигары отталкивают малыша. После каждого поцелуя он старательно вытирает щеку, пока ему это не запретят. Большинство детей не выносят, когда их сажают на колени; если взять его за руку, он осторожно высвобождает ее. Толстой подметил эту черту у деревенских ребятишек – она свойственна всем, кого не запугали и не сломили. О запахе пота или слишком резких духах ребенок с отвращением заявляет: «Воняет» – пока его не научат, что так говорить невежливо, что духи пахнут прекрасно, просто он еще не разбирается…

Все эти дяди и тети с их отрыжкой, ломотой в костях, давлением, горечью во рту, боязнью сквозняков и сырости, страхом перед обжорством, кашлем, беззубые, еле передвигающие ноги, толстые, краснолицые, пыхтящие – все это так отвратительно.

А их ласки, объятия, поцелуи, похлопывания по плечу, эта панибратская фамильярность, снисходительность, бессмысленные расспросы, смех неизвестно над чем.

– На кого ты похож? Ого, какой уже большой стал! Посмотрите только, как он вымахал! – Ребенок смущен и с нетерпением ждет, когда это закончится.

Им ничего не стоит при всех выпалить: «Эй, штаны потеряешь» или: «Ночью рыбу будешь ловить». Они бестактны…

Ребенок чувствует себя чище, воспитаннее, достойнее уважения. Иногда он и сам это высказывает.

– Он боится есть, боится сырости. Трус. А я вот совсем ничего не страшусь. Раз они такие боязливые – пусть сами сидят на печи. Почему же нам-то они всё запрещают?

Дождь: он выскакивает из укрытия, постоит под ливнем, со смехом убегает, приглаживая мокрые волосы.

Мороз: сгибает руки в локтях, горбится, поджимает плечи, задерживает дыхание, напрягает мышцы, пальцы коченеют, губы синеют; поглазеет на похороны или уличную драку и бежит греться: «Бр-р, замерз!» – и ему весело.

Бедные старики, которым все мешает. И едва ли не единственное доброе чувство, которое ребенок постоянно испытывает к нам, – это сострадание.

Наверное, что-то им мешает жить, раз они так несчастливы. Бедный папа много трудится, мама часто болеет, они скоро умрут, бедняжки… Не стоит их расстраивать.

83

Оговорка.

Помимо чувств, которые ребенок, вне всякого сомнения, испытывает, помимо его собственных размышлений, у него есть еще и осознание долга – он не может полностью отбросить привитые ему представления и переживания. Все они проходят через внутренний конфликт, раздвоение личности: активные дети – раньше и острее, пассивные – позже и менее явно. Деятельный ребенок до всего доходит сам, пассивному же «открывает глаза» товарищ по несчастью. Душа ребенка так же сложна, как и наша, полна сходных противоречий и находится в трагической борьбе с извечным: хочу, но не могу; знаю, что нужно, но не могу.

Воспитатель, который не вдалбливает, а освобождает, не тянет вниз, а приподнимает, не подавляет, а помогает становлению личности, не диктует, а учит, не требует, а спрашивает, – вместе с ребенком переживает множество вдохновенных мгновений. Ему не раз придется смотреть затуманенными слезами глазами на битву ангела с дьяволом, где белый ангел берет верх.

Соврал. Украдкой слизал варенье с торта. Задрал девочке юбку. Швырял камни в лягушку. Насмехался над горбуном. Сломал статуэтку и склеил так, чтобы не было заметно. Курил. Злился и мысленно проклинал отца. Он поступил дурно и понимает, что это не в последний раз, что его снова что-нибудь соблазнит, что его опять подговорят.

Бывает, что ребенок вдруг становится тихим, послушным и чувствительным. Взрослые уже знают: «Наверное, что-то сделал». Часто этой странной перемене предшествует буря эмоций, слезы, пролитые в подушку, твердые решения, принятые про себя, торжественная клятва. Иногда мы готовы простить, если получим заверение – нет, не гарантию, но хотя бы видимость того, что такое поведение больше не повторится.

