Kitobni o'qish: «Короли абордажа (Собрание сочинений)»

© Владимир Шигин

Герой Саламина

Жизнь подходила к концу. Старика уже не радовали восходы и закаты, а бессонные ночи казались бесконечными. Все происходящее рядом давно потеряло для него свой смысл, а в душе оставались лишь воспоминания о былом.

Но именно теперь, когда казалось, что все самое главное в жизни уже минуло безвозвратно, волею рока старик был внезапно поставлен пред страшным выбором: возглавить нашествие на собственное Отечество или, набравшись мужества, самому положить конец своему бренному существованию. Старик был эллином, а потому избрал второе. На последний пир он собрал друзей и врагов, как тайных, так и явных. Он лично заколол черного жертвенного быка. Сладкий дым – богам, жареное мясо – людям. Гости, шумно гомоня, разлеглись у обильных столов. Когда все смолкли, старик наполнил до краев чашу вином.

– Друзья мои! – сказал он. – Пришел час, когда я должен проститься с вами. Я сам назначил его себе! Ибо не могу вернуться домой захватчиком! А потому прощайте и возрадуйтесь за меня!

После чего залпом опустошил свою чашу. Ноги старика тотчас подкосились, и он замертво рухнул прямо на заставленный яствами стол.

– Фемистокл мертв! – повскакивали пораженные происшедшим гости. – Он велик даже в своей смерти!

Это случилось весной 459 года до новой эры, в дни, когда на родине умершего в Афинах уже вовсю цвели оливки.

Плутарх так описал смерть великого героя: «Когда восставший, при содействии афинян, Египет, продвинувшиеся до Кипра и Киликии эллинские триеры и господствующий на море кимон побудили царя (персов. – В.Ш. ) вступить в борьбу с эллинами, дабы помешать им еще более усилиться для борьбы против него, тогда уже пришлось и двинуть войска и рассылать военоначальников, а к Фемистоклу в Магнесию начали являться посланцы с царским повелением заняться эллинскими делами… Но Фемистокл не хотел вести войну… более всего от стыда, пробужденного в нем воспоминаниями о славе своих подвигов и о былых трофеях, он пришел к наилучшему решению – завершить свою жизнь достойным концом. Принеся жертву богам, созвав друзей и простившись с ними, Фемистокл, как гласит о том общая молва, выпил бычьей крови, по мнению же некоторых, принял быстродействующий яд и скончался в Магнесии, прожив 65 лет, из которых большую часть провел за государственными делами и в руководстве на войне. А царь, узнав о причине и роде его смерти, еще более дивился этому человеку…»

Таков был конец великого героя, но ведь этому предшествовала долгая по тому времени жизнь и подвиги, о которых и сегодня помнит человечество.

Сохранились сведения, что отец Фемистокла Неокл вел в Афинах весьма скромный образ жизни, а мать была родом из небольшого городка Галинарнасса. С детских лет Фемистокл был полон страстных порывов, желания быть первым всегда и во всем. Даже в часы досуга он, как правило, не играл с остальными детьми, а сочинял торжественные речи в защиту своих товарищей перед учителями. Философ Анасагор, отличая маленького Фемистокла, говорил:

– Из этого юнца вырастет либо великий гений, либо великий злодей, но ничтожеством он не станет никогда!

Фемистокл

Мальчик откровенно мечтал о власти, и отец, боясь за его будущее, взял его однажды с собой в порт. Показав на брошенные без призора на берегу старые триеры, он сказал ему:

– Вот так народ относится к деятелям, которые становятся ему не нужны!

Мальчик меж тем внимательно рассматривал мертвые остовы.

– Какое преступление столь небрежно относиться к тому, что может принести богатство и славу! – сказал он изумленному отцу.

Не менее глубоким было и его высказывание в момент победной эйфории от известия итогов Марафонского сражения. В то время, когда все радовались одержанной победе и кричали, что Марафон – это конец всем нашествиям на Элладу, маленький Фемистокл лишь печально говорил всем:

– Это не конец нашим бедам, а лишь начало долгой борьбы, и главные сражения все еще впереди!

Как и все молодые афиняне, Фемистокл знакомится с азами морского дела, но неудовлетворенный общими сведениями, он изучает основы мореплавания самостоятельно, а изучивши, делает свой собственный вывод, который повергает видавших виды мужей в полное изумление:

– Будущее Афин только на морях и только в будущем морском могуществе! Нам нужен огромный и сильный флот, и мы обязаны его создать!

– Но где взять на все это денег? – спросили его на очередном собрании граждан.

Но Фемистокла застать врасплох было не так-то легко.

– Мы делим между собой доход от Лаврийских серебряных рудников. Откажемся от дележа, а на серебро выстроим себе сотни и сотни триер! Будет у нас торговый флот, будут и деньги! От врагов же нас спасут не каменные стены города, а деревянные борта наших триер! – ответил он озадаченным отцам города.

Мнения граждан разделились. Одни горячо поддерживали своего молодого соотечественника, другие, наоборот, ругали его, как самонадеянного выскочку и болтуна. И все же в конце концов большинство проголосовало за смелое предложение юного Фемистокла. Итак, первый шаг к созданию будущей великой морской державы был сделан, ведь на серебро с рудников можно было уже в короткие сроки построить около сотни триер. Казалось, что этого уже вполне достаточно для будущего благоденствия Афин. Но Фемистокл и не думал останавливаться на достигнутом.

– Мы сделали лишь первый робкий шаг к своему господству над морями! – неустанно внушал он недоверчивым горожанам. – Будет непростительной ошибкой, если мы остановимся сейчас на полпути! Пойдемте же дальше!

Из записок Ксенофонта: «С того времени, мало-помалу, завлекая и толкая сограждан в сторону моря, он доказывал, что на суше им не справиться даже с соседями, с помощью же морских сил они могут отразить варваров и стать затем во главе Эллады. Таким образом, Фемистокл превратил афинян из стойких гоплитов… в корабельщиков и мореходов. Злоречивые же языки говорили, что, вырвав, таким образом, из рук сограждан копье и щит, Фемистокл приковал народ к корабельным скамьям и веслам».

А Фемистоклу и этого было мало. Авторитет молодого политика стремительно рос, а вместе с ним множились и его планы. Теперь ему было уже мало лишь простого увеличения числа строящихся кораблей.

– Сборище триер, пусть даже самое огромное – это все равно лишь сборище, но не флот! – говорил он теперь при каждом удобном случае во всеуслышание. – Теперь надо создавать настоящий боевой флот!

В скором времени как-то само собой, несмотря на свою молодость, энергичный и честолюбивый Фемистокл встал во главе строящегося афинского флота. И хотя официально такой должности в городе не существовало, для граждан его предводительство над всеми судами стало чем-то самим собой разумеющимся.

Перво-наперво Фемистокл выкрал секреты строительства лучших в то время самосских корабельных мастеров, не пожалев для этого золота. Тогда же Фемистокл самолично съездил в Коринф и за огромные деньги пригласил в Афины тамошнего корабельного мастера Аминокла, которого историческая наука считает изобретателем легких и быстроходных боевых триер.

Вскоре на афинских верфях началась массовая постройка знаменитых самосских самен – судов с обрубленными носами в виде свиного рыла, пузатых и глубокосидящих. Такие суда были быстроходны и поднимали большие грузы.

– Вот, – сказал согражданам Фемистокл, – когда в Пирейской бухте закачались на пологих волнах первые десятки пузатых самен. – Я даю вам готовый торговый флот. Грузите товары и обогащайтесь! Я же теперь займусь созданием флота военного! Каждый состав городского совета должен для начала оставлять после своего правления двадцать новых триер! Только так мы сможем защитить свою морскую торговлю!

Нельзя сказать, что все у Фемистокла шло так гладко, как ему хотелось бы. Врагов и недоброжелателей у него хватало всегда с избытком. Это хорошо видно даже из жизнеописания нашего героя, составленного Плутархом. Афиняне вовсю пользовались трудами своего энергичного «адмирала», но признавать за ним вполне очевидные заслуги отнюдь не спешили. Воистину, нет пророка в своем отечестве! Обвинения же против Фемистокла выдвигались порой до смешного мелочные.

– Ты не умеешь настраивать лиру и играть на арфе, а это непременная черта всех истинно образованных людей! – бросали ему упреки в лицо.

– Да, я не умею этого делать, – невозмутимо отвечал флотоводец. – Но наш город, который еще недавно был слабым и никому не известным, я делаю великим и могущественным! А на арфах пусть поиграет кто-нибудь из вас, я ж буду лучше слушать!

Каждый год с ранней весны и до поздней осени Фемистокл проводил все свое время в порту и в море. Уж кто-кто, а он понимал, что невозможно создать настоящий боевой флот, не познав всех тонкостей морского дела. Первые плавания и первые боевые столкновения с пиратами научили Фемистокла очень многому. Не гнушался афинский флотоводец и бесед со стариками кормщиками со всех уголков Средиземноморья. Особенно дотошно допытывал он всегда финикийцев – лучших моряков того времени. На презрительные ж насмешки своих сограждан отвечал:

– Не с варварами я пью дружеское вино, а с самыми просвещенными из всех мореходов!

На берегу Пирейской бухты были выстроены обширные мастерские, закуплены искусные рабы-плотники. Во главе строительства был поставлен мастер Аминокл, которому Фемистокл всецело доверял и поддерживал повсеместно. Масштабы и темпы кораблестроительных работ были беспрецедентны! В одной мастерской изготовлялись мачты и кили, в другой – весла, в третьей, палуба и обшивные доски. Такого судостроительная практика того времени еще не знала! Фемистокл начал первым стандартизировать кораблестроение, ибо все его суда были совершенно одинаковыми и собирать их он мог за несколько дней! Кроме этого любые боевые повреждения могли быть исправлены в самые кратчайшие сроки. Для этого все заготовки делались с большим запасом наперед, а затем тщательно хранилось. Это было настоящей технической революцией в древнем судостроении! Уже одного этого было бы достаточно, чтобы имя Фемистокла вошло в анналы мировой истории.

Но Фемистокл смотрел дальше в будущее. Поняв, что обычная трехрядная галера-пентекотера уже давно исчерпала свои мореходные и боевые возможности, он немедленно занялся поисками нового эффективного типа боевого корабля.

– Если мы хотим быть настоящими хозяевами моря, мы должны увеличить скорость хода и маневренность, оставив прежними общие размеры! – не раз втолковывал он своим друзьям-единомышленникам.

– Но как это сделать? – вопрошали те.

– Этого, увы, я сам пока не знаю! – отвечал им Фемистокл. – Но решение я все же найду!

И он сдержал свое слово. Решение проблемы пришло, как это часто бывает, совершенно случайно. Ответ на нее подсказали… пираты. Их изобретение было до гениальности просто: вдоль каждого борта на уровне планширя с внешней стороны они устанавливали выносной брус с уключинами, отстоявшими от борта на метр и называемым аутригером. Аутригеры позволяли уменьшить размеры триер, увеличив их скорость и маневренность. Теперь афинский флот стал пополняться исключительно «фемистокловыми триерами» – лучшими боевыми кораблями той эпохи, мастерски изготовляемых искуснейшим Аминоклом. Тайна постройки триер хранилась по приказу Фемистокла в строжайшей тайне. Причалы с боевыми судами прикрывались заборами и навесами. На зиму триеры затаскивали в крытые ангары. Пройти в военный порт мог тоже далеко не каждый даже из афинских граждан. Охрана верфи насчитывала, без малого, полтысячи воинов, имевших самые строгие инструкции.

Решив вопрос с кораблями, афинский флотоводец вплотную занялся подготовкой их экипажей. Здесь проблем тоже хватало. Раньше повсеместно гребцами на триеры брали только рабов. Слов нет, гребля – работа не из легких. Да и рабы обходились куда дешевле, работая лишь за еду. Но на рабов в случае войны надежды было мало, зачастую они не только отказывались грести в самый ответственный момент, но при первом удобном случае переходили на сторону врага. А потому Фемистокл решил привлечь для гребли на галерах афинскую молодежь. Это новшество Фемистокла было встречено первоначально с негодованием почти всеми.

– Мы не гребцы, мы воины! – кричали оскорбленные в своих лучших чувствах афинские юноши.

– Прежде всего вы афинские граждане! – увещевал их Фемистокл. – И если сегодня Отечеству нужны именно гребцы, то вы станете именно ими!

Терпеливо, призвав на помощь все свое красноречие, день за днем флотоводец объяснял согражданам причины своего непопулярного решения и в конце концов смог убедить большинство афинян в необходимости послать своих сыновей на триеры.

По замыслу Фемистокла, свободные граждане стали гребцами двух первых верхних рядов весел, так называемых транитов и зигитов. В нижнем ряду, где было наиболее душно и тяжело грести, трудились таламиты, нанимаемые за деньги в соседних городах-полисах. Больше иных туда шли нищие платейцы.

Совсем недавно, несколько лет назад, ученые-историки сделали ошеломляющее открытие. Оказывается, Фемистокл изобрел настоящее «ноу-хау», которое сразу же обеспечило афинскому флоту огромное преимущество перед всеми остальными флотами Средиземноморья.

Все началось с того, что на одно из древнеафинских ваз периода Фемистокла историки обратили внимание на изображение гребцов галеры. Все они были выгравированы в разных позах, которые демонстрировали цикл гребка в различных его стадиях. Однако позы гребцов показались ученым весьма странными, и они решили обратиться к специалистам по гребле. Каково же было всеобщее удивление, когда при изучении рисунков оказалось, что во флоте Фемистокла использовали одно из самых последних достижений академической гребли – специальные салазки, сидя на которых гребцы перемещаются при гребке вперед и назад, распределяя тем самым нагрузку не только на руки, но на спину и ноги. Вместо салазок Фемистокл и его соратники, правда, использовали мешочки, пропитанные оливковым маслом, которые гребцы привязывали к ягодицам. Но принцип был тот же самый. Специалисты считают, что «ноу-хау» Фемистокла сразу же обеспечило увеличение скорости хода в полтора раза, а также возможность гораздо большее время держать максимальную скорость за счет более рационального расходования силы гребцами.

Позднее это изобретение Фемистокла было по каким-то причинам забыто… на целых две тысячи лет, пока в 60-е годы XX века о нем вновь не додумались тренеры гребных спортивных команд.

Думается, что, успешно испытав пропитанные маслом мешочки, Фемистокл сделал все возможное, чтобы эта техническая новинка как можно дольше оставалась в секрете. Возможно, что секретность и явилось основной причиной, что некоторое время спустя новая техника гребли была «забыта» и утрачена на долгие тысячи лет…

В корне изменил Фемистокл и саму организацию флота. Раньше, до него, суда строили самостоятельно сорок восемь округов-навкрариев. Каждый навкрарий строил и содержал одно судно. Фемистокл положил этому конец. Отныне забота о флоте возлагалась на правительство Афин – совет Пятиста.

Теперь ежегодно в море из Пирея выходили в море на триерах до трети всей молодежи. И результаты не заставили себя ждать. Прошло всего несколько лет, и не стало в Элладе более сильного и боеспособного флота, чем афинский. Замолчали сами собой и недруги Фемистокла.

Морская торговля так же быстро поставила Афины во главу всего средиземноморского купечества. Богател город, богатели и горожане. Теперь Афины уже на равных говорили с самой Спартой.

А незадолго до персидского нашествия Фемистокл одержал важную политическую победу, которая упрочила его и без того достаточно высокое положение в городе. Его главный многолетний недруг и соперник Аристид был не без участия самого Фемистокла подвергнут остракизму. Афинские граждане на глиняных черепках – остраконах – начертали его имя, желая, чтобы Аристид покинул Афины на десять лет.

Меж тем над Элладой сгущались тучи неотвратимого иноземного нашествия. Молодой и честолюбивый персидский царь Ксеркс желал смыть позор своего отца Дария от поражения при Марафоне и поставить, наконец, непокорных греков на колени. В великий завоевательный поход поднялись все подвластные Ксерксу земли, «дабы не умалить царского сана предков и совершить не меньшие, чем они, деяния на благо персидской державы». Помимо великой многоплеменной армии был собран и великий флот в тысячу двести галер с тремя тысячами «30-весельных, 50-весельных кораблей, легких судов и длинных грузовых судов для перевозки лошадей».

Для облегчения движения своих бесчисленных войск Ксеркс выстроил мост через Дарданеллы, а, облегчая движение флота, велел прорыть канал у мыса Акте.

Весной 481 года до новой эры армия Ксеркса двинулась в поход. Возле города Абидоса, что стоял на берегу Геллеспонта на большой равнине, Ксеркс сделал смотр своим войскам. Сидя на мраморном троне, он с удовольствием глядел на проходящее мимо него неисчислимое многоплеменное войско: персы и ассирийцы, бактрийцы и арабы, эфиопы и индийцы, саки и ливийцы, фракийцы и согдийцы и многие иные. Неподалеку от берега флот разыграл перед царем учебное сражение, в котором, конечно же, победили персы.

Персидский флот был фантастически огромен. Всего, согласно сообщению Геродота, в нем насчитывалось 1207 различных кораблей и судов, экипажи которых составляли более пятисот тысяч человек. Кроме этого еще сто двадцать кораблей выставили подвластные Ксерксу эллины из Фракии и с островов у Фракийского побережья. При этом он был весьма разнороден и разноязычен, наспех собран и плохо сплаван, а что еще более важно – слабо организован.

Разумеется, сегодня можно усомниться в подлинности цифр Геродота. Уж больно они не реальны для того давнего времени. Однако слова Геродота подтверждает и древнегреческий поэт Эсхил в своей поэме «Персы»:

 
У Ксеркса же (я знаю) было там судов
Больших до тысячи, а тех, что быстротой
Кичились, двести семь. Так сосчитали их…
 

О деятельности Фемистокла в начальный период персидского наступления достаточно подробно сказал Плутарх: «Когда перс уже шел к морю для похода на Элладу, а афиняне совещались, кого бы избрать стратегом, все, говорят, добровольно отказались стать во главе войск, устрашенные опасностью. Домогался же этой власти Эпикид, сын Евфемида, – демагог, сильный на словах, но слабый духом и падкий на деньги. У него были шансы получить большинство голосов, но Фемистокл, опасаясь, что дело будет вконец испорчено, если власть попадет в руки Эпикида, за деньги купил его честолюбие. Хвалят и расправу его с переводчиком, говорившим по-персидски, и по-элински, и приехавшим с посольством, которое прибыло от царя с требованием земли и воды: так как он осмелился эллинскую речь предоставить к услугам варваров, Фемистокл велел схватить его и, добившись соответствующего народного постановления, казнил его смертью. Одобрение вызвал и случай с зелейцем Арфмием. По предложению, внесенному в народное собрание Фемистоклом, последний, а с ним и дети его, и потомки были лишены всех прав за то лишь, что он привез эллинам золото мидян. Главнейшая же заслуга Фемистокла в том, что он добился прекращения войн в самой Элладе и примирил друг с другом города, убедив их оставить распри для совместной подготовки к войне… Приняв власть, он тотчас сделал попытку посадить граждан на триеры и убеждал их оставить город с тем, чтобы встретить варваров на море, как можно дальше от Эллады. Но так как большинство этому сопротивлялось, то он повел большое войско к Темпейской долине вместе с лакедемонянами, шедшими с намерением сразиться там же для защиты Фессалии: они не думали еще тогда, что последняя тяготеет к персам. Но после того как войско, ничего не сделав, отступило, и, вслед за переходом на сторону царя фессалийцев, перешли на сторону персов и все земли до самых границ Беотии, афиняне стали уже охотнее слушать то, что говорил Фемистокл относительно моря, – и вот, его шлют с флотом к Артемисию для охраны пролива. Здесь-то и произошло следующее: в то время как эллины требовали, чтобы во главе их стали Еврибиад и лакедемоняне, афиняне же, превосходившие числом судов всех прочих участников, вместе взятых, считали недостойным для себя подчиняться другим, Фемистокл, хорошо поняв опасность, сам уступил власть Еврибиаду, а афинян успокоил обещанием, что, если они покажут себя доблестными мужами на войне, он убедит эллинов, и последние добровольно предоставят им первенство на будущее время. Надо полагать, что этот именно поступок сделал Фемистокла главным виновником спасения Эллады и лицом, наиболее способствовавшим славе афинян, ибо они превзошли врагов мужеством, а союзников – благоразумием».

Тем временем, покинув город Ферму, персидский флот уже двинулся вдоль берега параллельно движению идущей в Грецию армии. Однако плыл он очень медленно. Отсутствие сведений о греках и плохое знание здешних вод заставили персов, в конце концов, остановиться и выслать вперед отряд, составленный из самых быстроходных кораблей под началом самого боевого предводителя. Десять кораблей правителя Кимы в Эолиде сына Фамасия Сандока поспешили вперед.

Когда-то Сандок, исполняя должность царского судьи, был подкуплен и вынес несправедливое решение. За это Ксеркс приговорил его к распятию, но затем помиловал. И вот теперь Сандоку предстояло оправдать милость своего властителя.

У острова Скиаф Сандок обнаружил три греческих триеры, стоявшие в передовом дозоре: трезенскую, эгинскую и афинскую. Завидев персов, греки в усиленной гребле помчались вспять.

– Они видели нас и знают теперь, что наш флот близок, а потому ни один из них не должен уйти и разнести всем нашу тайну! – объявил Сандок. – Мы должны изловить всех трех!

Сандок был неплохим мореходом. Умело сманеврировав, он отрезал немного отставшие трезенскую и эгинскую триеры, а затем после ожесточенной резни на палубах захватил обе.

Особенно ожесточенно сопротивлялся эгинский корабль под началом кормчего Асонида. Особенно храбро дрался воин Пифей, сын Исхеноя. Даже когда вся триера была уже захвачена, он продолжал биться в одиночестве и полностью окруженный, пока не был изранен и не упал. Мужество всегда вызывает уважение у достойного противника, а потому Пифея не добили, а наоборот, выходили и отправили в ставку Ксеркса, чтобы тот посмотрел на храброго грека. Остальных пленников согнали в кучу. Оглядев их, Сандок ткнул самого статного в грудь:

– Как тебя зовут?

– Леонт! – ответил пленник.

– Что значит твое имя?

– Лев!

– Ты нам подходишь! – ухмыльнулся победитель и повернулся к своему помощнику Аридолису. – Этот!

Несчастного тут же потащили в нос персидского корабля, где возвышалась статуя злобного бога Ваала, и там быстро закололи, принеся в жертву будущим победам. Остальных греков тут же обратили в рабов.

Меж тем несколько быстроходных персидских кораблей продолжали преследование последней афинской триеры. Начальствующий над ней афинянин Форм сколько мог уворачивался от преследователей, а когда это стало уже невозможно и персы замкнули кольцо окружения, он выбросил корабль на отмель и со всей командой скрылся на берегу. Торопясь, он добрался до мыса Артемисий, что в северной оконечности острова Эвбея, где собирался союзный греческий флот.

– Персидский флот уже миновал Скиаф! – сообщил Фемистоклу измученный дорогой кормчий. – Но я потерял в бою свою триеру!

– Такая новость стоит больше чем триера! – обнял Форма флотоводец. – Проси меня, о чем пожелаешь!

– Я прошу тебя дать мне и моей команде новую триеру и клянусь, что обязательно отобью у персов свой корабль!

– Просьбу твою исполнить легко! Ступай!

В тот же день на совете стратигов Фемистокл объявил:

– У меня хорошая новость! Персидский флот уже вплотную подошел к нашим берегам! Пора и нам изготовиться к достойной встрече!

Но стратиги были настроены иначе.

– Разве можем мы противостоять столь огромной силе! – кричали они Фемистоклу. – Пора уходить из этих вод!

Все попытки афинского флотоводца переубедить оробевших успеха не имели. Более всех ратовал за отход избранный верховным навархом Еврибиад.

– Я имею сведения, что персы плывут на нас тысячью кораблей, а еще двести пошли к нам в обход! – говорил он на совещании навархов. – А потому надо как можно скорее отходить во внутренние воды Эллады ближе к Пелопоннесу и сухопутному войску!

Греческий флот спешно снялся с якоря и отошел назад к мысу Халкида в южной части Эвбеи. Дальнейшему отходу воспротивился Фемистокл.

