Kitobni o'qish: «Синица на кухне»

Name: Синица на кухне
Author: Вера Колочкова
ISBN: 978-5-04-253968-8

Shrift:

«Добро должно быть с кулаками», —
Из древних кто-то утверждал.
А в кулаке зажатый камень
Меж тем своей минуты ждал.
И мне всегда мешала малость
Поверить в эту благодать:
Да, кулаки – они остались.
Добра вот только не видать.

Андрей Дементьев, «Добро должно быть с кулаками»

Зло без добра не сделает и шага,
Хотя бы потому,
Что вечно выдавать себя за благо
Приходится ему.
Добру, пожалуй, больше повезло:
Не нужно выдавать себя за зло!

Валентин Берестов, «Добро и зло»

Утро выдалось, как всегда, суматошным, хотя удалось поднять всех рано, без привычного Кирюшиного хныканья и причитания: «Отстань, мам, дай еще минутку…» Даже Таня, такая же любительница поваляться подольше, поднялась по первому зову и даже сама разбудила Маргошку, проворчав хрипловатым со сна голосом:

– Вставай, слышишь? И не хнычь, и не капризничай. Сегодня мама первый день на работу выходит, поэтому в садик нельзя опаздывать!

Ася улыбнулась Танечке благодарно:

– Ах ты моя умница… А какие взрослые интонации в голосе, надо же! И не подумаешь, что эти слова десятилетняя девочка произносит!

Утро как утро, в общем. Да, обошлись без капризов и суматохи, да, сели за стол завтракать. Она обежала лица детей взглядом, улыбнулась бодренько, подумав быстро: «Счастье мое трехкратное… Кирилл, Таня, Маргоша. Все такие разные, все особенные».

Впрочем, каждой матери ее дети кажутся особенными, а на самом деле – дети как дети. Хотя Кирюшу трудно назвать ребенком, в свои пятнадцать уже с коломенскую версту вымахал! И в Танечке ничего этого детского, капризного нет, взгляд вдумчивый, отрешенный, с грустинкой. Будто в себя погружена и проблему важную решает. Хотя понятно заранее, что там за проблема такая…

Слава богу, хоть Маргоша остается ребенком! Да и как она может повзрослеть в свои пять лет? Вон какие глазки наивные, чистые, распахнутые миру доверчиво. Не понимает еще ничего… Ни того, от чего Кирюше пришлось повзрослеть так рано, ни того, почему у Тани глаза грустные.

И все хорошо, и утро обошлось бы без суматохи, если б не шустрая синица, залетевшая в кухонное окно. Уселась на холодильник, глянула на них, склонив голову набок, чирикнула и тут же вспорхнула, принялась метаться по кухне испуганно. Догадалась, что в западню попала… И никак не может выхода найти, хотя окно по-прежнему приоткрыто!

Ася подумала запоздало: «Надо же, какой подарочек прилетел… К добру ли?» Но что делать, сама виновата – гренки подгорели слегка, и пришлось открыть окно, впустить свежий воздух. А главное, совсем чуть-чуть его открыла, только на проветривание! И как синица сумела в такую маленькую щелку пробраться? Замерзла, наверное. На улице-то не месяц май…

Маргошка так и застыла в изумлении, не донеся до рта ложку с кашей. Первым опомнился Кирюша, проговорил удивленным баском:

– Ни фига себе, нежданчик! И что теперь делать, мам? Она же еще и гадить от страха начнет! Не дай бог, в наши тарелки!

– Вполне может… – растерянно согласилась Ася. – Видишь, как мечется…

– Так надо ее обратно в окно выпустить! Ей же и правда страшно! – жалостливо пропищала Таня, втянув голову в плечи.

– Сидите, я ее прогоню… – решительно встала из-за стола Ася.

Схватив кухонное полотенце и настежь распахнув окно, неуклюже махнула им в сторону синички, но та еще больше перепугалась и, пролетая над столом, успела-таки плюхнуть «нежданчик» между сахарницей и заварочным чайником.

– Ну, что я говорил? – победно воскликнул Кирюша. – Спасибо, хоть не в тарелку…

И тут же вскочил с места, предложил деловито:

– Я сам ее выгоню, мам… У тебя плохо получается. Ты ее будто боишься.

– Конечно, боюсь… Вдруг неосторожно сломаю крылышко!

– А-а-а… – тут же громко заплакала Маргошка. – Не надо обижать птичку, пусть она у нас останется! Она хорошая, я с ней играть буду! Мама, закрой окно, а то она улетит!

Наверное, именно это и понудило синицу быстренько найти выход – перспектива остаться в неволе ее не прельстила. Раз – и вылетела в окно, будто и не было…

Потом все вместе уговаривали Маргошку не расстраиваться, и Кирюша даже пообещал выпить вместо нее молоко, хотя терпеть его не мог. Чего для сестры не сделаешь, даже на подвиг пойдешь… Лишь бы не верещала!

Когда все успокоились, Кирюша спросил задумчиво:

– Мам… А ведь это примета какая-то есть, правда? Если птица неожиданно в окно залетает?

– Да ну, какая примета! – отмахнулась озабоченно Ася. – Что ты в приметы веришь, как старая бабка!

– Нет, но все же… Я сейчас гляну, найду в инете…

– А я сразу у Алисы спрошу! – опередила его Таня, тоже хватаясь за телефон, и вскоре по кухне полетел бархатисто-ласковый говорок виртуальной всезнайки Алисы:

– Птица залетает в окно – есть несколько вариаций приметы… Прыгает по столу – ждите веселую компанию. Села на мебель – к деньгам. Беспокойно летает по дому – к хлопотам. Оставила помет – появится новый вариант заработка.

– Ого! Заработок – это хорошо! Мам, слышишь? – весело прокомментировал Кирюша.

– Слышу, слышу… – задумчиво откликнулась Ася. – А я вдруг вспомнила, как говорила про залетевшую в окно птицу моя бабушка… Будто это и не птица вовсе, а чья-то душа. Будто она сказать что-то хочет или предупредить…

– Чья душа, мам? – эхом откликнулась Таня.

Ася глянула на дочь настороженно – да, так и есть… Опять ее милое личико стало задумчивым, и бровки сдвинулись, глаза подернулись поволокой. Будто девочка уже не с ними, не здесь, а пребывает где-то в своем мире, неведомом, опасливом.

Да, она боялась, когда Танечка вот так «проваливалась». Может, и не стоило бояться, ведь знала, какая дочке досталась природа – нежно-романтическая, фантазийная. Наверняка и в этот момент поэтическое вдохновение снизошло…

А дотошная Алиса из Таниного телефона все продолжала и продолжала бубнить:

– …Синичка так же прилетает к рождению малыша или к свадьбе, если в семье есть девица на выданье…

Громкий Кирюшин смех перебил говорок Алисы, и Таня будто очнулась, моргнула испуганно. И медленно повернулась к брату, спросила чуть обиженно:

– Ты чего смеешься? Напугал…

– Ты слышала, что Алиса сейчас сказала? Синица – это же к свадьбе! Это ты, что ли, у нас девица на выданье, Танька? Пора к свадьбе готовиться, да? Ты только заранее нас с мамой предупреди…

– А почему сразу я? – пожала плечами Таня. – Может, это у мамы будет свадьба?

– Не, у мамы как раз нет шансов… Вот если б она вдовой была…

– Ты совсем дурак, что ли? Кринжово как высказался, офигеть!

Ася поперхнулась кофе, закашлялась, махнула рукой. Подумала про себя испуганно: «Ничего себе у Танечки перепады! От романтической задумчивости до этого вот непонятно грубоватого подросткового сленга! Причем перепады мгновенные, и опомниться не успеешь!»

– Тань, что за выражения? – спросила строго.

Хотя строго не получилось. Через надсадный кашель и хриплый голос – какая строгость?

– А чего он, мам… Чего он всякие глупости говорит!

– А что я такого сказал, интересно? – запальчиво переспросил Кирюша.

– А то… Ты сказал – вот если бы мама была вдовой… А вдова – это когда у женщины муж умирает, понятно тебе? А наш папа живой!

– Так я ж ничего такого в виду не имел… – сказал Кирюша. – И вообще… Бабушка так же говорила, я слышал…

– А как бабушка говорила? – осторожно переспросила Ася.

– Да так же примерно… Я сам слышал… Мол, если бы ваша мама вдовой была, было бы все понятно. А то живет не пойми кем… Вдова хоть звучит благородно… А так получается – разведенка с большим прицепом! Хотя мама и не разведенка вовсе, она вроде как папина жена все еще…

– Кирюша, прекрати! Прекрати сейчас же! – резко оборвала Ася сына и даже ладонью по столешнице слегка хлопнула.

– А я что? Я ничего… Тем более ты сама спросила… – обиженно протянул Кирюша. – Я всего лишь бабушкины слова повторил, а ты сердишься! Сама спросила, сама теперь обижаешься, выходит?

– Ну спросила… Но я же не потому спросила… И вообще! Мало ли что говорит бабушка! Ваш отец жив и здоров, слава богу! И неважно, в каком мы с ним статусе пребываем, вовсе не важно!

– Да так оно, мам… Не важно, конечно. Только, знаешь… Есть статус, а есть настоящая правда. Отец ведь нас бросил? Бросил! Нет его. Не-ту…

Кирюша развел руки в стороны, глянул на нее исподлобья. И повторил с тихой настойчивостью:

– Нет его, мам… Вот и получается, что бабушка где-то права. Ты теперь ему не жена и не вдова, ты не пойми кто. А значит, и мы с Танькой и Маргошкой тоже… не пойми кто!

– Ты… Ты в своем уме – говорить такое? – ужаснулась Ася, распахнув глаза и положив руку на грудь. – Да как ты можешь вообще! Как у тебя язык поворачивается! Не стыдно, а?

– Это мне должно быть стыдно? Это ему должно быть стыдно, мам! Это же он нас бросил!

– Это неправда! Он вас не бросал! Он вас очень любит! Да, папа давно не приходил… Но это же ничего не значит… Просто он очень занят сейчас! Работы у него много! Да и что значит – давно не приходил? Это не совсем так… Он же две недели назад у нас был, ты что, разве не помнишь?