– Я не стану другим. Я не могу обещать.

Эти слова продиктованы не упрямством, а честностью.

– Я понимаю, что вы говорите, но я этого не чувствую, – сказал мне двенадцатилетний мальчик.

Эту честность, достойную уважения, мы встречаем и у детей с дурными склонностями.

– Я знаю, что воровать нельзя, что это нехорошо. Я не хочу воровать. Но я не знаю, украду ли я снова. Я не виноват.

Какие горькие минуты переживает воспитатель, видя в беспомощности ребенка отражение собственного бессилия.

84

Мы тешим себя иллюзией, будто ребенок способен подолгу пребывать в идеальном восприятии мира, где все просто и понятно; будто нам удастся утаить от него наше невежество, бессилие, противоречия, наши поражения и горечи – и тот факт, что у нас нет готовой формулы счастья. Как наивны советы педагогических самоучек: что детей надо воспитывать неукоснительно последовательно; что отец не должен оспаривать поступки матери; что взрослым не следует ссориться в присутствии детей; что прислуга не должна врать, будто «хозяев нет дома», когда звонит нежеланный гость.

А почему нельзя истязать животных, если мухи сотнями гибнут в страшных муках на липкой ленте? Почему мама покупает нарядное платье, но говорить при посторонних, что платье красивое, нехорошо? Разве кот непременно коварный?

Сверкнула молния: няня перекрестилась и говорит, что это Господь, а учительница – что электричество. За что нужно почитать взрослых? И бандита тоже? Я слышал, как дядя сказал: «У меня брюхо разорвет», а так выражаться нельзя. Почему «сукин сын» – это бранное слово? Кухарки верят в сновидения, а мама – нет. Почему говорят: «здоров, как бык», ведь быки тоже болеют? Собака тоже достает воду из колодца? Отчего неприлично спрашивать, сколько стоит подарок? Как объяснить все это маленькому ребенку, не усугубляя его недоумение и не закрепляя непонимания?

Ох уж эти наши ответы…

Так сложилось, что дважды я был свидетелем, как ребенку перед витриной книжного магазина объясняли, что такое глобус.

– Это что, мячик? – спрашивает малыш.

– Мячик, да, мячик, – отвечает няня.

В другой раз:

– Мама, а что это за мячик?

– Это не мячик, а земной шар. На нем изображены домики, лошадки, мамочка.

– Мамочка? – Ребенок посмотрел на мать с состраданием и ужасом и больше вопросов не задавал.

85

Мы замечаем детей в моменты бурной радости или отчаяния, когда они сильно отличаются от нас, но не видим их спокойного настроения, тихих размышлений, глубоких переживаний, мучительных недоумений, тяжелых подозрений и унизительных сомнений – в которых они, наоборот, очень на нас похожи.

«Искренним» бывает не только малыш, скачущий на одной ноге, но и ребенок, разгадывающий тайны бытия. Надо лишь исключить по-настоящему «искусственных» детей, которые бессмысленно повторяют фразы, заученные или подхваченные у взрослых. Ребенок не умеет мыслить по-взрослому, но он способен по-детски задуматься над серьезными проблемами взрослых. К ошибкам его приводит нехватка знаний и опыта.

Я рассказываю сказку: волшебники, драконы, колдуньи, заколдованная принцесса. Вдруг раздается наивный на первый взгляд вопрос:

– А это взаправду?

И я слышу, как кто-то снисходительно поясняет:

– Так ведь учитель же сказал, что это сказка.

Ни герои, ни события не кажутся ненастоящими: так могло бы случиться, но не случилось, потому что мы заранее знаем: сказки – это выдумка.

Речь, которая должна была прояснить угрозы и странности окружающего мира, напротив, только углубила и расширила незнание. Раньше маленькая повседневная жизнь требовала определенного числа твердых ответов; теперь же новая, большая жизнь снова утопила эти ответы во всех проблемах сразу – вчерашних и завтрашних, близких и далеких. Нет времени ни разгадывать, ни даже просто разглядывать все подряд. Теоретическое знание отрывается от будничной жизни и воспаряет куда-то ввысь, где его невозможно проверить.