Афинскому наварху было в этот момент не легко. Помимо того, что ему приходилось все время вести переговоры и уговаривать не оставлять занимаемых позиций почти каждого из предводителей союзных корабельных отрядов, внезапно выявился противник его решений и в собственном афинском флоте. То был триерарх священной триеры Архител. Не торопясь схватиться с весьма влиятельным капитаном в споре, Фемистокл подспудно выяснил истинную причину недовольства триерарха. Как оказалось, Архител торопился отплыть от Артемисия лишь потому, что не имел средств для расплаты со своей командой. Предприимчивый Фемистокл тут же извлек выгоду из полученной информации. Через своих людей он нашел способ еще более озлобить подчиненных Архитела. И те, будучи голодными, в тот же вечер толпой набросились на своего триерарха и отняли у него ужин. Теперь, когда Архител от понесенного унижения окончательно пал духом, Фемистокл отправил ему от себя огромную корзину хлеба и мяса, а на дно положил и талант серебра. На словах же велел передать:

– Я желаю тебе приятного ужина, но на следующий день позаботься и о своих людях, в противном случае я обвиню тебя перед гражданами в том, что серебро в корзине получено тобою от врагов!

Разумеется, униженный и запуганный Архител тотчас внял совету наварха и уже на ближайшем совещании громко держал его сторону.

Меж тем передовой отряд Сандока из Кимы, усиленный уже до трех десятков кораблей, обследовал пролив, отделяющий остров Скиаф от материка. Некто Паммон из Скироса за хорошие деньги показал Сандоку опасную подводную скалу, лежащую как раз посреди пролива. Сандок тут же распорядился навезти на скалу камней и соорудить хорошо видимый знак. Только тогда он отправил корабль к главным силам, что воды у острова Скиаф обследованы, а греческие корабли, бывшие здесь, уничтожены. Персидский флот снялся с якорей и медленно двинулся вперед. Вскоре он достиг мыса Сепиада в Магнесийской области у города Касфанея. Здесь решено было устроить новую стоянку. Первые ряды кораблей бросили свои якоря-камни у самого берега, другие за ними немного мористее. Берег был узок, а потому скученность стоявших была огромной. Первая ночь стоянки прошла тихо. Зато на рассвете второго дня при совершенно ясном небе внезапно задул сильный восточный ветер, который местные жители, боясь за силу, уважительно именовали геллеспонтийским Поднялись волны, и спустя какой-то час на море уже бушевал жесточайший шторм. Все, кто понял вовремя о грозящей опасности и имел возможность пробиться к берегу, успели вытащить свои корабли на сушу. Но место там нашлось далеко не для всех. Остальных ветер и волны расшвыряли едва ли не на сотню миль. Трое суток бушевала стихия. Что только не предпринимали персы. Они читали священные заклинания и совершали ритуальные обряды, приносили человеческие жертвы ветрам и своим богам, когда же это не помогло, стали приносить еще более обильные жертвы богам греческим и нереидам, пытаясь таким образом переманить их на свою сторону, но все это помогало мало. Множество кораблей было выброшено на берег, немало и просто затонуло. Всего в течение страшного трехдневного урагана персы потеряли более четырехсот кораблей. Погибших людей никто никогда и не пытался подсчитать. Урон Ксерксу был нанесен весьма серьезный. Однако погибла все же малая часть огромного флота, и персидские морские силы были по-прежнему огромны и сильны.

Греков страшный шторм почти не задел. Предугадав по ряду характерных местных признаков его приближение, они успели укрыться в окрестных бухтах. Впрочем, сохранилось предание, что бога ветра Борея вызвали сами афиняне. Увидев же его приближение, они под руководством Фемистокла принесли ему обильные жертвы и попросили разгромить варваров, что Борей с превеликим удовольствием и сделал.

Тем временем огромная персидская армия медленно подошла к Фермопилам, где их давно поджидал маленький передовой отряд царя Леонида, которому предстояло как можно дольше задержать на этом рубеже врага, дав время собраться и подготовиться к отпору основному войску. Флот персов шел рядом с армией вдоль берега, высаживая десанты и уничтожая прибрежные селения.

Когда стража, несшая дозоры на вершинах эвбейских гор, известила греческий флот о постигшем персов несчастии, там началось настоящее веселье, словно после одержанной победы. По предложению тут же закололи нескольких быков в честь Посейдона.

– Вот видите, что не все так уж и плохо! Небо и боги нам помогают! А потому не станем их гневить и поплывем пока не поздно обратно к Артемисию! – не теряя времени даром, делал свое дело Фемистокл.

На этот раз уговорить стратигов вернуться к месту старой передовой стоянки оказалось не слишком сложно. Все пребывали в полнейшей эйфории.

– После таких потерь персам уже не подняться! Нам осталось теперь не драться, а добивать, так пойдем и добьем! – торопились все.

Уверенности прибавляло не только известие о почти полном уничтожении неприятельского флота, но и значительное пополнение собственного. За время стоянки у Халкиды союзный флот значительно увеличился. Грекам удалось собрать воедино немалые морские силы, хотя, в сравнении с персидской армадой, даже объединенный флот греческих полисов выглядел все равно довольно слабым. Афиняне выставили в общий строй сто двадцать семь кораблей, укомплектовав их как гражданами Афин, так и платейцами. Коринф выделил от себя четыре десятка триер, жители Мегары два. Халкидяне, у которых своих кораблей не было, прислали экипажи на двадцать афинских триер. Эгида дала восемнадцать боевых кораблей. Дюжину триер прислал маленький Сикион, десяток лакедемоняне. По нескольку кораблей (все, что могли!) отдали Эпидавр и Эритрия, Трезен и Стирея, Кеос и опунтские Локры. Почти три сотни боевых триер были собраны у мыса Артемисия у острова Эвбея. Еще более значительные морские силы спешно собирались сейчас по всей Аттике, но подойти они могли гораздо позднее. Их просто не успевали снарядить и укомплектовать, подготовить и снабдить.

Однако при всем единодушии в необходимости защиты Отечества среди союзников сразу же выявились серьезные разногласия. Несмотря на то что афиняне, по существу, составили ядро союзного флота, подчиняться им никто не желал. Давняя неприязнь к заносчивости и богатству Афин проявилась в этот момент, как никогда. Но деваться некуда, и афинянам пришлось уступить.

Во главе объединенных морских сил Греции был поставлен избранный большинством голосов спартанский стратег Еврибиад, сын Евриклида. Он не блистал особыми талантами, не слишком был сведущ и в морском деле, но устраивал представителей полисов тем, что не был столь амбициозен и требователен, как Фемистокл, а стремился все споры завершить миром и компромиссом. Пока это устраивало почти всех. Лучший же флотоводец всей Греции в столь решающий момент оказался практически не у дел. К чести Фемистокла, свое непризнание он воспринял стоически.

– Я готов быть полезным Отечеству в любом деле! – заявил он, смиренно выслушав известие о своем неизбрании на пост командующего. – Я готов вести в бой триеру и сесть гребцом на самое малое судно. Сегодня Родина в опасности, а потому каждый должен за нее сражаться, где ему укажут.

Как всегда в тяжкую годину, греки обратились за прорицанием к Дельфийскому оракулу. Ответ из Дельф пришел почти одновременно с известием о гибели персов в штормовых волнах. Он был таков: «Молитесь ветрам! Боги ветров – ваши могучие союзники!»

Эти слова особенно порадовали Фемистокла.

– Вот видите! – говорил он тем, кто еще в чем-то сомневался и озирался. – Даже оракул предвещает нам победу над врагами!

– А при чем здесь ветер? – спрашивали его недоверчивые.

– Ветер уже уничтожил часть персидского флота. Он же поможет уничтожить нам и остальное! – тут же разъяснил флотоводец. – Вперед на Артемисий!

– Вперед на Артемисий! – призывали своих гребцов кормчие триер.

– Вперед на Артемисий! – выкрикивали гребцы, налегая на весла.

Но на душе Фемистокла конечно же было неспокойно. Флот, созданию которого он отдал столько сил и лет, попал в руки довольно случайного и робкого человека, а он, готовящийся всю свою жизнь к достойной встрече захватчиков на море, оказался сейчас никому не нужным.

Спустя несколько дней с начала похода с передовых триер Еврибиаду доложили, что ими усмотрен персидский флот, стоявший на якорях под берегом у мыса Афет. Мачт было столь много, что казалось, они покрыли частоколом все море. Еврибиад занервничал, не зная, что ему предпринять дальше. Обнаруженный боеготовый персидский флот оказался для всех большой неожиданностью. Как оказалось, слухи о гибели персидского флота оказались более чем преувеличенными. Раздосадованы наравне с Еврибиадом были и другие греческие флотоводцы. Вновь начали искоса поглядывать на Фемистокла, явившегося инициатором возвращения к Артемисию. Никто толком не знал, что же теперь делать. Атаковать огромный персидский флот было чистым безумием, бежать тоже, оставалось ждать, но чего? Греки оказались в ловушке, которую сами для себя и создали. На бесцельно качавшихся триерах царило уныние и подавленность.

Триерархи на собранном совете высказались за немедленный уход.

– Но ведь это будет равносильно бегству! Сколько раз мы еще будем метаться к Артемисию и обратно! – возмутился, было, Фемистокл. – Как можно позволить себе такое, когда царь Леонид готовится принять смертный бой со всеми персидскими полчищами в Фермопилах?

– А разве будет лучше, что все мы здесь бессмысленно погибнем и погубим флот? – ответили ему вопросом на вопрос.

Жители Эвбеи просили Еврибиада не уходить сразу, а подождать хотя бы немного, пока они переправят семьи в глубь страны. Еврибиад лишь пожал плечами:

– На все воля Зевса! А я ничем помочь не могу!

Тогда вконец испуганные эвбейцы бросились к Фемистоклу:

– Ты наша последняя надежда! Спаси наши семьи! Спаси наших детей!

Многим позднее Геродот напишет, что островитяне вместе с просьбой преподнесли флотоводцу огромную по тем временам взятку, тридцать талантов серебра. Но так ли это было на самом деле, не знает в точности никто. Как бы там ни было, но Фемистокл, использовав весь свой огромный авторитет и влияние, добился решения о даче персам морского сражения у Эвбеи. И здесь, согласно Геродоту, не обошлось без интриги: «Фемистокл отдал из своих денег пять талантов Еврибиаду, сказав, что вручает свои личные деньги. Уговорив Еврибиада, афинянин был почти у цели, так как из прочих только коринфский военачальник Адимант не собирался оставаться у Артемисия. К нему-то и обратился Фемистокл, клятвенно заверяя:

– Если ты не бросишь нас на произвол судьбы, то я обещаю тебе больше подарков, чем ты можешь получить от мидийского царя за измену союзникам!

После этого он прислал Адиманту три таланта серебра. Так хитрый Фемистокл оказал услугу эвбейцам и, утаив оставшиеся деньги, сам не остался в накладе. Те же, кто брал денежные подарки, полагали, что их прислали из Афин».

Возвращение греков к Артемисию стало неожиданностью и для персов. Не зная об этом, начальник авангарда Сандок с пятнадцатью своими кораблями, заметив корабли эллинов, решил, что это свои и не боясь сблизился с ними. Каков же был его ужас, когда на мачтах триер он увидел флаги с пучеглазой совой – символ Афин. Все пятнадцать кораблей были немедленно окружены и пленены. Сам Сандок, храбро защищаясь, был убит. В плен попал его помощник Аридолис, тиран Алабанд, а также убитый горем Пенфил с Пафоса. Дело в том, что Пенфил привел к Ксерксу двенадцать кораблей. Одиннадцать были потоплены во время шторма, и вот теперь на последнем он и сам попал в руки греков. Захваченные корабли немедленно были включены в состав союзного флота, а пленников в оковах отправили в Коринф.

Тем временем персидский флот, сосредоточившись у Афет, наконец тоже обнаружил греков. Однако сразу нападать персы сочли неразумным. Время уже перевалило за полдень, и атаковать эллинов можно было лишь ближе к темноте, а это позволяло последним скрыться. Поэтому немедленно был принят совершенно иной план. Две сотни кораблей, отделившись от главных сил, отправились за островок Скиаф. Обогнув его, они прошли не замеченными мимо греческих триер и сосредоточились у мыса Каферия в южной оконечности Эвбеи. Предполагалось, что в тот момент, когда главные силы ударят на греков с фронта, южный отряд атакует неприятеля с тыла и тем самым довершит разгром. Слов нет, план был прекрасен, если бы не одно маленькое «но», которым так богаты войны всех времен. На персидских кораблях объявляли обещание Ксеркса, что каждый захвативший аттическую триеру получит из его рук богатый царский подарок.

Маленьким же «но» стал ныряльщик за морскими губками грек Скиллий из маленького приморского городка Сикиона. Скиллий был личностью для своего времени легендарной и по праву считался лучшим из ныряльщиков. Говорили, что он может нырнуть в одном конце Средиземного моря, а вынырнуть в другом. Многие твердо верили, что он водит дружбу с самим Посейдоном и, ныряя, отправляется к нему в гости. Буквально несколько дней назад он оказал огромную помощь персам. Ныряя, Скиллий поднял со дна много драгоценностей с потопленных во время шторма кораблей. Но ныряльщик не только нырял, а внимательно слушал и все разговоры вокруг. Когда же ему стало известно о плане нападения персов на греческий флот, то Скиллий ни минуты не раздумывая бежал на лодке к грекам и все сообщил Фемистоклу.

Немедленно собрали военный совет, на котором решено было, не привлекая внимания персов, оставаться на старом месте, а как стемнеет, двинуться навстречу отряду, который должен атаковать с тыла. Однако, наблюдая за персами, Фемистокл обнаружил, что их главные силы совершенно не готовы к скорой атаке, а потому он, правда, не без некоторого труда, убедил Еврибиада в том, что лучше нанести внезапный удар по главным силам персов.

– Но ведь мы на совещании решили сделать все по-другому? – слабо сопротивлялся Еврибиад.

– Больше совещаться уже нет времени! Вы наш предводитель, и вы должны решиться!

– Хорошо, я согласен! – вздохнул Еврибиад. – Будем действовать по твоему плану, но запомни, что в случае поражения виновным станешь ты!

– Хорошо, – усмехнулся Фемистокл, – зато в случае нашей победы победителем будешь ты!

По команде с флагманской триеры греческий флот двинулся вперед. Персы, завидев приближающихся к ним эллинов, пришли в недоумение.

– Эти греки лишились остатка рассудка! Нападать на нас со столь ничтожными силами – все равно что идти с палкой против льва!

Заревели трубы, и персы начали огибать эллинов с двух сторон. Медленнее иных двигался отряд греков-ионян, против их воли включенных в состав персидского флота и не желавших драться со своими собратьями. Зато на других кораблях царило воодушевление. Каждый мечтал пленить триеру и получить богатый царский подарок.

Внезапно для персов эллины разом развернули форштевни своих триер к врагу, а кормы сдвинули вместе. Теперь перед ошарашенными персами был единый, ощетинившийся таранами бастион, к которому было практически невозможно подступиться.

– Разбейте их! Оттесните хотя бы одного! Ищите щель в рядах! – неслось с персидских кораблей. Огибая греков с двух сторон, две колонны персов сошлись на контркурсах. Чтобы случайно не протаранить друг друга, им пришлось отворачивать в разные стороны. Возникла неразбериха. Этим и воспользовались греки.

– Нам пора вперед! – воскликнул Фемистокл.

– Но что скажет Еврибиад? – спросили его…

– Он все знает и одобряет, а если чего еще не знает, то узнает совсем скоро!

– На весла! – закричали кормчие афинских триер. – Навались!

Отбивая ритм, ударили барабаны. Афинские корабли понеслись вперед. За ними коринфские, мегарские и остальные. Мощными гребками греки разогнали свои триеры, и те с полного хода таранили невольно подставившие им борт корабли. Хорошая цель нашлась почти для каждого! В этот момент на сторону греков перешел с небольшим отрядом своих кораблей Антидор с Лемноса. И хотя на общий расклад сил его переход никак не влиял, моральный эффект этого шага был огромен. Перебежчиков приветствовали громкими криками восторга. Уже спустя каких-то полчаса сражение превратилось в самую настоящую свалку, где каждый сражается за себя, не забывая, однако, при случае помочь и терпящему рядом бедствие товарищу.

Персы дрались ожесточенно. Постепенно они пришли в себя, и большое численное превосходство через какое-то время стало давать себя знать. Но греки и не собирались драться до конца. И Фемистокл, и Еврибиад прекрасно понимали, что чем больше затянется сражение, тем сильнее будут у них потери. Тем более что сгущавшие сумерки также препятствовали погоне за греческими триерами. А потому, когда персы начали что-то предпринимать, вновь заиграли флейты, и греческие триеры так же стремительно, как они только что атаковали, разом развернулись и понеслись вспять. И вновь это стало полной неожиданностью для персов. Их огромный, но плохо сплаванный и разноязыкий флот не был способен к столь быстрым маневрам. Когда же отрядные начальники наконец навели порядок и выстроили свои отряды, греки были уже далеко, и преследовать их было совершенно бессмысленно.

Результаты боя были блестящими! Эллины захватили три десятка боевых кораблей и пленили даже одного из персидских царьков Филаона. Среди греческих моряков особо отличился афинянин Ликомед, который первым из всех овладел персидским кораблем. Фемистокл лично одарил его наградами за доблесть. Он же добился и того, чтобы перешедший на греческую сторону лемносец Антидор был тут же при всех объявлен афинским гражданином и получил участок земли. Этот участок уже после завершения войны ему выделят на острове Саламин.

По завершении боя греки вернулись к Артемисию, персы повернули к Афетам. В стратегическом плане после боя вроде бы ничего существенно не изменилось. Зато психологически победа дала грекам самое главное – уверенность в своих силах. Почувствовав сладкий вкус победы, эллины уже никогда от него не откажутся. Кроме этого, на подходе к Артемисию греков ждала радостная новость. К ним наконец-то подошли все основные морские силы, собранные в Аттике: четыре с половиной сотни боевых триер. На греческом флоте пили вино и распевали боевые гимны.

Погода в то далекое и памятное лето была на редкость жаркая. По ночам же, наоборот, все время вовсю хлестали короткие, но обильные дожди, словно компенсируя дневную духоту. В ночь же, последовавшую за морским сражением, разразился настоящий ливень с молнией и громом. Под этот ливень и попал передовой отряд, который должен был по персидскому замыслу пройти в тыл грекам и атаковать их в спину. Очередное ненастье застало персов у евбейских утесов в проливе Еврипа. Корабли, гонимые ветром, один за другим выбрасывало на прибрежные камни. Понеся ощутимые потери и не выполнив поставленной задачи, передовой отряд повернул вспять. Хорошо задуманное, но прескверно исполненное предприятие не принесло персам ничего, кроме новых потерь.

А еще через день тела павших в бою прибило к главным силам персидского флота. Персам приходилось крючьями вытаскивать многочисленные трупы из воды, так как те мешали работе весел, набиваясь десятками между ними. Среди покойников многие находили родственников и друзей. Все это действовало удручающе. Вновь начались разговоры о плохих знамениях и несчастьях, преследовавших флот: о шторме и массовых крушениях у Пелия, о неудачном сражении и о последнем страшном ливне и неудаче передовою отряда.

Однако персам надо было что-то предпринимать. Узнав о бездарно проигранном бое, Ксеркс, вне всякого сомнения, начал бы искать и казнить виновных. Ему крайне необходим был новый генеральный бой, причем бой победный. А потому на третий день персы, не дожидаясь новой атаки греков, сами двинулись вперед.

Эти события совпали по времени с событиями при Фермопилах. Там, теряя в бесплодных атаках тысячи и тысячи своих воинов, Ксеркс пытался любой ценой прорваться через узкое прибрежное дефиле. Но все было напрасно. Греки стояли насмерть. Тогда был найден предатель малиец Эпиальт, который козьими тропами вывел отряд «бессмертных» полководца Гидарна в тыл грекам. Видя, что все кончено, Леонид приказал всем бывшим при нем грекам уходить, а сам остался со своими тремя сотнями спартанцев на старом рубеже, где и принял геройскую смерть.

Греческий флот в это время встречал неприятеля у Артемисия. На триерах царило полное спокойствие и уверенность. Выстроившись по ходу движения в широкую дугу, персы начали медленно окружать эллинов. С учетом понесенных персами потерь и подошедших к грекам резервов силы противников были примерно равными.

«Леонид в Фермопилах» Художник Ж.-Л. Давид. (1814)

И вновь, как уже не раз с начала похода, персов подвела чрезвычайно низкая морская выучка и полное отсутствие сплаванности между отдельными отрядами. Пытаясь держать строй, их корабли то и дело сбивались в кучи, а потом, ломая весла, тратили немало времени, чтобы расцепиться и разойтись. Однако все торопились вперед, подгоняемые не только и не столько жаждой славы и подвига, сколько страхом наказания.

Схватка была на редкость жестокой и упорной. Греки, воодушевленные предыдущим успехом, соревновались друг перед другом в храбрости. Персы, озлобленные чередой преследующих их неудач, жаждали реванша любой ценой.

Среди греков отличился в тот день Клиний, сын Алкивиада, сражавшийся на корабле, построенном на собственные средства. Он забрался в самую гущу неприятельского флота и, умело уклоняясь от таранных атак персов, сам продырявил борта нескольких подвернувшихся ему кораблей.

У персов лучшими были египтяне, выгодно отличавшиеся на фоне всего разноплеменного сборища своей высокой дисциплиной и морским мастерством Именно египтяне в один из моментов боя едва не разорвали боевые порядки греков, нанеся им большие потери. Именно египтяне окружили и захватили пять греческих триер.

Этот бой у Артемисия дался грекам чрезвычайно тяжело. По существу он завершился боевой ничьей, противники дрались до позднего вечера, а затем разошлись на старые позиции. Но потери эллинов были на сей раз очень значительны. Персы явно начинали приобретать необходимый боевой опыт. Действия их флота с каждым днем становились все более и более боеспособными.

Погибших афинян Фемистокл велел свезти на Эвбию и с почестями сжечь их тела подле храма Артемиды. На одной из поставленных у храма стел начертали возвышенные элегические строки:

 
Всяких людей племена из далеких пределов азийских
Славных афинян сыны некогда в битве морской
Здесь усмирили, а после погибели полчищ мидийских
Знаки воздвигли со дщери Латоны святой.
 

Помимо большой потери в людях, почти половина союзного флота после боя едва держалась на воде. Было совершенно очевидно, что персы от сражения к сражению также стали набираться опыта и умения. Продолжение битвы за море не обещало быть легким. Она, по существу, еще только начиналась по-настоящему.

Вторым боем за Артемисий Фемистокл был удручен. Персы, к его огорчению, оказались весьма сильны и, кажется, уже начали оправляться от начальных неудач. Надо было срочно что-то предпринимать, но что? Обратимся к Геродоту. Он пишет. «Размышляя над происходящим, Фемистокл понял, что, если привлечь на свою сторону ионийцев и карийцев, варваров можно легко одолеть. Фемистокл собрал эллинских военачальников и объявил им, что у него есть средство, с помощью которого он собирается переманить доблестнейших союзников царя на свою сторону… все выполняли распоряжение Фемистокла…»

По существу афинский флотоводец вновь сосредоточил в своих руках фактическое руководство флотом. И хотя номинальное командование по-прежнему находилось в руках безынициативного и нерешительного Еврибиада, реально всем опять руководил неутомимый Фемистокл.

А вот оценка событий у Артемисия в устах биографа Фемистокла Плутарха: «Происшедшие тогда у пролива бои с персидским флотом большого влияния на общее положение дела не оказали, но в отношении боевого опыта были очень полезны для эллинов, на деле, среди опасностей убедившихся, что ни многочисленность судов, ни блестящие украшения их многочисленных знаков, ни хвастливые крики или боевые персидские гимны не представляют ничего страшного для мужей, умеющих схватиться с врагом и отважившихся идти в бой. Следует лишь, пренебрегши всей этой видимостью, подходить вплотную к врагам и биться с ними грудь с грудью».

А древнегреческий поэт Пидар воспоет героику этих первых морских боев с персами:

 
Здесь афинян сыны заложили краеугольный
Камень свободы своей….
Ибо отвага – начало победы…
 

В это время до флота доходит и известие об итогах трагических событий у Фермопил. Теперь с проникновением войска Ксеркса нахождение греческого флота у Артемисия теряло всякий смысл. Надо было отходить на юг, прикрывая берега, к которым уже спешили вырвавшиеся на просторы Аттики персы. По предложению Фемистокла решено было перерезать весь находившийся на Эвбеи скот, чтобы он не достался персам. По началу местные жители были против, но Фемистокл съехал на берег и в длинной пламенной речи убедил их, что гораздо лучше отдать мясо своим, чем придут чужие и заберут все силой. По существу, эта была испытанная впоследствии временем и множеством войн тактика выжженной земли, которую и начал с успехом применять против персов афинский стратиг.

