Kitobni o'qish: «Человечество и Технос: философия коэволюции»

Стало чудовищно очевидно, что наши технологии превзошли нашу человечность.

А. Эйнштейн

Введение
Если положение безнадежно, надо делать все, чтобы его изменить

«Прогресс не остановишь» – своего рода Ultima ratio regum (отрубание голов несогласным как последний довод королей) в дискуссиях о судьбе человечества в эпоху Великой технологической революции и нарастающей скорости производимых ею перемен. Скорости, при которой эволюционный процесс и революционные переходы сливаются в «революционную эволюцию» как непрерывную социальную трансформацию, своего рода бесконечный эволюционизм. Особенность этого процесса в том, что все перемены идут в направлении, когда межчеловеческие отношения, непосредственные или опосредованные вещами, да и сам человек трансформируются в информационно-технологическое и виртуальное состояние. Иное, в сравнении с тысячами лет исторически существовавших традиционных обществ. Вместо общества возникает глобально-универсальная система – Технос.

Фраза «прогресс не остановишь» семантически двусмысленная. С одной стороны, прогресс отождествляется с благом, а с другой, подразумевается какое-то скрытое зло, структурно-смысловым выражением которого напрашивается пос(про)читать: «деградацию не остановишь» или: «от смерти не уйдешь». Однако в подавляющем большинстве трансформационный прогресс трактуют, не задумываясь о сопровождающей его тени, подтексте и коннотациях – как несомненное благо, хотя для философии и любого «человека с рефлексией» подобная фаталистическая установка недостойна. Она требует более глубокого осмысления и – Преодоления. Это делает каждый индивид, стремясь замедлить движение к смерти, несмотря на то, что знает о неотвратимости печального конца. Веками философы утверждали, что человек свободен, а если нет, то, по крайней мере, должен исходить из презумпции свободы, наличия многих вариантов возникновения нового, что теперь предполагается и на переднем крае самой современной науки – нелинейной, вероятностной, допускающей периоды неопределенности и точки бифуркации, чтобы делать выбор одного из них. В этом суть и польза рефлексии для жизни, без которой наше мышление остается техническим, алгоритмизированным – не имеет мировоззренческого смысла.

В общем, а пожалуй, что и предельном виде, в отношениях между традиционным Человеком и грозящей превзойти его Техникой можно выделить два вектора развития: конвергенцию и коэволюцию. В конвергентном случае происходит слияние составляющих его сущностей, превращение их в единую систему однородных элементов, с утратой специфики каждого. Это состояние сингулярности, означающей возникновение еще невиданной на Земле новой технико-органичной формы сущего, не идентичного бытию (в смысле Хайдеггера). Сверхсложного по типу организации (вплоть до способности к искусственному мышлению) и техногенно-мертвого (машинного) по субстанции. Наиболее распространенным примером конвергентных процессов в сфере техно-конструктивистской деятельности являются трансдисциплинарные НБИКС-технологии. Примененные к индивиду конвергентные подходы превращают его в киборга, который довольно быстро перераст(а)ет в «свое другое» или прямо будет вытеснен настоящими роботами, о чем, собственно и мечтают трансгуманисты. В пределе, это линия на «исход (из) человека». Движение Homo genus к смерти.

Коэволюция предполагает комплексное взаимодействие как функциональное единство входящих в него частей с сохранением их субстратного различия, самостоятельности. Человек продолжает существовать в качестве субъекта, использующего технику в роли средства своего развития. В обстоятельствах экспансии новационизма это единственно возможная установка по отношению к технологиям, которая, не останавливая, но регулируя их развитие, управляя применением, служит продолжению человеческого рода на Земле. Любое эколого-антропологическое движение за сохранение природы, как внешней, являющейся средой обитания человека, так и его внутренней, духовно-телесной, предполагает, даже безотчетно, модель коэволюции. Только она дает надежду на сохранение человеческого жизненного мира, фактически на выживание самого человека, при условии, что, адекватно понимая складывающуюся ситуацию, люди за свое будущее будут бороться, как, повторимся, все время поступает, если не захвачен mortido (влечением к мертвому) индивид, пусть и зная о конечности своего бытия. Что они антропоконсерваторы. В настоящем. Прямо сейчас.

Книга состоит из введения, трех частей и «вместо заключения». Ее сформировавшийся под влиянием и в контексте неклассической философии коллективный (тринитарный+) автор, несмотря на интерсубъектность текста, единосущный и равноипостасный. Особенность деления на части в том, что оно делается не по различию обсуждаемых в них проблем, а по подходу к ним, способу их рассмотрения.

Первая часть «Конвергенция или коэволюция – основной вопрос жизни современного человечества» – это традиционное теоретическое обсуждение проблем конвергенции и коэволюции как явлений самой реальности, их отражение в текущей литературе. Показано решающее значение выбора направленности развития современной цивилизации и то, как она проявляется в разных сферах человеческой деятельности. Особо подчеркнуто и в разных аспектах специально прорабатывается положение, что в условиях развертывающейся четвертой технологической революции возникает феномен искусственности «второго порядка», «трансискусственное», которое формируется на базе цифровых технологий, микро и мега-миров. Этот созданный с помощью сверхчеловеческого интеллекта мир несоизмерим с жизненным миром человека. В таком случае основным вопросом (философии) бытия Homo Genus становится поиск modus vivendi с постчеловеческими формами реальности, выявление возможностей взаимодействия с ними. На базе анализа результатов в принципиально новых областях технологической революции обосновывается необходимость их «очеловечивания».

В книге почти не уделяется внимания «спорам о словах»: конвергенция, коэволюция, различию их смыслов в познании, биологии и социальном плане, берутся как интуитивно понятные. В контексте применения они проясняются сами по себе, делая ненужными схоластические препирательства об определениях. Главное – реальные, конкретные, животрепещущие, хотя не частные, а мировоззренческие проблемы, связанные со стратегией выживания человечества. Их спектр и сущность. Разрабатываются варианты адаптации транстехнологий к нашему традиционному жизненному миру в свете задачи сохранения идентичности исторического человека. В изменившемся контексте, в немалой степени под влиянием прокатившейся по миру пандемии COVID-19, пересматривается содержание известных концепций осмысления происходящего: экологический и антропологический кризис, устойчивое и/или новационное развитие, как и можно ли (про)жить без труда, опасности биокапиталистической эксплуатации живого и гендеризма для продолжения человеческого рода. Предлагается особая, адекватная задачам коэволюции методология феноменологического субстанциализма и полионтизм как бытийный фундамент философии сопротивления. Рассматривается взаимодействие рационально действующих субъектов и ментальной коммуникации агентов, показываются реальные последствия трансгуманистической идеологии «улучшения людей» и как можно бы сопротивляться этим процессам посредством выстраивания гуманитарных фильтров, действительного следования принципам экологии и биоэтики, принятия соответствующих законодательных решений и др.

Вторая часть монографии «Мышление о мышлении»: критический анализ конвергентной идеологии в философской литературе». Жанр – «размышления над книгой». Этот подход снимает тривиальную монотонность стандартного монографического текста, делает его более конкретным и «субъектным». Становится понятно, о чем философы пишут, «спорят», при том споры и размышления происходят «не вообще», а в исполнении тех или иных ее представителей, имеющих свое лицо и теоретическое имя. Это придает «объем» теоретизированию, делает его более живым, чего явно не хватает сейчас большинству современных философов, занятых в основном параллельным друг другу пересказом последних достижений технонауки, а на «передовых рубежах», того, что сумели перевести по-русски и пишут о них на Западе. Отсутствие самости и критичности, описательность и беспроблемность не способствуют влиянию философии не только во внешней, хотя иногда близкой (гуманитарной) аудитории, но и среди самих философов.

Рассматриваются идеи пяти известных, значимых, по нашему мнению, работ связанных с проблематикой бытия человечества в техносистеме. Показано, что в четырех из них в той или иной степени в превра(щен)тной форме, т.е. не отдавая отчета, пишется одно, а получается другое. Авторы как бы озабочены судьбой человека, но через них фактически говорят потребности дальнейшего неограниченного саморазвития технологий вплоть до (сначала) слияния нашего предметного и живого мира с виртуальной реальностью, а потом и растворения в ней, поглощения ею (форма апокалипсиса, которую никто не предполагал). В них не учитывается, что носители конвергентной стратегии развития человечества мыслят, случается, техногениально, однако узко, уже не как люди или еще люди, но «не в своем уме», их сознание скорее рефлекс, нежели рефлексия, детерминированное наступающим, и особенно будущим состоянием Техноса, оно, лишившись здравого смысла, становится без(д)умным.

Первое размышление над книгой Квентина Мейясу «После конечности. Эссе о необходимости контингентности». Ек.–М., 2015: Спекулятивный реализм как философия фактичности начала конца человеческого (мира).

В последние годы получил распространение на первый взгляд странный поворот: от конструктивизма, долгое время пропагандируемого как передовой и органичный для технологической революции, к ославленному как нечто устаревшее, консервативное, реализму. В разных его оформлениях. Особенно распространился так называемый спекулятивный реализм. В знаковой для него книге К. Мейясу решается задача получения доступа к «реальности как она есть». Выдвигаются аргументы против корреляционизма классической философии, главным из которых является отказ от принципа необходимости достаточного основания в пользу принципа контингентной фактичности. В качестве нового «недогматического» Абсолюта вводится понятие математизированного Хаоса. Однако анализ текста показывает, что это эссенциалистский аналог идей структурализма, онтологии коммуникации и синергетики, которые более убедительно уже были разработаны в методологии науки. Посттеоретический (спекулятивный) реализм есть отражение экспансии искусственной виртуальной реальности, претендующий на парадигмальное объяснение всего сущего. Как превращенная форма философии computer science он обосновывает конечность предметной физической реальности, тем самым лишая человека его жизненного мира. Это вариант конвергенции, нигитологии и проявление апофатического состояния современного сознания. В методологическом плане спекулятивному реализму мы противопоставляем методологию феноменологического субстанциализма, коррелятивную философии коэволюции.

Второе размышление посвящено книге А. Н. Нилогова «Философия антиязыка. СПб., 2013 и ее продолжению «Антислова и вещи. Футурология гуманитарных наук». СПб., 2020: Контрлингвистическая революция и ее постчеловеческие перспективы.

В сфере гуманитарной методологии нарастает критика языка. Разрозненные выпады выливаются в контрлингвистическое движение. Работа А. С. Нилогова берется как один из его наиболее характерных элементов. Причиной этих тенденций являются процессы технологизации и сциентизации современного мира. Рассматриваются превращенные формы их отражения в гуманитарном сознании. Показано, что контрлингвистическая идеология борьбы со «словом» есть подготовка, расчистка места для замены живого человеческого языка искусственными языками математики, в сущности, Цифрой. И философия, в подобном исполнении, вместо заботы о сохранении сознающего образа мысли, как свойственного человеку «мышления с рефлексией», переходит на позиции субстанциального обоснования алгоритмического интеллекта, когда не думают ни о целях, ни о ценностях. Конвергируя, сливается с ним. Дается критический анализ контрлингвистической позиции автора, в котором показывается, что говоря, «пиша», на естественном человеческом языке о том, что его надо уничтожить, он противоречит себе. Ему бы надо говорить об этом «грамматологически», «битами», может быть на языке «Фортран». Коэволюционный подход требует преодоления этих самоубийственных для человека тенденций путем культивирования экологии живого языка.

Как ведется борьба с языком и жизненным миром человека в ее «позитивном варианте» показано в третьем размышлении над книгой С. Е. Шилова Риторическая теория числа М., 2013: Философско-цифровое обоснование Техноса.

Это не(до)оцененная книга, заслуживающая, несмотря на прошедшие после издания более 7 лет, особого внимания. Думается, что к этому уровню апологии «электронного мышления», которое должно заменить человеческое, никто не подошел, по крайней мере, в русскоязычной литературе. В отличие от множества публикаций, просто пересказывающих достижения в цифровизации реальности, в ней на обширном материале постнеклассической науки о микро и мега-мирах, со смущающей «классическое сознание» убедительностью, показано преимущество их математического описания в сравнении с естественным языком и логосом. В посильной пленнику естественного языка трактовке, мы излагаем основные положения философско-цифрового обоснования Техноса. С. Е. Шилов показывает преимущество не обремененного образностью и смыслом чистого = формализуемого = точного мышления – без «психики» = без воображения, визуальных картин и предметных характеристик, которые в последнее время буквально вымучиваются в физике – клей, супы, цветность, четность, темная материя и т.п. Все это заменяется «цифровой реальностью», исходным «атомом» которой предлагается считать 1 (единицу). А «лучше бы», последовательнее – 0(ноль), так как это более адекватный цифровой символ Ничто, в которое цифровые технологи погружают человечество.

Предметом четвертого размышления является книга Ю. М. Резника «Феноменология человека: бытие возможного». М., 2016: О гуманитарном проектировании и новой модели человека.