На этой стадии активный и пассивный темпераменты превращаются в разные типы мышления: реалист и рефлексивный.

Реалист верит или не верит в зависимости от воли авторитета: удобнее, выгоднее поверить. Рефлексивный же расспрашивает, делает выводы, возражает, бунтует и мыслью, и делом. Неосознанный бунт первого мы ошибочно противопоставляем жажде познания второго; эта ошибка затрудняет диагностику и делает непригодной воспитательную тактику.

В психиатрических клиниках стенографист записывает монологи и разговоры пациентов; то же самое когда-нибудь появится и в педологических лабораториях. Сегодня же мы располагаем лишь материалом детских вопросов.

86

Жизнь – сказка. Сказка о мире животных.

В море водятся рыбы, которые проглатывают людей. Они больше корабля? А когда рыба заглатывает человека, он задыхается? А что произойдет, если она съест святого? Чем она питается, когда ни один корабль не терпит крушение? Можно ли поймать такую рыбу? А как живут в море обычные рыбы? Почему их не вылавливают всех? Можно ли из большой рыбы сделать лодку? Эти рыбы – доисторические?

У пчел есть королева, а почему у них нет короля? Наверное, он умер? Раз птицы знают, как лететь в Африку, значит, они умнее людей: ведь они не учились в школе. Почему сороконожка – у нее же не сорок ног, сколько на самом деле? Все ли лисы хитрые, неужели они не могут исправиться, почему они такие? Если бить и мучить собаку, будет ли она предана даже такому хозяину? А почему нельзя смотреть, как собака прыгает на другую собаку?

Были ли чучела раньше живыми зверями? Можно ли сделать чучело из человека? Очень ли неудобно улитке? Если ее вытащить из раковины, она умрет? Почему она такая склизкая? Она рыба? Понимает ли она, когда ей говоришь: «Улитка, покажи рожки»? Почему у рыб холодная кровь? Почему змее не больно, когда она сбрасывает кожу? О чем разговаривают муравьи? Почему человек умирает, а звери издыхают? Умрет ли паук, если порвать его паутину? Откуда он берет нитку, чтобы сплести новую паутину? Как из яйца появляется цыпленок? Может, яйцо надо закопать в землю? Если страус глотает камни и железо, то чем он тогда испражняется? Откуда верблюд знает, на сколько дней ему нужно запастись водой? Неужели попугай совсем ни капельки не понимает того, что говорит? Он умнее собаки? Почему собаке нельзя подрезать язык, чтобы она тоже заговорила? Робинзон первым научил попугая говорить – это трудно, как это делается?

Дерево живет, дышит, умирает. Из крошечного желудя вырастает огромный дуб.

Из цветка получается груша – как это можно увидеть? А рубашки растут на деревьях? Так говорила учительница в школе (клянется), правда ли это? Отец ответил: «Не говори ерунду», мама сказала, что на деревьях не растут, потому что лен выращивают в поле, а учительница заявила, что на арифметике об этом говорить нельзя – она расскажет позже.

Значит, это все-таки правда – хоть бы одно такое дерево увидеть!

Какое место среди всех чудес и диковин занимает дракон? Его правда не существует, но ведь он мог бы быть. Как Кракус убил дракона, если того не было? Если сирен никогда не существовало, зачем же их рисуют?

87

Сказки о народах.

Негр черный, хоть бы и мылся сутки напролет. Но язык у него не темный, и зубы – тоже. Он же не дьявол: ни рогов, ни хвоста у него нет. И дети у него такие же черные. Они страшные дикари: питаются людьми. В Бога они не верят, только поклоняются жабам. Раньше все верили в деревья, были глупыми; греки тоже верили во всякую чепуху, но ведь они считались умными – почему же тогда верили? Негры ходят по улице голыми и ничуть не стесняются. В нос они вставляют ракушки, думая, что это красиво. Почему им никто не скажет, чтобы они так не делали? Им везет: они едят финики, инжир и бананы, у них есть обезьяны и учиться им совершенно не нужно – маленький мальчик сразу отправляется на охоту.