Отходил греческий флот в полном порядке и боеготовности. В авангарде – каринфяне, прикрывал отходящих отборный отряд афинских триер.

Сам Фемистокл же тем временем занялся исполнением своего замысла. Отобрав несколько наиболее быстроходных афинских триер, он направился с ними вдоль берега, останавливаясь в местах, где, по его разумению, неприятельский флот мог пополнять запасы пресной воды. Там по его приказу на прибрежных скалах высекались видимые издалека надписи: «Ионяне! Вы поступаете несправедливо, воюя со своими предками, помогая варварам поработить Элладу. Переходите скорее на нашу сторону! Если это невозможно, то, по крайней мере, хоть сами не сражайтесь против нас и упросите карийцев поступать так же. Если вы не можете сделать ни того, ни другого, если вы скованы тяжелой цепью принуждения и не в силах ее порвать, то сражайтесь с нами, трусы, когда дело дойдет до битвы. Но не забывайте, что из-за вас пошли у нас раздоры с персидским царем».

Глядя, как усердно долбят камни мобилизованные для этой не простой работы воины, своим помощникам умный Фемистокл говорил:

– Если нам не удастся переманить на свою сторону ионийцев, то, по крайней мере, мы наверняка убедим Ксеркса в их неверности, а там что Зевс даст!

Персы некоторое время ждали новой атаки греков, но к ним прибыл на лодке лазутчик и сообщил приятную новость: греки покинули Артемисий. Персы, поначалу, даже не поверили сообщению, столь велики были впечатления о недавней яростной схватке и решимости противника. Лазутчик был даже взят под стражу. Но отправленный в разведку небольшой отряд вскоре привез подтверждение: греки ушли!

Утром следующего дня персы снялись с якоря и двинулись вперед. Проходя мыс Артемисий, отнявший у них столько сил и жизней, они приносили жертвы пленниками и читали молитвы своим богам. Когда же с кораблей отправились лодки с амфорами к устьям прибрежных речушек, стал приводиться в жизнь и план Фемистокла. Ионийцы и картийцы, да и не только они, читали эмоциональное послание афинского флотоводца и начинали задумываться над страшной сутью происходящего. Теперь на ионийских кораблях кипели настоящие страсти: все обсуждали случившееся, послание Фемистокла и свою роль в происходящей братоубийственной войне. По-своему отреагировали на все это и персы. С бортов их кораблей с тревогой и опаской они взирали теперь на отряды своих союзников. При постановке на якорь персы старались как бы ненароком, но окружать ионийцев, а заодно и карийцев тесным кольцом верных кораблей, боясь не только внезапного бегства, но уже и внезапного нападения. Да и за пополнением запасов воды их старались теперь под разными предлогами не пускать, лишая возможности читать новые и новые воззвания Фемистокла. Семена сомнения и раздора, брошенные флотоводцем, начали давать всходы, может быть даже гораздо быстрее, чем этого ожидал и он сам.

По ходу плавания персидский флот вскоре достиг Гистиеи, где изрядно оголодавшие из-за действий Фемистокла толпы персов как саранча быстро опустошили все прибрежные селения и захватили ряд приморских городков.

Некоторая часть кораблей была задействована для перевозки на экскурсию к Фермопилам тех моряков, кто пожелал поглядеть на груды убитых греков. Соответственно перед этим еще большие груды мертвых персов были закопаны. В желающих поглядеть на мертвых спартанцев отбоя не было. Таким образом, Ксеркс решил укрепить моральный дух своего флота. И это ему удалось. Теперь на флоте царило совершенно иное настроение, и ходили совершенно иные разговоры.

– Пора б и нам добраться до греческого золота, а то сухопутные все заграбастают себе! – говорили одни.

– Нечего прохлаждаться на якорях! Пора идти вперед, добить наглецов и поживиться в Афинах! – поддерживали их вторые.

– Да! – мечтательно закатывали кверху глаза третьи. – Там есть чем поживиться!

Саламинское сражение

Тем временем эллинский флот, покинув мыс Артемисия, перешел к острову Саламин. На стоянке у острова настоял Фемистокл и другие афиняне, которые хотели успеть забрать свои семьи и перевезти их в более безопасное место из Аттики. Едва триеры бросили свои камни на дно, морские стратиги съехали на берег узнать последние новости. Новости были неутешительные. Персидские полчища уже растеклись по всей Аттике и быстро продвигались к Афинам Пелопоннесское ополчение, которое совет триерархов предполагал увидеть в Беотии, там так и не появилось. Пелопоннесцы укрепляли проходы на собственный полуостров, особенно не заботясь о судьбе остальной Греции. В Афинах царило уныние и растерянность. Нужен был лидер, который бы мог что-то предпринять, и таковым конечно же стал Фемистокл. Вначале наварх попытался внять голосу разума своих сограждан, но афиняне не торопились покидать дома и бросать все на разграбление, наивно полагая, что все, может быть, как-то обойдется само собой. И тогда, согласно Плутарху, произошло нечто из ряда вон выходящее: «Тогда Фемистокл, будучи не в силах сдвинуть с места толпу человеческими доводами, решил явить ей, как это делается с помощью театральной машины в трагедии, знамения божеств и прорицания. В качестве знамения использовал он случай со священной змеей, исчезнувшей, кажется, в те дни из святилища. Жрецы, найдя нетронутым отборный корм, который ежедневно клали перед змеей, объявили, по наущению Фемистокла, народу, что богиня покинула город и зовет за собой афинян к морю. И еще раз воздействовал он на народ изречением оракула, толкуя его так, что слова „деревянные стены“ ничего другого не означают, как только корабли, а бог потому-то и назвал Саламин божественным, а не несчастным или страшным, что имя это дано ему будет в память великой удачи эллинов».

Судя по всему, Фемистокл не только использовал «исчезновение» змеи. Он сам вместе с преданными жрецами все и подстроил. Разоблачения он не боялся, всем было уже не до того. Как бы там ни было, но афинский наварх своего добился. Жители начали покидать Афины. Все мужчины от мала до велика были направлены на триеры. Женщины и дети на торговых судах были частью увезены в город Трезену, частью перебрались на Саламин. Остатки городской казны были розданы командам афинского флота. На каждого пришлось по восемь драхм.

Пока союзная часть флота стояла у Саламина в томительном бездействии, афиняне усиленно вывозили своих жен и детей. На Саламине решили остаться самые смелые, уверенные в том, что флот их всегда защитит. Постепенно к Саламину подтянулось еще несколько десятков триер с самых дальних греческих областей. Спартанцы прислали свои последние шестнадцать кораблей, постольку же коринфяне и сикионцы, десять – эпидаврийцы, пять – трезанцы и три – гермионяне. Афинские морские силы составляли сто восемьдесят готовых к бою триер.

Геродот пишет: «Когда защитники Эллады собрались у Саламина, их военачальники устроили совещание. По предложению Еврибиада каждый желающий сказал, где, по его мнению, следует дать морское сражение. Аттика была брошена на произвол судьбы, речь шла об остальной Элладе. Предложения большинства ораторов сводились к одному: плыть к Истму и защищать Пелопоннес. Они считали, что в случае поражения в битве при Саламине они будут заперты на острове, не имея надежды на спасение, с Истма же они всегда смогут вернуться в свои города».

А войска Ксеркса, уже пройдя огнем и мечом Беотию, Феспию и Платеи, захватили обезлюдевшие Афины. Остававшиеся еще в городе засели на холме Акрополя и отбивались от непрерывных атак. Одна из них завершилась успехом, и защитники были все до одного уничтожены.

Известие о захвате Афин вызвало в греческом флоте настоящий шок. Сразу начался полный разброд и даже бегство. Часть союзных триерархов, забыв обо всем, побежали на свои корабли и, поставив паруса, отплыли в разные стороны. Оставшиеся кричали о том, что пора уходить к Истму и драться там. С наступлением ночи большая часть ушедших в панике кораблей вернулась обратно.

Когда удрученный происходящим Фемистокл вернулся на флагманскую триеру, ее тетрарх Мнесифил поинтересовался:

– Какое решение принял совет навархов и к чему нам быть готовыми, Фемистокл?

Флотоводец безнадежно махнул рукой:

– Будем уходить к Истму!

Мнесифил в ярости топнул ногой:

– Если эллины покинут Саламин, то на море тебе уже не придется сражаться за родину. Все будет погублено навсегда, потому что каждый вернется в свой город и не Еврибиад, ни ты уже никогда не соберете весь наш флот вместе. Ваша глупость погубит Элладу! Фемистокл! Попытайся еще раз убедить этих слепцов. Даже если уйдут трусы, нам с Еврибиадом надо оставаться здесь, чтобы победить или умереть!

– Ты считаешь, что следует попробовать еще раз? – с сомнением посмотрел на своего кормчего Фемистокл.

– Да! – ответил тот с металлом в голосе. – Я считаю именно так!

Ничего не ответив, Фемистокл нервно запахнулся в тогу и решительно направился на триеру к Еврибиаду.

Оба предводителя говорили долго. Убеждать спартанца, чья земля еще не попала под пяту захватчиков, было нелегко. Еврибиад был далеко не Леонид. В порыве спора он даже замахнулся на Фемистокла палкой.

– Ударь, но в начале выслушай! – сказал ему тот смиренно.

Изумленный такой небывалой кротостью гордого Фемистокла, Еврибиад несколько сник и согласился на сбор совета союзных навархов. Никого убеждать на совете Фемистокл более не собирался. Времени для этого уже не было. Зато он намеревался всех испугать, да так, чтобы мало не показалось.

Едва съехались предводители союзных отрядов, Фемистокл, не дав никому вымолвить и слова, принялся твердо говорить о необходимости сражения у Саламина. Вновь начались ожесточенные споры. Еврибиад, как всегда бывало с ним в подобных случаях, сразу сник и, спрятав голову в плечи, сидел тише всех.

Коринфский наварх Адимант прервал страстную речь афинского стратига:

– Фемистокл, ведь ты знаешь, что на состязаниях тех, кто выбегает раньше условленного сигнала, больно бьют палкой!

– Согласен, – кивнул головой Фемистокл. – Но зато тот, кто остается позади никогда не получит не только палки, но и лаврового венка!

Не давая триерархам прийти в себя, он продолжал свою страстную речь, теперь уже обращаясь к молчаливо сидевшему Еврибиаду:

– В твоих руках спасение Эллады! Послушайся голоса сердца и дай сражение у Саламина! Уходя к Истму, мы сами приведем за собой персов в Пелопоннес! Победу у Саламина нам предвещал и оракул! Послушаемся же предсказания и не будем искушать судьбы своего Отечества!

И снова речь Фемистокла прервал Адимант:

– Тому, кто не имеет родины, следовало бы помолчать! У тебя нет больше Отечества, там хозяйничают персы!

– Негодяй! – закричал на него пришедший в ярость афинянин. – Да, мы покинули свои жилища, считая недостойным стать рабами. Но город у нас все же есть! Это самый величайший из всех эллинских городов – наши двести боевых триер. Они стоят здесь и готовы помочь вам спастись, если вы сами того захотите! Если же вы уйдете и предадите нас, то кое-кто скоро из вас узнает, что такое персидский плен, а мы найдем себе новые земли, и не хуже тех, что потеряли!

Адимант снова попытался что-то возразить, но был перебит Фемистоклом.

– Запомни, – сказал ему афинянин. – То, что Коринф никогда не сравнится с Афинами – это факт, но и без наших двух сотен триер вы тоже ничего не сможете противопоставить персам и будете все уничтожены!

Попытался подать голос и кто-то из эретрийцев. Этого Фемистокл не стал даже слушать:

– И вы туда же, беретесь судить о войне, когда у вас, как у рыб-невфид, мечи есть, но мозги отсутствуют напрочь!

Затем Фемистокл обернулся к Еврибиаду:

– Или ты остаешься драться со мной здесь или я гружу на свои боевые и торговые суда всех афинских жителей и ухожу с ними в свою колонию – италийский Сирис. Вы же оставайтесь здесь и сами отбивайтесь от персов! Я жду немедленного ответа!

Испуганный Еврибиад вскочил с места и закричал:

– Я согласен! Я остаюсь с тобой!

За Еврибиадом заявили о своей готовности остаться и остальные триерархи. Последним, с явным неудовольствием, дал свое согласие Адимант.

Плутарх пишет, что совет навархов проходил на флагманской триере спартанцев. Внезапно со стороны берега к кораблю подлетела сова и уселась на мачте. Сова всегда была священной птицей Афин, а потому уже разъезжавшиеся навархи усмотрели в ее прилете добрый знак. Как знать, не был ли и внезапный прилет совы так же заранее приготовлен предусмотрительным Фемистоклом?

Как бы то ни было, но союзный флот начал подготовку к генеральному морскому сражению за Элладу. На следующий день было землетрясение, которое греки также посчитали хорошим предзнаменованием.

– Сами недра гневаются на захватчиков, посягнувших на наш край! – говорили они друг другу. – А это значит, что земля, море и небо будут в предстоящем бою на нашей стороне!

Узнав о решении стратигов принять бой у Саломина, бывшие на острове афиняне устроили ежегодный праздник в честь богинь Деметры и Персефоны.

Тем временем персидский флот, разграбив Гистиайи, двинулся вслед за греками к Саламину. Несколько поредевшие ряды моряков Ксеркса были пополнены воинами вновь прибывших к нему племен: малийцами и дорийцами, лакрами и беотийцами, феспийцами и платейцами, каристийцами, андросцами и теносцами.

К Афинам огромная персидская армада прибыла без отряда паросских кораблей. Пароссцы были оставлены у Кинфа ожидать исхода боя в резерве. Впрочем, в составе главных сил и без них было так много кораблей, что в резерве не очень-то и нуждались. По крайней мере, Ксерксу и его вельможам представлялось именно так.

Когда главные силы бросили свои якоря в Фалере, неподалеку от Саламина, сам царь спустился на побережье и, собрав кормчих кораблей, вместе с ними обсудил сложившуюся ситуацию.

– Что будем делать? – спросил он кормчих.

– Атаковать и уничтожать! – отвечали те дружно.

Тогда Ксеркс каждому из них указал его место в строю и поставил конкретную задачу. Эта нелегкая процедура заняла несколько часов. После этого, изрядно уставши, Ксеркс поднялся на холм Геракла, что расположен на берегу в самой узкой части пролива отделяющего Саламин от материка, и, усевшись в походный золотой трон, собрал вокруг себя военачальников и вождей подвластных племен. Поодаль встали многочисленные писцы, которым надлежало записывать все исторические фразы царя царей и подробности победоносного сражения.

– Все приказания на бой отданы! – сказал вельможам Ксеркс. – Теперь нам остается лишь смотреть и радоваться!

Рядом с царем сел на своем более скромном троне царь Сидона, далее царь Тира, а за ними остальные менее значимые. Когда вся венценосная публика расселась, Ксеркс послал своего любимца Мардония узнать у них, следует давать сражение у Саламина или не стоит. Все до одного высказались за генеральный бой. Против была лишь гордая и своенравная царица Артемисия.

Ответ ее Ксерксу был воспроизведен Геродотом, и лучше всего послушать его именно в изложении древнего историка: «В битве при Евбее я не была трусливее прочих и это дает мне право сказать открыто то, о чем я думаю. Царь! Щади свои корабли и не вступай в битву, эти люди настолько сильнее твоих людей, насколько мужчины сильнее женщин.

Геродот

Зачем тебе вообще начинать опасную битву? Разве Афины не в твоей власти? Разве ты не владыка остальной Эллады? Никто не стоит на твоем пути. Те, кто восстал против тебя, получили по заслугам. Не начинай поспешно морское сражение, стой здесь, продвигайся в Пелопоннес – тогда ты осуществишь задуманное. Эллины не в состоянии сопротивляться тебе долгое время. Ты рассеешь их силы, и они разбегутся по своим городам Ведь у них на этом острове, как я слышала, нет продовольствия. Люди с Пелопоннеса не останутся здесь, они даже не подумают сражаться за Аттику, если ты направишься в их земли. Поражение же в бою может привести к гибели всего войска. Запомни, царь, еще вот что: у хороших господ обычно бывают плохие слуги. Ты самый благородный властелин на свете, а твои союзники – эти египтяне, киприоты, киликийцы, памфилы – плохи, пользы от них никакой».

Речь своенравной царицы вызвала настоящий шок у присутствовавших. Никто никогда не смел говорить правителю Персии ничего подобного. Вельможи замерли, ожидая неизбежного. Однако, вопреки своему обыкновению, Ксеркс даже не обиделся.

– Артемисия! – сказал он грустно, обратившись к ней. – Все, что ты мне сказала, я прекрасно понимаю и сам! Но рок событий следует по своему предначертанному свыше пути, и никому не дано ничего изменить! Да, мой флот проиграл сражение при Евбее, но только лишь потому, что я не присутствовал при этом. Теперь же я намерен лично созерцать с берега истребление греков! Благодарю тебя за смелость и правду, но поступать буду так, как подскажет мне мой разум и боги!

Затем Ксеркс повернулся к столпившимся поодаль:

– Все вы до одного высказались за битву. Значит, битва будет! А потому разъезжайтесь по своим отрядам. И помните, что от исхода нового столкновения будет зависеть вся судьба нашего похода!

В тот же день персидский флот выбрал якоря и взял курс к Саламину. На траверзе Пирея корабли начали выстраиваться в боевые порядки. Начальники отрядов торопились, надвигалась ночь, и все хотели успеть с построением до темноты, чтобы с восходом солнца уже начать атаку на неприятеля. А потому все делалось суетливо, с шумом и гамом.

Разумеется, что появление персов не осталось без внимания греков. А шум, доносившийся со стороны их флота, говорил только об одном: враг готовится к решающей битве. Особенно заволновались пелопонесцы. Снова начались притихшие, было, разговоры, что не следует защищать афинскую землю и пасть здесь без всякой пользы, а куда лучше уйти, пока не поздно, на защиту собственных городов. Спартанцы и аркадцы, элейцы и коринфяне, сикионцы и эпидаврийцы, флоунтцы и трезенцы – все как один поносили Еврибиада за его безрассудство и глупость. Между желавшими остаться у Саламина афинянами, эгинцами, мегарцами и остальными дело доходило едва ли не до драки.

В беспокойстве говоривших о немедленном уходе была большая доля истины: именно в этот вечер конные авангарды Ксеркса уже двинулись в Пелопоннес. Со всего полуострова торопливо двигались к проходу у Истма и отряды греков. Здесь предстоял бой за обладание последней частью еще не захваченной материковой Эллады. Возглавить сражение со стороны греков поручили младшему брату погибшего Леонида Клеомброту. На помощь флота никто особо не надеялся.

В это время на стоящие у Саламина корабли доставили сообщение знаменитого прорицателя Бакида. Прорицатель предрекал, что скоро медь будет сходиться с медью. Бог войны Арес кровью окрасит морскую пучину, а богиня Ника принесет свободу Элладе. Однако боязнь пелопонесцев за свои дома была столь велика, что они проигнорировали даже послание почтенного Бакида.

Затем к Фемистоклу привезли трех пленников в одежде, украшенной золотом. То были сыновья сестры Ксеркса, угодившие по досадной оплошности в руки греков. Бывший тут же прорицатель Евфрантид схватил Фемистокла за руку и велел принести всех троих в жертву богу Дионису, который поможет одержать победу. Фемистокл, как говорит Плутарх, был потрясен столь великим и ужасным прорицанием и пытался, было, воспротивиться казни, но толпа, схватив пленников, уже потащила их к жертвеннику, где и заколола.

Когда Фемистокл с ужасом для себя понял, как накалены страсти и что, несмотря на казавшееся якобы решение вопроса с начальниками, теперь могут стихийно увести корабли и сами рядовые воины, он сразу приуныл. Кроме всего прочего, Фемистокл не без оснований с большим сомнением всегда относился к смелости и боевитости коринфян с их трусоватым предводителем Адимантом. Внушали опасения и множащиеся слухи о все большем расположении к персам эгинян и их вождя Поликрита. Эгинскому наварху Фемистокл высказал свои сомнения в его преданности эллинскому делу прямо в глаза, чем вызвал грубые слова в свой адрес. Поликрит заявил, что чувствует себя оскорбленным и докажет Фемистоклу на деле, что тот был неправ. Но общая обстановка все же оставалась очень тревожной и нервной.

Фемистоклу необходимо было предпринимать что-то координальное и делать это как можно быстрее. Кроме него переломить ситуацию уже не мог никто. И Фемистокл стал действовать так, как умел это делать только он: быстро, смело и дерзко. Чего-чего, а решимости афинскому наварху было не занимать.

Фемистокл незаметно покинул сборище споривших и ругавшихся. Вызвал к себе слугу. То был старый и образованный раб Сикинн, много лет проживший в доме Фемистокла и бывший учителем его детей. Ему-то и поручил афинский стратиг срочное и секретное задание. Под покровом ночи Сикинн незаметно отправился на лодке в опасное путешествие к персидскому флоту. Видимо, его в ту ночь хранили боги, и Сикинн добрался до персов благополучно. Когда его представили персидским начальникам, Сикинн передал им слова Фемистокла:

– Я посланец вождя афинян. Фемистокл хочет, чтобы вы знали: он сочувствует вам и тайно желает вашей победы. Мой хозяин просил передать, что сейчас у вас появилась прекрасная возможность разгромить греков. В стане эллинов полный разброд, там нет никакого единства. Поэтому, не теряя времени, нападайте и увидите, что те, кто вам сочувствует, будут драться не против вас, а за вас!

– Чем докажешь, что ты послан именно Фемистоклом? – спросил раба Ариабигн.

В ответ тот показал фамильный перстень своего хозяина. Персы долго разглядывали перстень.

– Я верю тебе! Ты тот, за кого себя выдаешь! – сказал Ариабигн наконец.

Слова раба были подтверждены и сообщением лазутчиков. Теперь у персов сомнений не оставалось. Надо было атаковать, и чем скорее, тем лучше! С наступлением темноты Ариабигн начал последние приготовления к битве. Основные силы стали в боевые порядки, перегородив пролив от Саламина до Пирея. В то же время часть флота, обойдя Саламин, отрезала грекам путь ко всякому отступлению. Множество персов высадилось на маленький каменистый островок Пситталия, лежащий между Саламином и материком. Они должны были спасать своих и добивать чужих из числа тех, чьи корабли погибнут и кому посчастливится добраться туда.

Всю передислокацию Ариабигн произвел столь умело и быстро, что греки ничего не успели заметить. Персы уже давным-давно заняли новую позицию, а эллины все еще пребывали в полном неведении относительно их намерений.

В этот весьма опасный момент к греческому флоту прибыл афинянин Аристид. Тот самый некогда высланный из города непримиримый враг Фемистокла. Несмотря на все выпавшие на его долю испытания, Аристид остался таким же честным и прямым человеком, каким и был раньше. Первым делом Аристид явился на совет триерархов и попросил вызвать к нему своего злейшего врага Фемистокла. Когда тот вышел и два старых врага остались наедине, Аристид подал Фемистоклу руку:

– Ты знаешь мое отношение к тебе, а я знаю твое к себе, но сейчас не то время, чтобы выяснять старые отношения! Я только что приплыл с Эгины и едва сумел пробраться между стоящих в проливе персидских кораблей. Мы полностью окружены, и уйти из западни, куда попал наш флот, уже невозможно!

Фемистокл крепко пожал руку своему былому недругу:

– Спасибо тебе, благородный Аристид, за хорошую весть. Теперь и коринфяне с прочими пелопонесцами, и сам Еврибиад оставят все свои мысли о бегстве. Теперь у нас нет иного выхода, как принять решающий бой! Пойдем на совет, и ты там сам все расскажешь!

Зайдя в шатер, где собравшиеся представители полисов все еще продолжали свои бесконечные споры о том, что следует делать дальше, Аристид сообщил им ошеломляющую весть. Известие Аристида вызвало настоящий шок. Сразу же нашлись те, кто обвинил афинянина в преднамеренном обмане. Брань и препирательства разгорелись с новой силой. Аристид покинул этот гудящий улей.

– Они все сошли с ума! – в бессилии сказал он Фемистоклу. – Я отказываюсь вообще что-либо понимать!

– Теперь ты видишь, с кем и как здесь приходится сражаться! – мрачно усмехнулся Фемистокл. – И еще вопрос, кто более страшный враг, персы или свои!

Но грекам опять повезло. В это самое время к союзному флоту пробилась триера с теносскими перебежчиками во главе с Пантием, сыном Сосемена. Пантий полностью подтвердил все сказанное Аристидом. Теперь уже самым неверующим пришлось признать факт полного окружения и необходимости битвы у Саламина. Все разъехались по своим отрядам и начали лихорадочно готовиться к неминуемому сражению.