Кирилл хотел ответить и даже слегка подался вперед, но она не позволила ему этого сделать. Проговорила решительно:

– И вообще, это не тема для разговора! Тем более вам с Таней давно пора выходить, на первый урок опоздаете!

– Но я еще не позавтракал… – обиженно опустил глаза в тарелку Кирилл.

– Так ешь быстрее! Таня, ты поела? – повернулась она к дочери.

– Да, мам… Я пойду, рюкзак соберу…

– А с вечера нельзя было это сделать?

Таня посмотрела с насмешливой укоризной – мол, чего это ты вдруг включила грозную мамочку…

Да, не получилось у них приятного семейного завтрака. Бывает. Тем более и впрямь везде опоздать можно.

– Маргоша, нам тоже пора… Пойдем одеваться, солнышко. Надо поторопиться.

Выходя из кухни, она бросила через плечо, стараясь придать голосу больше веселой беззаботности – мол, все у нас хорошо, сынок, никакой недомолвки меж нами и не было!

– За Таню отвечаешь, как обычно… Знаешь ведь, какой она бывает рассеянной. Перекресток переходите вместе, держи ее за руку, ага?

– Да понял, мам, понял…

Слава богу, голос у сына прозвучал без единой нотки обиды. Жить можно!

Потом все вместе еще потолклись в прихожей, надевая курточки. Таня торопливо сунула ей тетрадный листочек в карман, прошептала едва слышно:

– Потом посмотришь, мам, ладно?

– Хорошо, Танюш… Все, идемте, идемте!

Так и вывалились всей компанией из подъезда и какое-то время шли гурьбой. Кирилл с Таней чуть впереди, она с Маргошей сзади. Она вдруг увидела, что Кирюша вырастает из курточки… Вон, рукава запястья уже не прикрывают! Ну куда он растет, куда? В свои пятнадцать такой уже дылда…

И Тане надо бы новые кроссовки купить…

На углу разделились – Кирюша с Таней пошли к перекрестку, а им с Маргошей надо было поспешать по другой улице до детского сада. Вдруг вспомнила, что Таня сунула ей листочек в карман…

Достала, развернула на ходу. Уже знала, что там очередной поэтический выплеск… И остановилась на полминуты, прочитала тихонько вслух:

Вдруг залетела в окно синица.
Это чья-то душа веселится?
Мы испугались, и душа улетела.
Так жалко! Лучше бы песенку спела!

Вот как это назвать, а? И не стихи вроде, а с другой стороны… Что это, если не стихи? И сколько уже таких листочков за последнее время… Много, много. Даже отдельную папку для них пришлось завести. Не выбрасывать же…

Иногда ее и впрямь пугала эта манера Танечки – выражать свое отношение к происходящему в этих… Даже не знаешь, как это назвать. Вчера, например, нашла у нее под подушкой очередной листочек, прочитала… И запомнила, и потом долго еще в голове эти строчки вертелись:

Осенью нет синего цвета.
Есть желтый, багровый и красный.
Осень – это не лето…
Осенью нет синего цвета.

С одной стороны, смешно, да… И вроде ничего особенного. А с другой стороны… Вдруг это и впрямь стихи? А что… Какое-нибудь модное нынче течение… Похожее на японское хокку.

Пока рассуждала сама с собой, дошли с Маргошкой до садика. Вошла в калитку и увидела – на двери листок с текстом прикреплен. Объявление. И сразу поняла – не к добру…

Оно так и оказалось, конечно. Трубу в садике прорвало. Не работает сегодня. И завтра, скорее всего, тоже. «Уважаемые родители, приносим извинения за неудобства».

Да пошли бы вы к лешему со своими извинениями, черт бы вас побрал! Ну как так-то, а? Сегодня же не простой день, сегодня первый день выхода на новую работу!

И что теперь делать? Стоять и продолжать про себя чертыхаться? И кому от этого легче будет?

– Мамочка… Мы что, разве в садик не пойдем? – потянула ее за руку Маргоша. – Мы обратно домой пойдем, да?

– Нет, домой не пойдем… Придется тебе погостить у бабушки. Сейчас я ей позвоню…

Уже и телефон из кармана достала, и совсем было собралась кликнуть мамин номер, но призадумалась. Нет, не надо звонить, пожалуй… Потому что по телефону всегда проще отказать, и мама непременно это сделает. И ее можно понять… Без того устает с больной бабушкой, а она ей еще одну заботу навяжет!

Да, пусть она будет плохой дочерью. Бессовестной эгоисткой. Прости, мам… Но что делать? Прости…

И кликнула вместо номера мамы номер начальницы отдела кадров. Надо же объяснить, почему она вовремя не появится!

Разговор получился суровым, конечно же. И начальницу тоже можно понять – что за сотрудницу такую нерадивую приняла? В первый же день – и опаздывает. Мало ли у кого какие личные проблемы бывают! Нехорошо, однако.

Самой себе противна была, когда извинялась елейным голосом, объясняла, что трубу в садике прорвало, будь она неладна, эта труба. Потом еще извинялась. И еще. Будто она сама эту злосчастную трубу прорвала.

И будешь тут извиняться, конечно! И терпеть нотки недовольства и раздражения в голосе начальницы будешь! Не объяснишь же этой начальнице, как трудно устроиться на работу женщине с тремя детьми, правда? Еще и с более-менее приличной зарплатой… Хотя, если честно, какая там зарплата у офис-менеджера? Но и за такую спасибо, что ж… Фирма-то успешная, и офис-менеджера заплатой не обидели. Да если б кто знал, с каким трудом она эту работу нашла! Не отказываться же теперь от нее, правда?

Хорошо, что мама живет в этом же районе, можно быстро добраться. Только бы она дома была…

Слава богу, мама была дома. Но перспектива сидеть весь день с внучкой ее не обрадовала.

– Ася, ну что же это такое… Ты же прекрасно знаешь, у меня бабушка на руках! А за ней уход нужен! За ней глаз да глаз! Я что, разорваться должна, по-твоему?

– Мам, я все понимаю, да… Ну, пожалуйста, мам… У меня сегодня первый рабочий день…

– Ну и что? Твоя никчемная должность ни к чему тебя и не обязывает, можно и пропустить пару деньков! Без тебя обойдутся! Ну что это вообще такое – офис-менеджер? Это называется красиво, а на самом деле… В мои времена эта должность называлась просто завхозом!

– Ой, что ты говоришь, мам… Я с таким трудом нашла это место, что ты! Тем более там прилично платят…

– Да? Хорошо… Если для тебя это важно, так отвела бы Маргошу к Богдану! Он же отец, он должен тебе с детьми помогать!

– Мам… Он же работает, как же я… Куда я приведу Маргошу, к нему на работу?

– Тогда пусть его молодуха с ребенком сидит! Она-то не работает, насколько я знаю? Хоть какая-то польза от нее будет! Ведь ни стыда ни совести у девки нет, взяла и увела мужа из многодетной семьи! В наше время такое вообще невозможно было, а теперь все дозволяется, пожалуйста! Никто и никак не может защитить многодетную мать!

– Мам, перестань… Как ты предлагаешь меня защитить?

– Да ведь можно же как-то таких сволочных мужиков образумить… Это же хуже всякого преступления, если на то пошло!

– Да какого еще преступления? По-твоему, разлюбить жену – это преступление?

– Просто жену – нет! А жену с тремя детьми – да!

– Мам, ну что ты говоришь…

– Я знаю, что говорю! Ишь, пристроился – на две семьи жить… Только плохой из него Фигаро, не получается у него и здесь и там… А обещаний-то сколько было, а слез и стенаний! И ты тоже… Как, как ты все это могла допустить, Анастасия, скажи?

– Мам, давай потом поговорим, ладно? Я и без того уже очень сильно опаздываю!

– Поговоришь с тобой, как же… Разве ты меня когда-нибудь слушала?

– Все, мам, убегаю… Маргоша дома позавтракала, кормить не надо. Все, пока…

Уже спустившись на один пролет, подняла голову вверх, глянула быстро. Увидела, как мама наклонилась к Маргоше, говорит ей что-то ласково, одной рукой пытаясь закрыть дверь, другой рукой развязывая тесемки на шапочке. Любит ведь внучку и рада наверняка ее видеть… Но такой уж у мамы характер – ни за что не будет сентиментальничать. Пусть родная дочь свое место знает…

Она и знает. И все понимает. Но иногда… Иногда так хочется этой сентиментальности, хоть плачь!

* * *

Заскочила в автобус, удачно села у окна, отдышалась. Хорошо, что ехать недолго, всего три остановки. И впрямь ведь все хорошо срослось с этой работой – и от дома недалеко, и деньги приличные! И даже не посмотрели на то, что у нее трое детей… А то ведь как бывает? Узнали про детей и сразу пугаются! Мол, все время на больничных сидеть будете! И можно такой испуг понять… Но взяли, пошли навстречу! Повезло, что тут еще скажешь?

Хотя мама права – у ее новой должности только название красивое. А на самом деле ничего хорошего в ней нет, одни только побегушки да колотушки. Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И попробуй забудь что-нибудь. А если не принесешь, плохая будешь. Выговор получишь, то есть ту самую колотушку.

А с другой стороны – и за это спасибо. Все равно выбирать не приходится.

Вот и ее остановка! Теперь только до офиса добежать осталось…

Когда поднималась по ступеням крыльца, услышала за спиной раздраженный мужской голос:

– Нет, мы не договоримся, потому что решение уже принято! И не надо меня уговаривать, я вам не девица на первом свидании! Нет, это не хамство… А если и хамство, то вы сами создаете для него повод!

Она оглянулась и быстро шагнула в сторону, уступая дорогу хозяину сердитого голоса. Даже не шагнула, а отпрыгнула, как пугливая лань. Потому что мужчина шел напролом, надвигался как непробиваемая стена и, казалось, ничего перед собой не видел. Такие у него были глаза… Будто слепые. Подернутые пеленой гнева.