Начавшийся со структурализма и завершившийся постмодернизмом кризис философии человека в ХХ веке перерос в разложение самой философской антропологии. Книга Ю. М. Резника оценивается как не совсем удачная попытка преодоления этого кризиса. Обсуждается содержание предлагаемой им новой модели человека, построенной на основе трансцендентальной феноменологии и проективной методологии. Наряду с множеством интересных подходов, в ней не учитывается, а иногда и просто нет понимания решающего влияния на человека результатов и перспектив современной технологической революции. Его «модель человека», хотя и провозглашена с благими намерениями, по своей сути в превращенной форме воспроизводит тенденцию его превращения в киборганическое существо и находится под влиянием трансгуманистической идеологии. Мы предлагаем «повернуть» феноменологические идеи от трансцендентализма к реализму, от раннего Гуссерля к Хайдеггеру и позднему Гусерлю, а проективную методологию в сторону коэволюции возможных миров, с защитой приоритета «нашей реализации» одного из них.

Пятое размышление опирается на книги М. Лифшица «Почему я не модернист». М., 1978 и «Проблема Достоевского. Разговор с чертом». М., 2015: Левый консерватизм как философия сопротивления техногенной деградации человечества.

Выдающийся литературный «критик-консерватор» второй половины ХХ века и первый советский философ сопротивления техногенной деградации человека и его жизненного мира – М. Лифшиц. Он поддерживал версию марксизма, которая нашла свое продолжение и проблемно реализовывалась в период построения социализма в Советском Союзе. Отстаивая теорию отражения и реалистическое искусство, он вступил в конфликт с теоретиками «творческого марксизма» и эпохой модерна в целом. Это было предвидение перерастания модернизма в постмодернизм, происходящего в настоящее время отказа от гуманизма, идеалов Просвещения и господство технократизма. Рассматриваются его аргументы в полемике с идеями М. Бахтина, Э. Ильенкова, «русским космизмом», другие примеры защиты принципиальных положений гуманистическо-диалектической философии. Обосновывается, что ее конец был вершиной классического философствования вообще. В настоящее время общая идея коэволюции в социально-политическом плане может быть реализована только как левый консерватизм и это единственно оправданная стратегия человечества, если оно хочет продолжать существование, сохраняя свой жизненный мир.

Третья часть монографии – внутренняя полемическая беседа тринитарного Автора книги (именной концепт – Кутслюсаинов) в своих разных ипостасях, в сущности, обсуждение той же проблемы разнонаправленности тенденций конвергенциии и коэволюции, но в «разговорной», более свободной форме. Своего рода попытка, опыт, набирающего в мире влияние популярного, понятного остальному обществу философствования (так называемой field philosophy – полевой философии). К сожалению, эту популярность часто видят в упрощении и примитивизации проблем по существу или прибегают к сомнительным приемам изложения вплоть до анекдотов и комиксов. Но непонятность философии проистекает не из ее сложности, а прежде всего, из того, что (и когда) она бездушная, схоластическая, оторванная от жизненных интересов людей. Дискуссионность, столкновение позиций «по определению» препятствуют такому омертвению, ломают его. Уже во второй части монографии была полемика, и хотя мы стремились вести ее честно и сделать убедительной, она рецензионная, оценочная, фактически односторонняя, спор шел с авторами, которые не могли ответить. В живой дискуссии друг с другом снимается и этот недостаток. Реально присутствующий оппонент не позволит говорить за него и следующим вопросом или прямым возражением выровняет ситуацию так, что читатель поневоле поймет, о чем идет речь. Особенно, если вопросы обсуждаются не птичьим, а человеческим языком. Полагаем, что это шаг к действительной популярности философии, а значит и реальному воздействию на ход событий.

В центре дискуссии книга В. А. Кутырева «Сова Минервы вылетает в сумерки» СПб.,«Алетейя» 2018. В ней поднимаются фундаментальные философские проблемы, актуализировавшиеся под влиянием технологической революции второй половины ХХ и начала ХХI века, особенно в свете ее четвертого этапа, связанного с возникновением Искусственного интеллекта, их последствия для человека сейчас и в перспективе. Автор «Совы» исходит из консервативного представления о человеке как о родовом существе, чья телесная природа входит в противоречие с научно-техническим прогрессом. В эту болевую точку и целят его оппоненты, стремясь показать, что он «хочет заморозить» объективные процессы развития человеческого общества. В дискуссии используются аналитический и герменевтический методы, сравнительные и критические приемы философствования. Если В. В. Слюсарев и Т. М. Хусяинов предполагают допустимость изменения человека при помощи новационных технологий, то В. А. Кутырев против этого, настаивает на границах их применения. Провозглашая: «Я антропоконсерватор: хочу остаться человеком… как можно дольше», он развивает философские направление, для которого ключевой ценностью является собственно человек в совокупности его проявлений как биологического, социального, творческого существа. Показывается, что современные тенденции (цифровизация, виртуализация, гендеризация как первый этап трансгуманизма, трансформация философии в STS и стирание границ между полами и нациями) ведут к деградации людей, сводя к минимуму их живые, природные, а, в конце концов, и творческие начала. Для сохранения идентичности человека необходимо создавать систему сознательного управления технологическим развитием, в которой философия должна выполнять не только методологическую, но аксиологическую, предупреждающую и, указывая на опасности, «пугающую» роль. С этим согласны все участники полемики вокруг «Совы Минервы».

Кроме спора адептов философии коэволюции друг с другом, раздел дополняется интервью В. А. Кутырева (тоже полемическом) представителю журнала «Философия хозяйства» на тему «Технологии переступают через человека… Но люди бояться знать об этом» и «Полет Совы в слепящей тьме» для еженедельника «Литературная Россия». Суть проблемы та же: или, конвергируя, мы сольемся с техникой, а, в сущности, растворимся в ней, она нас п(р)оглотит, так, что мы сами не заметим, или будем пытаться взаимодействовать, используя ее как средство, сохраняя собственную природу. Только при второй стратегии деятельности наш человеческий род продолжится на Земле.

Завершается монография подачей материала в форме «Вместо заключения». Традиционный краткий пересказ содержания книги заменен «Базовым тезаурусом (словарем) ключевых концептов философии коэволюции». Одновременно это как бы и выводы из нее. В отличие от понятий, отражающих какое-то частное явление или предмет, концепт соединяет смыслы разных понятий, это узлы теоретической сети, пронизывающие все исследование, или «стержни», которые поддерживают его смысловую конструкцию, своего рода «мемы» авторских высказываний. Для тех, кто сомневается, читать ли книгу дальше введения, чтобы конкретизировать представление о концептах, о которых как о морских змеях или инопланетянах часто говорят, но ничего не предъявляют, вот пример введенного (созданного) одного из них: «Интеллагент. Если интеллигент – это человек образованный, духовно развитый и нравственно ответственный (личность), интеллектуал – человек образованный, рационально мыслящий, действующий, но нравственно безразличный (актор), то интеллагент – это человек, получивший преимущественно компьютерное образование, «живущий» в виртуальной реальности on-line, а в предметном мире только присутствующий (агент сетей). Пленник Техноса. Таков неизбежный результат воздействия технологий на людей, если не сопротивляться их универсализации. Всего разработано и введено в словарь более 70 концептов философии коэволюции.

Возможно автор(ы), особенно основатель школы философского антропоконсерватизма В.А. Кутырев, иногда высказываются слишком резко, «впадали в крайности». Но чтобы понять вещь в ее сути, надо мыслить радикально. Компромиссы нужны в делах и после того, как суть дела понята. Она в том, что главная, великая, роковая, мучительная проблема современного человечества – осознать свое драматрагическое положение перед фактом саморазвития технологий и что в теоретическом плане ради выживания надо культивировать Идеологию (философию) Коэволюции – пытаться направлять развитие цивилизации с целью сохранения своего жизненного мира и самости. Это самая естественная, самая очевидная стратегия, ровно такая, какую исповедует каждый отдельный человек в своей жизни. Она, в предлагаемой читателю книге, и предлагается.

А что еще может быть высшей целью человечества? Все мы, кто хочет жить, антропоконсерваторы, сами себе цель, а техника должна быть только средством. Странно, что это надо доказывать. Да, думается, и Автор бытия= Святая троица сотворенным им по собственному образу и подобию людям, верующим и неверующим, непрерывно провозглашает (если бы только они умели слы(у)шать) новую, одиннадцатую заповедь: Не все, что технически возможно, надо осуществлять! Жизнь есть взаимодействие необходимости и случайности, законы развития нарушаются другими законами, поэтому обстоятельства могут многое, но не все. Стойте, думайте, – говорит от, – у вас есть свободная воля. Совершая, выбирая грех, вы тем самым доказываете, что можно поступать и во Благо.

Что касается появляющихся на нашей Земле зараженных соблазном Mortido (влечением к самоотрицанию) постантропологических мутантов – зомби, ментальных роботов, киборгов и других представителей трансгуманизма (ино-земно-планетян), они будут довольны, если, отказываясь от телесности и эмигрируя в вожделенные виртуальные миры, («расширив сознание» с индивидуального до универсального), потеряв самость, растворятся в них. Так, в конце концов, осуществится их мечта (о бессмертии). Или в командах с настоящими роботами начнут улетать в адекватный их природе Космос. На мертвые планеты, не делая мертвой – нашу, планету тех, кто хочет оставаться человеком. Хотя бы, (не) надеясь на чудо. Да не поглотит Природу, Жизнь и Род Человеческий – Технос. НЕТ движению человечества к техногенному самоапокалипсису! Особенно в форме эвтаназии, как это происходит сейчас на острие прогресса.

Тогда продлимся…

Автор(ы) благодарит кафедру философии Нижегородского государственного университета им. Н. И. Лобачевского, ее доброжелательный и талантливый коллектив во главе с членом-корреспондентом РАН И. Т. Касавиным

Часть 1
Конвергенция или коэволюция – основной вопрос жизни современного человечества

Глава 1
Универсальный эволюционизм и конвергенция или полионтизм и коэволюция

Человеку свойственно ошибаться. Построив забор, или сочинив текст, мы видим, как это можно было сделать лучше. Потому что приобрели опыт, который не дается сразу и легко, обычно это «сын ошибок трудных» (А. Пушкин). Ошибки развития необходимы и полезны, оно идет через их преодоление. Ошибки вредны и опасны, когда их не видят, еще опаснее – не хотят видеть, или сознательно обманывают других, еще опаснее – самих себя. Тогда человек теряет ориентиры и понимание того, что на самом деле с ним происходит. Он может продолжать мыслить, но как бы «не в своем уме», не замечая очевидных противоречий. Лишается здравого смысла. Это относится не только к человеку, но и к обществам, цивилизациям, особенно на этапе их кризиса, разложения, да и к миру в целом. Мы намерены обратить внимание на одно грандиозное противоречие, ошибку, обман и самообман вместе, которые в настоящее время культивирует, или которым предается все человечество.

* * *

Речь идет о характере осознания людьми своих перспектив, дальнейшей судьбы. Конечно, таких попыток и программ огромное количество, но некая общая, предложенная от имени современной цивилизации в целом, пожалуй, только одна. Это теория устойчивого развития (sustainable development), которая, как известно, была выдвинута в конце ХХ века в качестве своеобразного императива выживания человечества. И была принята практически всем миром на невиданной по масштабу и представительности конференции в Рио-де-Жанейро в 1992 году, куда собрались главы более 100 государств, а подписана от имени 178 государств. Она стала как бы «официальной идеологией» жизни человечества на обозримое будущее. Ориентируясь на нее, руководствуясь ею, все входящие в ООН страны обязались работать и принимать решения в последующие годы. Ее подзаголовок: «Повестка дня на ХХI век» ¹.

В значительной степени это событие было инициировано деятельностью так называемого Римского клуба, международной организации, созданной итальянским промышленником Аурелио Печчеи, объединившей представителей политической, финансовой, культурной и научной элиты мира. По поручению Клуба самые авторитетные ученые конца ХХ века дали прогноз дальнейшего развития человечества, если оно не предпримет каких-либо сознательных шагов по изменению его характера. Прогноз неутешительный, угрожающий самому существованию Homo genus (людского рода). Во всеоружии обширных статистических данных, новейших достижений компьютерно-математического моделирования и своего таланта приглашенные аналитики показали губительные для природы и человека последствия неконтролируемого развития мировой экономики, поставили вопрос о необходимости пределов ее роста, вплоть до призывов к «остановке развития» и «нулевому росту»².

На подобный шаг мир пойти не мог, не решился. Но ограничить развитие по параметрам сохранения системы, которая развивается, то есть поддерживать её в устойчивом состоянии – это было более или менее осознано как единственно правильная возможная установка, если люди хотят выживать. То есть фактически подразумевалась устойчивость человеческого общества перед фактом его возможного разложения и распада при продолжении нерегулируемого развития. Как разрушается машина и любой механизм, когда превышена скорость их движения или от перегрузки. Отсюда следует, что человечеству необходимо «нажимать на тормоза», ориентируясь на регулируемое, контролируемое развитие. Чтобы удержаться на последнем «рубеже самости», все изменения нашей цивилизационной активности необходимо перестраивать по целям, скорости и внутреннему характеру, подчиняя задачам сохранения Homo genus-sapiens, каким он сложился в процессе биологической эволюции.