Китайцы носят косы, они очень забавные. Французы – очень умная нация, но едят лягушек и говорят «бонжур». Хоть и умные, а так смешно разговаривают: «бон-пон-фон-бдон». А немцы говорят: «Дердидас, капуста и квас». Евреи всего боятся, кричат «ай-вай» и обманывают. Еврей и дня не проживет, чтобы не схитрить; они и Господа убили. В Америке тоже есть поляки – что они там делают, зачем туда уехали, хорошо ли им там?

Цыгане крадут детей, калечат их и заставляют просить милостыню или отдают в цирк. Наверное, в цирке здорово выступать, хоть там и выкручивают руки. А если один раз вывернуть руку – то потом всегда можно всякие трюки показывать?

Гномы на самом деле существуют? Почему их нет? Если их нет, то откуда всем известно, как они выглядят? По улице шел маленький человечек – все на него оглядывались. Правда ли, что лилипуты никогда не растут? Это они в наказание такие крошечные?

Финикийцы были волшебниками? Как они из песка умели делать стекло? Это трудно? Ходят ли горцы по горам, из которых извергается огонь? А моряки – это отдельный народ? Они могут жить в воде? Кем труднее быть – моряком или водолазом? Кто из них главнее?

Иногда вопрос может вызвать тревогу:

– Если я с головы до ног выпачкаюсь чернилами, негры признают меня своим?

Ребенок с трудом мирится с информацией, которая не может пригодиться на практике. Ему хочется самому сделать нечто подобное или хотя бы попробовать, ну или хотя бы увидеть вблизи.

88

Сказка о человеке.

Встречаются люди со стеклянными глазами. Можно ли такие глаза вынимать? Можно ли ими видеть?

Зачем нужны парики и почему все смеются над лысыми?

Есть ли люди, умеющие разговаривать животом? Это они пупком ведут беседу? Для чего нужен пупок?

Правда ли, что в ушах находятся настоящие барабанчики?

Почему и слезы, и море на вкус соленые?

Отчего у девочек длинные волосы и «там» тоже все устроено иначе?

На сердце растут грибы? А почему тогда на первое апреля показывают картинки с грибами на сердце?

Умирать обязательно? Где я находился, когда меня еще не было на свете?

Служанка говорит, что нельзя так пристально глядеть – можно заболеть, но если трижды плюнуть, то не заболеешь?

Что происходит в носу, когда ты чихаешь?

Сумасшедший – это нездоровый человек? А пьяный – тоже больной? Кто хуже – пьяница или безумец?

Почему мне нельзя еще знать, как появляются на свет дети?

Откуда берется ветер – потому, что кто-то повесился?

Что лучше – лишиться зрения или слуха?

Почему дети умирают, а старики продолжают жить? Когда нужно плакать сильнее: если умрет братик или если умрет бабушка? Почему канарейка не может попасть в рай?

Обязательно ли мачехе бить детей? Грудное молоко – оно тоже от коровы?

Когда что-то снится – это происходит на самом деле или только мерещится?

Почему у одних людей волосы рыжие? Почему без мужа нельзя завести ребенка?

Что лучше – съесть поганку или чтобы укусила змея?

Правда ли, что если постоять под дождем, то быстрее вырастешь?

Что такое эхо и почему оно обитает в лесу?

Почему, если сложить ладонь трубочкой, можно разглядеть целый дом? Как он туда помещается?

Что такое тень? Почему от нее нельзя убежать?

Правда ли, что если девочку поцелует усатый мужчина, то у нее вырастут усы?

Правда, что на зубах живут червячки, только их невозможно разглядеть?

89

Сказка об авторитете.

У ребенка имеется множество божеств, кумиров и героев.

Авторитеты делятся на видимых и невидимых, живых и мертвых. Их иерархия невероятно запутана. Мать, отец, бабушка, дед, тетя, дядя, домашняя прислуга, полицейский, военный, монарх, врач, просто люди постарше, священник, учитель, более знающие одноклассники.