И мелькнула в голове догадка – это же генеральный! Тот самый, которого все боятся! Даже суровая начальница отдела кадров, и та говорила о нем с придыханием… И даже чуть заикалась, когда разговаривала с ним по телефону.

Когда генеральный проходил мимо, по-прежнему прижимая к уху телефон, она поздоровалась робко:

– Здрассьть…

Конечно же, он не услышал, мимо прошел. Наверняка даже не увидел ее. Стоит какая-то женщина в сторонке, испуганная, смущенная, зачем на нее внимание обращать?

Начальница отдела кадров встретила ее слегка снисходительно:

– Ну что, вы устроили все свои дела, надеюсь? Можете приступать к работе?

– Да, могу… Еще раз простите, что опоздала. Я ведь не знала, что в детском саду авария…

– Ладно, ладно, не объясняйте. Мне все равно, что там у вас приключилось. Просто постарайтесь больше не опаздывать, вот и все. У нас тут с дисциплиной очень строго.

– Да, конечно, я понимаю… Не буду больше…

– Так и договоримся. И вот, возьмите ключи от своей комнаты. Осваивайтесь. Хотя… Зайдите сначала к секретарю, она очень просила. Что-то у нее там срочное… Кажется, бумага для принтера закончилась. И еще в бухгалтерию зайдите, они тоже просили… Если надо будет куда-то срочно выехать, скажете секретарю, она распорядится с машиной и водителем. Да, и мне тоже многое понадобится купить, вот, я список уже приготовила… И пожалуйста, следуйте этому списку, никакой фантазии проявлять не надо! Да, и еще к системщикам надо зайти, у них тоже какие-то заявки были!

– А кто это – системщики?

– Системные администраторы. Те, которые компьютерной техникой занимаются, – удивленно глянула на нее начальница и пожала плечиком, выражая то ли досаду, то ли недовольство ее непонятливостью.

Ася стояла, кивала головой молча. Старалась запомнить изо всех сил – куда бежать и что делать. Чувствовала себя Золушкой перед лицом грозной мачехи, которая не устает выдавать распоряжения – перебрать фасоль, белую отделить от черной, посадить семь розовых кустов, подумать о смысле жизни…

– Все, идите! – милостиво разрешила мачеха-начальница. – Вы запомнили, надеюсь? Сначала к секретарю…

– Да, к секретарю… – эхом повторила Ася, направляясь к двери. Потом обернулась, спросила быстро: – А где секретарь, не подскажете?

– В приемной, где же еще… На втором этаже, направо, в конце коридора. Идите, идите, не отвлекайте меня больше…

Секретарем генерального директора оказалась милая девушка – улыбнулась ей, как давней знакомой:

– Привет… Ты ведь наш новый офис-менеджер, да? Как тебя зовут?

– Анастасия…

– Понятно. Настя, значит?

– Нет… Меня все Асей зовут. Я привыкла.

– Ну, Ася так Ася… Тебе и впрямь это имя больше подходит. А меня Наташей зовут! Надеюсь, мы подружимся, Ася. Потом приходи ко мне, когда освободишься. Посплетничаем. И когда шефа на месте не будет. Я все и про всех тебе расскажу, в курс дела введу. С кем тут можно дело иметь, а от кого подальше держаться. Приходи!

– Да я уж и не знаю, когда освобожусь… Сразу столько дел навалилось! И туда надо, и сюда… Разве я успею все за один день?

– А ты как хотела? Мы уже две недели живем без офис-менеджера! Кадровичка хотела на меня все дела свалить, но я тоже, знаешь… Не лыком шита. Как сядешь на меня, так и слезешь. А ты давай, Ася, крутись… Ничего, потом уже свободнее будет, как все накопившиеся проблемы раскидаешь! Конечно, бухгалтерия тебя тоже под самую завязку загрузит… Зато водитель, с которым ты по делам будешь ездить, – классный мужик! Он тебе и поможет, и подскажет… Его Николаем зовут.

– А отчество?

– Да можно без отчества. Он дядька такой… Из простых. Добрый, старательный. Лет десять уже тут работает. А вот тебе мой список, что нужно… Ты постарайся все это в первую очередь привезти, ладно? Считай, это для шефа. Сейчас я Николаю позвоню, так что можешь идти вниз, к машине.

– А какая машина? Как я ее найду? Там столько машин внизу…

– Да я скажу Николаю, чтобы он тебя на крыльце встретил. Не переживай. В первый день всегда трудно, потом привыкнешь. Мне тоже трудно было, даже поплакать пришлось, помню. А потом ничего… Зато теперь офис как дом родной!

Ася кивнула, улыбнулась благодарно. Хотела было уйти, но не успела – дверь кабинета шефа распахнулась, и вот он сам вышел в приемную, кинув в ее сторону холодный взгляд. Такой холодный, что Асе показалось, будто внутри у нее все обмерло. А шеф спросил грубовато:

– Вы кто? Вы ко мне?

– Нет, Сергей Александрович, это наш новый офис-менеджер… Ее Асей зовут. Это она ко мне зашла… – быстро пояснила Наташа.

Шеф никак на это не прореагировал, только бросил сердито:

– Сделай мне кофе, и покрепче! Никого ко мне не пускай, я занят!

И тут же скрылся за дверью. Ася выдохнула, спросила шепотом:

– Он всегда такой, да?

– А какой? Сегодня еще вполне себе ничего… – пожала плечами Наташа, вставая со своего места. – Бывает и хуже… Особенно в последнее время. Но на то и причины есть… Я потом тебе расскажу. Он часа в три уедет в администрацию, приходи… Посидим спокойно, без суеты.

– Ой, не знаю… Столько дел… Успею ли я к тебе зайти…

– Ну ты тоже, знаешь… Не очень старайся. Если будешь из кожи вон лезть, все равно никто не оценит. Даже наоборот… Сразу поставь себя в коллективе, поняла? Не суетись, не спеши всем угодить. Иначе сожрут и не подавятся. Короче, приходи ко мне после трех, я тебя всему научу, как тут выживать надо. Коллективчик еще тот, много личностей на всю голову прибабахнутых. Давай, жду…

Водитель Николай и впрямь оказался нормальным дядькой. Спросил с улыбкой, когда сели в машину:

– Стало быть, ты Ася? Хорошее имя… Только чего такие глаза испуганные?

– Так я первый день работаю… Еще не знаю ничего. Волнуюсь очень.

– Не тушуйся, Ася! Все сделаем как надо. Я уже все пути знаю, куда ехать, где что забирать… Прежнюю-то хозяюшку я тоже возил.

– Как вы хорошо сказали – хозяюшка…

– А как же еще? Всем хозяйством, стало быть, заведуешь. Хорошее дело. Ничего, привыкнешь! Хотя… Ты уж старайся, Ася. С нашим генеральным не забалуешь. Если стараться не будешь, разговор у него короткий – вон бог, вон порог. Он у нас такой… Видела его, нет?

– Видела. Сегодня утром. И потом еще в приемной… Он всегда такой сердитый, да?

– Да не, вообще он нормальный мужик… А что строго с подчиненных спрашивает, так это так и надо, наверное? И не сердитый он вовсе. Просто у него такая беда в последнее время образовалась, что не приведи господь…

– Какая беда?

Николай ничего не ответил, вздохнул только. Некоторое время ехали молча, потом он вдруг сам заговорил:

– Такая вот беда, что в двух словах и не расскажешь… Да я бы и не стал тебе говорить, не привычен я о чужих делах сплетничать! Только ведь все равно узнаешь… Уж все в конторе давно об этом шепчутся, особенно бабы. И что за манера у них такая – чужие несчастья перебирать? Одна овца узнала про все это случайно и давай языком трепать! Вот убил бы, ей-богу, если б узнал, кто эту сплетню в контору принес…

– Ну уж сразу и убил бы…

– Да ладно, это я так. Не пугайся. Просто неправильно это, согласись? В чужой беде с интересом копаться и удовольствие от этого получать.

– Да что за беда такая? Что случилось? Что-то серьезное?

– Серьезнее некуда… Считай, у нашего генерального сердце из груди вырвали да растоптали. Больно ему теперь, без сердца-то. Шибко больно.

– Ой…

– Вот тебе и ой! Он и не думал, и не гадал, что так будет… Жил себе и жил, и счастливо жил. Жену шибко любил, в дочке души не чаял. А жена взяла да и уехала вместе с дочкой в Германию! Сестра у нее там, родственники… Она вообще часто туда ездила. Он отпускал, не подозревал ничего… А она вдруг объявила ему – ухожу, мол, от тебя. Другого себе нашла. Немца богатого.

– Как это – объявила?

– Ну уж не знаю как… Может, позвонила оттуда или письмо написала. Да это неважно… Главное, она такую подлянку решила сделать, что и придумать трудно! Она дочку с собой увезла! И сообщила ему, что навсегда увезла. Мол, прости, дорогой, но дочку ты больше никогда не увидишь. Я решила, что для нее так лучше будет. И отец другой у нее будет – тот самый немец. Так что лучше забудь…

– Да как же это, Николай… Это же очень жестоко…

– А я о чем? Это не просто жестоко, это подло! Подумала бы – что значит «забудь»? Во дура баба, а? Как может человек взять и свое родное дитя забыть? Он же не зверь какой-нибудь… Тем более если любит его всем сердцем. Он уж и адвоката какого-то крутого нанял, чтобы ребенка отвоевать. А что делать? Ладно, любовь к бабе еще можно из сердца вырвать, а как вырвешь из него родного ребенка, кровиночку? Только вместе с сердцем и можно…

– Да уж, трагедия… Понимаю…

– Да не то слово! А это наше бабьё… Разве они что в этом понимают? Как принялись чужое горе по полочкам раскладывать, не остановишь! Прям какое-то удовольствие в этом находят… Это ж, мол, не просто горе, это их начальника горе! Значит, горе особенное и интересное! Вот ей-богу, если б я знал, кто сплетню принес, точно убил бы…

– И что же, у него нет никаких шансов дочку теперь увидеть?

– А как ее увидеть? Если он понятия не имеет, где она в Германии той находится и где этот богатый немец живет.