Устойчивое общество! Сохранение природы! Продолжение человеческого рода! Если думать об идейном обеспечении подобных целей (а какие у людей могут быть цели, если они не самоубийцы и хотят продлить свое существование во времени), что обычно ждут от философов и других гуманитариев, то им необходимо разрабатывать философию равновесия, оптимизации взаимодействия существующего и перемен, традиций и новаций, действительного и возможного. Надо предлагать теории, обосновывающие необходимость подчинения экономики хозяйству, техники культуре, потребления самосовершенствованию, рационального духовному. Исповедовать идеологию динамического консерватизма, ставить гуманитарные фильтры перед всем, что внедряется и делается. Базовая мировоззренческая установка для устройства и при функционировании таких фильтров: сначала надо быть, а потом меняться; развиваться надо для того, чтобы быть. Sastainable development – это когда изменение, развитие и становление не самоцен(ль)ны, не движение в дурную бесконечность, а служат сущему и Бытию.

Однако вместо обсуждения путей и методов реализации идеи устойчивого развития как динамического консерватизма в каждой стране и в масштабах мира, в теоретической сфере начались бесконечные дискуссии о том, что понимать под «устойчивым развитием», выдвигаться десятки, сотни интерпретаций, вплоть до откровенной лингвистической казуистики, запутывающих его главный смысл. Который, в сущности, управленческо-экологический: как приводить развитие, открываемые им новые возможности изменений окружающей среды, к жизни и мере человека. Об этом, странно, но факт, думали и спорили меньше всего. Наконец, утомившись от праздномыслия, идею устойчивости как сохранения условий жизни человека в процессе их изменений («Изменяясь, оставаться собой» – предлагает одна умная реклама, но, к сожалению, только одежды, а не мира), выдвинутую в качестве последней надежды на выживание, стали, с одной стороны, забывать, а с другой, использовать в извращенном виде. Устойчивость развития сделали синонимом непрерывного роста и начали трактовать в плане его еще большего ускорения. Страны, области, районы, графства и кантоны принимают программы «устойчивого развития», имея в виду обязательное наращивание объемов производства и уровней потребления. Чтобы было везде «как в развитых странах», которые лопаются от переизбытка производимого, мучительно, ради моды или просто хулигански выдумывая новые потребности, не зная, кому и куда все продать, или выбросить, не говоря уже о колоссальных расходах на вооружение, а о разоружении перестали даже вспоминать. Главную глобальную мудрость мира сего можно выразить в трех идеалах: 1) чтобы все изменялось-обновлялось, 2) продавалось-потреблялось, 3) как можно быстрее и больше.

В ходе и результате такой деятельности, не отказываясь открыто, принятую всем миром задачу поддержания существования того, что развивается (природы, общества, человека) также всем миром запутывают, а фактически отбросили. Извратили «до наоборот» и хоронят, притом недостойно, не попрощавшись. Тайно от самих себя. Боятся понимания, что произошла (произвели!) подмену смысла понятия и самой сути того, о чем шла речь, когда принималась Декларация устойчивого развития. Заняты (само)обманом. Вместо заботы об устойчивости, т.е. сохранении человека, природы, общества стоит всеобщий, глобальный гвалт и оглушительный крик о развитии как замене всего без разбора – новым. Заботы о внедрении нового. Почти любого, с минимальным или вообще «без» размышлений о последствиях, даже ближайших. Крик об «инновационизме», о четвертой технологической революции, когда человека во всех сферах заменят автоматы. И никакого осознания, что это принципиально разное мировоззрение, прямо противоположные, отрицающие друг друга подходы. Никакой проблемы, никакого противоречия между устойчивостью и новационизмом не видят. Поистине, слепые вожди слепых, идут с широко закрытыми глазами. Деятельность Римского клуба и провозглашенная в 1992 году в Рио-де-Жанейро Декларация об устойчивом = ограниченном = регулируемом развитии, были, по-видимому, последним озарением человечества перед погружением в новационное без(д)умие и техногенный фатализм. Последней крепостью его здравого смысла.

В маскирующем обрамлении мелких, конкретных, паллиативных решений экологического характера, по факту начался п(р)овальный перевод общества на новационный образ жизни, внедрение (ин-новацию) в быт и бытие последних, практически без отбора, «с пылу, с жару» достижений науки и техники. Новационизм как идеология предполагает, что любая вещь существует для того, чтобы скорее исчезнуть, замениться другой, новой. Бытие сущего, человека, вещи не имеет значения. Главное – становление (иного). Новое ради нового, «гаджетизм». Настоящее ради будущего, которое став настоящим, т.е. реальностью, больше уже не нужно. Также будет со следующим новым, которое тут же будет объявлено старым, подлежащим замене, смерти, уничтожению. В некоторые изделия сразу и сознательно закладывается их ликвидация, хотя бы они могли служить намного дольше (феномен обсоленса – это ли не воплощение абсурда). Непрерывная смерть, типичная дурная бесконечность прогресса без образца и идеала. «Все, что существует, уже устарело» – цитируют или придумали девиз (за) будто бы Леонардо-да-Винчи. Ин(онизм)-новационизм превращается в определяющий фактор сознания современной цивилизации. Он задает смысл и выражает ценности ее постмодернистского этапа. Что касается устойчивости как сохранения сущего – забудьте о ней. Но не забывают, все еще обсуждают, чтобы не думать, маскируя противоречие и забалтывая состояние новационного самоапокалипсиса, которое переживает человечество.

В отличие от предыдущих веков развития, особенность современного технического прогресса в том, что его новации связаны с проникновением в мега, микро(нано) и информационно-виртуальные миры, возникшие на базе теоретических открытий первой половины ХХ века, прежде всего в физике, квалифицируемых обычно как неклассические и начавшейся во второй половине века их технизацией, воплощением в практику. Благодаря этому, люди видят, слышат, осязают то, чего вокруг них нет, что феноменологически они не видят, не слышат, не воспринимают. Открытые микро/мега/вирту миры несоизмеримы с нашими органами чувств, параметрами телесности, а в конце концов, и мышлением, если оно не вооружено электронными машинами. Открыто объявляется, что искусственный интеллект будет «умнее» человеческого в миллионы раз. Однако мы в них и с ним действуем, добиваясь полезных в/для макрореальности результатов. Надолго ли? Общий смысл практический происшедших научных революций ХХ века в том, что несоразмерность познания стала несоизмеримостью быт(а)ия. Сфера деятельности человечества превысила сферу его жизни. Мир перестал совпадать с нашим Домом.

К настоящему времени наука прямо сливается с техникой, превращаясь в технонауку (technoscience), которая больше не познает природу, подобно классической, и не преобразует ее как неклассическая, а используя в виде материалов, создает новую реальность, вторую «природу». В таком качестве она обычно определяется как постнеклассическая, по принципиальным характеристикам являясь трансценденталистской (исходит не из сущего, а из мысли), дигиталистской (все формализуется и математизируется), конструктивистской (проективной, ориентированной на то, чего нет) – «искусственной». Ее признанное ядро – конвергирующие друг с другом исследования в сфере наноразмерностей, биоты, информатики и когнитивного интеллекта (НБИК). Однако, это узкое, интерналистское понимание проблемы. Если ее оценивать мировоззренчески, то новая, современная = постнеклассическая наука является пост-человеческой. Потому что творит реальность неадекватную биологическому человеку, какой он был в до сих пор прошедшей истории, это реальность до людей на Земле не бывшая, не существовавшая на Земле и при людях, до актов со-(творения)здания ими иного, искусственного мира. Иного не по форме, как было «в (не)классике», а по субстрату. Если продолжить данные тенденции развития до метафизического идеала, то постчелове(некласси)ческая наука творит новую=иную субстанцию. Притом произвольно, свободно: «по щучьему велению, по моему хотению». И какую угодно. Это вершина деятельных возможностей человечества, их масштаба и величия, которой оно, в лице западной цивилизации, жаждет как можно скорее достичь.

Все народы карабкаются к ней, одни находясь у подножья, другие где-то посредине или ближе. Россия отстает от передового отряда прогресса и видит свою задачу в том, чтобы догнать его, влиться в ряды стран, чье производство в гораздо большей степени основывается на постнеклассических технологиях. Передовым странам такая модернизация уже не нужна, они в ней развиваются, в то время как содержанием российской модернизации является переход к подобным технологиям. Их универсализация. Поскольку все постнеклассические новации опираются на достижения информационной революции, то под модернизацией можно подразумевать процесс информа(нова)тизации страны; поскольку в материальном плане пост-неклассические новации опираются на микро-нано-размерности, то под модернизацией можно подразумевать процесс иннано(нова)тизации страны; или, идя по схеме НБИК дальше, подразумевать под ними процессы биотизации + когнитизации (цифровизации). Хотя такой буквализм не обязателен. Для определения сути стоящей на повестке дня модернизации достаточно понятия постчеловеческой инноватизации. Но «пост» и «ин» – обязательно. Постчеловеческий модернизационный инновационизм – это процесс, вызывающий невиданные, почти невообразимые, немыслимые энергии, силы и материалы, которые делают человека Богом, но он же может п(р)оглотить его, превратив в материал и силу для того, что будет после человека. Умертвит его. Ради становления Иного.

В ХХ веке обновление России проводилась под лозунгом: «Коммунизм есть советская власть + электрификация всей страны». Это была индустриальная модернизация. Теперь лозунг светлого будущего может звучать так: «Потребительское общество (комфорт) есть капитализм (рынок) + инноватизация всей страны». Инновационизм нельзя сводить к голой техничности. Он предполагает вывод нового товара или услуги на рынок, спрос на них. Для этого в них должна быть потребность и главная проблема инновационной экономики не в том, что не хватает новаций, а в том, как выявить или создать, при(-на)думать новые потребности. Прежние теоретики будущего были озабочены проблемой нехватки материальных благ для удовлетворения потребностей человека и беспокоились, как их ограничить, выделив «разумные». О том, какие потребности считать разумными, а какие нет, думали лучшие умы, были написаны горы книг. Ирония истории в том, что теперь проблема не в нехватке благ, а в нехватке потребностей. «Потребность в потребностях». Нынешние лучшие «форсайт-технологи» думают и заботятся о том, как увеличить их количество. Отсюда «потребительское общество». Это общество, когда не только много и все больше потребляют, но когда потребности его членов не ограничиваются, а культивируются. Вплоть до рекламирования с целью эксплуатации пороков и страстей, разложения и смерти. «Путы разума», налагавшиеся на рост потребностей – сброшены. Цивилизация совершает ликующий танец вседозволенности. Потребности не только перестали быть разумными, но и не должны ими быть. С их разумностью борются. Потому что воля к жизни деградирует до «воли к потреблению». Началось потребление самого человека³.

Поскольку базовые, «естественные» потребности в современном обществе фактически удовлетворяются, или, в принципе, могут быть удовлетворены, их место занимают сознательно конструируемые, искусственные. Человек не подозревал, что какие-то услуги или товары ему нужны, пока их не изобрели в инновационно-коммерческих центрах, и реклама не убедила его в их совершенной необходимости. Иногда они хулиганские (специальные очки с рисками для разрезания торта, аппарат для надевания презерватива, устройство, приподнимающее тарелку по мере съедания супа), иногда, особенно по отношению к природе, просто преступные, или на первом этапе полезные, а на втором приносящие вред, для компенсации которого нужно изобретать новые новации. Возникли символические, знаковые, виртуальные потребности, и для них, в общем-то, нет предела. Самая великая ложь нашего времени, что для благополучной жизни людям все еще недостаточно средств. Понятие богатства и бедности исторично, нынешние бедные в ХIХ веке считались бы вполне обеспеченными людьми. В то же время при знаково-символическом потреблении средств не хватит никогда и, как показывает пример Америки, никакое наращивание производства удовлетворить их не сможет (в ХХ веке количество продукции на душу населения увеличилось в десятки, по некоторым видам в сотни раз).

Самое развитие техники, смена ее поколений тоже рождает потребность в непрерывных новациях, внутренне как бы обусловленных, необходимых, если же этого мало, то стимулируются «навороты», гаджетизм, мода (!) на машины и сооружения. Автомобили оцениваются по красоте и дизайнерским выдумкам как когда-то женские шляпки. Их производство стимулируется досрочным уничтожением. Здания строятся для престижа: кто выше, какое причудливее. Мощнейшие ракетные системы, пожирающие тысячи тонн кислорода, используются для вывоза космических туристов. Сообщают о работах над специальной капсулой «для медового месяца в невесомости». Параллельно сетуют на «потепление и истощение озонового слоя». Получается, что вершины, достижением которой можно бы удовлетвориться в погоне за новыми потребностями, в потребительском обществе – нет. Вернее, есть – Абсурд. Развитие передового отряда его носителей демонстрирует «дурную бесконечность» их все время отодвигающихся сияющих горизонтов, манящих, притягивающих к себе о(т)стальной мир. Прогрессивно(е) глупеющее, слепое, несчастное человечество. Счастливо только непониманием того, что делает-ся. Само роет себе могилу…

* * *

Всем нам свойственно ошибаться – сказал петух, спрыгивая с утки. Ошибки эти иногда бывают непоправимыми. Как теперь, которую делает человечество, отдавая себя во власть стихийного развития техники. Тем не менее, взывать к его Сознанию (или Бога) надо. У нас нет выхода, кроме как быть оптимистами. Даже если не удастся остановить это суицидное трансгрессивное движение, должны быть люди, которые понимают, что происходит. Чтобы сохранить хотя бы представительское достоинство как мыслящих существ. Были мол, такие, кто видели и предупреждали. Пытались опровергнуть утверждение М. Хайдеггера, что «наука не мыслит», предлагая отслеживать результаты технической активности дальше собственного носа. Уповали на возможность сосуществования множества бытийных форм, надеялись на благоразумие представителей их «нашей реализации, а некоторые помнили, вдохновляясь тем, как долго и убедительно философы говорили о «свободе» и «выборе». В любом случае, если положение безнадежно, надо (с)делать все, чтобы его изменить. Вдруг что-то случится, и существующий Homo sapiens начнет понимать, что прогресс нужен для жизни, считать им актуализацию силы бытия, стремление к сохранению гомеостазиса на Земле и бороться до конца, пусть и без надежды на окончательную победу. Таким способом он может выиграть несколько лет, десятилетий, веков.