Авторитеты зримые, но неодушевленные: распятие, свиток Торы, молитвослов, иконы, портреты предков, монументы великих личностей, снимки незнакомцев.

Авторитеты невидимые: Бог, здоровье, душа, совесть, усопшие; волшебники, бесы, ангелы, духи, волки; дальние родственники, о которых часто говорят дома.

Авторитеты требуют подчинения – это ребенок понимает и довольно болезненно. Они требуют любви – с этим примириться куда тяжелее.

– Я больше люблю папу и маму.

Малыши кокетливо отвечают невнятно на такой непонятный вопрос. Дети постарше терпеть его не могут: он ставит их в тупик и унижает. Ребенок порой любит сильно, порой слабее, порой ровно настолько, насколько необходимо, а иногда ненавидит – это ужасно, но что поделать, если ненавидит.

Уважение – чувство настолько непростое, что ребенок боится принимать решения самостоятельно и сдается на милость старших.

Мать командует служанкой, та боится матери. Мать рассердилась на няню. Но мать должна спросить разрешения у врача. И полицейский вправе ее наказать. А вот одноклассник вовсе не обязан ее слушаться. На папу разгневался начальник, и у папы испортилось настроение.

Солдат боится офицера, офицер – генерала, генерал – короля. Тут все ясно. Возможно поэтому мальчишек так привлекают военные, возможно поэтому дети так точно соизмеряют уважение к товарищам в зависимости от того, в каком классе те учатся, – здесь тоже все легко понять.

Особого уважения заслуживают посредники между зримыми и незримыми авторитетами. Священник советуется с Богом, у врача есть какие-то свои связи со здоровьем, у солдата – свои отношения с королем, а служанка многое ведает о колдовстве, духах и нечисти.

Бывает, впрочем, что самым достойным уважения оказывается пастух, вырезающий ножиком фигурку: этого не умеют ни мать, ни генерал, ни доктор.

90

Почему от неспелых фруктов болит живот? Где находится здоровье – в животе или в голове? Здоровье – это душа? Почему собака способна жить без души, а человек – нет? А доктор может заболеть и умереть – как так? Почему все великие люди покинули этот мир? Правда, что есть те, кто пишет книги и еще жив? Королевы всегда умирают: они не жильцы на этой земле. Есть ли у королевы крылья? Священник видел Бога? Может ли орел долететь до самого неба? Бог молится? Чем занимаются ангелы – спят, едят, играют в футбол? Кто шьет им одежды? Черту очень больно? Поганки сделали ядовитыми бесы? Если Бог не любит убийц, почему же он велит за них молиться? Моисей очень испугался, когда увидел Бога? Почему папа не молится – ему Бог разрешил? Гром – это чудо? Воздух – тоже Бог? Почему невозможно увидеть воздух? Он сразу входит в пустую бутылку или постепенно? Откуда он знает, что там уже нет воды? Почему бедняки сквернословят – если бы они не ругались, им бы жилось лучше? Если это не чудо, то почему никто не может сотворить дождь? Из чего сделаны облака? Тетя, которая находится далеко-далеко, – она что, в гробу?

Как наивны родители (только не называйте их прогрессивными), что, сказав детям: «Бога нет», они облегчают им понимание окружающего мира. Нет Бога – а что же тогда есть? Кто все создал и сотворит то, что будет, когда я умру? Откуда взялся первый человек? Правда ли, что если не молиться, то живешь как скотина? Папа говорит, что ангелов не существует, а я сам ангела видел. Если это не грех, то почему нельзя убивать? Ведь и курице больно, когда ее режут.

Всё те же сомнения и тревожные вопросы.

91

Мрачная сказка, таинственная нищета.

Почему он голоден, почему беден, почему ему холодно, почему он не может купить необходимое, отчего у него нет денег, почему ему не дадут «просто так»?

Вы говорите:

– Бедные ребятишки грязные, они сквернословят, у них вши. Бедные дети часто болеют, от них можно заразиться. Они дерутся, кидаются камнями, выбивают друг другу глаза. Во двор заходить нельзя, на кухню – тоже: там нет ничего любопытного.