– Но ведь можно же как-то… В розыск подать… В Интерпол…

– Ну, ты замахнулась! Ага, щас! Прям вся Германия сразу на уши встанет и кинется помогать! Да наоборот же все будет! Нет, какие-то законы есть, конечно… На бумаге… А на деле – сама понимаешь…

– Но ведь не должно быть так, что ничего сделать нельзя! Все равно есть какой-то выход!

– Думаешь, украсть можно, да? Но ведь жена точно не дура, она все предусмотрела, все следы хвостом замела!

– А сколько дочке лет?

– Да маленькая еще, лет восемь или девять… В ее головенку хоть что сейчас можно вложить, всему поверит. Наговорят ей всяких пакостей про отца, и готово дело. Да, жаль мужика… А мы уже и приехали, кстати! Вон видишь, магазин канцтоваров? Там бывшая хозяюшка и закупалась. Иди давай, делай свои дела. Позвони мне, когда товар надо будет забрать, помогу донести до машины.

– Спасибо… Спасибо вам, Николай.

– Ну что ты… Еще и дела не сделали, а ты уж благодаришь… Давай, действуй!

При помощи доброго Николая она и впрямь быстро со всем управилась. Конечно, без круговерти суматошной не обошлось, но это ведь первый день… И только к концу дня по урчанию в животе вспомнила, что не обедала. И страшно захотелось хотя бы чашку чаю выпить. Тут же и вспомнила – ведь секретарша Наташа звала на чай…

Заглянула в приемную, и Наташа махнула ей рукой – заходи!

– Шеф как раз уехал, посидим спокойно… Ну, как у тебя первый рабочий день прошел? Голова не кружится?

– Да, есть маленько… Я даже забыла, что ничего не ела с утра. Только дома позавтракала.

– Бутерброд с сыром будешь?

– Нет, мне чаю только…

– Чаю так чаю. А я кофе попью… Посидим, посплетничаем. Ой, ты даже не представляешь, что у нас тут творится… Вся фирма на ушах стоит, только эту новость и обсуждают! Это же просто умереть и не встать… Вот влип так влип наш генеральный… Так жену свою любил, на руках носил! А она взяла да и бросила его, в Германию к родственникам уехала! И ребенка с собой забрала! Навсегда, представляешь? Вот генеральный и бесится теперь, и орет на всех… Будто кто-то виноват, что жена его бросила!

– А… Как об этом узнали-то? Кто мог рассказать об этом?

– Да я сама и узнала! – с гордостью произнесла Наташа, откидываясь на спинку стула. – Так все получилось интересно… Представляешь, моя соседка по лестничной клетке, она ж дальняя родственница его жены… Она мне и рассказала. Я как услышала, чуть в обморок не грохнулась! Ну, думаю, теперь понятно, отчего шеф такой злой в последнее время ходит…

– Значит, это ты… – задумчиво произнесла Ася, с неприязнью глянув на Наташу.

Секретарша моргнула, уставилась на нее с удивленной обидой. А Ася продолжила тихо:

– Ну, узнала ты, допустим… Зачем же всем об этом сказала? Ведь это же нехорошо… Неправильно это! Ты вынесла чужое горе на общее обозрение, еще и радуешься теперь, и гордишься! Как же ты могла?

– Что-то я не поняла… – обиженно сказала Наташа. – Ты что, меня стыдить собралась, что ли? Вот чудачка… Пришла сюда без году неделю и уже права качает… Ты ненормальная, да?

– Я совершенно нормальная. А ты – нет. Неужели ты сама не понимаешь, что поступила плохо? Неужели тебе совсем не стыдно?

– Нет, вы посмотрите… Она меня еще и отчитывает! Да ты кто такая вообще? Тебя кто-то о чем-то спросил? Я от души рассказала, а ты… К шефу таким образом подъехать решила, что ли? Мол, я такая честная, а вас окружают одни сплетницы и сплетники? Можно подумать, он так сильно нуждается в твоей защите, что умереть не встать!

Ася долго смотрела на нее исподлобья, ничего не отвечала. Потом проговорила чуть насмешливо:

– Где-то я эту фразу явно слышала, никак не могу вспомнить…

– Какую еще фразу? – икнула от неожиданности Наташа.

– Вот эту – умереть не встать… Да, вспомнила! Это же секретарша из рязановской комедии так говорила!

– И что?

– Да ничего… Наверное, все секретарши друг на друга похожи и выражаются примерно одинаково. И сплетни ужасно любят распространять, как в том фильме… Вспомнила, кстати. Он «Служебный роман» называется. Его часто по телевизору показывают, посмотри при случае.

– Ты… Ты совсем ненормальная, что ли? При чем тут какой-то фильм?

– Ладно, спасибо за чай. Жаль, что ты так ничего и не поняла… – вставая с места, тихо проговорила Ася.

Выйдя за дверь, она пожала плечами, вздохнула грустно – вот, уже и врага себе нажила… И куда ее понесло с обвинениями? Почему она никогда не может вести себя так, как ожидают другие? Почему ее несет против течения? Взяла и обидела человека. Но ведь она ничего плохого не сделала, она всего лишь сказала то, что думает… Что сплетничать нехорошо, что смаковать чужую беду нехорошо! Что добрее надо быть к человеку, попавшему в беду, пусть даже этот человек – твой начальник!

Глянула на часы и тут же забыла про этот неприятный инцидент с Наташей – рабочее время закончилось! Надо бегом к маме бежать, забирать Маргошку. Иначе и от мамы выговор получит…

* * *

– …Как же я устала, ты себе и представить не можешь! – трагически сплела пальцы рук мама и болезненно прикрыла глаза. – Голова просто раскалывается! Думаешь, мне легко одной с ними – со старым да малым? Маргоша хоть не капризничает, а с мамой совсем стало трудно! Сегодня вдруг заявила мне, что я плохая мать, что не умею поддержать тебя ни словом, ни делом. Нет, это я плохая мать? Я? Да я каждую минуту о тебе думаю, каждый твой одинокий день переживаю как свой! Да я все готова отдать, чтобы у тебя жизнь хоть как-то устроилась! Бьюсь как рыба об лед, и все без толку! Боже, как я устала…

Ася молча слушала маму, сидя за кухонным столом. Знала, что лучше молчать и лицо делать виноватое и покаянное. Как в детстве. Мол, прости, мамочка, я тебя огорчила, я больше не буду. Но маму ее молчание почему-то не устраивало. И лицо виноватое не устраивало.

– Почему ты отмалчиваешься, Ася? Я что-то не то сказала? Но я же действительно устаю!

– Я понимаю, мам. Да, с бабушкой теперь трудно, еще и Маргошу я тебе привела. Надеюсь, завтра все же садик будет работать…

– Надейся, что ж! Ты всегда на что-то надеешься! Живешь – как в облаках витаешь! Тебя, между прочим, муж с тремя детьми бросил, а ты ведешь себя так, будто ничего не случилось! Вот что меня больше всего убивает!

– Почему же бросил, мам? Он не бросил. Он просто разлюбил…

– А это не одно и то же?

– Нет.

– Вот вся ты в этом, Ась… Всему находишь объяснения и делаешь вид, что все прекрасно! А на самом деле… Нет, неужели ты и впрямь считаешь, что все хорошо, что жизнь твоя не изменилась к худшему и Богдан ни в чем не виноват? Почему ты его все время защищаешь? Да разве он поступил с тобой не жестоко, не подло? Разлюбил, главное! Тоже мне оправдание! Да наличие в семье троих детей не оставляет никаких вариантов для порядочного, честного мужика! Разлюбил, не разлюбил, а живи… Подлец твой Богдан, больше я никак его назвать не могу!

На кухню пришла Маргоша, сунулась носом Асе в плечо. Потом повернула голову, глянула на бабушку умными глазками и вздохнула.

– Не надо при ребенке… – поторопилась остановить маму Ася. – При мне можешь сколько угодно высказываться, а при детях не надо. Он же отец…

– Да не ругаю я его при детях, с чего ты взяла?

Мама осеклась и проговорила тихо, уже в другой интонации:

– Иди, детка, включи телевизор в комнате… Там наверняка сейчас мультики показывают! Иди…

Маргоша послушно кивнула, ушла. А мама повторила с прежним напором:

– Да не ругаю я твоего Богдана при детях! Я все понимаю, не думай! Не надо из меня монстра делать, пожалуйста!

– Но как же, мам… Разве не ты рассуждала с Кирюшей о том, что мне вдовой быть лучше? Он сегодня это выдал за завтраком…

– Не знаю! Может, и рассуждала, не помню уже! А что мне – и слова сказать нельзя? Я же и так тебе помогаю как могу… Из последних сил… А я ведь не молоденькая, между прочим! Здоровье уже не то! Я сама уже старуха, а у меня на руках старая мать!

– Мам, ну какая ты старуха… Тебе шестьдесят всего. Ты прекрасно выглядишь, очень молодо. Тебе никто твоего возраста не дает!

– Ой, да какое там… – кокетливо махнула рукой мама, но сердитый блеск в ее глазах все же пропал, и даже мелькнуло на лице подобие самодовольной улыбки.

Хотя целительное действие стихийного комплимента продолжалось недолго, и мама опять вернулась к прежней болезненной теме:

– Как подумаю, во что твоя жизнь превратилась, так просто с ума схожу… И я ведь знала, что именно этим все кончится! Я тебе предупреждала, Ася, помнишь?

– Нет, не помню… – болезненно поморщилась Ася. – О чем ты меня предупреждала?

– Да хотя бы о том, что не нужно торопиться замуж, не нужно торопиться детей заводить! И что, я не права была, скажешь? Ведь ты даже институт не закончила… Ушла в академический отпуск после первого курса и не вернулась!

– Но ведь Кирюша болел все время… Как же я могла…

– Ну да. Конечно, не могла, – саркастически усмехнулась мама. – Зато второго ребенка родить смогла! Потом и третьего! И это все, на что ты была способна, да? Полностью зависеть от мужа, жить жизнью клуши… Да у тебя даже ума не хватило мужа около себя удержать! О чем еще говорить можно? Взял и бросил тебя! Совершенно легко! С тремя детьми бросил!