Как само устойчивое развитие не должно пасть жертвой непрерывного новационизма, так и его идеология не должна быть заложником суетной моды, мельтешения теоретической терминологии. Или мышления на уровне представлений трансгуманистов о благе для человека его трансформации в голограмму или превращения всего в цифры и «разумные ландшафты». Это уровень двенадцатилетних подростков, столкнувшись с которым прежние великие философы, да даже позитивисты лишились бы чувств (как сказали бы в 19 веке), потеряли сознание (как говорили в ХХ веке), отключились, вырубились, погасли, как говорят теперь. Однако, если смысл устойчивого развития превратился в противоположный, никакими укорами, объяснениями, призывами «к подлинности» его не восстановить. И все же стоит попытаться выразить, удержав эту подлинность в других, близких понятиях и терминах. Желательно более точно отвечая изменившимся обстоятельствам, с учетом прежнего опыта использования имени. Модифицировать форму, чтобы адекватнее уловить содержание. Представляется, что другим названием современного развития, поскольку мы хотим надеяться, что оно останется человеческим, может быть – управляемое развитие.

Развитие объекта с сохранением устойчивости требует управления им. Устойчивое развитие (Sastainable development) в действительности может быть реализовано только как управляемое развитие (Managed/Control development). Развитие управляемо, если оно с рефлексией, если у него есть цель и субъект. Это значит, что любая инновационная деятельность должна отслеживаться по последствиям и параметрам влияния на человека, быть обдумываемой и оцениваемой. У сторонников внедрения того или иного изобретения должны быть обязательно критики, оппоненты, ибо ни один продукт современной технонауки не является однозначно положительным. Они все, даже если не брать открыто авантюрные и преступно патологические – амбивалентны. «По определению», поскольку инновационная деятельность вышла за пределы феноменологической реальности и стала постчеловеческой. Это предполагает, что далеко не все, что технически возможно, следует осуществлять, не всякое новое можно и нужно внедрять. Чтобы стать инновациями, новации должны проходить жесткие социально-гуманитарные фильтры. Через которые их надо приводить к мере человека, это задача более актуальная, ответственная и сложная, чем внедрять нарастающее как цунами количество сомнительных, неясных и непредвидимых по последствиям новаций. Как бы они нас не смыли, не унесли с этой Земли слишком скоро. Будем же, кто сохранившие здравый смысл антропоконсерваторы, за нее держаться. А техноиды, мутанты и роботобразные, улетели бы в космос, на другие, далекие, мертвые, но в этом качестве сущностно им близкие, адекватные планеты.

В новационном мире оппозиция революции и эволюции становится неактуальной. Новации носят непрерывный и универсальный характер. Перманентная революция…

Но в этом качестве она превращается в универсальный эволюционизм. Не случайно, начиная со второй половины ХХ века и по сию пору, универсальный эволюционизм, методологическим стержнем которого является синергетика, стал наиболее авторитетной теоретической моделью Бытия (в научной редукции – материи, Вселенной). Ему/ей присягнули почти все естественные науки, от микро и астрофизики до химии и биосемиотики. В ней атрибутом бытия становится не любое изменение, «движение», а некое становление и развитие. Движение в определенном направлении. Все другие возможные состояния бытия лишаются самостоятельного статуса и предстают вариацией становления, источником которого признаётся небытие – ничто, хаос, пустота («Время предшествует бытию» – такую запись оставил И. Пригожин на стене для почетных гостей в МГУ), а также как самоорганизация и упорядочивание… времени(?).

В бытийно-генетическом плане этот универсальный эволюционизм как абсолютный новационизм есть Самоорганизация, некий, направляемый кем-то творческий Акт, целью которого является, например, в эволюционизме Тейяра де Шардена «точка Омега» (фактически Бог) или живой Бог верующих (без кодирования знаком), высший Разум (бог рационалистов) или просто дурная бесконечность. В любом случае развитие начинается или останавливается либо в каком-то фиксированном Субъекте, который вечен, либо в хаосе бесконечности. Однако бесконечность, будучи бесцельной, допускает любые повороты, превращения и возвраты. Значит, однонаправленного «развития по-научному» не получается. Идея развития не научна как таковая. Не редукционистская. Неудивительно, что в физике продолжают существовать другие модели Вселенной: стационарная, пульсирующая, «схлопывающаяся» «матричная» и т.д. Каждая из них имеет своё теоретическое и эмпирическое обоснование, аргументы «за» и «против», по силе они нередко кажутся одинаковыми. Не нам судить, кто из «физиков» прав.

Однако философия без привязки к большой теории обойтись не может. Осуществляя её, надо помнить об обусловленности науки нашим жизненным миром, особенно в социально-культурном плане. И, наоборот, о влиянии технонауки на него. Окончательный аргумент в выборе должен быть за интересами человека. С этой точки зрения в нынешних обстоятельствах эволюционизм не может быть философией людей, их выживания. Универсальный эволюционизм – предельно обобщённое выражение идеологии линейного прогресса, когда он выходит за пределы социума и распространяется на мир в целом, в результате чего все формы сущего представляются предпосылкой какой-либо одной, той, что признается высшей или (по времени) – последней. Причиной такой универсализации является стремительное возрастание роли искусственного в окружающей нас реальности, через призму которого начинают рассматривать всё. Искусственное из-обретается, проектируется, «творится» – изобретается/творится и остальной мир, в том числе его прошлое и настоящее. Естественному, рождено-смертному человеку и «до-мысленной», не переработанной природе в искусственном мире не остается места. Потому что она – природа, и он – человек – не последние и не «высшие» состояния бытия. Последними, значит высшими, являются последние технологические достижения, которым сдают «на исправление и усовершенствование» человека. А это открывает дорогу, по которой человечество уже ходило. Отобрать самых лучших! Лучших улучшить! Тогда, признаться, технологии не позволили – в первой половине XX века убивать умели прямо. А сейчас технонаука «доросла» – каждый, сие читающий, носит в кармане смартфон – суть подключен к Сети. Немного подождать – по сети начнем не только говорить, а и думать вместе. Ну те, кого не отключат «за устаревший протокол». Сольют все и вся в одно. Если сильно повезет – может статься даже новый Бог получится. Сверхразумный, абсолютный, вневременный! Конвергентный! Мертвый, правда, как и м(т)ы в нем – безжизненном «пространстве» всевеличия…..

Философия сохранения любого сущего должна исходить из того, что бытие в целом какой-то высшей цели не имеет, что это реальность, отдельные части, сингулярности, «системы», уровни которой, взаимодействуют друг с другом. Это идея коэволюции. Как атрибут бытия она допускает одновременное разнообразие его форм и состояний. В отличие от идеологии прогрессизма, предполагающей отрицание одной системы другой, коэволюция предполагает их совместное развитие в рамках некой целостности взаимодействия. Они – со-у(ю) зники. Это динамическое, внутренне расчленённое, субстратно разнородное состояние универсально коэволюционирующего целого. Его компоненты связаны друг с другом не субстратом, а единством той или иной функции, местом в структуре/сети существования. Внешней среды для него нет, она трансформируется в способ взаимодействия включенных в него компонентов. Такой подход позволяет учесть специфику одновременного (со)существования и поддержания самости естественного и искусственного, живого и мёртвого, человеческого и иного.

Коэволюция – это неоконсервативная «модель», «схема» Вселенной, признающая самоценность всех её бытийных форм, в соответствии с их сущностной природой. Коэволюция – модель «коммуникативной онтологии». Она, конечно, философская, умозрительная, но не более, нежели многие другие модели, выдвигаемые в физике и фундированные математическими выкладками. За этими выкладками обычно всё равно стоит какая-то содержательно-смысловая идея, мировоззренческая концепция. Для коэволюционно-коммуниционирующего мира нет внешней цели, она у него «в себе». Также и у его отдельных миров, направленных на иное, которое, в свою очередь, служит их бытийности. Это значит, что можно говорить о взаимо-со(во)-купно-действии миров жизни и миров разума без их редукции к какому-либо одному из них. В том числе, и прежде всего, не допуская подмены качественной человеческой реальности информационно-компьютерной, гуманизма трансгоманизмом, проживания Бытия – его техногенным моделированием.

В тысячелетних спорах о природе сущего, Вселенной идея коэволюции как онтологической коммуникации порывает с его/её господствовавшей «аристотелевской», иерархической трактовкой как единственного мира и опирается на модель (концепт) множественности миров. Она является полионтической, мультиверсалистской. Как показал знаток данной проблемы В. П. Визгин, это линия атомизма, Н. Кузанского, Дж. Бруно, Лейбница. «Природа не только соединяет вещи, – реконструирует он принципиальную идею Дж. Бруно, – но и заботливо их разделяет, что означает, что разъединение, множественность и разнообразие ценны сами по себе, так как настоящее единство живо именно неунифицированным разнообразием»⁴.

В истории идей данная линия была маргинальной. (Дж. Бруно сожгли в т.ч. за неё). Однако именно в этом направлении должна, по-видимому, идти наша мысль в связи с кризисом, вызванным постмодернистским отрицанием мира и человека в нём, вернее, с поисками выхода из сложившегося самоубийственного положения. Выхода, если не получается «возврата к Платону», путем другой, «спасающей» человека парадигмы моделирования реальности. Возникает задача создания «позитивного постмодернизма», решением которой в какой-то форме занимают(ли)ся(ь) его последние могикане или, лучше сказать, «after-постмодернисты». Ведущий из них, Жан-Люк Нанси вместо (после) постмодернистских опытов деконструирования метафизики предпринял её новую реконструкцию, связывая это предприятие с идеей множественности миров. «Существование, – формулирует он исходный тезис своего проекта, – существует во множественном числе, единично множественном. Следовательно, формальное фундаментальное требование, видимо, таково: в отношении бытия не может быть выдвинуто даже предположение о том, что оно является просто единичным. Его единичность множественна в самом своём бытии. Из этого следует не только, что бытие-друг-с-другом не должно пониматься исходя из положения о едином бытии, но, что напротив, именно единое бытие (бытие как таковое, абсолютное бытие, или ens realissimum) должно пониматься лишь исходя из бытия друг-с-другом (курсив Ж.-Л. Нанси – В. К.)⁵.

Соглашаясь с подобным подходом, мы не можем на него полностью, т.е. бытийно, опереться. В силу природы постмодернизма, полионтизм в нём сводится к «дигитальной онтологии», виртуалистике, а истиной бытия объявляется матема и её «пустые множества». В своём дальнейшем развёртывании проект Ж.-Л. Нанси поразительно напоминает слепок с взаимодействия агентов (Множество), объединённых универсальной коммуникационно-информационной Сетью (Единство). На(по)следники постмодернизма не могут освободиться из плена информационности и когнитивизма, им уже трудно представить, будто что-то существует за пределами языка, знания, текста, вне их граммато(логической) паутины (как страшно оторваться от всё более плотно окружающих нас, грозя замуровать в искусственном мире, экранов и симулякров). Представляется, что идея коммуникации множества миров должна разрабатываться в бытийно-физическом и антропологическом плане, в русле субстратно-коммуникативной онтологии и смыслового, ценностного подхода, а не (только) когнитивного моделирования. В отношении каждого отдельного мира она ориентирует на возможность взаимодействия и диалога с ним, исходя из того, что, как писал идеолог универсального диалогизма М. М. Бахтин, «ничего окончательного в мире ещё не произошло, последнее слово мира ещё не сказано, мир открыт и свободен, ещё всё впереди и всегда будет впереди»⁶.

Концепт коммуникативного полионтизма – это Единство во множестве, Со-бытие, но далее, в отношении характера составляющих его миров и их взаимодействия – вопросы, открытые на разных уровнях знания. Речь может идти о бесконечно актуальных или потенциальных множествах; или когда бесконечное множество мыслится как потенциальное, а единство как актуальное, задаваемое субъектом, например, при постулировании «жизненных миров» в феноменологии; о взаимодействии единства и множества по принципу континуальности, голографии – всё в одном, одно во всём; или о моделях синергийного существование миров «неслиянно и нераздельно», подобно Троице, хотя не ограниченное базисным минимумом бинарной логики, а «неслиянно и не раздельно» в масштабах множества миров. И т.п. научно-теоретические модели, особенно на уровне квантового мира, при обсуждении которых философии не следует претендовать на сколько-нибудь квалифицированный голос. Она рефлексируeт над принципами и общим движением мысли, над Zeitgeist, при том ценностно, оценочно. Что мы и пытаемся делать, отдавая предпочтение полионтической парадигме как более адекватному началу для обоснования права на выживание «традиционного» человека. В вопросе Генезиса ей соответствует не креационизм в виде возникновения из ничего, а принцип феноменологической манифестации бесконечно вечного. В дарующей нам надежду коэволюционно-коммуникативно-полионтическо-эстетической редакции книги Бытия сказано: «В Начале было Всё. И Всё было у Бога, и всем был Бог».