С восходом солнца Фемистокл обошел на лодке корабли, выступив перед всем флотом. Речь его была до предела лаконичной:

– Человеческая природа такова, что порою благородные порывы соседствуют с низменными страстями. Однако в жизни каждого наступает момент, когда надо и должно руководствоваться только благородным порывом Именно такой момент настал ныне! Греция надеется на каждого из своих сыновей! Я сам пойду на передовой триере, и пусть каждый из вас явит собой сегодня пример храбрости и самопожертвования! У нас нет выбора. Мы должны победить или умереть!

Речь Фемистокла заглушали приветственные восторженные крики. Подъем духа был велик, и все клялись друг перед другом не отступать перед лицом смерти. Над флагманской триерой был поднят красный плащ Фемистокла. Считается, что это был первый в истории всех военных флотов боевой сигнал.

Затем по сигналу трубы разом опустились в воду весла и сотни триер, держа равнение и постепенно, от гребка к гребку, набирая ход, двинулись навстречу персидской армаде.

Афинский наварх, казалось, предусмотрел все, что только было в его положении возможно. Очень удачно Фемистокл выбрал не только место, где в узости огромный персидский флот просто не мог развернуться во всю мощь. Кроме этого продуманно он определил и время сражения, когда со стороны моря начинает дуть свежий ветер, нагоняющий в пролив волну. Этот ветер почти не мешал низкосидящим кораблям эллинов, зато был весьма неприятен тяжелым на ходу и высокобортным персидским, которых сильно кренил и затруднял маневрирование.

Вид бесчисленного персидского флота, перекрывшего собой весь пролив, был более чем впечатляющ. Казалось, что частоколом мачт персы заполнили все море до самого горизонта. А толпы толпившихся на палубах воинов создавали впечатление о невозможности их одоления. В какой-то момент пыл союзников стал снова убывать. Триеры постепенно замедляли ход. Тетрархи явно пытались оттянуть страшный момент начала схватки. Именно в эти минуты в смертельном страхе повернул назад военачальник коринфян Адимант, тот самый, который совсем недавно столь яростно обличал Фемистокла. За ним, воздев паруса, устремились и все коринфские корабли. Этих вернуть уже не успели.

На ряде пелопоннесских кораблей уже стали подумывать о том, что не лучше ли и им будет, пока не поздно, повернуть вспять по примеру коринфян. Момент был самый критический, ведь поверни вслед за коринфянами хотя бы еще один, за ним уже неминуемо повернут и все остальные. Персы, конечно же, воспользуются столь благоприятным моментом, и тогда все для греков будет кончено навсегда!

Нужен был кто-то, кто хотя бы ценой своей жизни переломил ситуацию и первым бросился на врага. И такой человек, к счастью, нашелся! Это был афинянин Аминий. Видя, что соседние с ним корабли начали замедлять свой бег, а некоторые и вовсе уже хотят менять курс, он, наоборот, велел своим гребцам приналечь на весла. Нарушив строй, триера Аминия вырвалась далеко вперед и дерзко бросилась на ближайший из персидских кораблей.

– Смотрите, как погибают настоящие мужчины! – кричал Аминий отставшим.

На полном ходу Аминий таранил форштевнем первого попавшегося ему по курсу перса. Кованный бронзой таран глубоко вошел в корпус неприятельского корабля. Набирая воду, тот резко накренился. Аминий попытался, было, гребя назад, высвободить свой таран, но это ему не удалось. Оба корабля застыли, сцепившись намертво. А на палубах обоих уже кипела отчаянная рукопашная схватка. И персы, и греки, желая добиться первого успеха в начавшемся сражении, молча резались бронзовыми мечами, стараясь не поскользнуться на мокрой от крови палубе.

Пример Аминия воодушевил, и вот уже еще сразу десяток триер разом врезались во вражеские порядки, за ними еще и еще. Потрясая мечами и копьями, греки оглашали окрестные воды своим боевым кличем:

– Гера! Гер-ра! Гер-ра!

Прошло четверть часа, и бой превратился уже во всеобщую свалку.

Первым из эллинов, захватившим персидский корабль, был афинянин Ликомед. Отбив отличительные знаки с захваченного врага, он позднее посвятил их Апполону Дафнефору.

Позднее в Греции рассказывали легенду о неком женском призраке, который якобы возник перед греческими воинами в минуту их робости со словами:

– Трусы! Доколе будете вы еще грести назад?

На долю афинян выпало сражаться с опытнейшими финикийцами, составлявшими западный фланг персидского флота. Спартанцы сошлись со своими соплеменниками ионянами, занимавшими позиции на юго-восточном фланге у Перея. Увы, но расчет Фемистокла на голос крови ионян почти не оправдался. В решающий момент почти все они остались на стороне Ксеркса. Лишь несколько триер в ходе боя перешли на сторону греков и, примкнув к спартанцам, сражались вместе с ними против своих же соотечественников. Остальные же ионийцы дрались столь ожесточенно, что, несмотря на все перипетии Саламинского боя, были впоследствии отмечены Ксерксом. Особенно отличились ионийский триерарх Феоместор, ставший за свершенные им подвиги при Саламине тираном Самоса, и его помощник Филак, внесенный за отличие в список «благодетелей» царя и пожалованный большими землями. И Феоместор, и Филак произвели настоящее опустошение в спартанских рядах, отправив на дно не одну триеру.

Сам Фемистокл дрался впереди афинского флота, тараня и топя попадавшиеся ему на пути персидские корабли. Над мачтой его триеры развевался огромный флаг с вещей совой – символом мудрости и вечности Афин. Стоя на носу своего корабля, под градом стрел в сдвинутом на затылок боевом шлеме с султаном, Фемистокл, размахивая мечом, кричал своим соотечественникам:

– Вперед, сыны Эллады! Вперед!

Позднее поэт Эсхил увековечит эти слова в своей поэме:

 
…Вперед, сыны Эллады!
Спасайте родину, спасайте жен,
Детей своих, богов отцовских храмы,
Гробницы предков: бой теперь – за все!
 

Рядом с флагманом афинского наварха вспарывали могучими клыками-таранами волны почти две сотни длинных и изящных афинских триер. Мерно и дружно вздымались ряды весел, разгоняя триеры в неукротимом беге. Начальники гребцов клевесты ободряли гребущих. Отрывистые трели флейтистов все убыстряли и убыстряли темп гребли. Стоящие на палубе воины, сжимая мечи и луки, готовились схватиться с приближающимся врагом. Над морем от триеры к триере, от отряда к отряду перекатами несся единый гортанный крик:

– Гера! Гер-ра! Гер-ра!

Триера Фемистокла свалилась борт в борт с огромным кораблем одного из самых опытных флотоводцев Ксеркса – Ариамена. С высокобортного персидского корабля афинскую триеру буквально засыпали градом стрел и копий. Вероятно, что Фемистоклу пришлось бы не сладко, если бы не случайно оказавшиеся рядом триеры неутомимого Аминия и пелийца Сосикла. Оба они, видя тяжелое положение Фемистокла, не сговариваясь, разом направили свои корабли на неприятеля. Таранного удара, однако, не получилось. Обе атаковавшие триеры и персидский корабль сцепились таранами. В рукопашной схватке Ариамен был пронзен мечом и упал в море. Персидский же корабль был взят на абордаж. Позднее на плавающее тело мертвого Ариамена случайно наткнулся корабль царицы Артемисии. Та опознала военачальника по одеждам, велела достать из воды и отправить Ксерксу.

Не сразу, а постепенно исподволь стал намечаться перелом ситуации в сторону греков. Персы давили числом, греки высочайшей дисциплиной и умелым маневрированием. Кроме этого начала сказываться и предусмотрительность Фемистокла с местом боя. Из-за узости пролива персы так и не смогли развернуть весь флот, и противники дрались друг против друга примерно в равном количестве, тогда как большая часть неприятельских сил пребывала в томительном бездействии, ожидая своей очереди вступить в бой. Была, впрочем, и еще одна немаловажная особенность. В персидском флоте каждый из кораблей был предоставлен сам себе, и ни у кого не возникало и мысли помочь попавшему в беду соседу. Прекрасно и продуманно выстроив свой флот перед началом боя, Ариабигн в ходе самого сражения полностью утратил всякое управление и дрался с греками сам по себе на собственном корабле. Все действия персов по этой причине были, при всей их несомненной храбрости, очень хаотичны и совершенно не продуманны. Никто не знал, что и как ему следует предпринять. В отличие от этого, греческие триеры весьма тесно взаимодействовали в бою между собой. Стихийно объединяясь в небольшие тактические группы, они сообща наваливались то на один, то на другой неприятельский корабль и неизменно добивались успеха. Схватки были предельно яростными. Пленных не брала ни та, ни другая сторона. Часто схватившиеся в поединке враги вместе падали за борт и уходили на дно, так и не расцепив своих смертельных объятий. Волны пролива были щедро окрашены кровью.

Персы в тот день дрались до самозабвения храбро, тоже понимая всю важность момента. Кроме этого каждого из них подстегивал и страх: ведь наблюдавший за ходом боя с берега Ксеркс мог смотреть на каждого из них.

Сам Геродот, оставивший нам наиболее полное описание Саламинского сражения, признает, что «сказать точно, как дрался тот или иной воин, нельзя».

Персидские корабли, находившиеся в первой линии и принявшие на себя первый и самый мощный таранный удар греков, теряя весла и черпая пробитыми бортами воду, подались вспять. Находившиеся же за ними, наоборот, всеми силами стремились протиснуться вперед, чтобы, совершив подвиг, быть замеченными царем и получить вожделенный царский подарок. Теснота и сутолока быстро привела к тому, что напирающие столкнулись с отходящими. Все кричали, ругались и угрожали друг другу, однако никто ровным счетом не мог ничего сделать для исправления положения. Огромное и несуразное скопище беспомощных кораблей увеличивалось с каждой минутой, и грекам теперь оставалось только избивать их со всех сторон, что они успешно и делали. Это было уже, по существу, началом конца. Ближе к вечеру среди персов начала нарастать паника, и корабли их кинулись на всех веслах из пролива, тараня и топя в полнейшей неразберихе друг друга.

И снова обратимся к поэзии Эсхила. Вот его описание Саламинского боя:

 
Сперва стояло твердо войско персов.
Когда же скучились суда в проливе,
Дать помощи друг другу не могли,
И медными носами поражали
Своих же – все тогда они погибли,
А эллины искусно поражали
Кругом их… И тонули корабли,
И под обломками судов разбитых,
Под кровью мертвых – скрылась гладь морская…
 

К удивлению и неожиданности для многих, наиболее эффективно отбивался от греков отряд царицы Артемисии. И снова предоставим слово Геродоту: «С Артемисией же приключилось вот какое событие. Когда царский флот уже пришел в великое расстройство, аттический корабль пустился в погоню за кораблем Артемисии. Корабли союзников шли впереди ее корабля и невольно мешали его отступлению. Тогда Артемисия стремительно бросилась на союзнический корабль калиндян, на котором плыл сам царь калиндян Дамасифим. Неизвестно, затаила ли Артемисия злобу против него еще на Геллеспонте, или это произошло случайно, но она потопила его корабль. Увидев это, командир аттического корабля принял ее корабль за эллинский, а может быть решил, что он перешел на сторону эллинов, поэтому прекратил преследование и направился к другим кораблям».

Так Артемисии удалось спастись и снискать еще большее расположение Ксеркса, который, наблюдая за ходом битвы, заметил ее нападающий корабль. Кто-то из его свиты отметил: «Артемисия потопила вражеский корабль».

Царь спросил, действительно ли это сделано Артемисией, приближенные подтвердили, потому что прекрасно знали отличительный знак ее корабля. Погибший корабль сочли вражеским. Артемисии сопутствовала удача во всем: с калиндийского корабля никто не спасся – обвинять ее было некому. Ксеркс, пораженный мужеством этой женщины, сказал: «Мужчины у меня превратились в женщин, а женщины стали мужчинами!»

Когда персидский флот повернул вспять и попытался вырваться из пролива, ему устроили засаду. Персы попали в два огня. Сзади их гнали и топили афиняне, впереди поджидали эгинцы. В одном из боев при прорыве через ряды эгинских кораблей погиб и младший брат Ксеркса Ариабигн. Смерть командующего флотом еще больше способствовала возникновению паники. Сколько-нибудь организованное отступление в какие-то минуты превратилось в повальное и всеобщее бегство, когда каждый думал уже только о себе.

В это время, пользуясь всеобщей неразберихой, большой отряд гоплитов во главе с Аристидом успешно переправился под самым носом у деморализованного неприятеля с Саламина на островок Пситаллию, где и перебил всех находящихся там персов. Затем гоплиты занялись пленением приплывавших туда персов с потопленных кораблей, которых как скот копьями сгоняли в большие кучи.

Фемистокл в течение всего боя неизменно был в первой линии атакующих триер, личным примером вдохновляя соотечественников. Преследуя неприятеля во главе своих сил, он сошелся на контр курсах с триерой Поликрита. Эгинцы Поликрита в этот момент как раз добивали команду большого сидонского корабля. По чистой случайности именно на этом корабле находился и ранее плененный персами доблестный эгинец Пифей, который и был освобожден. Помня извечное недоверие Фемистокла к эгинцам, Поликрит прокричал афинскому наварху:

– Теперь ты видишь, Фемистокл, сколь сильна у нас любовь к Отечеству!

– Я беру все свои слова обратно! – отвечал ему с палубы триеры афинский флотоводец.

«Эгинцы, – пишет Геродот, – а за ними и афиняне стяжали себе в этой битве величайшую славу. Особенно отличились эгинец Поликрит, афинянин Евмен из Анагирунта, Аминий из Паллены, преследовавший Артемисию. Знал бы Аминий, что Артемисия находилась на этом корабле, он, конечно, не прекратил бы преследования, ведь за поимку ее живой была назначена награда в 1000 драхм. Ведь афиняне были страшно озлоблены тем, что женщина воюет против них.»

В панике отступления несколько финикийцев, корабли которых были уже потоплены, сумели добраться до берега и упасть к ногам Ксеркса.

– Мы потерпели поражение и потеряли свои корабли исключительно из-за предательства подлых ионян! – сообщили они царю царей.

– Что ж, – сказал Ксеркс – Предатели получат свое сполна!

В это время прямо под берегом, где восседал в кресле персидский царь, разыгрался один из эпизодов огромного сражения. Быстрая самофракийская либурна ионян смело контратаковала и точным таранным ударом в борт потопила аттическую триеру со всей командой. Однако почти сразу же еще не успевшая развернуться для маневра либурна была сама атакована эгинским кораблем и уничтожена не менее точным ударом медного клыка-тарана. Но, не растерявшись, ионяне стали метко метать дротики в своих собратьев греков, а затем в отчаянной атаке отбили и всю триеру.

Увиденное восхитило Ксеркса.

– Какая смелость! Какая преданность моему делу! – говорил он окружающим. Уверовав в мужество союзников ионян, Ксеркс немедленно обратил весь свой гнев на стоявших неподалеку жалобщиков финикийцев, которые были тут же обезглавлены.

Тем временем бежавшие с поля боя коринфяне уже миновали святилище Скирады, что на Саламине, когда навстречу им вышло какое-то небольшое парусное судно. Как выясняли впоследствии, его никто и ниоткуда не посылал, то был знак богов. Когда судно приблизилось с триерами коринфян на голосовую связь, с него прокричали:

– Адимант! Ты обратился в бегство, предательски покинул эллинов, а они сейчас одерживают блестящую победу над врагом!

– Я не верю ни единому вашему слову, ибо знаю точно, что сейчас персы добивают последних, и мой флот – это последнее, что еще осталось у Греции! – отвечал им трусливый Адимант.

– Если не веришь, то возьми нас заложниками и предай смерти, если мы окажемся не правы! – прокричали с неизвестного судна.

Поняв, наконец, что он ошибся в своих расчетах и теперь единственное, что остается – это успеть хотя бы к финальной части боя, чтобы потом можно было сказать, что и он дрался, Адимант повернул свои корабли обратно к месту схватки. Однако как ни торопились коринфские гребцы, принять участие в бою они уже не успели. Все было уже кончено до их подхода. Это, впрочем, нисколько не помешало впоследствии коринфянам сочинять рассказы о том, что они были в числе самых храбрейших героев Саламина.

Несмотря на ожесточенные рукопашные схватки на палубах сходящихся бортами кораблей, потери эллинов были многим менее потерей персов. Греки все поголовно умели прекрасно плавать, а потому упавшие за борт тотчас забирались обратно на борт ближайшей триеры, с тем, чтобы продолжить бой, или плыли к песчаным отмелям Саламина. Персы ж и их многочисленные союзники плавать в подавляющем своем большинстве не умели совсем, а потому падение в воду было для них равносильно смерти. Вскоре вся водная гладь пролива была уже буквально забита телами утонувших. Остатки персидского флота медленно вытягивались из пролива. По существу это был уже не флот, а огромное скопище предоставленных самих себе избитых корабельных остовов.

Греки отступивших не преследовали. Наоборот, зная, что в бою участвовал далеко не весь огромный персидский флот (всем так не хватило в проливе места), они, не теряя времени, выстроились в боевые порядки, ожидая возможной атаки неприятеля, пожелавшего взять реванш за понесенное поражение. Но персам было уже не до реванша…

Геродот пишет: «Между тем множество корабельных обломков, подхваченных западным ветром, принесло к берегам Аттики, к так называемому мысу Колиада. Так исполнились прорицания о морском сражении, которое приписывали Бакиду и Мусею, а также пророчество, некогда изреченное афинянином Лисистратом, о принесенных сюда волнами корабельных обломках. „Колиадские жены ячмень будут жарить на веслах“, – предрек он».

Когда Ксеркс понял окончательно, что он присутствует не при победе, а при поражении, он поднялся со своего золотого кресла.

– Отправить немедленно гонца в Персию с известием о случившемся! – велел он. – Пусть там вместе с нами скорбят о великой утрате и обрушившихся на нашу голову несчастиях! Я же воздвигну плотину с материка на Саламин и все же завоюю этот проклятый остров!

Когда гневный пыл царя царей несколько спал и он сам понял всю нереальность своего плана завоевания Саламина, Ксеркс обратился к своему первому министру Мардонию:

– Нам предстоит оставить Афины!

– Я хочу остаться здесь и прорваться несмотря ни на что в Пелопоннес! – заявил министр.

– Хорошо! – кивнул Ксеркс. – Я оставляю тебе триста тысяч лучших воинов, с остальными же возвращаюсь домой!

Грекам Мардоний послал следующее послание: «Вы победили вашими морскими корытами людей сухопутных, не умеющих работать веслами, но теперь перед нами широкая и ровная земля Фессалии, да и Беотийская равнина хороша для состязания между добрыми всадниками и гоплитами.»

На следующий день основные силы персов начали отход к Геллеспонту. Остатки флота были к этому времени кое-как собраны, и теперь каждый из оставшихся в живых морских военачальников стремился показать царю, что он предан ему и готов сделать все возможное для безопасного перехода Ксеркса по мосту. Однако команды были настолько деморализованы после Саламина, что теперь они панически боялись всего. Когда персидские корабли достигли мыса Зостера, подле которого море усеяно множеством небольших утесов, то испуганные египтяне и финикийцы приняли их в сумерках за греческие триеры. Тотчас, невзирая ни на какие сигналы, корабли отвернули от скал и начали разбегаться в разные стороны. Собирать беглецов пришлось в течение нескольких дней. Ксеркс, наблюдая эту горестную картину с берега, к удивлению многих, даже не возмущался:

– Это следовало ожидать! Ведь у Саламина погибли храбрейшие, а уцелели трусливейшие!

Греки несколько дней после Саламина приводились в порядок и напряженно ждали, что предпримут персы.

Осматривая на берегу моря остовы выброшенных на отмели неприятельских кораблей и трупы персов с золотыми ожерельями на шеях и браслетами на запястьях, афинский наварх сказал сопровождавшему его:

– Возьми себе все это золото! Ты не Фемистокл, тебе можно!

По-прежнему стоя в боевых порядках, греческие триеры были готовы в любой момент продолжить сражение за Саламин. Узнав же об отходе Ксеркса, Фемистокл отдал команду о его немедленном преследовании. Греческий флот пустился в погоню. Однако у острова Андрос персы были потеряны в густом тумане.

Фемистокл разгадал намерения Ксеркса. Здесь же у Андроса он настойчиво призывал совет навархов произвести бросок к Геллеспонту, чтобы, опередив Ксеркса, разрушить мост, а заодно и добить деморализованный персидский флот. Но его разумная инициатива, как всегда, вызвала возражения. Более иных горячился воспрявший дух ом после Саламина Еврибиад.

– Если мы разрушим мост, то Ксерксу некуда будет уходить, и он опять вернется в Грецию, а потому идти к Геллеспонту никак нельзя и надо дать персам золотую дорогу! Нам же надлежит напасть на персидские берега, – вещал он.

– Ксеркс уходит, чтобы вернуться вновь! – пытался образумить говорившего Фемистокл.

Но опасность со стороны персидского флота для Еврибиада миновала, а с ней отпала необходимость прислушиваться и к разумным речам афинского наварха. Фемистокл остался в меньшинстве, и союзный флот так никуда и не двинулся. Совсем скоро грекам придется об этом горько пожалеть.

Вне всяких сомнений, что уничтожь тогда греческие триеры геллеспонтский мост и добей остатки персидского флота, положение Ксеркса сразу же стало бы критическим. Ему немедленно пришлось бы отводить еще оставшиеся в Аттике войска Мардония и общими силами прорываться на родину. Ни о каком продолжении войны, конечно же, уже не могло идти речи. Но Ксеркс был отпущен, и война продлилась еще долгих тридцать лет…

Геродот приводит в своих трудах слова Фемистокла, которые тот сказал, видя, что его предложение о походе к Геллеспонту провалилось: «Я сам часто видел, как побежденные устремлялись на победителей, когда те доводили их до крайности. Не станем же преследовать бегущего врага, раз уж нам неожиданно посчастливилось избавиться от него. Ведь не мы совершили это, а боги и герои, которые не захотели, чтобы один человек стал властелином Азии и Европы. Ксеркс нечестивец, который не пощадил ни святилищ богов, ни человеческих жилищ, даже море бичевали по его приказу и наложили на него оковы. Для нас будет лучше, если мы останемся дома и подумаем о себе и своих домочадцах. Пусть каждый восстановит свой дом и старательно возделывает свое поле. А весной мы отплывем к Геллеспонту и в Ионию».

В этой речи Фемистокла много непонятного и даже загадочного. Почему флотоводец столь быстро отказался от своего же более чем разумного предложения? Почему он не согласился с предложением Еврибиада, может не самым лучшим, но все же вполне приемлемым в тех условиях, о нанесении удара непосредственно по персидским владениям? Геродот и некоторые иные усматривают в этом подготовку Фемистоклом для своей последующей службы у Ксеркса. Что именно произошло тогда на совете навархов, в точности неизвестно… Быть может, уже тогда Фемистоклу стало известно, что, несмотря на всю свою популярность как истинного победителя Саламина, врагов среди влиятельных соплеменников у него не только не уменьшилось, а наоборот, более чем прибавилось. В желающих примерить на себя лавровый венок героя Саламина отбоя не было.

Может, именно поэтому Фемистокл вновь отправляет своего верного слугу Сикинна с секретной миссией, на этот раз уже прямо к Ксерксу. Триера с лично преданными Фемистоклу людьми незаметно покинула стоящий на якорях флот. Царю царей Сикинн передал слова своего хозяина:

– Послал меня Фемистокл, сын Неокла, военачальник афинян, самый доблестный и мудрый человек среди союзников, сообщить тебе, что он, желая оказать тебе услугу, отговорил эллинов преследовать твои корабли и разрушить мост на Геллеспонте. Ныне ты можешь совершенно спокойно возвратиться домой.

Передав это, посланники отправились обратно. И снова вопрос: почему Фемистоклу было так важно выглядеть перед персидским царем как его тайный друг и осведомитель? Что это, какая-то очередная военная хитрость, суть которой так и не разгадана до сих пор, или желание обеспечить себе приют на будущее в случае своего политического краха в Афинах? Вопросы, ответы на которые, мы, наверное, уже никогда не получим.

Неизвестно, как отреагировал на это сообщение и Ксеркс. Скорее всего, тогда ему было глубоко безразлично, кто именно из греков не допустил уничтожения спасительного моста. Главное, что мост был цел и невредим! Самого Фемистокла он оценит, но несколько позднее, когда узнает о его предупреждении накануне Саламина и о роли в разгроме своего флота.