– Да хватит уже, мам! – потеряла терпение Ася. – Сколько можно говорить об одном и том же? Я сто раз тебе объясняла, что Богдан меня не бросал! Я сама его отпустила! И он не подлец! Он не виноват в том, что полюбил другую!

– Ну давай, давай, кричи на мать, если сказать больше нечего… Давай… Повторяй эту свою привычную мантру – «сама отпустила»… Не понимаю, тебе так легче, что ли? Полюбил твой Богдан, надо же! Какое счастье!

– Да, счастье! Любовь – это всегда счастье!

– Ты еще скажи, что ужасно за него рада! Поджарь саму себя, преподнеси ему на тарелочке, чтобы ему вкуснее было! И соусом полей! Фу, просто слушать тебя противно! Ты и детям, наверное, те же мантры поешь, скажи?

– Да при чем тут дети? Это наши с ним дети… Наша родительская любовь никуда не делась! Богдан присутствует в их жизни так же, как я!

– Ну да, ну да… Больно уж громко да красиво сказано – «присутствует»… Интересно, как часто он присутствует? Раз в неделю? Раз в месяц?

– Да какая разница… Мы же ему график не устанавливаем. Когда может, тогда к нам и приходит.

– А тебя это устраивает, да?

– Мам, я еще раз тебе повторяю – Богдан очень любит детей. Он их не бросал и не бросит. Он честный, порядочный человек.

– Да? А что ж этот честный да порядочный детей с собой не взял, уходя? Если так сильно их любит, жить без них не может?

– Что ты… Я бы сама не отдала…

– Ну, понятно. Он же такой честный и благородный, как же он мог тебя огорчить? Он тебе детей на добрую память оставил.

– Он их не оставил, мам. Он их по-прежнему любит.

– Конечно! Издалека-то ах как удобно любить!

– Почему издалека? Он же никуда в другой город не уехал, он участвует в жизни детей, как и раньше!

– Да мне-то хоть не ври, участвует… – вздохнула тяжело мама. – Поешь одни и те же песни, сама себя обманываешь. Но меня-то не обманешь, доченька! Вот скажи – когда он к вам последний раз приходил, а? И если даже приходил… Деньги хоть какие-то оставлял, скажи?

– Мам, он очень занят сейчас… У него неприятности на работе. Да я и не жду от него денег, я понимаю, как ему трудно. И еще ребенок вот-вот родится…

– А до этого у него трое родилось! Их-то куда девать? Тоже списать на неприятности на работе? Конечно, если ты ничего не требуешь, если ударилась в понимание да прощение – зачем тебе деньги нести? Очень даже удобно! Как повезло-то мужику, боже, как повезло! Даже удивительно, почему он тебя раньше не бросил!

– Все, мам, хватит… Не могу больше, правда. Я так устала сегодня… И вообще! Чего ты от меня хочешь, а? Я всего лишь попросила тебя один день посидеть с Маргошкой, я ни о чем более тебя не прошу! Я сама со своей жизнью справлюсь! Не надо меня этими разговорами мучить, пожалуйста!

– Да я разве мучаю тебя? Я же по-матерински… Я же переживаю, у меня за тебя сердце болит!

– Я понимаю, мам… Но переживай как-нибудь по-другому, ладно? Ты же своими переживаниями меня бьешь и бьешь… Мне больно, мам. Я лучше пойду, ладно? Там Кирилл с Таней меня ждут, голодные…

– Иди, что ж… – вздохнула мама, махнув рукой. – Бесполезно с тобой разговаривать… И в кого ты такая уродилась, не пойму? Вроде мы с отцом нормальные люди были…

– А я что, ненормальная?

– Выходит, что так… И не то чтобы ненормальная, а… Неправильная какая-то. Все у тебя не как у людей, все шиворот-навыворот. Одно слово – чудачка…

Выйдя на улицу, она медленно побрела на остановку автобуса, держа в руке теплую ладошку Маргоши. Вдруг услышала, как дочка проговорила тихо:

– Ты самая хорошая, мам… Самая-самая лучшая… И самая красивая…

Ася улыбнулась, еще крепче сжала в руке дочкину ладошку. Хотела было спросить – мол, ты что, слышала наши с бабушкой разговоры? Но не стала спрашивать, передумала. Тем более автобус показался из-за угла, и она проговорила озорным голосом:

– Успеем до остановки добежать? Как думаешь?

– Успеем, успеем! – радостно подхватила Маргоша. – Побежали!

* * *

Елена Сергеевна так и осталась в задумчивости сидеть за столом, когда Ася с Маргошей ушли. На душе было скверно, будто чувство вины поселилось в ней и скребло вострыми коготками. Хотелось как-то взбодрить себя вот этим спасительным вопросом – чего я такого сказала, мол? Ведь ничего, кроме правды? Я мать, я же счастливой хочу свою дочь видеть… Чтобы у нее все хорошо было, чтобы семья достойная была, цельная, а не такая, как сейчас! Разве это семья, когда баба на себе троих детей тащит?

Только не получалось себя взбодрить. Сквозь материнское чувство вины не пробьешься. Видимо, действительно виновата она перед Асей, воспитала неправильно. Муж, Асин отец, рано умер, они с мамой вдвоем ее растили, вот и ошиблись в чем-то, не объяснили чего-то. Три бабы в одном доме… Что из этого выйдет хорошего?

Вздохнула, опустила плечи горестно и с еще большей силой принялась ругать себя. Вот куда ее понесло, в самом деле? Неужели трудно было с Маргошей день посидеть? Ворчать начала, как вредная старуха… Конечно, тяжело с ребенком весь день, и голова болит, и старенькая мама капризничает, внимания к себе требует, но ведь не такая уж это проблема! Тем более Маргоша вполне спокойная девочка, воспитанная, умненькая. И уж тем более – зря принялась Асю уму-разуму учить. Ее все равно не переделаешь. Она такая.

И сама не заметила, как тихой тенью явилась на кухню мама, встала в дверях изваянием. Подняла голову – испугалась…

– Мам, зачем ты встала? Врач сказал, надо быть осторожной – вдруг у тебя голова закружится и упадешь, как в прошлый раз? Не дай бог, шейку бедра сломаешь!

– Не каркай. Не упаду. А лежать тоже долго нельзя, иначе кровь остановится. Надо двигаться понемногу.

– Так позвала бы меня…

– Да ничего, я сама еще в силах. Посижу вот с тобой немного. Налей-ка мне чаю…

– Может, на ночь не надо чаю? Опять не уснешь? Может, клюквенный морс?

– Ну давай морс… Чего ты такая квелая-то, Лена? С Асей опять ссорилась?

– Да не ссорилась я, мам… – досадливо проговорила Елена Сергеевна, поставив перед мамой стакан с морсом. – Просто мне досадно – отчего она у меня такая. В кого?

– Какая – такая? Чем тебе Ася не угодила?

– Да не в этом же дело, мам! При чем тут – угодила, не угодила… Мне угождать незачем! Лучше бы она сама себе угождала, о самой себе думала! А то ведь… Так и проживет – ни богу свечка, ни черту кочерга… Бесхарактерная она какая-то. Чудачка. Ни сердиться, ни обижаться не умеет. Добрая. Слишком добрая. На таких слишком добрых все и всегда ездят, смотреть противно. А еще про таких людей говорят – плюнь в глаза, все божья роса.

– Да ну тебя, чего ты так о родной дочери-то! Как у тебя язык поворачивается, бессовестная!

– Не ругайся, мам. И не надо так эмоционально все воспринимать, иначе давление поднимается.

– Да черт с ним, с давлением! Не смей так говорить про Асю, я не позволю! И когда это доброта стала плохой чертой характера, интересно?

– Мам, да ты же не понимаешь ничего… Над ней ведь муж издевается, использует эту ее бесхарактерную доброту в своих целях! Ты посмотри, как он все решил-постановил! Мол, я буду жить с другой, а ты принимай, и терпи, и жди покорно, когда я соизволю прийти детей навестить… А она и согласилась, дурочка!

– Отстань от нее, Лена. Слышишь? Отстань. Это ее жизнь, в конце концов, – ее решение, ее выбор. Не она первая, не она последняя, от кого муж уходит. Ничего, проживет. Я вон тоже одна тебя поднимала… И к отцу всегда отпускала, когда он звал…

– Да это все не то, мам, не то! Вы с отцом разведены были, это все понятно! А Богдан даже разводиться не хочет! Его все это устраивает, видите ли! И Ася с этим почему-то соглашается! Да разве это возможно вообще?

– Она сама решит, что ей возможно, а что невозможно. Отстань.

– Да как же отстань, мам? Ведь я всего лишь вразумить ее хочу, объяснить, что так нельзя… И разве позволительно в наше время быть такой беспринципной амебой? Вон какие сейчас женщины, если посмотришь… Ее обидишь – она сразу в глаз! Вон бог, вон порог, и с глаз моих навсегда изыди! А Ася? Она ж как заведенная твердит одно и то же: не виноват, не виноват… У нас дети, он их любит… И как я должна с этим мириться, скажи? Разве мне не обидно? Разве я ее так воспитывала?

– Ася – взрослая женщина, Лена. У нее своя жизнь. У нее дети прекрасные. А что с Богданом так получилось, и ладно, и бог с ним. Я тут никакой беды не вижу. Время само все по своим местам расставит… И вообще, устала я от тебя… Уж больно ты нервная, Лена, ей-богу. Сделала из мухи слона и сама перед этим слоном трясешься в падучей. Глупо себя ведешь.

– Ой, мам… Мне сейчас только твоих советов не хватает! Если ты устала, так отдыхай! Я и без того нервничаю, а ты масла в огонь подливаешь!

– Хочешь сказать, что я старая и должна свое место знать? Что я совсем из ума выжила?

– Нет, но… Это ведь мое дело, мам… Это моя дочь…

– Понятно. То есть я права, да? Мол, сиди, мать, и не суйся в нашу жизнь? Твое дело – помирать молча?