Глава 2
Коэволюция рациональных субъектов деятельности (РДС) и ментальных агентов коммуникации (МКА)

Великие имена и системы метафизической философии представляются сейчас недосягаемыми вершинами человеческого духа. В оправдание нашего времени можно сказать, что Платонам и Кантам, даже Марксу было легче: они жили в одном, соразмерном их органам чувств и мысли мире. Он существовал, и его воспринимали как субстанциально однородный, родственный человеку, «свой». Вселенная виделась состоящей из макрообъектов. В ХХ веке люди проникли в микро-и мега миры, наряду с предметной, возникли так называемая виртуальная реальность и нанотехнологии. Вселенная, по представлениям науки, из вещественно-энергетической превратилась в квантово-информационную. Итогом подобной теоретической и практической экспансии человечества стало появление среды, сфер, пространства, в которых оно действует, но жить не может. Утратив адекватность, мир перестал быть тождественным его дому. Перестал быть нашим Домом. Эта ситуация не может не влиять на сознание людей, характер исследования существующих и конструирование новых реальностей. Актуализация нескольких возможных миров, полионтизм, многозначная логика – вот чего не знала классика и с чем непременно, не голословно, а фундаментально нужно считаться при обсуждении судьбы человека, проблем философии и методологии.

РДС как концепт модернизма

Историческим итогом классической философской мысли, её высшим теоретическим достижением следует признать, скорее всего, принцип Деятельности. В нем выражается суть и дух модернизма, процессов «модернизации» как обработки и преобразования наличных предметных форм, эпоха промышленно-индустриального общества. Он пришёл на смену наблюдению, восприятию и созерцанию мира, его отражению. Отражение – принцип реализма, стремления наиболее адекватно воспроизвести, «открыть» и ос(при)своить природу, встраиваясь в ход её развития. Такое отношение к миру характерно для аграрного – шире, традиционного общества. С возникновением деятельности, по закону исторической компрессии времени тысячелетний идеал «подражания природе», отражения природы человеком (ОПЧ) был поглощен принципом трансформации и стал рассматриваться как его предпосылка и момент. Реализм ушел в подземную часть фундамента величественного здания Модернизма.

Как сейчас, так и раньше, «победитель получает всё». Восторжествовавшая в отношении к миру деятельность стала парадигмой, т.е. универсальной призмой, через которую он рассматривается, при том не исторически, а «от века». В индустриальную эпоху деятельность предстает основой, на которой вырастает человеческое общество sui generis, она рассматривается как способ его существования, субстанция Бытия. И – «Сознания». Которое – сознание, разум, рациональность – по своей сути, есть деятельность, только сублимированная, взятая как идеальное. С другой стороны, деятельность есть сознание, разум, рациональность, только взятые не теоретически, а онтически. Деятельность – это реализованное сознание, а сознание – это интериоризованная деятельность. Сознательный, рациональный, разумный человек есть Субъект. Человек как субъект отличается от других форм сущего, тем, что он разумный, сознает и поступает рационально. В данном качестве, однако, человек-субъект не приходит в мир «готовым», пред–данным деятельности, он возникает в её процессе, соз(и)дается ею. Homo sapiens как рационально действующий субъект (РДС), порожден, сотворен деятельностью, которая есть Мир человека, равный миру его Деятельности.

Рационально действующий субъект – это воистину Троица. Только земная, а не божественная. Все три его характеристики предполагают, обосновывают и завершают друг друга, существуя «неслиянно и нераздельно». Рассмотренный как троица, принцип деятельности человека становится концептом. Для людей с их бинарной логикой концепт троичности универсален: три кита, на которых стоит Земля; три ипостаси Божества: Отец, Сын, Святой Дух, а также соответствующие им секуляризованные сущности: красоты, добра, истины и составляющие человека тело, душа, дух; трёхмерность пространства, трёхмерность времени и их единства (хронотоп); три грамматических лица в языке – все это не случайный набор измерений. Это количественно-математический фундамент, «трансцендентальная схема» субстанции человеческого бытия, обеспечивающая теоретическую устойчивость выражающего его сознания. Сознания в феноменологическом предметном мире, «мезокосме», в котором мы живём и действуем как целостные телесно-духовные существа.

Не требуется особых доказательств, что для современной философии концепт троицы значим, прежде всего, как рациональная деятельность субъекта и в этом качестве он активно, много и плодотворно, разрабатывался в России, в советскую эпоху. Более всего в руслемарксистскойфилософско-психологическойтрадиции(Г.Лукач, Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, Э. В.Ильенков, В. В. Давыдов). Но не только, а например, опираясь на И.-Г. Фихте, М. Вебера, Г. Башляра, а также «безосновно», отказываясь от связи с прежней классической философией, Г. П. Щедровицким в русле возглавляемого им системомыследеятельностного движения (СМД). Вполне уверенно можно утверждать, что достигнутые здесь результаты не превзойдены никакими другими направлениями в объяснении природы социальности, рассмотрении генезиса и сущности субъекта, содержания проблематики рационального. По своей убедительности они остаются недосягаемыми для позитивистско-сциентистских течений, объясняющих сознание физиологией мозга в контексте соотношения body-mind или отрывающих его от какого-либо земного субстрата. Соответственно, такая же разница в понимании человека, его перспектив и мира вообще. Казалось бы, опираясь на эти выдающиеся результаты, использовав их, надо идти дальше, выявляя исторические границы данной парадигмы, её необходимые изменения, учитывая «вновь открывшиеся обстоятельства», связанные с небывалыми научно-техническими достижениями конца ХХ – начала ХХ1 века, особенно «революцией миров». Или, раскритиковав, отвергнуть как более не отвечающие новой эпохе. Но вот загадка, а может быть чудо…

В настоящее время парадигму деятельности, концепт РДС просто забыли, как будто её никогда не было. Как корова языком слизнула. Вместе с Советским Союзом. В философских учебниках, программах для аспирантов по философии и методологии науки она теперь даже не упоминается. В сущности, это такая же идеологическая коньюнктура, как и раньше, только с другим знаком, согласно который марксизм «опровергнут». Но кто/что его опровергло? То, что в действительности осуществилось не всё, в нём предполагавшееся, говорит лишь о том, что это «фальсифицируемая», исторически конкретная теория своего времени, его проекция в будущее. Для времени становления и расцвета товарно-денежного капиталистического хозяйства, предметно-индустриальной цивилизации, т.е. для модернизма, более мощной теории объяснения особенностей и законов их существования, собственно говоря, нет. Главным доказательством этого был и является факт широчайшего практического распространения деятельно-преобразовательного подхода, его всестороннее влияние в индустриальную эпоху, особенно в социальной сфере. Идеал рационального, активно действующего, во всем самостоятельного субъекта настолько распространился, что для его концептуального выражения в социологии возникло специальное понятие – Актор.

Однако, был или является? Носители новых «идеологических чудес» стремятся представить дело так, что не только не является, но и не был. Идущее на поводу подобной «забывчивости» теоретизирование, неизбежно впадает, как сейчас происходит, в путаницу. Оно хочет выразить характер и особенности наступившего постмодернистского времени и, исходя из него, понять бывшее, и еще продолжающее существовать состояние мира, не считаясь с тем, что данное состояние ему не соответствует, его категориями не описывается. С другой стороны, из-за бессознательной приверженности модернистской парадигме и фактического сохранения многих, продолжающих отвечать ей реальных феноменов, подобному теоретизированию в понимании новых событий не хватает решительности. Оно половинчато, не концептуально, тем более не парадигмально. Здесь важно, твердо определив, чем новое уже не является, не втискивать его в когда-то эффективные, но перестающие работать понятия, а к старому не пытаться применять не отвечающие его сути подходы. Если же их соединять, то отдавая отчет, где и насколько можно, а что бесполезно или категорически нельзя.

МКА как концепт постмодернизма

Но пока, увы, нам придется покинуть мир субъектов, занятых рациональной деятельностью. Некоторые бы сказали: «и общением», утверждая, что человеческая жизнь не сводится к деятельности, рациональное не заменяет чувственное, актор не исчерпывает личности. Однако в большинстве случаев им бы разъяснили, что надо различать 2 типа деятельности – один, направленный на предметы, другой на другого человека. Никакого самоценного «общения» нет. Всё – деятельность. Сплошная деятельность. Тем не менее, если хотеть в этом актуальном мире остаться, мы должны с ней расстаться. Ибо кругом, везде, вверху и внизу, посмотрите налево, посмотрите направо – вместо деятельности возникло нечто совсем другое: Коммуникация. Сплошная коммуникация!

Это значит, что произошла информационная революция, и нас накрыло, унесло вызванным ею цунами в информационный океан. Все стало информацией: окружающая реальность, ее виды и состояния, да и сам человек есть разные формы кодирования единой информационной субстанции. Предметно-индустриальная цивилизация сменяется виртуально-информационной, модернизм превращается в постмодернизм. Постмодернизм сам о себе и о нём говорит(ся) Бог знает что, но его историческая суть – становление мира, образовавш(ующ)егося в результате замены вещей отношениями, материальных процессов виртуальными. Это мир, который не изменяется, а изобретается, и в котором все, кроме информации считается видимостью. Иллюзией, «вторичным качеством» (в том числе), является наша старая добрая макро-вселенная, ибо статус подлинности приписывается квантово-информационным полям и виртуальным реальностям. Что касается коммуникации, то это про(воз)бужденная, активизированная, пульсирующая, туда-сюда передающаяся, о-кликнутая и «кликающая» информация, ее «живая», функциональная ипостась. Коммуникация – антропологизированное состояние информации, через которое она открывается человеку, делается ближе ему. Хотя в сущности это одно и тоже.

Поскольку в непосредственной практике мы всё толще завертываем себя в паутинный кокон коммуникации, в «гуманитарных», около и собственно философско-теоретических кругах информационный бум сменяется коммуникационным: основываются журналы, открываются кафедры, создаются факультеты коммуникации. Коммуникация больше не является средством связи между вещами, телами и субъектами, т.е. способом передачи содержания. Она онтологизируется: media is message – объявил в конце ХХ века М. Макклюэн. Оказывается, что до, и без коммуникации у людей не может быть никаких понятий, они создаются в процессе коммуникации (как раньше в процессе деятельности). «Трансмиссионная» модель коммуникации сменяется «конститутивной», т.е. бытийствующей. Параллельно К.-О. Апель развивает идеи о том, что основой сущего является идеальное коммуникационное сообщество и, вспоминая Канта, вводит понятие «априори коммуникации». Буквально до абсурда, до патологии, считая коммуникацией всё, что можно помыслить, доводит коммуникационизм Н. Луман. Место Бога или материи (самое слабое, требующее веры, место в «староевропейской» метафизической философии), место кантовской трансцендентальной и гуссерлевской аналогизирующей апперцепции (самое слабое, требующее веры, место в обосновании трансцендентализма и феноменологии) отныне занимает коммуникация. Да ладно бы «от-ныне». Так нет, /от/всегда и навсегда. Коммуникацию всерьёз предлагают считать субстанциальной сущностью мира и человека. Новая редакция Книги Бытия теперь, по-видимому, должна быть такой: «В Начале была Коммуникации. И Коммуникация была у Бога, и Коммуникацией был Бог. Всё через неё начало быть, и без Неё ничего не начало быть, что начало быть». Очередное, (которое по счёту?) «архе». В которое опять-таки надо верить, хотя не как в Бога или апперцепцию, а как в материю, ибо теперь коммуникация нам тоже «дана в ощущениях» Правда, на экранах, в окружающей нас компьютерной технике. Вот какова сила положения, что «бытие определяет сознание», т.е. задает концептуальную схему представлений о мире, порождающую, если не пытаться ее отрефлексировать, без(д)умный и опасный теоретический презентизм!⁷

Критики постмодернизма обычно порицают его адептов за «смерть субъекта». Что мол за эпатаж и к чему такое жестокосердие. Но это только последовательность. Субстанцией мировой универсальной сети является бесконечное число возможных отношений между её элементами. Если этот элемент человек, то он лишается присущих ему облика, возраста, пола, национальности, физического поведения, то есть идентичности. Он присутствует в ней мыслями, через стиль, а у кого их не хватает, пытаются выразить свою субъектность хотя бы искажением орфографии (отсюда: превед, медвед и прочее языковое хулиганство), от чувств остаются их графические обозначения, «смайлики». Ментальная коммуникация направлена не на существующую реальность, а на самоё себя и в то же время от самой себя. К другому. В том числе к себе как другому. Так возникает Агент. В отличие от субъекта он не обладает самостью, ибо всегда «представитель» (другого, «резидента»). А «резидент», в свою очередь, представитель первого агента, предстающего в качестве резидента. В результате резиденты-субъекты становятся агентами коммуникации. Агент может быть не обязательно живым и не обязательно человеком. Для коммуницирования в сети это неважно. Главное, чтобы были идентифицированные или неидентифицированные узелки, складки, складки складок и прочие «сингулярности» в потоках информации. Если этот агент все-таки человек, то возможно его назовут «человеческий фактор», «персонаж». А если он (по старой памяти) интеллигент или (по оперативным воспоминаниям) интеллектуал, то теперь его правильнее называть интеллагентом. Вместо субъекта деятельности – (интелл) агент коммуникации. Таков, видимо, ответ на вопрос: «Кто приходит после субъекта?», сильно занимающий в последнее время, переживающую «экстаз коммуникации» (Ж. Бодрийяр) пост-постмодернистскую философию. Sic transit Gloria mundi – так проходит мирская слава человека, когда он становится пользователем информационных сетей, т.е мухой в паутине, которую, в бытность субъектом-пауком сам сплел. Быть компетентной, знать куда и как нажать – главное на что муха может рассчитывать, ориентируясь в этом новом мире.