А жизнь возражает:

– Вовсе они не болеют, целыми днями носятся где вздумается, пьют колодезную воду, покупают вкусные конфеты в цветных обертках. Мальчик мастерит себе метлу, подметает двор, убирает снег – это чертовски приятно. Никаких вшей у них нет, это выдумки, камнями они не швыряются, глаза у них на месте, они не дерутся, а борются. Нехорошие слова – они смешные, а на кухне в сто раз интереснее, чем в комнате.

Вы говорите ребенку:

– Бедных надо любить и почитать, они добрые, много трудятся. Поблагодари кухарку – она готовит нам обед, поблагодари сторожа – он следит за порядком. Поиграй с его детьми.

А жизнь возражает:

– Кухарка зарезала курицу – завтра мы будем ее есть, мама тоже будет, потому что вареной курице не больно, а кухарка убила живую, мама даже смотреть на это не могла. Сторож утопил щенят, а они были такими милыми. У кухарки шершавые руки, она вечно копается в грязной воде. От мужика дурно пахнет. От еврея – тоже. Торговку не называют госпожой, говорят просто – торговка, и сторожа не зовут господином, а просто – сторож. Дети бедняков грязные; когда им что-то показываешь, они начинают клянчить: «Дай!» – если не дашь, то срывают шапку, смеются, а один даже плюнул – прямо в лицо плюнул…

Ребенок еще не слышал о злых колдунах, но уже с опаской приближается к нищему, чтобы подать монетку. Ребенок знает, что и тут ему говорят не все, что и за этим скрывается нечто нечистое, чего ему не желают или не могут объяснить.

92

Странности светской жизни и хороших манер.

Неприлично совать палец в рот, ковырять в носу, громко шмыгать носом. Неприлично выпрашивать, говорить «не хочу», отстраняться, когда тебя целуют, утверждать «это неправда». Неприлично громко зевать и жаловаться: «Мне скучно».

Неприлично подпирать голову ладонью, первому протягивать руку взрослому. Неприлично болтать ногами, держать руки в карманах, вертеть головой по сторонам на улице. Неприлично громко делать замечания. Неприлично указывать пальцем.

Почему?

Эти запреты и правила из разных источников, ребенок не способен уловить их суть и связать между собой.

Неприлично бегать в одной майке и неприлично плеваться. Почему неприлично отвечать взрослым на вопросы сидя? Нужно ли кланяться отцу, если встретишь его на улице?

Что делать, если кто-то говорит неправду, например дядя шутит: «Ты девчонка», зная, что перед ним мальчик, или: «Ты моя невеста», или: «Я тебя у мамы купил» – ведь это же обман!

– Почему с девочками нужно быть учтивым? – спросил меня ученик.

– У этого есть исторические причины, – ответил я.

– А почему ты написал «вернулся» через букву «и»? – спросил я его минуту спустя.

– У этого тоже есть исторические причины, – ответил он с ехидной усмешкой.

На тот же самый вопрос одна мать ответила:

– Понимаешь, девочке предстоит рожать детей, ей будет больно, и так далее.

Вскоре между братом и сестрой снова вспыхнула ссора.

– Мама, ну какое мне дело, что она будет рожать! Я хочу, чтобы она перестала реветь.

Наименее удачным мне кажется объяснение, которое встречается чаще всего:

– Над тобой будут смеяться.

Это удобный и действенный способ: ребенок боится выглядеть смешным. Но над ним будут смеяться и за то, что он слушается мать, и за то, что поверяет ей свои секреты, и за то, что в будущем не захочет играть в карты, пить водку, ходить в непотребные заведения.

И родители, пугая ребенка тем, что он покажется окружающим нелепым, совершают непоправимую ошибку.

Самая вредная ошибка – это скрывать недостатки ребенка и дыры в его воспитании: ребенок до поры до времени при гостях за приличное вознаграждение демонстрирует образцовые манеры, а потом мстит за это.