– Господи, да за что мне все это? – схватилась за голову Елена Сергеевна. – Как я устала, если бы знал кто…

– Ладно, не причитай. Терпи. Конечно, нелегко жить со старой матерью, но что делать? Сама такая будешь и тоже Асю донимать станешь… Терпи, Лена, терпи! Ты же у меня умная. А знаешь, чем глупый от умного отличается?

– Чем?

– Глупый знает, что дважды два – пять, и совершенно спокоен и счастлив. А умный знает, что дважды два – четыре, и страшно изводится по этому поводу.

– Ой, мам… Я вот никогда этих твоих присказок не понимала…

– И зря. Подумай об этом на досуге. А сейчас помоги-ка мне до кровати дойти, устала я что-то…

– Да, мам, сейчас! Я ж говорю – не надо было вообще вставать…

Проводив маму, Елена Сергеевна вернулась на кухню, снова села за стол, подперла голову ладонью. И усмехнулась грустно – вот она, горестная бабья поза… И мысли в голову лезут горестные. Зачем, зачем она тогда пошла у Аси на поводу, не высказала свое твердое материнское слово, не остановила это безобразие… Ведь можно было все остановить, если вспомнить…

Память не заставила себя ждать, тут же нарисовала перед ней счастливую картинку – как выходит на крыльцо роддома с маленькой Асей на руках. Внизу ее ждет радостная компания – муж Олег, свекровь, мама. Олег первым берет в руки кружевной сверток… И ничего не может сказать от волнения. И только улыбается глупо.

Олег… Тогда, в счастливую минуту, и представить было страшно, как мало им этого счастья осталось. Что эта болезнь уже живет в нем и проявится неожиданно, коварно, когда врачи только руками разведут – поздно, мол, обратились. Асе всего три года и было…

Так и остались они втроем: мама, она да маленькая Ася. Бабий дом, как говорила мама. Все сосредоточились на маленькой Асе, на ее детских болезнях, на школьных уроках, на заботе и привязанности, на нежности и любви. Может, этой любви слишком много было? Растили ее, как драгоценный цветок, мечтали о том, какая у Аси будет прекрасная жизнь, этим и сами счастливы были. Так уж получается, что для счастья нужен объект, куда можно вложить все свои душевные силы. Крючок нужен, зацепка для собственной жизни. Смысл. Других-то смыслов вроде как нет… Иначе душа работает вхолостую.

А как Ася их радовала! Как хорошо училась! Какой веселой, улыбчивой была! И подружки Асины все время в доме толклись, тянуло их в дом как магнитом. И Настя, и Лиза дневали у них и ночевали. Ведь до сих пор дружат – не разлей вода.

И чего только они с мамой для Аси не придумывали! И музыкальную школу, и фигурное катание, и театральную студию, и языки – сначала английский, потом еще и французский… Мало ли, вдруг пригодится в будущем? Ведь это будущее виделось таким значительным, таким светлым, таким счастливым!

На исторический факультет университета Ася поступила без проблем и окунулась в студенческую жизнь играючи. А они с мамой только рады были – это же самое прекрасное время, пусть Асенька живет полной жизнью! Никто ж не думал, в какие проблемы эта «полная жизнь» выльется… То есть в большую любовь окаянную.

Хотя, конечно, все это и проблемой, по большому счету, назвать нельзя. Любовь – это же прекрасно, кто спорит. Но ведь всему меру знать надо, правда? А не кидаться с головой в этот омут, да так, что про все на свете забыть – и про учебу, и про собственные потребности, и про молодость, в конце концов?

А, да что говорить… Как они с мамой уговаривали ее тогда опомниться и не делать глупостей! Ну какое замужество может быть, когда тебе всего восемнадцать? Когда первая сессия на носу? Неужели это замужество подождать не может хотя бы года два-три, а то и больше? Ну куда, куда торопиться-то?

Ася их не слушала. То есть слушала, но слышать и вникать не хотела. Все время блуждала по ее лицу счастливая улыбка, и видно было, что думает только о том, как бы сбежать… Поскорее сбежать к своему Богдану!

Нет, они не имели ничего против Богдана, конечно. Он им даже нравился. Умный, воспитанный, интеллигентный. Старше Аси на десять лет. Квартира у него своя, от бабушки досталась. Хорошая, трехкомнатная. Чем не достойный жених? Так оно все, конечно… Вот если бы позже на пару-тройку лет, вопросов бы не было!

А потом выяснилось, что Ася беременна. Тут уж они с мамой примолкли пугливо – и ладно, что ж… Пусть будет свадьба. Куда теперь денешься? Пусть… Взяли с Богдана слово, конечно, что даст Асе учиться. А они помогать будут с ребенком.

Он слово дал. С радостью. Чуть ли не клялся – все будет хорошо, не переживайте, дорогие потенциальные родственники! Я вашу дочку-внучку люблю, я все сделаю, чтобы она была счастлива. И Ася их успокаивала:

– Мама, бабушка… Ну что вы, в самом деле? Я так счастлива сейчас, а вы будто не рады… Все будет хорошо, просто прекрасно все будет! Я так хочу этого ребенка и очень Богдана люблю!

– Да мы рады, Асенька, рады… Только нам с бабушкой тревожно немного. Как-то быстро все это у тебя получилось…

– А как надо, мам? Если у нас любовь? Если я без него жить не могу? Ой, я даже тебе этого объяснить не умею… Я так счастлива, мам… У меня без него и минуты прожить не получается! А какое у него имя, ты только послушай… Богдан… Будто мне его бог дал, правда? На всю жизнь – Богдан…

Она только вздыхала грустно, глядя на дочь. Ведь маленькая она еще, глупенькая, в облаках витает. Повзрослеть да поумнеть не успела. Одна наивная романтика в голове и никакого жизненного опыта. А главное – ничего ведь уже не изменишь… Остается только на счастливую судьбу надеяться да на обещания этого Богдана. Как-то оно все будет… Словно рулетку крутишь и не знаешь, что выпадет!

Первую сессию Ася сдала с трудом – уже токсикоз мучил. И уже было понятно, что нормальной учебы не получится. Так и оказалось. Беременность была сложной, и всю июньскую сессию она пролежала на сохранении в больнице. Казалось, учеба ее больше не интересовала, потому что все разговоры сводились только к Богдану – как он там один дома, бедненький, трудно ему… Хотя вид у парня был такой, что и не подумаешь, будто о молодой жене сильно переживает. Живет себе в удовольствие, не хворает. Может, и позволяет себе чего, если жены рядом нет. Почему-то не было к нему доверия никакого, хоть убей! Но что поделаешь – приходилось только вздыхать про себя тихо, ведь не выскажешь все в отчаянии, не обидишь Асю в таком положении. Надо было терпеть и смиряться. Смиряться и терпеть. Потому как ничего нельзя уже изменить…

Кирюша родился слабеньким, болезненным. Теперь уж точно Асе было не до учебы. Хотя академический отпуск она и оформила, да что толку? Все равно в университет не вернулась. Хотя они с мамой ее уговаривали. Мол, мы поможем с ребенком. Но Ася только отмалчивалась досадливо, и было понятно, что она вся ушла в материнство, что никому не может доверить Кирюшу, даже родным матери с бабушкой. Обидно было, конечно.

– Может, это Богдан так влияет на нее, как думаешь? – спросила однажды мама. – Не хочет, чтобы она училась, а только семьей занималась?

– Не знаю… – тихо вздохнула она. – Может, и так… А может, она сама решила, что семья для нее важнее. Любит она его, мам… Очень сильно любит.

– Может, это и хорошо, что ж… Любовь – это ведь большое счастье.

– Да, но… Ведь о себе тоже подумать надо. Нельзя так в мужчине растворяться. Тем более диплом о высшем образовании уж никак помешать не может самой большой любви! Нельзя про себя забывать, нельзя!

– Нельзя, да… Но что поделаешь, такой уж у нашей девочки характер. Слишком добрая, слишком доверчивая. Слишком душой щедрая да открытая. Про таких говорят – последнюю рубаху снимет и отдаст. Но как раз именно таких обычно и не ценят… Воспринимают эту доброту как данность, как должное. Тут ведь определяющее слово – «слишком»… А это всегда плохо, потому что лучшее – враг хорошего. Добрая – это одно, а слишком добрая – это другое.

– Да что уж теперь об этом говорить, мам… Теперь уж поздно… Теперь остается только по течению плыть – куда вынесет.

А «вынесло» их на прибавление в Асиной семье. Через пять лет родилась Таня. И тоже Асе было трудно, потому что девочка родилась недоношенной, слабенькой. И тоже забирала себе всю Асю, без остатка. Только однажды она осмелилась спросить дочь:

– А Богдан рад второму ребенку? Что-то по нему не видно… Смотрю, хмурый ходит.

Ася глянула удивленно, улыбнулась:

– Да что ты, мам… Что за странные вопросы? Он просто устает, не высыпается. Но рад, конечно, рад! Мы сразу решили, что у нас будет много детей. И вообще… Хватит уже меня ревновать к мужу, мам. Да, ты меня любишь, я понимаю, и я тебя тоже очень люблю… Но не надо в моем счастье сомневаться! Да, я ужасно счастлива! Ты лучше радуйся за меня, а не ревнуй!

– Да с чего ты взяла, что я ревную? Ерунда какая!

– Ладно, мам… Я ж понимаю, что ты неосознанно… У нас все хорошо с Богданом, правда. Он меня очень любит…

Она кивнула тогда, улыбнулась, и больше к этому разговору они не возвращались.

А потом они с мамой окончательно смирились с жизненным выбором Аси. Решила быть мужней женой, матерью семейства, и пусть. Не самый плохой выбор… Тем более через пять лет еще и Маргоша родилась – крепенькая, здоровенькая! Трое детей в семье – это же счастье!