Можно ли говорить о рациональности агента, то есть существа переставшего быть субъектом, не ставящего собственных целей и не занятого деятельностью? Вряд ли. Его сознание трансформируется в мышление или, точнее, в интеллект. О необходимости разделения сознания (продукта мыследеятельности) и мышления (продукта ментальной коммуникации) в последние годы жизни настойчиво и сознательно размышлял Г. П. Щедровицкий⁸. Суть их различия в том, что рациональность, сознание обусловлены предметным содержанием, образами и смыслами – это Слово, семантика, Logos, а интеллект и мышление связаны с чистой формой, схемами и знаками – это Грамма, когнитивистика, Mathesis. Это разные уровни абстрагирования в воспроизводстве и конструировании реальностей. Первый – феноменологический, качественный, идеальный, адекватный нашей макро-вселенной, он предопределен природой человека как живого телесного существа. Второй – когнитивный, количественный, трансцендентальный, которому природа человека причастна, но он выходит за её рамки. В отличие от рацио(логоса) , тем более чувственности (поэзиса), интеллект(матезис) лежит в фундаменте искусственного технического мышления, он «естественный» язык описания квантово-механической и виртуальных реальностей, инструмент и средство для строительства других возможных миров.

Если же всё-таки говорить о коммуникативном мышлении в терминах логоса и рациональности, то это своего рода авторациональность. Она не имеет внешней цели. Рационально всё, что позволяет поддерживать коммуникацию. Фактически это пострациональность, то, что приходит на(в)место рациональности. Коммуникативность. Всегда быть on-line – для функционирования в информационном мире этого вполне достаточно. Знаменитое выражение М. Макклюена «Средство сообщения есть само сообщение» можно перефразировать: «Рациональность коммуникации есть сама коммуникация». В таком качестве она может стать противоположностью рациональности. Как агент – субъекту. Как виртуальное – социальному. Будучи носителем скорее информации, нежели собственных мыслей, (интелл) агент перестаёт быть не только интеллигентом, но и интеллектуалом. В перспективе он будет трансформироваться в Artifitial Intellegence, или станет материалом для него, когда сапиентность окончательно уйдет от человека и тогда то, что было им, придется именовать (уже начали) каким-нибудь «гомутером» (гомо+компьютер), а то, что было интеллагентом, каким-нибудь «интеллартом».

А пока, подобно рациональной деятельности субъекта, ментальная коммуникация агентов составляет троичный концепт (МКА), элементы которого друг друга предполагают и поддерживают. Коммуникация осуществляется через агентов, но нет и агента без коммуникации, «родной» сферой функционирования которой являются бессубстратные, чисто ментальные процессы. Это базисный концепт информационной реальности. Аналогично тому, как через интенциональную по своей сути информацию, разрешается противоречие между материальным и идеальным, в нем разрешается противоречие между чувственностью и рациональностью, общением и деятельностью людей. От чувственного общения остается его самоценная, в виде собственного переживания, пассивность, а от рациональной деятельности ее абстрактная, перерастающая в трансцендентализм, активность. В результате синтеза этих двух оскоплённых противоположностей и рождается ментальный коммуникативный агент (интеллагент). Для него, в отличие от субъекта, бытия нет. Оно трансформируется в со-бытие, в котором «традиционное» физическое пространство-время преодолевается. Ментальный агент всё воспринимает здесь и сейчас, в реальном (нулевом) времени и безвещном (непротяженном) пространстве. Идеальной – беспространственной и мгновенной – передаче информации ещё мешают органы нашего чувственного восприятия, «экран», но работа по её совершенствованию кипит во всех технопарках, и в ближайшее время коммуникация сможет осуществляться «от мозга к мозгу», «от чипа к мозгу и обратно» или «от чипа к чипу». С другой стороны, перед интеллагентами вот-вот откроется возможность отправлять в сеть свои образы, звуки, даже запахи и тогда коммуникация будет онтологией полностью технически симулированного мира. В обоих вариантах, однако, предметное сущее и естественное телесное существование человека «уходят на дно», в историческую предпосылку искусственных виртуально-коммуникационных процессов.

КВМ как концепт полионтизма

Кто хочет, тот видит, как на наших глазах возникают разные по своей природе миры, распространяются новые возможные формы – микро, мега, нано, вирту и т.д. реальности. Все они посылают свои бытийные импульсы, влияя на мировоззрение, чувствование и образ мыслей несчастного, телесно всё ещё живущего в макромире человека, взявшегося рассуждать насчет их и своей судьбы. Представляется, что в этих условиях надежду на хотя бы минимальный успех подобного занятия дает признание принципиальной полионтичности бытия и непременный учет, вытекающих отсюда последствий. Концепт коэволюции возможных миров (КВМ) и выбор онтического контекста теоретизирования – вот что становится важным для его смысла, не говоря об успехе. Без различения «миров» и задаваемых ими разных парадигм мышления, без выбора нашей реализации того или иного возможного мира, мы обречены на постоянную смысловую путаницу, бесплодные попытки скрещивания ужа и ежа – на суе-ту. На эффекты, как если бы пытаться совмещать аристотелевское представление о покоящихся вещах, для приведения которых в движение нужен посторонний толчок, и ньютоновскую картину их непрерывного движения, для остановки которого нужно внешнее усилие или трение. На «схоластику по-научному».

Типичным примером такой весьма авторитетной и высококвалифицированной современной схоластики является теория коммуникативной деятельности, выдвинутая, как известно, Ю. Хабермасом и как всегда с опозданием творчески подхваченная в нашей литературе, особенно в аспекте «коммуникативной рациональности». Ю. Хабермас, спасая модерн от постмодернизма, («модерн – незавершенный проект»), хотел его усовершенствовать путем расширения понятия деятельности – с социальной до коммуникативной. (Аналогичным образом расширяется и рациональность – с человеческой до универсалистской). Это благие намерения, которыми вымощена дорога к истощению, вплоть до утраты, смыслового содержания того и другого феномена. Со снятием их оппозиции, и социальная по своему генезису деятельность, и интеллектно-техническая по своей сущности коммуникация лишаются самости, а целевая по своей природе рациональность (сознающее мышление), и инструментальный по своей природе интеллект (исчисляющее мышление) теряют отличающие их друг от друга особенности. От каждого, растянутого до просвечивающих дыр, понятия остаются полупустые или вовсе пустые оболочки. Между тем, по мере распространения искусственных форм ментальности, специфически постчеловеческая роль коммуникации и информационно-виртуального интеллекта, в сравнении с деятельностью и био-социальным сознанием, становится определяющим фактором нашего нового положения в мире. Hic Rodos, Hic salta! Здесь надо тематизировать и проводить философские дискуссии о способах сохранения смысловой духовности человека в бездуховно-цифровой технологической реальности.

Упорные, но малопродуктивные усилия получить концептуальный приплод от скрещения рационального ужа и коммуникативного ежа, скрывают остроту их внутренней противонаправленности в пост(мета)физическое время. Чтобы как-то приблизиться к пониманию этого противоречия, надо, для начала, опереться на различие между постмодерном, в котором представлены все исторические итоги человеческой эволюции, и постмодернизмом как идеологией его новейшего этапа – информационной цивилизации. Это необходимая предпосылка для отказа от представлений о едином, монистическом и целепрогрессирующем мире, движущемся к какой-то высшей точке, а фактически к небытию (точка – графическое обозначение ничто). Как и для отказа от универсального эволюционизма в пользу идеи коэволюционного взаимодействия. Когда говорят об эпохе постмодерна, рассматривая постмодернизм лишь как одно из, хотя и дающих ей название, течений, то это движение в сторону множества миров. Однако, недостаточно решительное. Когда различают разные типы рациональностей, то это движение в том же, плюралистическом направлении. Однако, недостаточно принципиальное. Надо довести эти тенденции до конца, до признания наступления эпохи полионтизма и в данном её контексте искать место человека, обосновывая его право оставаться в своем телесно-духовном качестве, заботясь о формировании и сохранении мира, соответствующего константам его идентичности.

Установка на коэволюцию возможных миров ориентирует не на создание химерических понятийных гибридов типа «опережающее отражение», «агент деятельности», «субъект коммуникации», «коммуникативная рациональность», «информационный субстрат» и т.п., а на выявление онтической природы этих понятий, контекстов их адекватного применения. Тогда можно ставить вопрос о взаимодействии субъектов и агентов, рациональности и коммуникативности, обсуждать, при каких условиях они могут переходить друг в друга, с какими издержками и вообще, возможно ли, например, занятому бизнесом актору сохранить способность к общению и эстетическому созерцанию, и, придя к семье, быть бескорыстным, остаться личностью; удастся ли, на какой стадии, агенту виртуальных сетей, отключаясь от компьютера, вновь обрести субъектность, т.е. волю к постановке внешних целей и предметной деятельности; каковы пространственно-временные границы информационной трактовки развития человечества, а где это приводит к абсурду, когда заявляют, что первобытные люди ходили на охоту не за мясом, а за недостающей им информацией. Вместо скрещивания ужа и ежа он предлагает правила их совместного выживания в природе, очерчивая контуры и механизм решения возникающих при этом проблем. Концепт коэволюции возможных миров противостоит редукционизму и прогрессизму в трактовке как общества, так и вселенной, признавая самоценность любого типа культуры и качественного состояния реальности. Это своеобразный эстетизм, обновленный, «(пост)диалектический» методологический фундамент для историзма, конкретности, антропологического феноменологизма и герменевтики в условиях пост(не) классического этапа развития науки и философии.

Исходя из концепта полионтической коэволюции ответ на вопрос «Кто придет после субъекта?» может звучать: квази-субъект, человеческий фактор, агент, зомби, персонаж, сингулярности и т.д. – до Никто. Или – сохранится и Личность, Субъект, если человек в этом полионтическом мультиверсуме будет поддерживать мир, адекватный его традиционной биосоциальной природе; оставлять для нее пространство бытия, возвращаться к ней из микро-мега и виртуальных реальностей, как моряки на сушу, космонавты на Землю. Или улетит в глубины космоса, переконструируется, «усовершенствуется» биотехнологиями в духе проектов трансгуманизма, перестав быть не только личностью, субъектом, но и человеком. Побывав в мирах чистой деятельности и коммуникации, важно уметь возвращаться в мир Жизни; уметь двигаться не в одном, тупо прогрессистском направлении, а в разных, включая «обратно», «в порт», вплоть до истоков; не слушать сирен иммортализма, обещающих техническое продление разума за счет уничтожения жизни. Это относится не только к практикам, но и к теоретикам высоких новационных технологий. Как люди, работавшие в сфере Иного, в опасных радиоактивных зонах и агрессивных химических средах, возвращаясь, проходят шлюзование, радиационный контроль, тщательно мылятся и долго моются, так философствующие учёные (философы науки), занятые общенаучным, постмодернистским, трансцендентальным теоретизированием должны проходить аналогичные процедуры. Проходить через гуманитарные (этические, эстетические, религиозные, экологические, общефилософские), а также политико-правовые фильтры.

В условиях ведущих к обессмысливающих нашу жизнь скоростей, к тахогенному отчуждению, не успев в большинстве случаев даже узнать, что такое деконструировавший субъекта постмодернизм, его, вслед за субъектом, тоже хоронят. Как он покончил со всеми формами традиционной культуры, приставив к ним «пост», так теперь толкуют о его конце. Особенно нетерпеливые объявляют о конце глобализма. И антиглобализма. Смерть за смертью, как оборотная сторона новационности, рас-плата за неё. Не теоретизирование, а сплошная похоронная процессия. Тем более, не знают, кто/что придет после них. После постмодернизма. Некий after-postmodernism с «коммуникативной интерпретацией Другого»? Это дополнительный неясный вопрос в объяснении неясного.

В свете концепта коэволюции возможных миров ответ может звучать так: постмодернизм как превращённая форма теоретического выражения экспансии информационно-коммуникационой реальности, отражая замену человеческого мира Иным, будет перерастать в трансмодернизм Трансмодернизм – это выход «за» пределы человеческого бытия, прыжок «через» его границу.⁹ Или, при сохранении разных видов реальности, мы имеем право и должны говорить о полионтизме. Эпоха постмодерна, если человечество хочет выжить, должна стать эпохой плюралистской, полионтической. После постмодернизма – полионтизм, или «поли-пост-модернизм», «мультимодернизм» (как примет язык и научная мода), что предполагает со-бытие, всех присущих человеку форм жизнедеятельности. Поскольку и насколько он способен их выносить, сохраняя свою телесно-духовную целостность и идентичность. Свою Форму. «Устойчивость». Нужно заботиться не об устойчивости развития, а об устойчивости человека и его общества в процессе развития. Концепт полионтизма – это Единство во множестве, синергийное существование миров «неслиянно и нераздельно», как в Троице, однако, не ограниченное только базисным минимумом бинарного мышления. С точки зрения генезиса ему соответствует не креационизм в виде возникновения из ничто, а принцип феноменологической манифестации бесконечно-вечного. В полионтической редакции Книги Бытия сказано: «В Начале было Всё. И Всё было у Бога, и Всем был Бог».