Оставив отходящее войско на военачальника Гидарна, Ксеркс отправился к Геллеспонту на корабле. Едва отойдя от берега, он попал в жестокий шторм. Ветер и волны все усиливались, а корабль был переполнен свитой.

– Что нам делать? – спросил царь кормщика.

– У нас слишком много людей и мы можем опрокинуться! – ответил тот.

– Может, выкинуть за борт гребцов-финикийцев, а на их место посадить моих вельмож? – подумав, подозвал к себе кормщика Ксеркс.

– Это не улучшит, а ухудшит наше положение! – отвечал тот. – Ваши приближенные совершенно не умеют слаженно грести, а этому искусству за несколько минут не научишь!

Ксеркс повернулся к своим испуганным подданным:

– Персы! Теперь вы можете доказать свою любовь к царю! От вас зависит мое спасение!

Исполняя волю монарха, вся свита бросилась в волны, и корабль был спасен. Было ли на самом деле все именно так, сказать сегодня трудно. Но так, по крайней мере, гласит легенда. Впрочем, вполне возможно, что свитских просто-напросто выбросили за борт, вовсе не спрашивая при этом их желания. Когда же все опасности остались позади, и Ксеркс сошел на берег, первое, что он сделал – пожаловал кормчему золотой венец за собственное спасение и тут же распорядился отрубить ему голову за то, что тот погубил столь много жизней знатных персидских вельмож.

Обратный путь персидской армии был тоже не прост. Ряд греческих городов, которые при наступлении Ксеркса, были вынуждены подчиниться ему, теперь после Саламина уже отказывались подчиняться персам и нападали на их отряды. Большое поражение понесли отступающие под приморским городом Потидеи, которые в течение трех месяцев выдерживали осаду персидских отрядов, а затем, воспользовавшись сильным отливом, а затем и приливом, перебили всех осаждавших.

Персидский флот постепенно перебрался к азиатским берегам, оказав по пути некоторую помощь в переправке войск. С наступлением следующей весны морские силы Ксеркса стали понемногу стягиваться к острову Самос. Теперь флот состоял лишь из самых надежных и проверенных: из персов и мидян. Во главе флота царем был поставлены Мардонт и Арамит, помощником же их назначен племянник Артанита Ифамитр. Вновь идти к берегам Эллады персы не решались, а стоя у Ионии, ждали, когда Мардоний ворвется в Пелопоннес.

Меж тем Фемистокл занимался тем, что карал слабодушные острова, примкнувшие к персидским агрессорам. Карательную акцию он начал с того, что потребовал денег за измену с жителей маленького Андроса.

– Мы прибыли к вам с двумя великими богинями – Убеждением и Принуждением – и заставим вас заплатить за свое гнусное предательство! – объявил Фемистокл.

– У нас тоже есть две свои великие богини! – отвечали ему андросцы. – Это Бедность и Беспомощность! А потому никаких денег у нас попросту нет!

История умалчивает, удалось ли жителям Андроса отказать афинскому флотоводцу в дани. Тогда же, не теряя времени, Фемистокл отправил своих послов и на другие острова, чьи жители передались в свое время Ксерксу из-за своей беззащитности. Везде афиняне собрали немалые суммы. Все это афинский наварх проделал втайне от своих союзников, твердо полагая, что коль Афины понесли больше всех потерь и их вклад в морскую победу над врагом наибольший, то и все собранные деньги также полагаются только им. Когда союзники узнали об обмане, вышел большой скандал, но Фемистокл, однако, несмотря на это, деньгами ни с кем так и не поделился.

Покорив ряд островов, греческий флот вернулся к Саламину. Здесь, по предложению Фемистокла, греки посвятили богам три трофейных финикийских корабля. Затем все самое лучшее и дорогое из захваченного добра отправили в Дельфы, а остальное разделили между собой. Отослав дары в Дельфы, эллины спросили через прорицательниц, доволен ли Зевс подношением.

– Зевс доволен всеми, кроме эгинцев! – сообщили прорицательницы.

Удрученные эгинцы привезли дополнительный дар: медную декоративную мачту триеры с тремя большими золотыми звездами – символами одержанной победы.

– Теперь Зевс доволен и вами! – заявили умные прорицательницы.

После раздела добычи союзный флот направился к Истму, где решено было вручить награду достойнейшему из отличившихся при Саламине. Процедура выбора достойнейшего была такова: у храма бога морей Посейдона все навархи получили от жреца два камешка, чтобы ими голосовать за своего избранника. Каждый из них положил первый камешек за себя, а второй за Фемистокла. Когда начался подсчет голосов, то оказалось, что первого героя таки и не смогли определить, зато вторым единодушно был признан афинский наварх. Переголосовка для определения самого-самого происходила несколько раз, но опять и опять все клали камешки только за себя. Не договорившись ни о чем и переругавшись, навархи увели свои отряды по родным городам.

Однако для всего греческого народа главный герой Саламина был уже давно определен. Это, разумеется, стал Фемистокл. И чем более завистливые соратники отказывали афинянину в заслугах и воздаянии почестей, тем большую популярность приобретал Фемистокл среди рядовых обывателей. Когда ж он отправился в Спарту, то лакедемоняне приняли его с поистине царскими почестями, вручив наварху оливковый венок за мудрость и прорицательность, подарив ему лучшую колесницу и сопроводив до самой границы отрядом из трехсот лучших гоплитов.

Триумф Фемистокла после битвы при Саламине

Впрочем, не забыли спартанцы и своего Еврибиада. Он также был награжден оливковым венком за доблесть в бою. Говорят, что популярность афинского наварха после Саламина стала в народе столь велика, что когда на ближайших Олимпийских играх зрители увидели его на трибуне, то, забыв о том, зачем они сюда пришли, они весь день рукоплескали своему флотоводцу. В тот день Фемистокл сказал своим друзьям:

– Сегодня я в полной мере пожал плоды своих трудов, понесенных мной ради Эллады!

До нашего времени дошел бюст Фемистокла, изготовленный, вероятнее всего, в этот период его наибольшего величия. Наварх изображен в боевом шлеме с поднятым забралом. Небольшая кучерявая борода, длинные вьющиеся волосы, красивое продолговатое лицо, ровный нос и прищур умных глаз. У Фемистокла открытое волевое лицо уверенного в себе и знающего себе цену человека. Плутарх, говоря о внешности Фемистокла, отмечает, что «героем он был не только душой, но и внешним видом».

Однако, несмотря на, казалось бы, всегреческий триумф, дома в Афинах Фемистокла ждало горькое разочарование. Завистники обрушили на него целый поток брани и лжи.

– Фемистокл не скромен и опасно честолюбив! – кричал на улицах города некий Тимодем, давний недоброжелатель наварха. – Он ездил красоваться перед спартанцами, когда не самому себе, а лишь Афинам он обязан всеми почестями!

Не выдержав, Фемистокл дал болтуну достойную отповедь:

– Будь я каким-нибудь бельбенитом, спартанцы, быть может, и не оказали столь высоких почестей, но тебя, человече, они уж точно не почтили бы, хоть ты и был афинянином!

С изгнанием персидского флота война не закончилось. На суше боевые действия еще шли полным ходом, и вскоре Греция узнала о громких победах своего сухопутного воинства при Платеях и Микале. По-прежнему успешно продолжал действовать и союзный флот, возглавляемый теперь спартанцем Левтихидом. Афинские же триеры возглавил бывший помощник Фемистокла в Саламинском бою Ксантип.

Сам же Фемистокл более участия в сражениях не принимал, сосредоточив отныне свой авторитет, опыт и силы на восстановлении Афин и укрепление их стен. Особое же внимание, верный своей морской идее, Фемистокл уделял порту Пирею. Поэт Аристофан однажды сказал, что Фемистокл привязал Афины к Пирею, а море к городу. Именно Фемистоклу принадлежит идея создания мощных оборонительных стен от Афин к Пирею, дававших возможность даже при осаде не быть отрезанными от моря. Собрание же и поручило Фемистоклу воплотить свою идею в жизнь, что он блестяще исполнил, создав небывалые в то время по длине крепостные стены. Именно благодаря Саламину Афинам удалось установить господство над Геллеспонтом. Именно благодаря настойчивости Фемистокла караваны греческих судов ворвались в Понт Эвксинский. Началось энергичное заселение старых и создание новых приморских колоний. Афины постепенно становились первой морской и торговой державой мира, не знающей ни достойных соперников, ни достойных врагов на всех морях.

Обеспечив своему городу военное могущество на море, бывший наварх, несмотря на продолжение войны, упорно и последовательно закладывал фундамент его будущего всемирного морского торгового господства.

Именно об этом периоде времени скажет позднее не менее выдающийся политический и морской деятель Афин Перикл: «Мы нашей отвагой заставили все моря и все земли стать для нас доступными. Мы везде соорудили вечные памятники содеянного нами добра и зла».

Как всегда, Фемистокл при достижении поставленных целей в средствах не стеснялся, действуя по принципу «цель оправдывает средства». На высшие должности в Афинах он смело выдвигает своих воспитанников – бывших триерных клевестов и рулевых, триерархов и простых матросов. Власть, влияние и богатства Фемистокла повышаются и растут день ото дня.

Для достижения афинской гегемонии на море Фемистокл, казалось, был готов пойти на все. Плутарх пишет на сей счет: «…Он питал еще более широкие замыслы в отношении морского могущества Афин. После отступления Ксеркса флот эллинов, войдя в Пагасийскую гавань, зимовал там. И вот, Фемистокл, выступив перед афинянами в народном собрании, заявил, что им задумано некое дело, для них полезное и спасительное, но не подлежащее широкой огласке. Тогда афиняне приказали ему сообщить о деле лишь одному Аристиду и исполнить свой план, если последний выразит одобрение, после чего Фемистокл объявил Аристиду, что он имеет в виду сжечь верфь эллинов. Аристид, в свою очередь, выступив перед народом, заявил, что план Фемистокла столь же полезен для государства, сколь и беззаконен. Услышав это, афиняне велели Фемистоклу дело это оставить».

Не безынтересно, что многим позднее, когда к власти в Афинах пришли тираны, то построенную ораторскую кафедру на Пниксе они в отместку памяти о Фемистокле велели поставить так, чтобы та была повернута в сторону суши, ибо считали, что владычество над морем породило в Афинах демократию.

Так в понимании вершителей судеб Эллады слились воедино морское могущество, демократия и Фемистокл.

Однако с устранением угрозы персидского нашествия стало постепенно меняться и отношение к Фемистоклу. Его независимость, авторитет и популярность, помноженные на осознание своей значимости и интеллектуального превосходства над подавляющим большинством афинской аристократии и зависть последних, просто не могли не создать ему множество противников.

И снова обратимся к Плутарху: «…Так как клеветам уже начали из зависти охотно внимать и граждане, а Фемистокл часто напоминал в народном собрании о своих прежних заслугах, то он поневоле стал всем в тягость. „Что же, разве устаете вы получать по нескольку раз благодеяния от одних и тех же людей?“ – спрашивал он недовольных. Удручающе подействовала на народ и постройка храма Артемиды, которую Фемистокл назвал Аристобулой как бы в знак того, что наилучшие советы давал городу и всем эллинцам не кто иной, как он. Построена была эта святыня возле его дома в Мелите… Остракизму же подвергли Фемистокла несомненно с той целью, чтобы сокрушить его чрезмерно поднявшийся авторитет, как это обычно делалось со всеми, чье влияние считали тягостным и нарушающим демократическое равенство. Ибо изгнание остракизмом не было наказанием, а служило лишь успокоительным и облегчающим средством для зависти, которая находит радость в унижении выдающихся людей и выход своему озлоблению в таком их поругании».

Быть может, на этом бы все беды для Фемистокла и закончились, если бы в это время спартанцы не разоблачили предательство своего царя Павсания. Он командовал спартанским войском в знаменитой битве при Платеях, но затем вел тайную переписку с персами и, что самое страшное, хотел дать права граждан рабам-илотам. Героя Платей заживо замуровали в храме, где он и умер от голода. При обыске в его доме нашли несколько писем Фемистокла. Налаживая связи с персами, Павсаний хотел привлечь к своему делу и своего афинского друга. И хотя текст писем однозначно говорил за то, что последний участвовать в деле Павсания отказался, это дало повод к началу гонений на Фемистокла. Толпа быстро забывает своих вчерашних кумиров. Тех, кого еще вчера носили на руках, сегодня с таким же воодушевлением забрасывают камнями…

Для бывшего наварха началось время изгнаний. Он проживает в Аргосе, затем бежит от преследования своих бывших сограждан на Керкиру (Корфу), оттуда в Эпир, оттуда к царю молоссов Адмету. Тиран Сицилии Гиерон объявил за поимку беглеца, который когда-то, будучи на вершине афинской власти, очень насолил ему, фантастическую сумму денег – 200 талантов. Естественно, что сразу же нашлось немало желающих поймать и убить Фемистокла. И он бежал все дальше и дальше, меняя города и страны, пока не оказался в персидских владениях.

Говорят, что Ксеркс, узнав, что у него просит убежища столь знаменитый и уважаемый противник, не спал всю ночь, то и дело вскакивал с кровати с радостным криком:

– У меня Фемистокл! У меня Фемистокл!

Бывшего афинского наварха Ксеркс назначил наместником приморской провинции Магнесии. Одновременно Фемистокл должен был создать персам и боеспособный флот по примеру афинского. История умалчивает, как управлял знаменитый эллин персидской провинцией, однако флота, способного победить греческий, он Ксерксу так и не создал. Почему так случилось, можно только догадываться… В Магнесии Фемистокл прожил довольно долго, пользуясь всеми милостями своего бывшего врага, пока не настал роковой для него день принятия решения идти ли на своих соотечественников войной, или избрать иной, более достойный выход…

При Перикле, сыне Ксантиппа, в Афинах наконец-то пришло понимание выдающейся роли Фемистокла в спасении государства от персидского нашествия. Теперь уже афиняне просили магнесийцев отдать им прах Фемистокла, но те ответили отказом. Тогда афиняне воздвигли мраморный кенотаф у Перейской гавани на мысе, откуда открывался вид на остров Саламин. На мраморе выбили надпись:

 
На дивном месте лежит могильный холм,
Он мореходам всем привет свой будет слать.
Кто с моря держит путь, кто в море – видит он,
И смотрит, как, спеша, суда с волной вступают в спор.
 

В жизни Фемистокла были взлеты и падения, периоды славы и забвения, величия и прозябания, но звездным часом всей его непростой жизни был и остается Саламин, принесший ему вечную славу. А потому прав Плутарх, говоря, что греки «одержали блестящую и знаменитую победу, славнее которой нет подвига на море, когда-либо совершенного как эллинами, так и варварами, и которая добыта благодаря мужеству и общему воодушевлению сражавшихся в этом морском бою, с одной стороны, разуму и таланту Фемистокла – с другой».

Ныне имя Фемистокла по праву занимает свое достойное место в пантеоне самых великих флотоводцев всех времен и народов. А потому, вспоминая первых из первых, не будем забывать и древнеафинского наварха, создавшего самый могучий флот и выигравшего самое знаменитое морское сражение античности.

Этот скромный Агриппа

Так уж случилось, что имя и подвиги одного из самых замечательных флотоводцев античности Агриппы ныне большинству из нас ничего не говорит. И это при том, что, пожалуй, не найдется в мире книги по античной истории, где не была бы в самых ярких красках описана самая выдающаяся победа этого флотоводца – битва при Акциуме. Именно эта победа на многие столетия вперед предрешила судьбу всего цивилизованного мира, дав начало великой Римской империи. Воистину трудно переоценить значение битвы при Акциуме, перед которой меркнут не только все сражения древнего мира, но даже целые войны.

Виновником забвения победителя при Акциуме, как ни странно, является сам Агриппа, который всю свою жизнь не только являл пример редкой скромности, но, даже умирая, просил потомков никогда не восхвалять ни его самого, ни его деяний.

Становление гражданина

Родом герой нашего повествования был из старого патрицианского рода. Родился, скорее всего, он где-то в 63 году I века до н. э. С раннего детства Марк Випсаний Агриппа был дружен с Августом Октавианом, внучатым племянником Юлия Цезаря и его наследником, согласно составленного Цезарем завещания, а впоследствии римским императором. Свою верность старшему другу Агриппа пронес через всю жизнь, всегда подставляя ему плечо в неудачах и находясь рядом в минуты опасности.

Достаточно высокое происхождение обеспечило Агриппе возможность быстрой карьеры. Восемнадцатилетним юношей Агриппа успел принять участие в последней военной кампании Юлия Цезаря, которого боготворил всю свою жизнь. А поэтому сразу же после убийства Цезаря – в сенате двадцатилетний Агриппа, не побоявшись, первым публично выступил с обвинениями против одного из руководителей заговора, Кассия. Это выступление принесло Агриппе общеримскую известность и популярность в проюлианских кругах, а кроме этого в значительной мере предопределило и всю его дальнейшую судьбу.

В период последующей, начавшейся осенью 49 года до н. э. гражданской войны с мятежниками (которую возглавляли Брут, Кассий и Помпей) Агриппа сражался на стороне первого триумвирата: Октавиана, Антония и Лепида.

Биограф Агриппы повествует: «Агриппа родился около 63 года до н. э. Происходил он с Либурнийского побережья Адриатического моря, из части Далмации, которая была известна пиратами. Понятно, что в таком месте будущий флотоводец мог получить представление о морском деле. С детства Агриппа был другом Гая Октавия (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.), внучатого племянника Цезаря, которого по завещанию диктатор усыновил. Когда в 44 году до н. э. Цезаря убили, Гай Октавий с Агриппой вернулся из Аполлонии в Рим, чтобы собрать войско из ветеранов Цезаря. В период, когда шла борьба между цезарианцами во главе с Марком Антонием и сторонниками республики во главе с Туллием Марком Цицероном, последний смог расколоть ряды противников, поддержав права Гая Октавия на наследие Цезаря. Вернувшись в Рим, Гай Октавий потребовал возвращения больших денежных средств, принадлежавших Цезарю, но захвативший их Марк Антоний ему отказал. Цицерон поддержал права юноши на наследие. По решению сената с 44 года до н. э. его стали называть Гаем Цезарем Октавианом. Щедрыми раздачами средств Октавиан привлек на свою сторону многих римлян. Антоний оставил столицу, чтобы укрепиться в Цизальпинской Галлии, и был объявлен врагом Рима. Так как у республиканцев не было войск, Октавиан использовал свой авторитет для набора армии из ветеранов Цезаря, получив взамен, несмотря на молодость, должность претора. Когда в сражении с войсками Антония в 43 году до н. э. оба республиканских консула погибли, армию возглавил претор Гай Цезарь Октавиан. Сенат отказал ему в просьбе о назначении консулом. Тогда Октавиан занял Рим и осенью 43 года до н. э. договорился с Антонием и Эмилием Лепидом о разделе власти. Разбив республиканские войска Брута и Кассия в 42 году до н. э., триумвират разделил провинции. Антонию достались земли на Востоке, Лепиду – в Африке, а Октавиан, управлявший Галлией, Иллирией и Испанией, фактически правил и Римом. Нет сомнений, что Агриппа играл немалую роль в военных успехах Октавиана, не обладавшего военными способностями».

В этот период борьба шла главным образом на сухопутных фронтах и на флот противоборствующие стороны обращали мало внимания. Вскоре главные силы противника были уничтожены в сражении при Филиппах. Кассий был убит, а Брут, чтобы не попасть в руки своих врагов, покончил жизнь самоубийством.

Теперь у триумвирата оставался лишь один противник – Секст Помпей. Он был единственным, кто серьезно занимался строительством флота. Имея большой опыт войны и прежде всего борьбу с пиратством на Средиземном море, которую по поручению сената он в свое время возглавлял, Помпей первым из римских руководителей оценил огромное значение флота для борьбы за Рим и создал в западной части Средиземного моря собственный первоклассный военно-морской флот. Последствия этого начинания сказались весьма скоро. При первом же столкновении с морскими силами Октавиана у скал Сциллы в 41 году до н. э., флот Помпея почти полностью уничтожил своего противника. Нам неизвестно, участвовал ли в той битве Агриппа, что, впрочем, вполне возможно. В любом случае Сицилийский погром был нашим героем подвергнут самому глубокому анализу, с результатами которого мы познакомимся несколько позднее.

Уничтожив флот Октавиана, Помпей получил полную свободу действий на Средиземноморье, чем и не преминул воспользоваться.

Октавиану противопоставить Помпеевым триремам было просто нечего и некого. У него не было ни флотоводцев, ни кораблей, ни обученных команд. Положение дел усугубилось восстанием в Италии отвергнутой жены второго триумвиратора Антония – развратной Фульвией. Последняя, воспользовавшись гражданской войной, решила сама попытать счастья в борьбе за первенство в Риме. Положение было весьма опасно, для подавления мятежа нужны были особо преданные люди, поэтому Октавиан назначает туда Агриппу. И тот не подвел. Восстание Фульвии было быстро подавлено. Едва подавив мятеж в Италии, Агриппа был направлен в Галлию, а потом и в Германию, где тоже было весьма не спокойно.

Тем временем Помпей, умело используя мощь своего флота, полностью блокировал итальянские берега, опустошил побережье и поставил Рим на грань голода. Спустя год Помпей вошел в союз с Антонием против Октавиана. Первый триумвират распался. Теперь против Октавиана и Лепида выступал уже их бывший союзник Антоний. Флот Антония тоже вскоре появился у итальянских берегов.

В Вечном городе начались волнения. Чтобы удержать власть, Октавиану надо было срочно что-то предпринимать. Но что сделаешь против двух неприятельских флотов, когда у тебя нет и одного? Поэтому, стиснув зубы, Октавиан подписывает мир со своими противниками, соглашаясь на все их требования. Отныне Секст Помпей становился единоличным властителем не только всего Пелопоннеса, но и Сицилии с Корсикой. Со стратегической точки зрения Италия отныне была в полном окружении Помпеевых владений. Одним из пунктов договора было и запрещение Риму иметь флот равный по силе Помпеевому. Помимо этого, согласно договору, Помпей получал еще и право на монопольную продажу Риму зерна. А так как вечный город не мог и дня существовать без привозного хлеба, то Октавиан попадал в полную зависимость от Помпея.

Разумеется, что такое положение дел было просто невыносимо для главы могущественного Римского государства, да еще при таком деятельном властителе как Октавиан.

А потому первое, что сделал Октавиан, скрепив своей печатью статьи договора, был тайный приказ о начале создания большого флота. Дело это было достаточно опасное, так как прознай Помпей об этом, он тут же обвинил бы Октавиана в нарушении собственного слова. Наскоро насобирав по портам некоторое количество трирем, Октавиан укомплектовал их первыми попавшимися людьми, не имевшими не только военно-морского, но и вообще сколько-нибудь морского опыта. В нарушение договора, Октавиан тут же бросил это почти не управляемое скопище разномастных судов в бой против военно-морских сил Помпея. Результат этой авантюры был, разумеется, самым плачевным. При первой же встрече октавиановский флот был наголову разбит, а остатки его, еще и уничтожены внезапной бурей. Помпей же после этого еще более ужесточил свои торговые требования.

И тогда Октавиан решился на последнюю меру. Он призвал к себе из Галлии верного Агриппу.

– В твоих руках судьба Рима! – сказал Октавиан верному другу, когда они обнялись.

Умному полководцу не составило труда понять, что за этим последует.

– Что я могу сделать для Родины и для тебя? – глянул он Октавиану в глаза.

– Ты должен создать флот и победить Помпея!

– Но я не моряк! – ответил на столь неожиданное предложение Агриппа.

– Зато ты римлянин! – был ему ответ.

– Что ж, я сделаю все, что будет в моих силах! – вскинул голову Агриппа. – Ты можешь на меня положиться!

– Иного ответа я и не ожидал! – улыбнулся другу Октавиан. – С моей же стороны ты получишь полную поддержку и помощь во всем!

Назначение Агриппы было знаменательно тем, что впервые за долгую римскую историю во главе флота был поставлен человек, занимавший весьма высокое место в государственной иерархии.

Уже одно это говорило о том, что Октавианом затевается нечто доселе необычное.

Круг вопросов и объем работ, которые предстояло решить Агриппе, был поистине огромным. По существу в его руки были переданы все ресурсы и финансы государства. Октавиан молил только об одном:

– Создай флот, который сможет отогнать Помпея от берегов Италии!

– У тебя будет такой флот! – отвечал Агриппа, смахивая пот со лба. – Это я обещаю твердо!