Вот не зря говорят: когда успокоишься, расслабишься, возрадуешься – тогда все плохое и происходит. Будто оно ждет своего часа, будто в стороне караулит. Потом раз – и настигает, и меняет жизнь, и переворачивает в ней все с ног на голову! То, чему радовался, приносит боль, спокойствие сменяется горькой суетой и недоумением, расслабленность перерастает в ужасное напряжение, когда места себе не находишь. Страшно, страшно успокаиваться и расслабляться! Нельзя!

Сначала они с мамой не поняли ничего, да и Ася им правды не сказала. Мол, Богдана нет дома, потому что в командировку уехал. А сама будто с лица спала, похудела, осунулась. Видно было, что переживает. Потом все же призналась:

– Мы больше не живем вместе, мам… Да, так вышло, и ничего изменить нельзя. Не спрашивай меня ни о чем…

– Да как же не спрашивать, что ты… Как же так-то… Не понимаю… Он что, бросил тебя, да?!

Ася так глянула, что все дальнейшие вопросы будто застряли в горле. И она вдруг поняла, как дочери плохо, как она с трудом сдерживает в себе слезы. И больше расспрашивать ее не стала, зато потом позвонила Богдану, спросила строго:

– Объясни мне, что происходит! Я вправе знать! Что у вас с Асей случилось? Ты ее бросил, да?

– Ну почему сразу бросил, Елена Сергеевна… Это даже звучит грубо – «бросил»! Она не вещь, чтобы ее бросать. Просто я… Ну, скажем так… Разлюбил Асю. Хотя нет, не то… Я по-прежнему ее люблю, она мать моих детей, она прекрасный и преданный друг, она… Она по-прежнему моя жена…

– Тогда я ничего не понимаю! Что все-таки у вас произошло?

– Я виноват, Елена Сергеевна… Я полюбил другую женщину. Я и сам от этого очень страдаю! Но что делать? Я же не могу себя заставить, не могу надвое разорваться… Хотя и пытаюсь! Поверьте, мне сейчас очень тяжело…

– Значит, все-таки бросил. Понятно. Бессовестный ты, Богдан. Даже детей не пожалел, стало быть.

– А вот о детях так не надо! Это мои дети! Я всегда буду их отцом, и мы с Асей уже решили эту проблему! Я постоянно буду присутствовать в их жизни, они моего отсутствия не почувствуют. Да и Ася тоже… Практически не почувствует…

– Ты сам-то себя слышишь, нет? Что это значит – «не почувствует»? Ты будешь жить с другой женщиной, а она, значит, не почувствует? Думай, что говоришь!

– Елена Сергеевна, не надо на меня кричать. Мы с Асей уже все решили, это наше дело, наша семья. Всегда можно найти какой-то компромисс и не мучить друг друга. Практически ведь ничего в нашей жизни не изменилось, уверяю вас!

– Ты… Ты совсем идиот, что ли? О каких компромиссах ты говоришь? И что значит – «не изменилось»? Ты нашел себе другую бабу, живешь с ней и считаешь, что ничего не изменилось? Да у меня это все просто в голове не укладывается! Да я бы на месте Аси…

– Вот и хорошо, что вы не на ее месте. Ася умный и цельный человек, она меня понимает. И не опускается до пошлых скандалов, как вы.

– Да она просто добрая и бесхарактерная, и ты этим пользуешься! Испортил ей жизнь! Вот кто она теперь, скажи? Кто? Брошенка с тремя детьми по твоей милости? Сволочь ты, вот что я тебе скажу! Подлец и сволочь! Я уверена, что ты и денег семье не даешь, потому что Ася все время у меня занимает!

– Ну зачем вы все к деньгам сводите, Елена Сергеевна? Это пóшло, в конце концов!

– Ах-х-х ты…

Грубое нецензурное слово так и норовило сорваться с языка, и она с трудом удержалась, чтобы не выбросить его из себя. И выбросила бы, конечно, если бы Богдан не проговорил торопливо и испуганно:

– Извините, Елена Сергеевна, мне трудно продолжать… Мне очень тяжело, извините… Да и тороплюсь я очень…

На этом разговор и закончился. Вернее, Богдан сам на этом его закончил. А она осталась один на один со своим яростным недоумением, собралась быстро, поехала к Асе. И приперла ее к стене гневным допросом:

– Почему мне сразу все не сказала? Что я тебе – не мать? Я тебе враг? И как ты его отпустила, почему? Да он права не имеет, и что это значит вообще – «полюбил другую»? А дети? Ты о детях подумала, как они будут расти без отца?

– Не будут, мам… Он всегда будет присутствовать в их жизни. Он сам так сказал. То есть… Мы так вместе решили.

– А ты и поверила, дурочка?

– Да. Я ему верю. И вообще… Он же не виноват в том, что меня разлюбил. Я и сама не хочу… Не хочу, чтобы он остался. Если не любит…

– Но ты-то его любишь, правда?

– Да. Люблю. И всегда буду любить. И пусть он счастлив с другой женщиной будет. В этом и есть смысл любви, по-моему. Простить и отпустить…

– Ой, не надо мне философию разводить, слушать этого не могу! Все это хорошо для тех, кто одной только любовью сыт бывает! А ты? Разве ты имеешь право так рассуждать? Лучше скажи – как жить-то будешь? Одна? С детьми? Без работы, без денег? С неба на землю грешную опустись, Ась?

– Да хорошо я буду жить. Богдан же нас не бросит, он обещал. Мы будем друзьями… Хорошее отношение ко мне как к человеку, как к другу, как к матери его детей ведь никуда не делось! И не денется!

– Ой, Ася… Я просто не могу… Не могу больше эту ерунду слушать! Мне противно, Ась!

– Да почему же ерунду, мам?

– Да потому! Потому что он подлец, вот почему! Бросил жену с тремя детьми, еще и сочувствия к себе требует! Ах, пожалейте меня, Елена Сергеевна, я такой несчастный, я полюбил другую женщину! Мне так тяжело, так больно! Я так все это трудно переживаю! Наверное, и тебе что-то подобное наплел, а ты и повелась! Ты ж такая в этом смысле… Ненормальная. Все у тебя не так, как у других!

– А что мне надо делать, по-твоему? К себе его привязать? Ультиматум выдвинуть, войну объявить? Силой заставить любить себя? Если он больше не любит, что я могу сделать?

– Господи, да что ж ты все вокруг любви-то пляшешь, глупенькая! Уж досыта наплясалась, хватит! У вас трое детей, у вас ответственность перед ними – какая такая любовь? Нет уж, моя дорогая, у тебя только два варианта в этом конкретном случае есть. Те самые два варианта, которые здравый смысл предлагает всем женщинам в этой ситуации: либо вразумить мужа и оставить его около себя и детей, то есть сохранить семью, либо проклясть его и прогнать к чертовой матери! Навсегда, насовсем! И запретить с детьми видеться! Все так делают, у всех остается два варианта! Третьего не надо! А все эти «мы останемся друзьями» и «буду участвовать в жизни детей» – пустые слова! Никто не остается в друзьях и никто в жизни детей не участвует, поверь мне! В сухом остатке бедная женщина так и тащит потом на себе все!

– Нет, мам, ты не права… Нет… У нас будет все по-другому. Да, Богдан сейчас не живет с нами постоянно… Но он приходит очень часто. Мы сделаем так, чтобы дети не почувствовали…

– Да не бывает так, Ася, не бывает! Ну что ты идешь у него на поводу? Почему ты ему веришь так безоглядно? И вообще… Объясни мне, кто ты ему сейчас? Жена? Не жена? Какой у тебя статус?

– Да какая разница, мам…

– Есть! Есть разница!

– Я не знаю, какой у меня статус. Не знаю… По сути, у нас все по-прежнему, только…

– Только на ночь он уходит к другой, так, что ли? Мол, не переживай, Ася, я ушел из семьи, но как бы и не ушел… Я Фигаро. Я и здесь, я и там. Ну скажи, разве это не издевательство? Разве это не унижение твоего женского достоинства? Он же ведет себя как барин-собственник! А ты у него крепостная!

– Мам, хватит! Я сама разберусь, ладно? В конце концов, это моя жизнь! Я справлюсь! Не вмешивайся, пожалуйста, и не давай оценок! Договорились?

– Да я бы не вмешивалась, если бы не была твоей матерью! У меня ведь тоже сердце есть, оно болит за тебя! Его из груди не вынешь и рядом с собой не положишь! Да ты хоть понимаешь, что ты убиваешь меня, а? Как я жить должна со всем этим? Утром вставать и думать о тебе мучительно, днем ходить – думать, ночью – думать… Ты же изменила мою жизнь в худшую сторону – ты понимаешь это или нет? Я мать, а ты мой ребенок… За ребенка любая мать жизнь готова отдать… За что, Ася? За что?

– Мам… Не надо, пожалуйста. Мне и без того нелегко, а ты… Усугубляешь. Я очень люблю тебя, мама, но не надо… Пусть у тебя будет своя жизнь, а у меня своя, ладно? Не надо жить моей жизнью, не надо за меня так переживать. Я не хочу, не надо.

Что ей оставалось делать? Да ничего. Только обидеться и уйти, хлопнув дверью. И проплакать потом весь вечер… И повторять, тихо всхлипывая: «Вот так… Стараешься, растишь, любишь… Заботишься… А тебя потом грубо отодвигают… У тебя своя жизнь, у меня своя…»

С того слезливого вечера что-то в ней изменилось по отношению к дочери, какая-то нехорошая досада внутри стала расти, даже некая холодность появилась. Однажды вдруг подумала: может, она вообще не способна на подвиг безусловной любви, когда принимаешь своего ребенка со всеми его неправильностями, бедами и несчастьями? Может, она умеет любить только счастливую дочь?

От этих мыслей становилось страшно, но досада все равно никуда не уходила. Потому что Ася не имела права так ее обмануть… Она должна быть счастливой, и все тут! А с той Асей, которая допустила все это… Как-то не получалось по-прежнему. Само по себе материнское чувство не исчезло, но вроде… скукожилось, что ли. Обиделось, припылилось, усохло. А самое обидное было то, что Ася по-прежнему была уверена в своей правоте и жила в своей правде, то есть допускала это безобразие с Богданом – Фигаро там, Фигаро здесь. Я твой муж, но я не твой муж. Хочу – приду к детям, хочу – не приду… Ася цельная натура, она понимает…

Подлец, подлец!