И будет.

Глава 3
Человек и “умная” техника: параллельная эволюция

Технологическое развитие современного мира впечатляет. Представления фантастов XX-го века о возможностях техники, о том, что реально практически все создать “руками” человека, все отчетливее проявляются в нашей повседневности. Создание компьютеров и их повсеместное распространение породило безграничное поле для создания сложных вычислительных систем. Объединение этих систем в единое целое – Интернет – превратило компьютерно-цифровой мир в полноценную, самостоятельную и «постестественную» для человека реальность, с которой он взаимодействует так же, как делает это с Космосом или Мировым океаном.

История развития человеческой техники (в широком смысле этого слова) условно равна истории человеческой культуры. Создание определенных инструментальных артефактов было призвано дополнять человека, исправлять его недостаточные возможности, наделять новыми способностями. Фактически, человек отделил от себя часть эволюционного процесса, переложив свое собственное развитие на более динамичную, активную и управляемую область – технику. Тем самым он, с одной стороны, сделал самого себя более общим, усредненным, а с другой – лучше приспособленным к изменениям, которые смог компенсировать артефактами. Стал менее “звериным” (выделился благодаря этому из мира зверей) и более “человечным” (культура как мир артефактов)¹⁰.

И процесс “параллельной” эволюции пошел. Отдельная часть человека, его дополнительный филиал, стал развиваться, позволяя человеку все меньше и меньше развиваться самому. Современный человек менее сильный, хуже справляется с непривычными условиями, его иммунитет слабее. Но, при этом, он обладает средствами, которые помогают ему буквально двигать горы, выживать в Арктике и в космосе, жить дольше, чем его далекие предки и при определенном негативном развитии событий – даже уничтожить отдельно взятую планету в считанные часы.

На пути к этому человечество пережило три промышленные революции и сейчас стоит на пороге новой – Четвертой. Каждая из них привносила серьезные перемены в жизнь общества и каждого индивида. Каждая превращала его в более “человечного” человека – более усредненного, лучше приспособленного изменениям среды, но в тоже время – менее готового переносить эти изменения без помощи созданных им артефактов. Первая, как известно, характеризовалась переходом от ручного к машинному труду, тем самым “освободив” человека от его физической силы. Вторая стала основой для появления поточного производства с применением электричества. Оно расширило горизонт возможностей человечества, позволив уйти от количественных ограничений сырья – из нефти, газа и пластика стало возможно создать все и вся. Третья привнесла информационно-компьютерные технологии. Они повысили скорость обработки и передачи информации, активное распространение доступа к Глобальной сети, сократило расстояние между людьми и привело к формированию “Глобальной деревни”¹¹, где каждый может общаться с каждым. Четвертая (Цифровая) революция, которая была объявлена во время Экономического форума в Давосе стала основой для появления и развития новых цифровых технологий, к числу которых относятся: Искусственный интеллект, Машинное обучение, Роботехника, Блокчейн, Большие данные, Облачные вычисления, 3D-Печать. Каждая из этих технологий способна оказать влияние на жизнь человека и человечества, и уже сейчас активно внедряется во многих странах на государственном и локальном уровнях, компаниях, в жилищах людей и различных товарах.

Как уже было показано выше, каждая из технологических революций приводила к определенного рода “вынесению” за скобки определенных животных черт человека. Однако, до сих пор, человеческий разум, его способность к мышлению и созданию “продуктов” оставалась прерогативой исключительно человека, однако с появлением Искусственного интеллекта, эта монополия может быть нарушена.

Утрата эксклюзивности ума

Процесс переноса части функциональных способностей человека “на плечи” технологических решений, представленный как “параллельная” эволюция, можно проиллюстрировать при помощи процесса развития вычислительной техники. Развитие вычислительных технологий начиналось с разработки простых решений, которые бы позволили выполнять простейшие операции. Однако, с течением прогресса, данные решения становились все сложнее, совершеннее – брали на себя все больший функционал. Предлог подобного вмешательства – благая цель избавления человеческого разума от ненужной рутины, освобождения от обыденности, выраженное в переносе части мыслительных операций за пределы человеческого разума. Фактически, Цифровая промышленная революция ведет к слиянию технологий и человека. А это, в свою очередь, к размытию граней между физическими, цифровыми и биологическими сферами¹². Эту черту можно назвать одной из возможных определений Четвертой промышленной революции. Рассмотрим этот процесс более подробно.

Сейчас практически невозможно представить человека и общество без компьютеров, мобильных телефонов, смартфонов, доступа в Интернет и т.п. Технологическая среда плотно закрепилась в обыденной жизни человека. Многочисленные устройства обработки информации существенно изменили многие области деятельности, упростив целый ряд рутинных и лишенных смысловой нагрузки операций.

На протяжении эволюции техники человек, время от времени, опасливо относился к ней как нарушителю прежнего традиционного уклада. Всегда были те кто выступал против, как и появлялись те, кто пытался прогнозировать будущее человека в связи с появлением новых технологий¹³. Разумеется, необходимо отметить, что до сих пор существуют ситуации, когда общество (например, подписание в 1974 г. Специальной декларации о технике и моральной ответственности) или отдельные группы стремятся отгородиться от технологий (амиши, отшельники) или просто исключить влияние техники на свою жизнь (религиозные фундаменталисты). Современные технологии, по их мнению, губительно влияют на человека, противоречат их, как правило, религиозной картине мира. Однако, развитие технологий наподобие системы социального рейтинга, внедренную в Сунь-Уйгурском районе КНР охватывает все сферы жизни человека и практически не оставляет пространства для выбора. Отказавшись от подобных систем маргинальное (асоциальное) сообщество противников технологий, в конченом итоге, превратится в резервацию “Дикаря Джона” Олдоса Хаксли¹⁴.

По всей видимости, черты необратимости развертывания процесса подобных социальных трансформаций стали формироваться не так давно, так как до этого не носили фундаментального характера. Так, запись и печать текста с помощью ПК (персонального компьютера) стала существенно проще и удобнее, по сравнению с аналогичной работой на печатной машинке. Возможность разделить процессы записи и печати с помощью ПК открыла способы элементарного отображения и редактирования текста до печати, его практически неограниченной тиражируемости, возможности хранения и передачи во внепечатном (вневещественном) виде. Но, фактически, данные нововведения лишь оптимизировали процесс выполнения этого вида работ, значительно сократили расходы времени и материалов, повысили эффективность труда, но при этом не изменили сам процесс фундаментально, а, именно, последовательный ввод единичных символов с помощью нажатия на соответствующие клавиши. И не важно – печатная машинка это или клавиатура суперсовременного ноутбука. Неважно до такой степени, что даже расположение клавиши у них одинаково и используется оно еще с XIX века. Мы, к примеру, все еще не пишем готовыми словами и предложениями.

Рассмотрим еще один, более сложный, утилитарный пример – роботизированная сварка на конвейерном производстве. Казалось бы – внешне процесс сильно изменился – место электросварщика занял аппарат, который теперь выполняет его функции. Однако, механизм с электронным «мозгом» выполняет лишь обыденную, рутинную часть работы. Он не отвечает за принятие решений, не генерирует нового знания, не определяет суть процесса производства. Именно человек определяет, что, как, зачем (и прочие вводные данные) должно происходить, для того, чтобы операции механизма привели к требуемому на производстве результату. Фактически, электросварщик превращается в оператора компьютерного оборудования.

Фундаментального изменения при этом не происходит и процесс не меняется – определенный человек, имеющий необходимые знания и опыт в данной профессиональной области осуществляет соединение металлов при помощи определенного устройства¹⁵. Изменяется технология, или, точнее, техника – место электросварочного аппарата занимает механизированная установка с ЧПУ (Числовым программным управлением). Человек освобождается от рутинной, обыденной механической (физической) работы, а производство – от определенной части рисков, связанных с усталостью работника. Никакой революции не происходит – все изменения происходят в рамках вполне естественного процесса технологического развития. Иными словами, информационные технологии, используемые в данных примерах, не проникают с принципиально новые сферы жизни человека и общества, а лишь совершенствуют уже имеющиеся технические средства. Они становятся неким «буфером», который оптимизирует процессы взаимодействия человека и создаваемой им среды, тем самым высвобождая определенный массив времени, который человек может потратить на отдых или творчество.

Стоит отметить, что современное состояние развития технологий Искусственного интеллекта, несмотря на определенные успехи, все еще далеки от полного замещения человека. Отличительной чертой человека пока ещё остается способность постановки целей и задач по поиску решений. Человек, прежде всего, осознает то, ради чего совершает те или иные действия – во всяком случае, он имеет для этого все возможности. Техника, будь то примитивный молоток, или суперкомпьютер, пока еще остается в рамках заданного ей проблемного поля, не имея возможности посмотреть на проблемы под иным углом. Иными словами, эксклюзивность человека, на данный момент, заключается в его комплексной сложности – сопоставляя различные факты он имеет возможность как находить находить неочевидные на первый взгляд связи, так и попросту формулировать свое собственно мнение на основании опыта, рассуждений, культуры, социальных факторов. Несмотря на большие достижения Искусственного интеллекта в деле вычислений, обработки информации он по прежнему нуждается в том, чтобы задача была поставлена извне, т.е. человеком. На сегодняшний день техника является продолжением мысленных и функциональных процессов, но не замещает их полностью – она способна продолжать и развивать тот первоначальный “импульс”, который закладывает в нее человек, но лишена возможность формировать этот “импульс” самостоятельно. Техника пока не обрела полной “автономии”. Таким образом, на данный момент, человек все еще сохраняет свою эксклюзивность в качестве мыслителя, инноватора, философа.

Внедрение технологий: от демонстрации возможностей к новой среде

Для демонстрации возможностей информационных технологий часто используются различные области, которые прежде с ними мало ассоциировались. Например, сфера игр. В частности – шахматы. В данном случае, уже не преследуется прагматичная экономическая цель, свойственная технологическим решениям (во всяком случае, в краткосрочной перспективе). Более того, информационно-вычислительная система с одной стороны, «проникает» в новую сферу жизни человека, а с другой – фундаментально меняет сам процесс. Данный тезис требует пояснения.

Прежде всего, обратим внимание на то, что написание различных программ, способных к игре в шахматы началось, фактически, на заре программирования, как такового. В частности, разработкой данных проектов занимались такие ученые, как Клод Шеннон¹⁶, Алан Тьюринг¹⁷, Норберт Винер¹⁸ и многие другие. Притягательность данной задачи, по всей видимости, была определена тем фактом, что шахматы представляют собой легко оцифровываемую абстрактную модель, в которой человек и машина находят некоего посредника в общении. Шахматная игра имеет четко описанные правила, в рамках которых и происходит. Иными словами, шахматы изначально абстрактны и математизированны – они как-бы олицетворяют собой образ программной среды в реальности. При этом, следует также понимать, что создание шахматной программы не сводится к записи в память всех известных партий и вариантов их развития или же расчету всех возможных ходов – и то, и другое ограничено криптографически и не может быть осуществлено даже в современных технических реалиях, так как представляет собой слишком большой массив данных или последовательность вычислений. Единственное возможное решение для подобного рода «шахматной машины» – научить ее совершать «мысленные операции».

Иными словами, ПО должно иметь конечную цель в виде определенного расположения фигур и, принимая логические решения, двигаться к своей цели¹⁹. При этом, основанием для совершения логических операций в каждом конкретном случае служит некая ценностная матрица, или, выражаясь иначе, определенного рода аксиология. Иначе говоря – мыслить, как человек. Разумеется, в данном случае речь опять идет о том, что определенная группа людей создает программный продукт, который впоследствии и выступает в качестве оппонента человеку.

Создание данного продукта не имеет ничего общего с навыками и умениями создателей ПО в области, собственно, игры в шахматы. То, как хорошо будет данная «шахматная машина» играть зависит, скорее, от ее способности правильно и своевременно принимать решения, которая определяется логической верностью модели «поведения» шахматным правилам и заданной ими аксиологии данной реальности. Иначе говоря, данная трансформация не укладывается в последовательное развитие техники и технологий, как предыдущие примеры – она в корне меняет сущность и структуру процесса игры, которые, для создателей ПО, перемещаются из реальности шахматной доски в реальности программного кода. Они больше не играют в шахматы – они пишут программный код, который играет за них.

В свою очередь, это порождает еще одно обстоятельство, позволяющее говорить о фундаментальности данного изменения, – шахматы, представленные как игра, как творческий процесс, фактически, перестают быть для этих людей игрой, превращаясь в совершенной иной, скорее уже, технологический процесс. Более того, основное стремление создателей подобной «шахматной машины» заключается в попытке разработать разум, способный к самостоятельному обучению и творчеству, а, значит, в перспективе, заменить и самих создателей. На данный момент уже можно однозначно утверждать, что технологии программирования позволяют создавать машины, способные успешно выигрывать шахматные партии у человека²⁰.