Чтобы понять состояние уровня римского флота той эпохи в целом, необходимо обратиться к немецкому историку А. Штенцелю: «В течение почти пяти столетий, которые потребовались римлянам на покорение Италии, они, несмотря на длинную береговую линию своей страны и на то значение, которое со временем приобрела их морская торговля, держались почти совершенно в стороне от моря. До тех пор они всегда придерживались как во внутренних делах, так и во внешних сношениях хотя и эгоистической, и агрессивной, но, в общем-то, прямой политики; но как только они пришли в соприкосновение с морем, что, впрочем, в первое время выразилось только в переправе через Мессинский пролив, тотчас же начали отступать от своих прежних принципов…

Война на море потребовала постройки и вооружения громадного флота, точнее, по вине самих римлян, ничего не смыслящих в морском деле, – нескольких больших флотов одного за другим…

Римляне совершили все свои великие завоевательные походы на суше и пользовались флотом только в случаях крайней нужды для перевозки войск или же для какой-нибудь другой определенной цели, например, при осаде. Если бы они целесообразно пользовались флотом, то могли бы завоевывать те же страны с гораздо меньшими усилиями. Римляне не любили моря.

Доказательством этому может служить то обстоятельство, что у обоих противников флотами (имеются в виду флоты Октавиана и Помпея на первом этапе их борьбы. – В. Ш .) командовали не сами военачальники и не благородные римляне, а вольноотпущенники, которые раньше считались низшим классом и употреблялись только для работы на веслах».

Короче говоря, если не считать кратковременного судостроительного бума времен Пунических войн, настоящего флота у Рима не было никогда. По существу Агриппе пришлось все начинать с чистого листа. Но энергичного римлянина это не смутило.

Перво-наперво он решил не строить больше трирем, а начать создавать значительно более крупнотоннажные и мощные пентеры. Кроме этого Агриппа решил не ограничиваться традиционной практикой использования для обстрела неприятельских кораблей лучников и метателей дротиков.

– Этого недостаточно! – заявил Агриппа, выслушав не один десяток ветеранов морских войн. – Мы будем ставить метательные машины!

– Но этого никто никогда еще не делал! – подивились такому неожиданному решению корабелы.

– Значит, мы будем первыми! – насупил брови Агриппа, и вопрос об установке метательных машин был исчерпан.

Решение об установке тяжелых камнеметов было достаточно революционным. Громоздкие и тяжелые машины влекли за собой увеличение водоизмещения, укрепление корабельного набора, наращивание бортов. Лучников и метателей дротиков решено было размещать в специальных высоких башнях, чтобы облегчить им поражение цели.

Будучи человеком умным, Агриппа познакомился со всеми типами судов, существовавших в то время у средиземноморских народов. С помощью опытных моряков оценил их положительные и отрицательные качества. В результате этого были отобраны так называемые либурны, небольшие, но быстроходные и очень маневренные суда, используемые иллирийскими пиратами. По замыслу римского военачальника на быстроходные либурны были возложены задачи дозорной и разведывательных служб, в то время как тяжелые и мощные пентеры должны были составлять ударную мощь флота. Остальные типы судов были Агриппой отвергнуты. Таким образом, создаваемый римский флот по его замыслу должен был быть весьма однородным по своему составу, что облегчало как управление, так и боевое использование.

Кроме этого Агриппа первым из римских руководителей додумался до того, что флоту для поддержания высокой боеспособности необходимо иметь оборудованные базы. Удивительно, но эта, казалось бы, прописная истина до Агриппы никому в Риме не приходила в голову. А потому римляне всегда теряли от бурь значительное число кораблей, которым просто-напросто не было куда прятаться.

– Будем торопиться медленно! – решили Октавиан и Агриппа.

Один из биографов Агриппы пишет по этому поводу так: «Все римские военачальники до тех пор (в течение двух с четвертью столетий) удовольствовались бы быстрой постройкой флота и немедленно выступили бы из Остии против неприятеля, но Агриппа понимал, что флоту необходима операционная база, то есть безопасная гавань с защищенным рейдом, расположенная ближе к театру войны, к Сицилии. Отсутствие такой гавани вызывало постоянную необходимость продолжительных переходов вдоль берегов Италии. При этом там не было ни одного укрытого места, что вызывало большую потерю времени и было, отчасти, причиной тех кораблекрушений, которым неоднократно подвергался римский флот после многочисленных сражений в этих местах, начиная со сражения у Миле в 260 году до новой эры и до сражения у Кум в 37 году до новой эры. Дальность расстояния, конечно, отражалась и на быстроте исправления поврежденных судов».

И в этом случае Агриппа действовал весьма энергично. Он лично возглавил прорытие в двух местах узкой полосы земли, отделявшей залив Байи (Поцуолли) от Лукринского озера (между городами Неаполь и Кумы). В результате этой работы получилась большая и защищенная от ветров и волн гавань с двумя выходами.

Гавань была названа в память убитого Юлия Цезаря портом Юлия. Именно в порту Юлия был собран вновь созданный флот. Здесь они вооружались, укомплектовывались. На берегу строились макеты кораблей, на которых гребцы упражнялись ритмичной и однообразной греблей.

Чтобы повысить качество экипажей, Агриппа освободил двадцать тысяч рабов, при условии их службы в качестве гребцов. Теперь гребцам Агриппы не нужна была плеть. Будучи вольноотпущенниками, они теперь сами были заинтересованы в достижении победы.

К весне 36 года до н. э. флот Агриппы был в целом готов к началу боевых действий. Время не ждало, и Октавиан отдал приказ о выходе Агриппы в море. План кампании был таков: Октавиан переправляет армию в Сицилию, а его флот разбивает флот Помпея. В поддержку Агриппе из Африки высылал семь десятков своих кораблей, оставшийся верным Октавиану Лепид.

Чтобы приободрить своих моряков, впервые вышедших в боевой поход, Октавиан отправился вместе с ними.

Но римлянам не повезло. У мыса Полинура римский флот был застигнут жесточайшей бурей. Однако на этот раз все кончилось не так, как обычно. Несмотря на тяжелые повреждения, ни один из римских кораблей не погиб: и пентеры и их команды выдержали первое серьезное испытание с честью. И хотя Агриппе пришлось возвращать флот в порт Юлия для починки, настрой у всех был самый боевой.

– Если нас не сломили ветра и волны, то мы одолеем и Помпея! – говорили между собой моряки и легионеры.

Как оказалось, та же буря разметала во все стороны и флот Лепида, который вынужден был вернуться домой и более участия в боевых действиях не принимал. Однако же эта самая буря нанесла потери и шедшему на поддержку Помпею из Египта флоту Антония. 120 трирем нашли свое спасение в греческих портах. Но к театру боевых действий они уже не успевали.

Итак, штормовая погода перепутала карты всем противникам. Однако быстрее всего оправился от нее именно Агриппа, у которого оказалось в достатке всего для починки разбитых волнами пентер. Едва он закончил починку флота, как вновь вышел в море и взял курс к Липарским островам. Наступала пора, когда детищу Агриппы предстояло на деле показать все, на что он способен.

Рождение флотоводца

У Агриппы тем временем дела обстояли следующим образом. Он с флотом, оставив Стронгилу, подошел к самому южному из Липарских островов, Гиере, и, пользуясь подавляющим превосходством в силах, без труда захватил ее. На следующий день он планировал напасть на корабли Демохара в Милах. Однако здесь сказалась отлично налаженная служба оповещения и наличие у Помпея огромного флотского резерва в Мессане – она ведь находилась всего в нескольких милях от Мил. Опередив Агриппу, Помпей отправил в Милы 45 судов под командованием Аполлофана, а потом, поразмыслив, вышел туда же и сам во главе отряда из 70 кораблей. Так что за ночь численность группировки была увеличена почти в четыре раза, и общее число кораблей Помпея в Милах к утру составляло 155 вымпелов.

У Агриппы было существенно больше кораблей, однако он, выйдя еще ночью с Гиеры, имел в виду сражение только с сорока кораблями, так что взял с собой лишь половину своего флота, сразу оказавшись в меньшинстве, хотя и не подавляющем. Поняв, что условия игры изменились, он немедленно отослал посыльное судно обратно на Гиеру за подмогой, но остальные корабли из-за расстояния подошли лишь к финальной фазе сражения и не приняли в нем никакого участия. Кроме того, Агриппа немедленно отправил еще одно судно к Октавиану, сообщая, что Помпей действительно находится возле Мил – его опознали по значкам и вымпелам на кораблях подходившей эскадры.

Здесь, под Милами, развернулось яркое и напряженное морское сражение, вполне сопоставимое по своему масштабу, да и по значению, с его «тезкой» – битвой при Милах, разгоревшейся за два с четвертью века до того. Агриппа возглавил свой флот и находился в центре его боевых порядков. Тяжелые корабли он поставил в середине, расположив на флангах легкие силы флота и либурны. Флагманом флота помпеянцев был Папий.

Античные авторы особо отмечали отличное вооружение двух противоборствующих флотов и качество их подготовки. Описание Аппианом этого морского сражения настолько ярко и впечатляюще, что стоит процитировать его достаточно пространно: «Снаряжение обеих сторон было блестящее: на носовой и кормовой частях корабля имелись башни. После обычных призывных речей и поднятия сигналов на судах они устремились друг на друга, одни прямо с фронта, другие в обход, с криком, с шумом, производимым судами, чтобы этим навести страх. Суда Помпея были меньше, более легкие и быстрые при нападении и обходе, суда Цезаря (Октавиана. – В.Ш. ) более крупные и тяжелые, вследствие этого, более медленные на ходу, зато обладавшие большей силой при нападении и менее чувствительные к повреждениям. Экипажи на судах Цезаря были опытнее в морских делах, на судах же Помпея – сильнее. Превосходство судов Помпея проявлялось не в нападении, а при обходе – они или отгибали назад концы и лопатки весел, или ломали их рукоятки у более крупных судов, или отделяли суда от других, нанося тем не меньший вред, чем прямым нападением. Суда Цезаря нападали на более короткие суда Помпея, отталкивали их, потрясали или пробивали. При сцеплении же они нападали на эти более низкие суда с высоты, причем им было легче сбрасывать железные „вороны“ и крючки. Одолеваемые всем этим, люди бросались в море, и их подбирали плававшие вокруг вспомогательные суда Помпея».

Историк A. A. Хлевов в своей работе «Морские войны Рима» пишет: «Главным тактическим приемом в данном сражении стал фланговый обход и просачивание помпеянских кораблей сквозь строй цезарианцев. Последние, в свою очередь, тем же самым заниматься просто не могли в силу недостатка маневренности и относительно малого числа. Поэтому, являясь активной стороной в плане завязывания сражения, Агриппа поневоле вынужден был принять пассивную тактику (вернее, тактику активной обороны) в ходе сражения. Явно обозначились достоинства и недостатки разных классов кораблей: высота надводного борта и водоизмещение играли исключительно важную, если не определяющую, роль. Цезарианцы, как обычно и бывало в случае малой численности судов у обороняющейся стороны, скрепляли свои корабли (по крайней мере, крупные) друг с другом, мешая противнику разбить строй на части и прорваться сквозь него для удара с тыла или в борт. Именно этим объясняются повреждения кораблей при попытке их отрыва друг от друга. Показательно, что при резком возрастании количества стрелков и метателей на кораблях, при возрастании роли артиллерии роль зажигательных снарядов была относительно невелика – массовых пожаров на кораблях ни в том, ни в другом флотах не было. Абордаж имел огромное значение, и морпехи Агриппы переигрывали своих противников.

Флагманы традиционно встретились в единоборстве, инициатором которого вновь был Агриппа. Он направил свой корабль прямо на корабль Папия и нанес ему мощнейший таранный удар в скулу, как раз в защитный пояс носовой части, набранный из толстых деревянных брусьев – так называемую эпотиду. Корпус корабля противника был не столько пробит, сколько расколот более тяжелым и имевшим огромную кинетическую энергию судном Агриппы. В образовавшуюся трещину, дошедшую практически до килевого бруса, хлынула масса забортной воды. От столкновения воины, находившиеся на башнях судна Папия, оказались сброшенными за борт или на палубу. Нижний ряд гребцов оказался заблокирован на своем уровне, да и в любом случае гибель судна была столь стремительной, что они просто не успели бы выбраться. Все они погибли, захлебнувшись в заполнявшей корпус морской воде. Большая часть гребцов верхних ярусов, взломав настил палубы, смогла выскочить наружу и спрыгнуть в воду. Вместе с ними спасся и командующий, которого подняли на ближайший корабль, который он тотчас же повел в атаку на противника.

Секст Помпей наблюдал за происходящим сражением с берега, стоя на мысу. Видя, что абордажные схватки приводят к потере его кораблей, а с Гиеры к противнику движется подкрепление, он приказал организованно отходить. Отход и был организован качественно, нимало не напоминая бегство. Корабли помпеянцев медленно отступали, переходя в контратаки; когда противник особенно сильно наваливался на них, они отходили на заиленные места в устьях рек – там было безопасно, не было камней, а на илистом мелководье легкие суда помпеянцев чувствовали себя более уверенно, чем их враги.

Кормчие флота Агриппы категорически не советовали ему заходить вслед за противником на мелкие места, однако флотоводец мечтал пожать плоды окончательной победы. Его флот бросил якорь в море, на некотором отдалении от берега, блокируя вражеские корабли. Приближалось темное время суток – как тому и положено на юге, темнота наступала очень быстро, почти внезапно. Агриппа надеялся, что ему удастся провести ночной бой, коль скоро враги начнут выбираться из своих „тихих заводей“. С применением зажигательных средств и впрямь можно было устроить немалый фейерверк, подпалив пару помпеянских кораблей и в свете этих факелов протаранив отходящие от берега суда. Однако грандиозным замыслам Агриппы помешали все те же кормчие собственного флота и его собственные командиры. Они заметили, что не стоит полагаться на волю всегда готового взбунтоваться моря, да еще вблизи берега, а также вполне резонно намекали, что лучше дать экипажам выспаться и привести себя в порядок, а заодно исправить повреждения, полученные кораблями.

В наступавшей темноте Агриппа отплыл на Гиеру. Вскоре, выждав немного, тихо снялись и ушли в свои порты и помпеянские корабли. Потери сторон были относительно невелики, но несопоставимы. Помпей лишился тридцати кораблей, в то время как Агриппа потерял безвозвратно лишь пять. Правда, обе стороны имели серьезные повреждения на абсолютном большинстве судов, но здесь ущерб был примерно равным. Помпей выразил своим морякам массу похвал, заявив, что это больше напоминало штурм крепости, нежели морское сражение. Он щедро раздавал награды, как победителям в битве, и говорил, что они покрыли себя славой, устояв против таких мощных судов, а в проливе более легкие суда должны будут одержать несомненную победу, поскольку здесь им будет помогать сильное течение. Вместе с тем Помпей пообещал увеличить высоту кораблей, хотя бы наращивая борта. После обеда на следующий день он ушел с флотом в Мессину, но часть кораблей оставил в Милах, чтобы ввести в заблуждение Агриппу – якобы Помпей продолжает оставаться все на том же месте.

Агриппа между тем, дав своему флоту пару дней передышки, подошел к побережью Сицилии. Жители города Тиндарида готовы были сдаться ему и открыли ворота, однако гарнизон, оставленный там Помпеем, не только не сдал цитадели, но и вытеснил из города вошедшие туда части Агриппы, несколько других городов северного побережья Сицилии пустили к себе гарнизоны Октавиана. Таким образом, цезарианцы обзавелись сухопутными базами и портами и на севере острова, что было весьма важно. Однако множество городов и все побережье были заняты помпеянцами. У них было немало береговой артиллерии, прислуга которой постоянно поддерживала разведенный огонь в намерении поджигать корабли цезарианцев при их подходе в пределы досягаемости».

Подойдя к Липарскому архипелагу, Агриппа немедленно занял самый южный остров Термесса (Гиера). Это позволило ему получить прекрасную передовую базу всего в двенадцати милях от острова Миле, где располагалась значительная часть флота Помпея под началом вольноотпущенника Демохара. Сам Помпей с другой частью своего флота в это время занимал позицию у Мессины, чтобы препятствовать попыткам Октавиана переправить армию из Италии в Сицилию. Прекрасная позиция и быстроходные либурны дали Агриппе возможность установить за кораблями Демохара постоянное наблюдение.

И Агриппа, и Демохар в течение весьма долгого времени стояли в самой непосредственной близости. Ежедневно случались стычки дозорных судов, но главные силы находились в недвижимости. Однако время играло не на римлян. Октавиану было необходимо перебросить легионы на Сицилию, а для этого требовались решительные действия от Агриппы. И тот решил действовать наступательно.

После генеральной рекогносцировки он двинул на Демохара весь свой флот, выстроив его в развернутом фронте. Демохар не заставил себя ждать с ответом. Его флот немедленно вышел навстречу точно в таком же строю.

Так как с обеих сторон сражались в общем-то римские флоты, то, разумеется, никакого глубокого, а тем более сложного построения не было ни у одной из противоборствующих сторон. Противники использовали самый простой боевой строй, который во все времена употреблялся народами, не знакомыми с военно-морской тактикой.

Историкам неизвестно количество кораблей, участвующих в том бою. Однако большинство из них все же считает, что некоторый перевес в силах был на стороне Агриппы. При этом перевес не столько количественный, сколько качественный. Менее быстроходные, чем помпеевские триремы, пентеры Агриппы были, однако, более тяжелыми, лучше защищенными и вооруженными. Более многочисленными были и их экипажи. Все это было весьма немаловажно для сражения, где свобода маневра кораблей была достаточно ограниченна, а все решала их мощь.

Что касается Демохара, то на его флоте была лучше налажена взаимопомощь между кораблями и лучше организовано спасение с гибнущих кораблей. Для этой цели флотоводец Помпея направил вместе с флотом большое количество мелких судов, а то и просто лодок, которые держались поодаль от сражавшихся, но сразу же оказывались рядом, если требовалась их помощь.

Первоначально успех сопутствовал Демохару. Его триремы успешно атаковали неповоротливые пентеры и, проходя вдоль их бортов, ломали весла. Пентеры сразу теряли ход, однако гребцы тут же вставляли в уключины новые весла. Пробить укрепленные борта агрипповских пентер триремы тоже не могли, им мешали защитные брусья из бревен. Кроме того, будучи более легкими, триремы сами были менее устойчивы от таранных ударов. Не решались они сходиться с римлянами и на абордаж из-за малой высоты своих бортов и многочисленности неприятельских экипажей.

Несмотря на все это исход сражения долгое время был не определен. Лучшая морская подготовка экипажей и маневренность кораблей позволили все же Демохару вывести из строя несколько кораблей Агриппы. Со своей стороны, тяжелые пентеры отгоняли метательными снарядами от своих бортов неприятельские корабли. В ход шло все: камни, бревна, стрелы и копья. Обезопасив, таким образом, свои борта и весла, пентеры стали все чаще и чаще сами таранить противника. Последствия этих таранов были для трирем печальными. Тяжелые римские тараны пронзали их насквозь, круша корабельный набор. Огромные пробоины были, как правило, смертельными.

Сам Агриппа сражался в центре боевых порядков своего флота, как и его противник Демохар. Оба флотоводца искали личной встречи, и она произошла. Противники были достойны друг друга. Бой шел на истребление, и все же в этом противоборстве верх держала пентера Агриппы. Таранив своего «визави», он пустил неприятельский флагман ко дну. Однако полного успеха добиться ему не удалось, Демохар вместе с большей частью команды вовремя успел перебраться на соседний корабль и вновь возглавить сражение своего флота. Видя, что общая ситуация складывается не в его пользу, Демохар велел трубить отступление. Флот Помпея начал медленный отход, отбивая все наскоки противника. Впрочем, Агриппа и не собирался решительно преследовать отступающих. Демохар потерял около тридцати судов, Агриппа всего лишь пять.

Победитель, казалось бы, мог торжествовать, но торжества не получилось. Дело в том, что как раз в это время при мысе Миле произошел еще один бой между второй эскадрой Помпея и частью римского флота, возглавляемой непосредственно самим Октавианом. Здесь результаты оказались совершенно иными.

Начало операции, казалось, не предвещало ничего плохого. Октавиан успешно переправил свои легионы морем на Сицилию неподалеку от городка Тавромениум, что к югу от Мессины. Однако на обратном пути транспортная эскадра была перехвачена кораблями Помпея и почти полностью уничтожена. Дым от догоравших октавиановских кораблей был виден за десятки миль. Сам Октавиан чудом спасся в шлюпке. Наблюдая издали, как противник добивает его последние транспорты, Октавиан сказал в сердцах:

– Наверное, это рок, что мне поразительно везет в сухопутных делах, но столь же поразительно не везет в морских. Впрочем, отчаиваться рано, ведь у меня есть Агриппа, чей жребий, быть может, будет счастливее моего!

В тот момент Октавиан еще не знал об успехе своего друга, когда же узнал, то еще более укрепился в уверенности правильности своего выбора.

– Пусть я несчастлив на море! – заявил он, добравшись до Рима. – Зато у меня есть верный друг, которого любит Нептун, а это, поверьте мне, уже немало!

Однако общая ситуация была критической. Доставленные на Сицилию легионы Конифиция оказались отрезанными от метрополии. Потерпев, вдобавок ко всему, тяжелое поражение от войск Помпея, они были на грани разгрома. Вся надежда была теперь только на Агриппу. И он не подвел.

Стремительным ударом римский флотоводец захватил стратегически важные приморские сицилийские города Тиндар и Миле. А затем выслал в поддержку Конифицию три своих легиона. Общими усилиями римские войска отбились от наседавших помпеевцев отошли к захваченным городам. Этим Агриппа обеспечил Октавиану плацдарм для будущей высадки основных сил римской армии на Сицилию. Вскоре Октавиан осуществил переправу своей армии на Сицилию. За все время переправы противник даже не пытался ей решительно противодействовать. Все пути к десантному флоту были перекрыты кораблями Агриппы.

Потерпев несколько поражений на суше, Помпей вновь решился атаковать римский флот. Это был, безусловно, сильный ход. Победа обеспечивала ему блокаду октавиановцев на острове и их неминуемое последующее истребление. Для генеральной битвы за море Помпей стянул все свои наличные силы более 300 кораблей. В помощь многоопытному Демохару был придан вольноотпущенник грек Аполлофан, проведший в морях всю свою жизнь. Сильной стороной флота Помпея было и качество постройки кораблей, которые в отличие от наскоро сработанных октавиановских отличала большая скорость хода и лучшая поворотливость, качества в бою далеко не последние, если только их правильно использовать.

Разумеется, что морские приготовления не остались без ответа со стороны Октавиана и Агриппы. Понимая, что генеральное морское сражение за Сицилию неизбежно, Агриппа также усиленно готовил свой флот к битве. На корабли, которых было также около 300, было посажено 120 тысяч гребцов и солдат. Историки считают, что по численности людей перевес был на стороне Агриппы, что в определенной мере и предопределило избранную им тактику.

Враг всякой рутины и сторонник нестандартных решений римский флотоводец и на этот раз приготовил для неприятеля неприятный сюрприз. Все свои корабли он оснастил самыми совершенными на тот момент метательными машинами, а также совершенно новым оружием, честь изобретения которого историки дружно отдают самому Агриппе. Новым оружием стал так называемый абордажный снаряд, который состоял из бревна длиной в три метра, обитого железом, чтобы его нельзя было перерубить, и снабженного на обоих концах крепкими кольцами. К переднему концу был прикреплен абордажный якорь, а к заднему несколько канатов. Окованное железом бревно выбрасывалось на неприятельский корабль с помощью метательной машины и цеплялось за него якорем. Затем, подтягивая канат, атакующие должны были подтянуться к «заарканенному» кораблю и решить исход боя в рукопашной схватке. Разумеется, что дальность броска абордажного снаряда была не слишком велика, однако все же она была значительно больше той, на которую можно было бросить руками обычный абордажный крюк. Уже перед самым сражениям Агриппа провел перед всеми начальниками кораблей показательное ученье с применением нового оружия, результаты которого были признаны положительными. Помимо главного секретного оружия Агриппа предполагал использовать и такие новинки, как зажигательные копья и стрелы, которые заранее обматывались пропитанной дегтем паклей и должны были зажигаться непосредственно перед самым выстрелом.

Итак, грандиознейшее из морских сражений, которые до этого знало человечество, должно было вот-вот разразиться. В мировую историю оно вошло как битва при Навлохе, небольшом местечке неподалеку от города и мыса Миле.