93

Родной язык – это не отобранные и подогнанные под ребенка запреты и нравоучения, а воздух, которым его душа дышит заодно с душой всего народа. Правда и сомнение, вера и обычай, любовь и ненависть, легкомыслие и серьезность, чувство собственного достоинства и раболепие, богатство и нищета, – все, что создал в порыве вдохновения поэт и что кричал в пьяном бреду сброд.

Кто размышлял над этим, кто писал об этом, кто исследовал, как уничтожать в этой стихии вредоносные микробы и насыщать ее кислородом? Кто знает, может быть, тогда бы выяснилось, что не простонародное «гадить», а салонное «согрешить» таит в себе зачатки разложения?

«Да будет благословен. Бог наказал. Нечистый попутал. Как в раю. На седьмом небе. В доме – сущий ад.

Скатертью дорожка. Как у Христа за пазухой. Бог подаст. Святоша. Бубнит как пономарь. Ни гроша за душой. Душа в пятки ушла. Душу дьяволу продал. Грешник. Седина в бороду – бес в ребро.

На здоровье. Будьте здоровы. Понедельник – день тяжелый. Икается – значит, кто-то обо мне вспоминает. Нож упал – гость спешит. Суп пересолен – кухарка влюбилась. Одной ногой в могиле.

Китайские церемонии. Цыганская свадьба. Барская милость. Наглая морда. Сиротская доля.

Старый зануда, старый идиот. Сопляк, дурак, щенок, желторотый, молоко на губах не обсохло.

Не слепой, а незрячий. Не старый, а пожилой. Не калека, а инвалид.

Собачья погода. Собачья смерть. Сукин сын, сукина дочь. Со злости бесится. Орет как угорелый. Волчий голод. Я ему покажу, где раки зимуют.

Без царя в голове. В голове ветер. Пускать пыль в глаза. Шариков не хватает. Лопнуть от смеха. Дешево отделаться. Знать как свои пять пальцев. Она еще себя покажет. Жизнь мне отравила».

Что это такое? Откуда это взялось? Кому это нужно?

Пробка – это имя существительное, пробка – это подлежащее.

А почему говорят: «глуп как пробка»? Тот, кто придумал грамматику, был умным?

94

Дети не переносят малопонятных фраз, хотя временами и стремятся удивить ими окружение. Они впитывают взрослую речь выборочно, открыто противясь ряду расхожих речевых штампов.

«Слышь, подай-ка. Слышь, дай на время. Эй, ну-ка покажи».

«Эй, слышь» – эквивалент нашего «будьте любезны». Обращаться с просьбой для малыша аналогично «попрошайничеству» (нищенка клянчит). Ребенку претит этот принижающий оборот.

«Думаешь, я клянчить стану? Не проси его. Вот еще, унижаться буду!»

«Ну-ну, ты у меня еще попросишь!» Врезалось в память одно чрезвычайно милое выражение:

– Ах, вот ты какой, а я еще тебя умолял…

Словом «понимаешь» дитя вытесняет куда более дискомфортное «извини»: «Понимаешь, я случайно. Понимаешь, я без умысла. Понимаешь, я не знал».

А каково многообразие приемов уговоров, призванных предотвратить внезапный скандал: «Хватит, отвяжись, отстань, иди мимо, шагай своей дорогой. Отойди-ка. Тебе говорят, прекрати. Прошу тебя, перестань (тут не мольба, а веление). Ты отцепишься в конце концов? Слушай, ты успокоишься наконец?» Угроза:

– Хочешь получить? Напрашиваешься? Вот увидишь, пожалеешь после. Ты у меня поплачешь.

Пренебрежительное дублирование реплики:

– Ладушки, ладушки… Да в курсе, в курсе… Погоди, погоди…

Мы вынуждаем ребенка бояться. «Очень я боюсь, ага! Думаешь, я испугался? Вот еще, было бы кого бояться».

Всякая вещь, принадлежащая ребенку, находится под вопросом: он не может подарить ее без разрешения, не смеет сломать, ему отводится лишь право пользования.