Следующим шагом стала разработка программы, способной успешно выигрывать у профессиональных игроков партии в го (традиционная китайская настольная логическая игра с глубоким стратегическим содержанием, подобная шахматам). Данная задача оказалась на порядок сложнее, так как правила этой игры допускают значительно большее количество вариантов расположения фигур, более трепетны по отношению к последовательности правильных решений и, в отличие от шахмат, имею гораздо более распределенное итоговое выигрышное состояние фишек. Таким образом, наиболее сложной задачей было построение именно ценностно-аксиологической модели для принятия решений. С этой задачей удалось успешно справиться коллективу программистов из структурного подразделения компании Alphabet – стартапу DeepMind с их программой AlphaGo. При этом, необходимо отметить, что помимо этого проекта, данная исследовательская группа занимается разработкой систем искусственного интеллекта, применяемых в различных видеоиграх²¹. Иными словами, современные процессы использования игр и игровой индустрии в качестве “маркетинговой площадки” ИКТ уже перешли к вполне научному их использованию для разработки искусственного интеллекта.

Исходя из этого, следует обратиться к еще одному примеру – компьютерным играм. Как уже было сказано выше, информационные технологии предприняли определенную экспансию в сферу игр для демонстрации своих возможностей практически с самого их начала. Однако, на определенном этапе своего развития, компьютерные игры стали суверенной областью применения и развития ИКТ. Благодаря эффективной коммерческой модели, из демонстрационного продукта возможностей цифровизации они превратились в одного из «локомотивов» области в целом.

Необходимо отметить, что цифровые технологии коренным образом изменили сферу игры, как области человеческой деятельности. Безусловно, игра, как определенный атрибут человеческой культуры, появился достаточно давно и сопровождал человека в процессе становления цивилизации²². Также, вполне очевидно, что на некотором этапе своего развития игры дифференцировались условно на интеллектуальные, связанные с абстрактным мышлением, и подвижные, направленные на развитие физического потенциала. Подобное разделение крайне условно, однако, вполне укладывается в рамки данного теоретического построения. Так, к интеллектуальным играм можно отнести уже упоминавшиеся ранее шахматы и го, в то время как футбол или теннис – к подвижным. Однако, объединение процесса игры с ЭВМ привело как минимум к двум его фундаментальным изменениям.

Первое заключается в том, что по средствам визуализации и развития различных манипуляторов для ввода данных компьютерные игры фактически создали новую сферу – различные симуляторы, экшн, шутеры, RPG (role-playing game) в которых физическая активность стала выражаться через психологическую ассоциацию с игровым аватаром. Игрок, практически неподвижно сидящий за монитором, может в виде виртуальной симуляции бегать по полю, управлять автомобилем, кораблем, самолетом или даже проноситься над полем боя и командовать целой армией. То, что до определенного момента можно было лишь представить в виде некоторой фантазии обретает в компьютерной игре вполне реальных, хоть и условные, очертания на экране. Фактически, это размывает ту условную грань, которая до этого разделяла физическую деятельность при игре и некоторую абстрактную надстройку²³.

Если в традиционной условной игре наподобие «казаки-разбойники» присутствовали также оба игровых элемента сразу, но абстракция при этом требовала определенной фантазии. В случае с компьютерной игрой этой фантазии-выдумки как бы и нет – точнее, она как раз вполне себе «есть» и присутствует в виде компьютерной графики. Это способствует еще большему «эффекту погружения» и, как следствие, стиранию условных границ между физическим и абстрактно-виртуальным.

Другим немаловажным аспектом, в корне изменяющим сферу игр, является необязательность реальности «другого» – в компьютерной игре противником игрока-человека, как уже было показано на примере с шахматами и го, может быть собственно программа. Именно попытка симулировать присутствие оппонента и является столько привлекательным для разработки ИИ, ведь в условиях игры фактически создается особая реальность, в рамках которой становится возможным осуществления теста Тьюринга. Более того, в рамках условий игры обучения данной ИИ-образной “машины” (программы) значительно упрощается, так как игра имеет огромные возможность сбора данных.

В целом, формирование подобных игровых субъектов, неотличимых от аватара-человека, внутри игровой компьютерной реальности формирует особую структура коммуникации. Игрок перестает воспринимать разницу между реальным человеком и его компьютерной симуляцией. Особенно ярко это воспринимается в различных MMORPG (например, Second Life, Lineage 2, World of Warcraft) в которых, фактически, воспроизводится структура общественных отношений, формируются свои ценности, своя этика, правила, законы и т.д.²⁴ Формируется новая реальность (как “физическая”, так и социально-психологическая), в которой пребывает аватар игрока, которому, для большей достоверности, также требуется есть, пить, тренироваться и т.д. Но происходит это “не здесь, а там” – вне нашей физической реализации мира, в котором фактически пребывает игрок²⁵. Возникает определенный ролевой диссонанс, который может оказать существенное влияние на самоидентификацию человека и его самопредъявление, поскольку он начинает одновременно играть “за двоих” – себя реального и своего виртуального аватара.

Развитие информационных и вычислительных систем, однажды начавшись, уже не останавливается. Развитие технологий позволило создать сначала программу, способную обыграть человека в шахматы. Затем – в более сложную игру Го. Достаточно сложные вычислительные модели даже позволили создать симуляцию некоторого подобия нашей реальности – на этом принципе основана технология вычислительной гидродинамики, призванная заменить дорогостоящие аэродинамические трубы. После чего человек не остановился, а начал создавать “тела” моделирующие физическое поведение человека²⁶, наделяя его тактильными ощущениями²⁷.

Человек и машина – игра на равных?

Если в прошлом, техника мало была похожа на человека, представляя собой инструменты, дополняющие человека, большие и неповоротливые станки, работающие за него, или массивные “железные кони”, перевозившие его по просторам мира, то современные технологии позволяют создать не только максимально приближенный к человеческому образ, но и искусственную кожу, волосы, ногти, все то, что может быть отнесено к телу человека.

Техника становится все более гуманизированный, приобретая антропоморфные характеристики (голос, внешность, поведение) и, соответственно, получает соответствующее отношение как к человеку: с одной стороны в ней проецируется эго, а с другой она дает своему обладателю экзистенциальные переживания, становясь собеседником, помощником, “другом”.

В результате подобного процесса человек начинает воспринимать технику как равного. Если достижения гуманизма привели к признанию прав женщин или представителей первобытных племен, то новые трансгуманистические течения ставят своей целью признание прав роботов и Искусственного интеллекта, а ряд авторов ставят вопрос о рабстве и проституции в отношении машин²⁸. Х. Моравик в 1993 году отмечал, что на определенном уровне развития ИИ и ротоботехники они «эволюционируют» в самостоятельный вид²⁹.

Техника становится все более доступной, появляется все большее разнообразие различных “помощников”, “консультантов”, “партнёров”. Например, изначально голографический голосовой помощник GateBox-был создан для общения и упрощения обыденных операций³⁰. Однако, в связи с тем, что она достаточно точно воспроизводит эмоциональные реакции реального человека³¹, она начинает вызывать различные эмоции, чувство привязанности, и далее сексуальное влечение³². Не смотря на то, что она изначально практичесски не сексуализированна, однако имеет определённые черты половой принадлежности, что создаёт определённую основу взаимоотношений между полами. Это позволяет воспринимать “игрушку” уже как партнёра, а не друга. Сексуальное влечение происходит на основе эмоциональной привязанности. Поэтому человек на основе привязанности начинает сам наделять её сексуальными чертами и испытывать сексуальное желание.

Широко обсуждаемые в научном мире “секс-куклы” становятся все более реалистичными, а число продаваемых экземпляров увеличивается. При этом, как продемонстрировали исследования, проведенное среди владельцев подобных “секс-кукол”, демонстрирует, что их покупают не только одинокие люди и не только для удовлетворения сексуальных потребностей, для некоторых они – собеседники³³. Это происходит потому, что взаимодействие с антропоморфной “игрушкой” проходит несколько этапов: знакомство, наделение контакта эмоциональной основой, сексуальное желание, поиск эмоционального контакта. Прослеживается динамика постчеловечеловеческого взаимодействия, которая получила название «allodoll»³⁴, сам же термин “секс-куклы” уже воспринимается как стигма. При этом, «куклы» становятся все более технологизированными и персонализированными, в результате чего с ними могут устанавливаться прочные эмоциональные связи.

Возникает большое количество различных человекоподобных роботов для общения с человеком, передачи ему какой-либо информации, обучения. Так, робот Кисмет воспринимает множество естественных социальных сигналов по визуальным и слуховым каналам и доставляет социальные сигналы людям посредством направления взгляда, выражения лица, позы тела и вокализации. После этого, при помощи реализованных в роботе социальных компетенций, он получил возможность для успешного взаимодействия с человеком³⁵.

То, что было отмечено выше как процесс “параллельной” эволюции человека и техники привел в результате к изменениям. Уже сейчас мы вступаем в новую эпоху, где параллельно существуют биологические и технологические (киборговые) виды: постепенно стираются границы между людьми и машинами, исчезают антропологические и этнографические различия³⁶.

В результате этого возникает постчеловеческое родство, устанавливаемое с машиной, которое все больше соответствует отношениям между людьми, это могут быть как партнерские (любовные) отношения, так и отношения с ребенком. В последние годы появляется все больше роботов, которые ведут себя и выглядят как дети³⁷. Исследования демонстрируют то, что владельцы антропоморфных роботов описывают их как людей, членов семьи.

Путь, который сейчас техника проходит в своем социальном становлении в чем-то напоминает таковой для домашних животных. Первоначально использовались исключительно для получения практической пользы, теперь же они наделяются правами, а подавляющее большинство владельцев домашних животных воспринимают их в качестве членов семьи³⁸. В отличие от женщин и представителей “диких” племен, которые также прошли этап борьбы и становления своих прав, животные и роботы относятся к совершенно иным видам существ. В результате процесса подобной социальной трансформации, велика вероятность, что в недалеком будущем, оказавшись под влиянием общественного мнения, человечество будет вынуждено признать различные домашние устройства, наделенные прообразом интеллекта, равных самим себе, подобно “двухсотлетнему человеку” Азимова³⁹.

Человек на протяжении веков “рассказывал”, делая это через создание произведений культуры, передавал опыт, транслировал экзистенциальные переживания. Однако в какой-то момент число “слушателей” заметно сократилось, мир стал все более глобализованным, а вместе с тем и более открытым, доступным. Виртуальный мир дает возможность познакомиться с любым произведением, созданным человеком, при помощи устройства виртуальной реальности дают возможность прогуляться по Парфенону 4 века н.э. или по современным залам Лувра, прикоснуться к произведениям великих творцов. Сейчас поле культуры значительно расширяется, охватывая все большее число людей по всему миру, при этом остается все меньше неохваченных.

Появляются новые способы взаимодействия человека с культурой и искусством: арт-медиация, арт-терапия, арт-коучинг. В то время как творцов становится все больше, человек стремится услышать совершенно “новый рассказ”, незнакомый ему, и здесь особое значение приобретает именно машина, которая мыслит миллионами уже существующих сюжетов, создавая новые. Это укладывается в концепцию общества потребления, где культура становится одним из объектов потребления, который пользуется все большим спросом. При этом массовая культура уже пресыщает, как и массовое производство товаров, человек стремится к потреблению уникального, совершенно нового: растёт спрос на арт-хаус, современное цифровое искусство, а привычные вещи сами становятся произведениями – компьютерные игры все больше напоминают продукты культуры.

Высказывается предположение, что в перспективе роботы будут становиться все больше похожими на людей (искусственный интеллект, 3-D печать), а люди, как следствие, – на роботов (бесчувственное тело)⁴⁰. Человек, в своем стремлении облегчить жизнь, разнообразить ощущения, будет отдаляться как от своей природной сущности, так и от роли творца, отдавая даже эту функцию машине. Пока человеческую эксклюзивность спасает невозможность машин определять цель, заглядывать “за горизонт”. Техника пока что претендует лишь на звание “волшебного джина”, которому достаточно загадать желание и ждать его воплощения. Но процесс “параллельной” эволюции движется к своей логичной точке бифуркации – когда создание станет равным своему создателю. Человек, следуя логике подобных тенденций, стремится к превращению в некоего демиурга, которому, по существу, как и всякому богу, нет дела до своих созданий – они и сами как-то проживут. Человек все меньше хочет выполнять тяжелую и рутинную работу, передавая её машинам, ставя перед ней конкретные цели, вместе с тем даже не желает заботиться пожилых людях и детях. Но это же превращает его в некоторую законченность, приводит к определенному декадансу человека, как вида. Отличительной чертой человека, как нами уже было отмечено, являлось, да и является по сей день стремление к некоторой универсальной усредненности. По большому счету, это и можно назвать человечностью. А тогда закономерным итогом подобного развития станет некая коммутационная общность – ноосфера Вернадского, “точка Омега” Тейяра-де-Шардена, “Матрица” Вачовски. А реальный, предметный мир, как ни парадоксально, останется в ведении машин.