Историк А. А. Хлевов в своей работе «Морские войны Рима» пишет: «Октавиан, узнав об уходе Помпея из Мессины в Милы на битву с Агриппой, вышел из Скилакия в Левкопетру – также на италийском берегу пролива. Он предполагал следующей ночью переправиться с войсками через пролив в сторону Тавромения, но вскоре пришло известие о победе на море, и Октавиан передумал – считая, что Помпей все еще в Милах, он решил плыть не тайком, а вполне открыто, днем, во главе конвоя, везущего победоносное и бодро настроенное войско. Осмотрев утром море с высокой горы, Октавиан нашел его свободным от противника и решил плыть немедленно. Суда вместили большую часть войска, но далеко не все – необходим был еще один рейс. Мессала остался с этим арьергардом в Италии. Без всякого противодействия кораблей Помпея Октавиан благополучно перешел пролив и вдоль берега двинулся к Тавромению. Появление флота с войсками, однако, не произвело на горожан должного впечатления: сдаться они категорически отказались. Тогда Октавиан десантировал войско на некотором отдалении, близ святилища Аполлона, где произошло явно дурное предзнаменование – при сходе на берег главком упал, и, хотя самостоятельно поднялся, все сочли это дурным знаком. Так оно и вышло.

Совершенно неожиданно, в самый разгар строительства лагеря, появился Помпей, а также Демохар и Аполлофан со своими кораблями. Причем этот пренеприятнейший сюрприз поджидал цезарианцев не только на море: с двух сторон к лагерю подошли пехота и конница Помпея. Пассивность Помпея опять не дала ему насладиться полной победой. Напади он всеми силами одновременно – быть может, мир так и не узнал бы об императоре Октавиане Августе. Однако напала только конница Помпея, разогнав легионеров, строивших лагерь. Неопытность помпеянских полководцев поражала: приближалась ночь, и пехота, боясь располагаться рядом с противником, ушла в соседний город Фенику, а флот стоял на некотором отдалении у Коккинского мыса. Так что цезарианцы все-таки закончили сооружение своего лагеря, в котором было три легиона, 500 всадников без лошадей (они должны были прибыть со вторым конвоем), две тысячи ветеранов-добровольцев, тысяча вспомогательных войск и отряд флотского экипажа с кораблей.

Оставив командовать в лагере Корнифиция, Октавиан еще затемно на кораблях вышел в море. Флот он организовал в два отряда правым крылом командовал Луций Титиний Сульпициан, а левым – Публий Каризий. Сам Октавиан поднялся на борт своей либурны и объехал свой флот, подбадривая людей. После этого он снял с корабля собственный штандарт, как во время величайшей опасности. За этим последовала битва, которая неизвестна нам во всех подробностях, но результат ее, напротив, отлично известен и говорит сам за себя. С перерывом последовали два сражения между флотами, которые длились весь световой день и закончились только следующей ночью. Флот Октавиана нанес серьезный ущерб противнику, однако сам просто прекратил существование. Почти все корабли Октавиана были захвачены либо сожжены, только немногие, не получив к тому приказа, вышли из боя и, подняв носовые паруса, ушли в Италию. Их пытались преследовать, но безуспешно. Спасшихся вплавь убивали помпеянцы уже на берегу, но некоторым удалось добраться до лагеря Корнифиция.

Чудом спасшийся на своей либурне Октавиан причалил в Абальском заливе и был настолько подавлен, что, как говорят, даже подумывал о самоубийстве. Однако вскоре его нашли свои и, переправляя с лодки на лодку, доставили в расположение Мессалы. Октавиану упорно не везло на море. Быть может, причиной тому было то, что после первой бури, разметавшей его корабли, он заявил, что и наперекор Нептуну одолеет море, и даже приказал во время очередных празднеств в цирке удалить из процессии статую этого бога.

Придя в себя, он немедленно отослал к Корнифицию либурну с письмом, где велел держаться и ждать помощи. Затем он отправился в город Стилиду в Бруттии, где стояли три легиона под командованием Каррины. Он приказал ему плыть с войсками на имевшихся у того кораблях на Липару. Мессалу отправили в Путеолы за элитным первым легионом – привести его в Гиппоний. А Агриппе Октавиан отослал приказ срочно выслать на усиление Корнифиция отряд под командованием Квинта Ларония. Тот, к слову сказать, дошел до цели и спас остатки армии Корнифиция, хотя и страшно поредевшей».

Агриппа все же взял Тиндарид. Октавиан немедленно перебросил туда морем пехотинцев и всадников. Его группировка на острове постоянно росла – теперь в ней уже насчитывался двадцать один легион, около 20 000 всадников и более 5000 воинов легкой пехоты. Войска Октавиана наконец соединились с войсками Лепида. Обстановка на острове медленно, но неуклонно изменялась, баланс смещался в сторону Октавиана. Теперь уже он владел ситуацией. В частности, Октавиан поставил себе целью отрезать подвоз продовольствия Помпею и занять города, через которые тот получал провиант. Это могло просто удушить армию Помпея, и он пошел на неординарный ход.

Помпей, сильно опасавшийся легионеров Октавиана, предложил ему через парламентеров решить исход их противостояния морским сражением. Октавиан, естественно, этого не хотел – он уже крайне недоверчиво относился ко всему связанному с морем. Но отступать было некуда: можно было потерять лицо, он согласился. Был назначен день битвы, место, и – что уж совсем было внове – оговорено число кораблей, которые должны были в ней участвовать: по триста единиц с каждой стороны. При этом оговаривалось, что суда могут быть снабжены всеми мыслимыми боевыми приспособлениями и машинами, башнями и снарядами, которые могут быть придуманы инженерами сторон.

В общем-то, задумка была исключительно удачная. В сущности, доводилась до логического конца идея противоборства двух воинов перед битвой. Эта битва должна была стать чем-то вроде спортивного состязания, где ставками были исход войны и жизни десятков тысяч людей. Своего рода гладиаторский бой двух флотов.

Агриппа отнесся к подготовке предстоящего сражения со всей серьезностью. Его пытливый ум искал и находил. В частности, он придумал и внедрил на своих кораблях принципиально иное средство поражения – гарпакс. Оно напоминало гигантскую блесну: толстое бревно длиной около полутора метров обивалось железом для утяжеления и предотвращения поражения огнем со стороны противника. На обоих его концах в торцы заделывались прочно сидевшие в дереве железные кольца. К одному из них шарнирно крепился большой крюк, напоминавший якорь-кошку. В кольцо на другом конце продевалось множество относительно тонких канатов длиной в несколько десятков метров. Применялся гарпакс достаточно просто и эффективно: им выстреливали из катапульты, целясь поверх палубы вражеского судна Бревно в результате либо падало на палубу, либо перелетало через нее, либо застревало в надстроечных конструкциях корабля. После этого кабестанами и другими приспособлениями канаты, на которых висел гарпакс, выбирались с возможно большей скоростью. Естественно, это приводило к серьезным разрушениям корабля или крепкой его фиксации крючьями с последующим подтягиванием к борту атакующего судна.

Битва при Навлохе

3 сентября 36 года до н. э., в условленный день, флоты сошлись для битвы. Это сражение, известное как битва при Навлохе, отличалось невиданным ранее по массовости применением различного рода средств дистанционного поражения, флоты сходились, выстроившись правильными фронтальными линиями. Еще в фазе сближения с их палуб и башен противники открыли друг по другу просто ураганную стрельбу, бросая как машинами, так и собственными руками зажигательные снаряды, копья, стрелы и камни. Через короткое время строи кораблей столкнулись. Таранные удары наносились с огромной силой – некоторые приходились в борт, другие – в эпотиды, третьи были лобовыми. Эти последние не разрушали, как правило, корпуса судна, однако от сильнейшего толчка воины, как правило, просто слетали с башен, как и многие гребцы и моряки, сбрасываемые со своих мест. В результате многие суда становились временно небоеспособными – десятки и сотни людей беспорядочно карабкались по всем корабельным конструкциям, стараясь занять должное место для боя или управления судном. Очень ярко проявилась роль малых вспомогательных кораблей и либурн. Они сновали между сражающимися судами и стали главным спасательным средством: множество оказавшихся в воде людей были подобраны именно ими. Многие корабли сознательно или случайно промахивались при лобовой атаке и, проплывая друг мимо друга, буквально осыпали противника копьями и метательными снарядами. В некоторых случаях доходило до абордажного боя.

Свой флот Секст Помпей двинул навстречу римлянам с востока вдоль сицилийского берега. Агриппа, узнав о движении неприятеля, двинулся к нему навстречу с запада. Понимая, что столкновение неизбежно, оба противника шли, заранее выстроившись в боевые порядки, развернутым фронтом в две линии. Ранним октябрьским утром обнаружив друг друга, противники начали решительное сближение, а затем с оглушительными криками под рев боевых рогов бросились в атаку.

Первыми вступили в дело катапульты, затем, по мере сокращения дистанции, лучники, пращники, метатели копий и горящих дротиков. После этого началась всеобщая свалка, где каждый пытался таранить другого, обломать ему весла, после чего взять на абордаж.

Историк сражения пишет: «Корабли Помпея шли так тесно, что не могли воспользоваться своей быстроходностью и поворотливостью, между тем как новые абордажные снаряды оказались очень удобными в тех случаях, когда обыкновенные абордажные крюки не могли достать до неприятеля, тем более что у помпеянцев не было пик с кривыми ножами на конце, при помощи которых можно было перерезать канаты. Старинный римский способ сражаться на море – абордажный рукопашный бой в связи с навесной стрельбой зажигательными снарядами и на этот раз решил участь сражения, и конечно, в пользу более высоких и имевших более сильные экипажи кораблей Агриппы».

Сам римский предводитель в ходе сражения также продемонстрировал незаурядный военный талант и умение просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, то есть именно то, что отличает выдающегося флотоводца от флотоводца посредственного.

Уже в самом начале боя он, оглядев неприятельские боевые порядки и увидев, что их фронт сильно стеснен и значительно короче его собственного построения, приказывает своему левому крылу немедленно атаковать противника во фланг с тем, чтобы охватить его. Решение на редкость своевременное и правильное! Затем, видя, что охват неприятельского фланга продвигается медленнее, чем того бы хотелось, он своевременно подкрепляет атакующих за счет кораблей второй (резервной) линии.

Историк А. А. Хлевов в своей работе «Морские войны Рима» пишет: «В рамках сражения применялись все способы ведения боя. Однако, как говорили участники сражения, наиболее эффективным средством поражения оказался именно гарпакс. Изобретение Агриппы было исключительно удачным. Средств борьбы с ним не существовало – слишком непривычным и новым было это оружие. Перерубить бревно при всем желании было просто невозможно из-за железной оковки. Также не удавалось и перерубить канаты, на которых он крепился, – они начинались более чем в полутора метрах от борта, и ни одно оружие не способно было достать до них. Потом, впрочем, будут придуманы и введены на боевых кораблях специальные „антигарпаксные“ средства в виде серпообразных лезвий, насаженных на длинные рукоятки. Однако в битве при Навлохе они, конечно, на кораблях еще отсутствовали.

Впрочем, чисто эмпирическим путем был найден определенный паллиатив: помпеянцы поняли, что если дать задний ход, то можно препятствовать притягиванию кораблей друг к другу. Однако и цезарианцы гребли изо всех сил, а так как корабли, как правило, имели вполне сопоставимую мощность, выражаемую в „человеческих силах“, это уравнивало шансы. Силы гасили друг друга, а машины притягивали гарпаксом вражеское судно, после чего следовал абордаж.

Первое столкновение завершилось. Вскоре, перестроившись и приведя себя в порядок, флоты сошлись вновь. Определенная сложность была вот в чем – война-то шла гражданская, поэтому противники были прежде всего соплеменниками. Аппиан так пишет об этом: „Сблизившиеся корабли сражались всеми способами, экипажи их перескакивали на неприятельские суда, причем с обеих сторон одинаково нелегко уже было отличать неприятелей, так как и оружие было у всех одно и то же, и говорили почти все на италийском языке (корабли можно было отличить только по цвету боевых башен. – В.Ш. ). Условленный пароль в этой обоюдной свалке делался известен всем – обстоятельство, послужившее для множества разнообразных обманов – с обеих сторон; друг друга не узнавали как в бою, так и в море, наполнившемся телами убитых, оружием, обломками кораблей“.

Первая схватка научила противников осторожнее пользоваться зажигательными снарядами – при тесном соприкосновении судов пожар был равно опасен и для той, и для другой стороны. Обе армии со смешанными интересом и страхом смотрели с берега за этой битвой. Они понимали, что решается исход войны, однако долгое время ничего не было ясно: „жалобные вопли попеременно раздавались то с той, то с другой стороны“.

Вновь в битве наступил краткий перерыв. Перед началом третьей схватки Агриппа, подсчитав по цветным башням в общем столпотворении количество выведенных из строя и тонущих кораблей, понял, что судов противника гибнет заметно больше, чем его собственных. Он указал на это своим командирам и морякам флагмана, а затем передал сообщение об этом на другие суда. Вряд ли оно дошло до всех кораблей, но следующий натиск окрыленных цезарианцев был особенно силен. Они стали теснить противника непрерывно, все усиливая давление. Часть судов Помпея, которым приходилось особенно туго, прибегла к крайним мерам: сбрасывая башни, чтобы избавиться от лишнего веса, они бросились наутек в сторону Мессанского пролива. Однако спастись таким образом удалось только семнадцати кораблям, остальные Агриппа отрезал обходным маневром и начал прижимать к берегу. Некоторые разбились – как, впрочем, и часть не в меру рьяно преследовавших их цезарианских судов, другие, пытаясь укрыться под каменистым берегом, становились на якорь, где их либо брали на абордаж, либо жгли. Теперь сдались на милость победителя и немногие суда Помпея, продолжавшие еще сражаться.

Исход битвы также был весьма показателен. Агриппа потерял всего три (!!!) корабля, в то время как у Помпея оказались затопленными 28 кораблей, потерял он и большинство других: кроме семнадцати, прорвавшихся из окружения, все остальные были сожжены, разбиты о скалы или захвачены цезарианцами».

В результате энергичной атаки фланга помпейский флот вскоре был почти окружен и прижат к берегу. Поразительно, но многоопытные флотоводцы Помпея в данной ситуации даже не пытались предпринять какой-либо контрманевр или хотя бы попытаться перехватить инициативу. С этого момента флот Помпея был уже обречен. Сражение быстро перешло в избиение, и к концу дня все было кончено. Только семнадцати помпейским кораблям удалось прорвать окружение и уйти в открытое море. В рядах помпейцев царила столь большая паника, что Аполлофан сдался в плен с целым отрядом вполне боеспособных кораблей, имевшими все шансы прорвать кольцо окружения. 28 помпейских кораблей были пущены ко дну таранами, остальные выбросились на берег или были сожжены своими командами. Что касается старого соперника Агриппы Демохара, то он предпочел смерть плену и заколол себя кинжалом, увидев неизбежность поражения.

Относительно флота Агриппы исторические хроники утверждают, что его потери составили всего лишь три корабля. Правда это или нет, сказать сложно, да, впрочем, не так уж и важно. Главное известно – победа в генеральной битве за Средиземное море осталось за Агриппой.

Сам Секст Помпей наблюдал за сражением своего флота с берега. Что ему оставалось, видя, как гибнет его флот, а вместе с ним и все надежды на победный исход войны? Только плакать и рвать волосы! Теперь для Помпея все было кончено. Армия Октавиана была намного сильнее его легионов, к тому же в поддержку Октавиана высказался и третий член бывшего триумвирата – Лепид.

Октавиан и Агриппа надеялись, что победа уже одержана. Мир был поделен: Октавиану отошли Испания, Галлия, Адриатика и Италия с Римом, Антонию – самые богатые провинции Восточного Средиземноморья и Греция, Лепиду – Северная Африка. Но внезапно для всех в ситуацию вмешался выжидавший до того Лепид. Неожиданно для всех он вдруг решительно присоединил к своей армии оставшиеся «бесхозными» легионы Помпея и выдвинул свои претензии на большую долю помпеевского наследства, в том числе и на Сицилию. 22 готовых к бою легиона подтверждали серьезность его намерений. Только что, казалось бы, воссоединенной империи вновь грозил раскол. Обстоятельства принимали такой оборот, что Октавиану с Агриппой надо было начинать новую войну. Однако все решилось по-иному. Октавиану удалось за астрономическую сумму перекупить расположение лепидовских легионеров, и в одну из ночей Лепид попросту остался без армии, вся она перешла в лагерь Октавиана. Теперь, когда у последнего стало 45 легионов, а у Лепида ни одного, ни о каких претензиях на Сицилию уже не могло быть и речи. Понимая это, Лепид попросил пощады, которая и была ему дарована. (Последующие двадцать три года неудачный претендент на мировое господство довольствовался ролью богатого рантье на одной из вилл в пригороде Рима.) Только теперь можно было сказать, что война победно завершена.

Итак, несмотря на большую роль сухопутных армий, решающее поражение Помпею было нанесено на море Агриппой. В первом из двух сражениях он нанес решительное поражение неприятелю, а затем во втором и вовсе его уничтожил.

За морские победы над Помпеем Агриппа получил корону, в которой его изображают на монетах. В честь своих морских побед в 35 году благодарный флотоводец выстроил в Риме портик Нептуна. Его украшали живописные сцены похода аргонавтов.

Вот как оценивают историки военно-морского искусства действия римских флотоводцев в данной войне: «Надо заметить, что тактика Демохара совершенно не давала возможности вполне использовать быстроту и поворотливость его судов; и при Миле, и при Навлохе он выступил против неприятеля в развернутом строю; при этом условии бой мог принять только форму общей тесной свалки, в которой его корабли не могли воспользоваться всеми преимуществами, неприятельские же суда находились в самых выгодных условиях для навесной борьбы и абордажа. Помпеянцы и не прибегали ни к каким маневрам: шел бой одного корабля против другого, происходивший в общей тесноте, причем, сторонники Октавиана, которых таранить было очень трудно, могли со своей стороны использовать свои преимущества.

Во втором сражении (у Навлоха) большую услугу оказал вновь изобретенный Агриппой абордажный снаряд, так как, благодаря ему, не только атаки тараном, но и попытки обламывать противнику весла, были сопряжены для самих помпеянцев со значительным риском; изобретение это служит доказательством гениальных дарований Агриппы в области морской тактики.

Поворотливость кораблей давала Демохару полную возможность атаковать октавианцев с фронта и одновременно обойти их и атаковать во фланг или в тыл; весьма возможно, что при этом их сомкнутый строй был бы расстроен, что дало бы помпеянцам случай напасть на тяжелые корабли с боков или с кормы, а может быть даже атаковать один корабль сразу несколькими своими. Но у Домохара, по-видимому, не хватило находчивости; представление о морской тактики у него отсутствовало.

Единственным тактическим маневром в обоих этих сражениях является предпринятый Агриппой у Навлоха охват неприятельской линии, благодаря которому неприятель был прижат к берегу и почти полностью уничтожен; охват этот, правда, напрашивался сам собой, так как большая численность кораблей Октавиана сама по себе удлинила протяжение его боевой линии на левом фланге, в сторону открытого моря».

С Октавием против Антония

Наступили новые времена. Антоний продолжал оставаться на Востоке. Октавиан – весьма, надо сказать, лицемерно – обвинил его в «необоснованном» убийстве Секста Помпея. Это явилось дополнительным поводом к охлаждению и, в перспективе, стремительному ухудшению отношений между недавними союзниками. Вскоре Антоний публично заявил о своем браке с Клеопатрой. Более того, он начал чеканить монеты с изображением себя и Клеопатры и дарить египетской царице и своим детям от нее римские территории в восточных провинциях. В число этих земель вошли Армения, Мидия, Парфия, Финикия, Сирия и Киликия. Все это, безусловно, невероятно раздражало римлян, и ряд сенаторов в особенности, и было понятно, что долго так продолжаться не может. В Риме циркулировали слухи о том, что Антоний давно стал простым орудием в руках Клеопатры, что он совершенно потерял разум и волю, околдованный приворотными зельями царицы, что римскими легионами на Востоке распоряжаются евнухи и служанки Клеопатры. Впрочем, все это было недалеко от истины.

Октавиан раздувал эти настроения, тем более что у него самого в сенате было немало противников, ориентировавшихся на Антония. Они обвиняли Октавиана в отстранении от власти Лепида и прочих грехах. Общая ситуация клонилась к тому, что отношения между двумя соправителями должны были вылиться в открытую вражду с применением военной силы. Должен был остаться только один. Осенью 33 года до н. э. Антоний отправил войско под командованием своего полководца Канидия Красса (бывшего полководца Лепида) из Армении к малоазийскому побережью и вскоре сам отправился туда же – в город Эфес. Военные приготовления Антония вызвали естественное беспокойство Октавиана. 1 января 32 года до н. э. только что избранный консул Гай Сессий выступил в сенате с речью, направленной против Октавиана. Через несколько дней Октавиан, окружив сенат своими войсками, потребовал от сенаторов вынесения специального решения, направленного против Антония. Одновременно с этим он разрешил всем сопутствующим Антонию покинуть Рим, чем и воспользовались оба консула и также 300 сенаторов – все они вскоре добрались до Антония. Вслед за этим сенат объявил войну египетской царице Клеопатре… Поскольку Антоний выступил на защиту своей союзницы и жены, то он также был объявлен «врагом Республики». Началась еще одна – бог знает какая уже по счету за последние 60 лет – гражданская война. Впрочем, не надо было быть слишком прозорливым, чтобы догадаться, что она, скорее всего, станет последней: слишком мало фигур уже оставалось на арене римской политической истории.

Весну 32 года до н. э. Антоний оставался в Эфесе, собирая силы для похода в Грецию и Италию. Как только завершился период зимних штормов, в Эфес прибыла египетская эскадра в составе 200 боевых кораблей и огромного количества транспортников. Клеопатра шла на своем флагмане, носившем, насколько известно, название «Антониада». Вначале Антоний собирался отправить царицу обратно, однако та, вместе с Кандием Крассом (он был подкуплен царицей), убедила Антония, что ей совершенно необходимо остаться в его ставке. Вероятно, это было его роковой ошибкой – хотя, впрочем, сомнительно, чтобы Антоний выиграл эту войну и в отсутствие Клеопатры. Хуже всего было то обстоятельство, что в атмосфере типично восточного интриганства, которая теперь установилась в ставке Антония, полководцы и военачальники высокого ранга, обиженные царицей Египта, в массовом порядке бежали к Октавиану. Через этот канал шла утечка информации, да и с кадровой точки зрения командный состав был серьезно ослаблен.

Клеопатра

Антоний и Клеопатра со своими силами постепенно перемещались на запад. Вначале их базой стал остров Самос, потом – Афины. Общая численность флота к концу 32 года до н. э. достигла 800 боевых и грузовых кораблей, войско насчитывало не менее 19 легионов. Впрочем, штаб этой армии больше напоминал бродячий цирк, поскольку туда были созваны все доступные актеры, музыканты и певцы, устраивавшие бесконечные представления и праздники. Как пишет Плутарх, «в народе с недоумением говорили: каковы же будут у них победные празднества, если они с таким великолепием празднуют приготовления к войне?!»

Впрочем, главной ошибкой Антония было промедление в нападении, в результате которого его противники успели подготовиться. Армия и флот Октавиана, возглавленные его славным адмиралом и полководцем Агриппой, выдвинулись навстречу противнику. Они сконцентрировались в Брундизии и Таренте. С другого берега моря подошли силы Антония и Клеопатры. Обе армии вышли друг против друга, и главной интригой было то, кто именно сумеет взять стратегическую инициативу в свои руки и первым переправиться на противоположный берег – Антоний в Италию или Октавиан на Балканский полуостров.

Как говорили, Октавиан собрал флот в составе 260 боевых кораблей, отличавшийся не «хвастливою высотою или громадными размерами кораблей, но удобоуправляемостью, быстротой и безупречной оснащенностью каждого судна». Многие из этих судов служили во флоте еще со времен войны с Секстом Помпеем, некоторые были спущены на воду совсем недавно. Агриппа и Октавиан располагали множеством хорошо обученных кадров моряков. Значительное количество из этих кораблей относилось к типу либурн – таковых было никак не менее половины общей численности, были суда и более тяжелых классов: триремы, квадриремы, квинкверемы и, вероятно, даже гексеры – крупнее судов не было. Более крупные корабли несли на себе боевые башни и артиллерию, но таких кораблей было совсем мало, и отнюдь не они, а именно либурны в конечном итоге определили исход грядущего сражения.