– Твоя парта, твой стол?

– А вон мой (или: твой, думаешь?).

– Я первый сюда уселся.

«Первый» – занял позицию, затеял игру, начал рыть. Старшие, оберегая свой уют, весьма поверхностно улаживают детские стычки.

«Он первый полез. Я себе стою спокойно, а этот…»

Любопытна негативная форма построения фразы: «А я как врежу ему… А я как кинусь наутек… А мы как прыснем со смеху».

Содержание повести – баловство, и, вероятно, частица «не» – это отзвук ограничений?

«Учти, ты клялся. Дал честное слово. Преступил клятву».

Кто обещанного не выполнит – свинья. Взрослым не помешало бы держать это в уме.

Огромное поле для анализа.

95

Ребенок, еще не полностью отвернутый от простонародного быта, обожает кухню, и тянет его туда вовсе не из-за сладких сухофруктов, а потому что там вечно кипит какая-то деятельность, тогда как в горницах царит застой. Любит кухонное пространство потому, что там увлекательнее любой сказки – ведь, помимо выдуманных историй, он уловит там и быль из подлинного существования, да и сам сумеет поведать нечто, и его станут слушать с неподдельным любопытством, ибо на кухне он – личность, а не комнатная собачонка на бархатной подстилке.

– Сказку тебе рассказать? Хорошо. Так о чем же я тебе собиралась поведать? Ну, стало быть, вот как все приключилось… Погоди, дай вспомнить». Прежде чем сказка начнется, у малыша есть минута сесть поуютнее, одернуть платьице, прокашляться, настроиться на долгую историю.

«Вот, значит, бредет она по лесу. А там мрак кромешный, ни зги не различить: ни деревьев, ни животных, ни камней. Тьма непроглядная. И до того ей жутко, до того страшно. Перекрестилась она – страх немного отступил, перекрестилась вновь и пошла себе дальше».

Я пробовал рассказывать в такой манере, но это непросто! Нам недостает выдержки, мы гоним, мы не уважаем ни сказки, ни слушателя. Ребенок не поспевает за скоростью нашего повествованья.

Если бы мы так умели рассказывать про полотно, которое ткут изо льна, ребенок не думал бы, будто рубашки растут на деревьях, а поле удобряют пеплом…

Обычное происшествие:

Поднимаюсь утром, а у меня в глазах двоится. Гляну на печь – две печи, на стол – два стола. Понимаю, что один, а мерещится два. Протираю глаза – не помогает. А в висках будто молоточком бьет.

Дитя ждет объяснения, и, когда в итоге произносится незнакомое слово «тиф», он уже внутренне созрел для принятия малопонятного раньше термина.

– Доктор говорит: тиф…

Пауза. Рассказчик переводит дыхание, переводит дух и слушатель.

– Ну, значит, как свалил меня этот тиф…

И рассказ продолжается. Простая история о том, как в селе проживал мужик, который ни одной собаки не страшился, как он поспорил и пса, злющего, как волк, подхватил в охапку и потащил, словно телку, – вырастает до былинных масштабов. Или как на свадьбе один в женское платье вырядился и никто его не узнал… А как мужик украденную лошадь разыскивал…

Возможно, обладай мы большей чуткостью, на подмостках объявился бы сказитель в армяке и выучил бы нас, каким слогом беседовать с ребятишками, чтобы они слушали. Да, нам следует научиться заботиться, а мы все прибегаем к ограничениям.

96

А это правда? Следует вникнуть в природу этого вопроса, который мы на дух не переносим, потому что считаем излишним. Если мать или учительница так сказали – значит, это истинно.

Ребенок ведь уже удостоверился, что любой человек владеет знаниями лишь частично, и, скажем, извозчик понимает в лошадях куда больше, нежели даже отец. Кроме того, не любой знающий поделится сведениями. Где-то не хотят, где-то нужно опуститься до детского уровня, где-то правду утаивают или намеренно искажают.

Помимо знаний есть еще и вера: один верует, другой – нет, старуха доверяет сновидениям, мать – нисколько.