Затем Октавиан отправил к Антонию гонцов с требованием не терять времени даром, а немедленно выйти с флотом в море, где и померяться силами. Антоний в ответ вызвал Октавиана на поединок, а в случае отказа предлагал сразиться у Фарсал, где когда-то сражались Цезарь и Помпей. Чтобы понять весь комизм ситуации, надо помнить, что Октавиан был довольно хилым и с военной точки зрения малоспособным человеком, в то время как Антоний – типичным «солдатским императором», как сказали бы позднее: большого роста, огромной физической силы и с грубоватыми манерами.

Историк А. А. Хлевов в своей работе «Морские войны Рима» пишет: «Что касается флота Антония, то в его составе было большое число огромных по размерам кораблей, среди которых были и легкие суда, и тяжелые – от трирем до децемрем. Вероятно, следует считать неоспоримым фактом, что здесь были выставлены наиболее крупные суда в истории античного мира – и с этой точки зрения война Антония и Октавиана и морские битвы в ее ходе все же по-своему уникальны. Стремление к безмерному увеличению размеров и водоизмещения кораблей, свойственное эллинистическим государствам, теперь вылилось в свою финальную фазу. Как сообщает Дион Кассий, эта гигантомания имела под собой вполне четкое обоснование. Антоний был прекрасно знаком с ходом и результатами последнего сражения Агриппы с Секстом Помпеем при Навлохе. Именно анализируя это сражение, он и пришел к выводу, что исход битвы был предопределен тем, что корабли Агриппы были крупнее кораблей Помпея и на них было больше морских пехотинцев. Так что размеры кораблей Антония стали результатом не только традиций, но и новаторства – он старался превзойти вероятного противника и, как водится в таких случаях, перегнул палку.

Большое количество штурмовых надстроек, башен и метательных приспособлений делало его флот, казалось, еще более грозной силой, однако это был, как говорится, колосс на глиняных ногах. На кораблях остро не хватало команды, и триерархи совершенно открыто буквально отлавливали по всей Греции кого попало: путников на дорогах, погонщиков ослов, жнецов, безусых мальчишек. Эта публика вливалась в отряды гребцов и насильно занимала свои места на веслах, однако размеры кораблей были таковы, что даже и с привлечением этого персонала скамьи гребцов оставались полупустыми. Это, в действительности, имело самые удручающие последствия для флота Антония – его кораблям остро недоставало мощности, поэтому они были крайне тяжелы и неповоротливы на плаву. Все это дорого обойдется мужу Клеопатры, которая, надо сказать, всячески раздувала в Антонии самоубийственное стремление биться на море».

После мирного завершения противоборства с неудачником Лепидом, Октавиан завладел всей северной Африкой (так называемой Киреаикой). Теперь окончательному объединению империи мешал лишь Антоний, владевший восточными провинциями Средиземноморья.

– Что будем делать дальше? – поинтересовался Агриппа у Октавиана.

– Разделаемся с Антонием! – нервно вскинул тот голову.

– Может, попытаться решить дело миром?

– Я никогда не сяду за стол переговоров с тем, кто поддерживал Помпея, к тому, кто бросил и тем опозорил мою сестру, предпочтя ей распутную египетскую царицу!

– Ты излишне честолюбив! – бросил Агриппа другу.

– Да, я честолюбив! – гордо вскинул голову Октавиан. – Но ровно настолько, чтобы восстановить власть Рима в ее полном величии! Тот же, кто не хочет поддержать меня в этом, может уйти на покой и наслаждаться прелестями деревенской жизни!

– Я пойду с тобой до конца! – приложил руку к сердцу Агриппа. – Мы оба нужны друг другу!

– Не знаю уж, как нужен я тебе! – рассмеялся Октавиан, хлопнув своего старого соратника по плечу. – Но то, что ты нужен мне – это уж точно!

Отношения между былыми соратниками Октавианом и Антонием все последние годы были весьма напряженными, когда же Антоний прогнал от себя свою законную жену Октавию, объявив своей женой Клеопатру, и начал направо и налево раздавать царства ее незаконным сыновьям, всякие отношения между бывшими друзьями прекратились.

Плутарх об этом писал так: «В Рим Антоний отправил своих людей с приказом выдворить Октавию из его дома, и она ушла, говорят, ведя за собой всех детей, плача и кляня судьбу за то, что и ее будут числить теперь среди виновников грядущей войны. Но римляне жалели не столько ее, сколько Антония, и в особенности те из них, которые видели Клеопатру и знали, что она и не красива, и не младше Октавии».

Изгнание Октавии было прямым вызовом ее брату Октавиану. К чести Октавиана надо признать, что он все же попытался, хотя бы формально, но решить дело по мирному, подав на Антония жалобу в римский сенат, с которым бывшие триумвиры еще кое-как считались. Сенат решил вопрос в пользу Октавиана, и Антоний вынужден был бежать в Египет, где приступил к подготовке войны. Любопытно, что римляне любили грубоватого, но веселого Антония и не переносили умного и старательного Октавиана. Зная это, Октавиан сделал все, чтобы изменить ситуацию на противоположную.

К 32 году до н. э. ситуация между противниками обострилась до предела. Дело в том, что за время своего правления в Восточном Средиземноморье и долгих войн с парфянами Антоний собрал под началом отборную армию ветеранов и мощный флот. Сборным пунктом всех своих сил он назначил греческий порт Эфес, куда и прибыл вместе с Клеопатрой.

Помимо огромных антониевских октеров и декатеров, снабженных сильными таранами и мощным «броневым» деревянным поясом, вооруженных тяжелыми катапультами, туда прибыл и египетский флот, состоявший из легких и быстроходных судов. Всего под началом Антония было более 670 кораблей различных рангов. Это была огромная сила.

Всему этому Октавиану было почти нечего противопоставить. Италия была истощена войной с Помпеем, войска были разбросаны, а бывшие помпеевские и лепидовские легионы не отличались надежностью. Однако Антоний и не думал нападать, а предавался разгульной жизни в Афинах. При этом он настолько уверовал в свое могущество, что открыто попирал римские нормы поведения.

– Антоний ведет себя не как римский полководец, а как персидский царь, погрязший в роскоши и разврате! – сетовали его былые соратники и отъезжали к Октавиану.

Сам Антоний в минуты откровенности говорил:

– Пусть уезжают! Я нисколько не боюсь Октавиана. Он слишком тугодумен, чтобы победить меня. Однако если признаться честно, то я весьма опасаюсь Агриппу, ибо только он умеет совершать невозможное!

Осенью 32 года до н. э. Атоний наконец переправил свои войска на Керкиру (ныне остров Корфу), намереваясь оттуда нанести удар по Италии. Но едва его флот вышел в море, как на горизонте внезапно появились дозорные корабли римлян.

– Это Агриппа! – пронесся гул по антониевскому флоту.

– Это Агриппа! – горестно вздохнул Антоний и велел разворачиваться на Керкиру. Панически боясь нападения Агриппы, Антоний вскоре вообще ушел в Грецию. Туда он стянул все свои морские и сухопутные силы. Армию Антоний расположил на побережье Ионийского моря, а флот при входе в Амбракийский залив (ныне залив Арта) у мыса Акциум.

Поразительно, но одного имени римского флотоводца оказалось достаточно, чтобы сорвать вторжение неприятеля в Италию!

– Рим спасла слава Агриппы! – говорили тогда римляне, и в этих словах не было ни капли преувеличения.

Все это время Октавиан и Агриппа деятельно готовились к предстоящей войне. Усиливались легионы, строились корабли. Денег на это не жалели, когда их не хватало, вводили новые налоги, а недовольство подавляли со всей беспощадностью. Что касается Агриппы, то он вновь поразил всех своей проницательностью.

– Раньше мы ломили противника своей мощью, теперь будем бить маневром! – наставлял он корабельных начальников. – У Антония корабли неповоротливы, как раньше и у нас. Таранить нас будет не легко, мы же будем жечь врага зажигательными снарядами. Мы станем кружить вокруг антониевсих колоссов стаями вертких кораблей и атаковать только тогда, когда это будет выгодно нам!

– Как волки! – вставил кто-то.

– Именно как волки, волчьими стаями! – согласился Агриппа. – Волчица некогда вскормила отцов Рима, а теперь волчьи стаи даруют ему небывалое доселе величие!

Прижимистый в деньгах Октавиан никак не мог понять, для чего его соратнику нужна революция в морском деле. Он долго сопротивлялся и уступил лишь тогда, когда Агриппа пригрозил его покинуть.

Весь свой старый флот Агриппа, несмотря на продолжавшиеся вздохи Октавиана, пустил на дрова, а за пять лет отстроил новый. Вместо тяжелых малоповоротливых «линкоров»-декатеров, теперь основу римского флота составляли более мелкие, но более быстроходные и маневренные либурны-триремы. К неожиданному для многих выводу Агриппа пришел во время небольшой войны с мореходами-иллирийцами, которая произошла в 33 году до н. э. Именно там наблюдательный Агриппа убедился, каким грозным оружием могут стать маленькие, но быстроходные суда в умелых руках. Этого наблюдения было достаточно, чтобы римский флотоводец сделал свой выбор. Решение это было, что и говорить, воистину революционном. И чтобы решиться на такое, надо было быть очень твердо уверенным в своей правоте. У Агриппы таковая твердость была.

– Зачем бездумно тратить огромные деньги! – ругался на друга Октавиан, приходя в ужас от бесконечных расходных счетов. – Ведь твой старый флот одержал победу при Миле и Навлохе – это ли не доказательство правильного выбора!

– Противник знает об итогах Навлоха не меньше нашего, а потому готовит к встрече с нашими декатерами свои! При таком раскладе исход сражения решит случай, а на это полагаться преступно! Мы же теперь поразим противника не только новыми кораблями, но и новой тактикой – скоростью и маневром, чем обеспечим себе успех гарантированно!

– Поступай, как знаешь, только добудь мне победу! – махнул рукой уставший от споров Октавиан.

Что же до Антония, то он по-прежнему предавался разгулу с Клеопатрой, неизвестно на что надеясь. Из-за плохого снабжения начался ропот в армии, затем повальные болезни и бегство гребцов с флота. Еще вчера сильнейший флот мира с каждым днем приходил в полнейший упадок. Однако на все происходящее Антоний смотрел как на само собой разумеющееся.

– У меня всего хватит – и людей, и денег! – говорил он тем, кто пытался его образумить. – Только от Клеопатры я получил 200 тысяч талантов, этого золота мне не потратить при всем желании!

Слов нет, денег у Антония хватало, но уходили они не туда куда следует.

– У нас осталась лишь половина гребцов! – говорили ему обеспокоенные положением дел военачальники.

– Не беда, мы наймем новых! – отмахивался Антоний.

– Но они не умеют грести!

– За звонкую монету мгновенно научится грести даже безрукий! – смеялся Антоний.

Только весной 31 года до н. э. Октавиан начал боевые действия, сосредоточив стотысячную армию в Брундизе и Таренте. Агриппа тем временем уже вовсю начал крейсерскую войну на коммуникациях противника. Его «волчьи стаи» в короткий срок перекрыли все морские пути из Греции в Египет, Сирию и Малую Азию. В римских портах теперь не успевали принимать захваченные транспорты с продовольствием и военным снаряжением. Боевые действия еще не начались, но деятельный Агриппа уже посадил армию Антония на голодный паек. Затем он неожиданным ударом захватил Керкиру, лишив, таким образом, Антония плацдарма для нападения на Италию. У Керкиры состоялась и первая проба морских сил. Вспомогательную эскадру Антония выследили, настигли и легко уничтожили «волчьи стаи» Агриппы. Следующей на очереди была Греция. Затем флот Агриппы высадил десант и захватил порт Метону на юго-западе Пелопоннеса. Теперь «волчьи стаи» Агриппы кружили уже вокруг берегов всей Греции. Вскоре Агриппа уже с уверенностью говорил Октавиану:

– Весь тяжелый флот Антония по-прежнему недвижим у Акциума, а поэтому ты можешь смело переправлять армию морем!

– А если он двинется? – усомнился осторожный Октавиан.

– Тогда ты узнаешь об этом раньше Антония! – усмехнулся Агриппа. – Мои «волки» надежно сторожат это стадо!

После некоторых сомнений Октавиан все же решился и переправился со всей армией в Эпир. Во все время пути рядом с груженными транспортами неотлучно находились лебурны Агриппы. Неприятельский флот даже не рискнул покинуть место своей стоянки. Вскоре римское войско уже подошло к Амбракийскому заливу и разбило лагерь напротив мыса Акциум. Итак, противники сошлись почти вплотную, и теперь ни у одной, ни у другой стороны не оставалось иного выхода, как генеральное сражение, которое и должно было решить исход кампании, а может и всей войны.

Если бы была возможность взглянуть на Амбракийский залив с высоты птичьего полета, то он предстал бы перед нашими глазами большим прямоугольником, длиной почти в 20 миль и шириной в 10 миль. При этом, если глубины в самом заливе достаточно большие, то вход в него не только весьма извилист и узок, но еще и весьма мелководен. Наименьшая ширина пролива в районе мыса Акциум составляла около 600 метров.

Войска Октавиана расположились по обоим берегам у входа в пролив. Для лучшей защиты позиции были наскоро выстроены две башни, куда поставили катапульты. Армия Антония располагалась по берегам в глубь залива. Все попытки Октавиана вызвать Антония на бой ни к чему не привели, тот от решительного столкновения уклонялся, надеясь на действия своего флота. Весь линейный флот Антония располагался здесь же внутри залива и находился там в относительной безопасности, тогда как флоту Агриппы приходилось для осуществления блокады все время держаться в открытом море и довольствоваться стоянкой в ближайшей открытой всем ветрам бухте.

Шли недели, а обе армии и один из флотов так и оставались недвижимы. Не бездействовал лишь один Агриппа! Для непосредственной блокады залива он выделил часть сил во главе с центурионом Арунцием. Сам же тем временем с все большим успехом вел малую войну, почти полностью прервав всякое сообщение Антония с подвластными и союзными ему областями Средиземноморья. Затем занял близлежащий к материку остров Левкаду, захватив стоявшие там корабли противника. На острове неутомимый Агриппа сразу же организовал свою передовую базу. Теперь участвовавшие в блокаде неприятельского флота корабли получили возможность пополнять запасы и отстаиваться на защищенном от ветров рейде. После этого Агриппа начал угрожать городу Акарнании, через который шло все сухопутное снабжение антониевской армии.

Для изгнания Агриппы Антоний направил эскадру Квинта Назидия, которая шла из Коринфа на соединение с основными силами. Разумеется, Агриппа и не думал уклоняться от боя. Морское сражение произошло неподалеку от Коринфского залива. Там Агриппа полностью уничтожил передовую эскадру Назидия. Разумеется, что это была лишь разведка боем, но результат ее говорил сам за себя. Время решающего столкновения было уже не за горами.

Пока все происходило так, как и рассчитывал Агриппа. Тяжелые и неповоротливые декатеры Антония оказались в ближнем бою совершенно беспомощными перед верткими и многочисленными либурнами.

Только получив известие об уничтожении резервной эскадры, Антоний начал приходить в себя. По его распоряжению командующий флотом Сосий внезапно атаковал блокадную эскадру Арунция. Благодаря сильному туману римлян удалось застать врасплох. Арунций был вынужден отступать, неся большие потери. Возможно, что все закончилось бы полным истреблением блокадной эскадры, если бы как раз в это время к входу в залив не подошел, вернувшийся из-под Коринфа Агриппа. Мгновенно оценив ситуацию, он на ходу перестроил флот в боевой порядок и стремительно атаковал корабли Сосия. Бой был короткий, но жестокий. Корабли Антония бежали, а командующий флотом Сосий был убит.

После сражения в окружении Октавиана пошли разговоры о том, что Агриппе способствует неслыханная удача.

– Юпитер просто подарил ему счастливый случай! – злословили завистники. – Известно, что Агриппа не пожалел даров в храм Громовержца!

Завистников, однако, решительно пресек Октавиан:

– Пусть это случай! Но счастье редко кому дается в руки просто так! Агриппа своими неустанными трудами сам дал счастливому случаю возможность наткнуться на него!

Завистники сразу примолкли.

Тем временем в ставке Антония совещались, что же делать дальше. После поражения Сосия стало очевидным, что море находится на крепком замке. Дальнейшее же ожидание, как и отступление через Элладу, грозило голодом и мятежом армии. Надо было нападать. Но сразу же вставал вопрос: нападать армией или флотом? Большинство военачальников высказывалось за сухопутный вариант. В этом был резон. Легионы Антония были укомплектованы испытанными ветеранами и превышали по численности войска Октавиана. Антоний вроде бы и сам склонялся к данному решению. Однако в конце совещания слово взяла Клеопатра и без особых трудов убедила Антония избрать морской вариант. Считается, что египетская царица уже не верила в победу и надеялась в случае морского сражения проскочить мимо дерущихся в открытое море, чтобы затем добраться до Египта. «Поэтому, – как говорят документы, – она посоветовала дать сражение на море, а Антоний, совершенно подчинившийся ей, последовал этому совету, вопреки собственному убеждению».

Впрочем, ряд историков не считают виновницей неудачного выбора Клеопатру. Они высказывают вполне здравую мысль, что если победа в сухопутном сражении не решала для Антония всех его проблем, так как он по-прежнему оставался в морской блокаде, то решительная победа над Агриппой сразу же позволяла возобновить снабжение и доставку резервов, в то время как Октавиан сам оказывался в морской блокаде. Так или иначе, но выбор был сделан в пользу морского варианта.

На линейные корабли был посажены 22 тысячи легионеров, что значительно усилило их боевую мощь. При этом Антоний допустил непростительную ошибку. Он велел сжечь несколько десятков египетских кораблей, командами которых усилил основные силы. Разумеется, усиление главных сил было решением вполне разумным. Однако сожжение собственных кораблей перед решающим боем свидетельствовало о больших сомнениях руководства относительно победы, что, в свою очередь, не могло сказаться на боевом духе воинов.

Историки считают, что всего Антоний имел перед решающим сражением 170 тяжелых боевых кораблей с общей численностью экипажей до 100 тысяч человек. В состав флота Агриппы входило 260 легких трирем-либурн с численностью экипажей до 85 тысяч человек, 34 из которых составляли легионеры. Чтобы разместить на палубе такое количество легионеров, Агриппе даже пришлось пойти на то, чтобы снять такелаж. Мера, прямо скажем, весьма рискованная, но, как вскоре увидим, вполне себя оправдавшая.

Масштабы готовящегося морского побоища не могут, думается, оставить равнодушным никого. Даже принимая во внимание, что некоторые из этих цифр дошли до нас возможно не совсем точно, можно с уверенностью сказать, что по количеству участников сражение при Акциуме не знает себе равных во всей мировой истории.

Итак, 1 сентября 31 года до н. э. все было готово к решающей битве за море. Антоний разделил свой флот на три примерно равные по силе эскадры. Правым флангом командовал Гелий, вместе с ним решил расположиться и сам Антоний. Центр возглавил Юстий, а левый фланг Целий. В резерве со своими быстроходными кораблями расположилась Клеопатра.

План Антония заключался в том, чтобы, отказавшись от всех маневров держать флот в сомкнутом строю, отбивать все атаки противника.

– Агриппа со своими рыбачьими лодками ничего не сможет сделать против наших бронированных колоссов, защищенных таранами и катапультами! Ему останется только разбить свой лоб и с позором бежать, прося снисхождения у Октавиана за свою неразумность! – говорил Антоний начальникам эскадр. – А потому для нас самое главное – это держать строй!

Гелий, Юстий и Целий согласно кивали в ответ. Клеопатру Антоний просил помочь ему быстроходными кораблями для преследования отступающего Агриппы.

– Конечно, милый, я не останусь в стороне, когда потребуется нанести последний удар кинжалом в спину бегущему врагу! – заверила мужа-любовника египетская царица.

Как и Антоний, Агриппа тоже разделил свой флот для удобства управления на три эскадры. Левую эскадру он поручил Арунцию, центр возглавил сам, а правый фланг Луцию. Общая линия построения римского флота была устроена в виде вогнутого полукружия, где центр держался немного позади флангов.

На совете флагманов Агриппа самым решительным образом заявил:

– Антоний, судя по всему, желает, чтобы мы атаковали его. Но я вовсе не собираюсь в угоду Антонию хватать быка за рога и нападать на его плавучие крепости! Мы поступим по-иному. Мы попробуем выманить его из теснин в открытое море, затем заставим разрядить строй, и только тогда будем атаковать, но не столько по фронту, сколько во фланги и в тыл! Только так у нас есть шанс на успех!

Историк A. A. Хлевов в своей работе «Морские войны Рима» пишет: «В ситуации конца 32 г. до н. э. исключительное значение имел контроль над многострадальной Керкирой, которая была ключом к переправе. Флот Антония уже подходил к Керкире, когда показались подходящие корабли под командованием Агриппы. Антоний отступил и укрепился на мысе Акций. Но и Агриппа также не сумел овладеть островом: начавшиеся зимние бури и шторма сорвали высадку. В результате флот Октавиана вернулся в Италию, а Антоний, оставивший армию на мысе Акций, уехал со своей ставкой зимовать в Патры (на полуострове Пелопоннес), оставив армию и флот в лагере на Акции. Весной 31 г. до н. э. в Патры пришла весть: Октавиан не только захватил Керкиру, разгромив при этом одну из флотилий Антония, но и сумел закрепиться на балканском побережье: он высадил здесь войска в количестве почти 75 тысяч человек и занял местность в Эпире, именовавшуюся Торина (т. е. „мешалка“). Его войско располагалось примерно в 35 километрах от лагеря Антония. Клеопатра, смеясь, говорила: „Ничего страшного! Пусть себе сидит на мешалке!“. Однако Антонию было не до смеха.

Армия Октавиана и Агриппы двинулась вперед. Ей навстречу Антоний вывел все свое войско, сняв к тому же солдат и с кораблей собственного флота. Опасаясь, что его лишенные морских пехотинцев суда станут легкой добычей Агриппы, он предпринял откровенный блеф. Антоний приказал вооружить гребцов и расставить их на палубе как бы для настоящего боя и в полной готовности. На опустевших палубах весла были закреплены в таком положении, чтобы издали казалось, что их держат гребцы, которые готовы немедленно налечь на рукоятки и ринуться в битву. В таком состоянии суда были расставлены в боевых порядках в устье залива, носами к противнику.

Обман возымел действие. „Купившись“ на гребцов, воинственно стоящих на палубе, Агриппа и Октавиан предпочли не рисковать и, не предпринимая атаки, отступили.

Битва при Акции

Оба войска расположились лагерями по разные стороны Амбракийского залива: Октавиан на северном берегу, Антоний – на южном. Антоний в основном бездействовал. С помощью построенных на реках и ручьях плотин Антоний затруднил снабжение армии Октавиана водой. Агриппа, в свою очередь, используя часть сил своего флота, захватил Патры, Коринф и остров Левкаду, находившийся у самого Амбракийского залива. В результате армия Антония была блокирована отчасти с суши и полностью – с моря, и подвоз продовольствия из Египта и Азии был отрезан. В лагере начинался голод и дезертирство, многие пополняли армию Октавиана и Агриппы. В который уже раз Октавиана спасала нерешительность его противников».

В конце августа 31 года до н. э. Антоний созвал военный совет. Убедившись, что флот ни в чем не имеет успеха и представляет собой, скорее, обузу, чем реальную силу, Антоний все более склонялся к тому, что стоит перебороть противника на суше. Его правая рука, Канидий Красс, также склонял своего главкома к сухопутному образу ведения войны. Он призывал его отослать Клеопатру назад в Египет, сжечь оставшийся флот, от которого и так мало толку, и двигаться вглубь Балкан – во Фракию или Македонию (к войскам царя гетов, обещавшего помочь), где и дать сухопутное сражение, которое должно решить исход дела. На море Антоний явно уступал противнику, на суше же и сейчас имел превосходство – у него было не менее 100 тысяч солдат против 75 тысяч войск Октавиана. Полководческие таланты Антония были общеизвестны, а войска еще не успели разложиться и проявляли все еще вполне приличное состояние духа. Будет глупо сказал Канидий, распределить это войско по кораблям и потратить его впустую.

За несколько дней до сражения армия и флот Антония чуть не оказались обезглавленными. Лагерь сообщался с якорной стоянкой флота проходом, по обеим сторонам которого были легионерами отстроены длинные стены – миниатюрная копия системы Афины – Пирей. Антоний частенько хаживал к своему флагу по этой дороге, причем обычно без всякой охраны, в сопровождении одного-двух человек. Раб-перебежчик сообщил об этом Октавиану, и тот устроил засаду. Однако дело сорвалось, поскольку солдаты слишком рано выскочили из засады у стены, и захватили лишь охранника Антония, шедшего впереди, сам же главнокомандующий спасся бегством.