Ну разве это не безобразие? Как, как все это можно терпеть? Как?

* * *

– …Папа звонил… Сказал, придет сегодня вечером, – проговорил Кирилл, открывая ей дверь.

И опустил глаза. И возникла неприятная пауза, всего на пару секунд. Но тут же Кирюша продолжил весело, обращаясь к Маргоше:

– Ну как ты, сеструха? Чего такая грустная? Давай я тебе помогу раздеться…

Засуетились, затолклись в прихожей, и будто не было этой многозначительной паузы, и забыть можно. Хотя как забудешь? Она была, была… Даже не пауза, а молчаливая недосказанность. Большой стал сынок, что ж поделаешь. Все понимает. И вопросов не задает. Знает, как ей трудно на них ответить.

Зато Маргоша пока не страдает этой напряженной проницательностью.

– А когда папа придет? Кирюш, ты сказал, папа придет? – спросила она громко, пока Кирюша, присев на корточки, помогал ей снять ботинки. – Он ведь навсегда придет, да?

Это «навсегда» снова резануло Асю по сердцу, как и давешняя неприятная пауза. Пришлось улыбнуться и проговорить весело:

– Иди руки мыть, Маргоша! А я сейчас ужин разогрею! Макароны с котлетами будешь?

– Мам, ну ты чего… Меня же бабушка кормила, я не хочу! Не буду!

– Хорошо, хорошо… Я тебя слышу. Иди пока, посмотри, что там наша Таня делает…

– Она в наушниках сидит, какую-то книгу слушает, – быстро пояснил Кирюша. – Все уроки уже сделала, я проверил.

– Какой ты у меня молодец! Помощник… Но тебе разве на тренировку сегодня не надо?

– Так я уже был… Сразу после уроков… Тренер меня опять похвалил, мам. Сказал, что если и дальше так пойдет дело, то есть все шансы попасть в школу олимпийского резерва.

– Да ты что? Это же просто отличная новость, Кирюш!

– Ага… Вот стану крутым хоккеистом, попаду в хороший клуб и буду много денег получать… И все тебе отдам…

– Ой! А зачем нам столько?

– Так деньги всегда нужны… Тогда и у папы ничего брать не будем! Совсем ничего, мам!

Сказал и снова опустил глаза. Будто устыдился чего. И снова повисла эта короткая многозначительная пауза, никуда от нее не денешься, черт бы ее побрал!

И подумала с горечью: а ведь и впрямь этот момент превращается в плохой спектакль, когда Богдан дает деньги… Вздыхает, морщится, делает страдальческое лицо, пытается рассказать, как у него сейчас трудно с деньгами… Ей всегда хочется ответить: не надо, мол, мы обойдемся! Но как ответишь? И как обойдешься, не станешь же детей впроголодь держать, правда? Хорошо хоть на работу получилось устроиться, теперь иногда можно себе это «не надо» позволить.

Подумала, но вслух не произнесла, конечно же. Наоборот, попыталась уйти от неловкой паузы, спросила весело:

– Вы с Таней голодные, наверное? Сейчас, я быстро… Через десять минут позову ужинать!

Наверное, слишком засуетилась. Будто своей суетой сделала еще больший акцент на пресловутой неловкой паузе.

И шмыгнула на кухню, будто сбегала. И снова принялась ругать себя мысленно – неправильно себя ведет, совсем неправильно!

Хотя какой такой «правильности» она от себя требует? И есть ли она вообще в этой ситуации? В этой мучительной неопределенности? Может, мама и права, рассуждая о том, что есть только два вариантаа: или устыдить Богдана и держать его в семье на чувстве вины, или навсегда закрыть за ним дверь и забыть, и детей настроить на это «забыть»…

И тут же вскинулся внутри спасительный протест – нет, нет! Нельзя поддаваться эмоциям, надо рассуждать здраво и справедливо. Ведь она любит Богдана? Любит. Значит, должна все принять от него. Не хочет он разводиться, хочет прежнего присутствия в семье – пусть будет так. В конце концов, они оба разумные люди, они не враги. Они оба родители. Женское достоинство у нее ущемлено? Да ладно… Чем оно ущемлено-то? Что другую полюбил? Так это ведь от него не зависит, не зря ж говорят, что сердцу не прикажешь. Или что денег почти не дает? Но и тут его можно понять… На молодую подругу их наверняка прорва уходит.

Ответом на все вопросы прозвучал дверной звонок – так только Богдан звонит, один длинный, два коротких. Первой в прихожую помчалась Таня, тихо приговаривая на ходу:

– Папа… Папа… Папа пришел…

За ней вслед прошлепала Маргоша. А Кирюша не спешил встречать отца, заглянул к ней на кухню:

– Тебе помочь, мам?

– Нет, Кирюш… У меня уже все готово. Сейчас ужинать все вместе сядем.

– А Таня к себе увела папу… Показать ему что-то хочет. И Маргошка там с ними…

– А ты?

– А что я? Не маленький же… Тем более ко мне Златка должна прийти, я обещал ей с математикой помочь.

– Понятно… – вздохнула она, улыбаясь.

– Что тебе понятно, мам? Тебе Златка не нравится, да?

– Ну, не я же с ней дружу…

– Это не ответ, мам!

Она не успела ничего сказать – за спиной Кирилла прозвучал веселый голос Богдана:

– О чем вы тут спорите? Кир, ты почему так с мамой разговариваешь?

– А как я разговариваю?

– На повышенных тонах…

– Тебе показалось, пап! Мы с мамой всегда находим общий язык, не бывает у нас повышенных тонов. Правда, мам? – повернулся Кирилл к ней за поддержкой.

– Правда, правда… Привет, Богдан. Иди мой руки, сейчас ужинать будем.

И сама удивилась, как буднично прозвучал ее голос. Будто и не случилось ничего, будто все у них по-прежнему. Вот отец семейства вернулся с работы домой, а мать семейства крутится на кухне, накрывая на стол к ужину. Идиллия. Красота. Благодать божья. Все как раньше…

Богдан глянул с благодарностью, чуть улыбнулся. Проговорил тихо:

– Надо мне было в супермаркет заскочить, да я торопился… Даже к чаю ничего не принес…

– Не страшно. У нас печенье есть, Таня сама испекла. Подружка ей какой-то рецепт интересный подкинула.

– Сама? – нарочито преувеличенно поднял брови Богдан. – Ничего себе, хозяюшка выросла… Так скоро и замуж выскочит, а мы не заметим!

Она улыбнулась, принимая его игривый тон. Пусть будет игривый, если ему так легче. Хотя настороженность в глазах никакой игривостью не разбавишь. Наверное, все-таки неуютно ему… Все-таки есть внутри страх – а вдруг сейчас обвинять начнут, или плакать, или за дверь выставят?

Потом и ужинали в той же тональности легкой игривости, будто сговорились все вместе обманывать себя. После ужина Богдан ушел в комнату к девочкам, и она слышала, как они громко смеются чему-то. В дверь позвонили, и Кирюша со всех ног бросился в прихожую – Злата пришла.

Так и получилось, что все при деле. Она моет посуду после ужина, девочки с папой общаются, Кирюша со Златой задачки по математике решают. У них давняя дружба, еще с пятого класса. Хотя, может, уже и не дружба… Надо будет попросить Богдана, чтобы поговорил с Кирюшей на эту тему. По-мужски поговорил. Время пришло, наверное.

А ей и после мытья посуды хватило дел на кухне. Надо же обед приготовить на завтра, чтобы дети голодными не оставались весь день. И снова ей показалось, что вечер такой же обыденный, как и раньше… Богдан проверит у Тани уроки, потом пойдет укладывать Маргошу, читать ей сказку на ночь. Потом придет к ней на кухню и расскажет, чем занимался весь день на работе…

Он и пришел. Сел за стол, попросил тихо:

– Посиди со мной, Асенька… Я так устал сегодня, сил нет…

– Да, ты плохо выглядишь, бледный очень. Совсем не высыпаешься, да?

– Не то слово… Кристина меня совсем извела, жалуется все время. Все ей не нравится, все раздражает, во всем я виноват, получается!

– Но что делать, терпи… Какой у нее срок?

– Да рожать уже вот-вот…

– В этот период все плохо себя чувствуют, все бывают раздражительными. Это ж понятно. Терпи.

– Но ты же мне мозги не выносила, правда? Ты ж наоборот, такая вся благостная была – в счастливом ожидании.

– Так у всех же по-разному бывает… Хотя я тебе сочувствую, конечно. Вон какие круги под глазами образовались, раньше не было… Но представь, что Кристине сейчас намного труднее! Она ж еще совсем девочка… Двадцать лет всего.

– Тебе, между прочим, еще и двадцати не было, когда ты с Кириллом ходила. Помнишь? И никакой раздражительности я у тебя не замечал.

– И что? Я тебе еще раз объясняю – у всех бывает по-разному…

Богдан замолчал, долго смотрел ей в глаза, думая о чем-то своем. Она тоже смотрела на него, невольно отмечая, что усталость и темные круги под глазами ничуть его не портят… По-прежнему он красив. Немного по-женски красив. Тонкие черты лица, миндалевидный разрез глаз, высокий лоб, непослушные кудри цвета воронова крыла. Нервные пальцы, сжимающие чашку с чаем. И губы в легкой полуулыбке, будто он что-то хочет сказать, но никак не может решиться.

Она подняла брови, тоже улыбнулась ему. Мол, что ты хотел сказать… Говори!

– Ты знаешь, мы столько лет с тобой прожили, я вроде должен был тебя изучить… Но никак не могу понять… Ты что, святая? Ведь ты ненавидеть меня должна по всем бабским канонам! А ты… Сидишь, успокаиваешь меня. Ужином кормишь, чаем отпаиваешь. Не понимаю…

– Да нет никаких канонов, Богдан. Хотя, может, и есть, я не знаю… Каждый ведет себя так, как считает для себя нужным. Понимаешь? Для себя! Да, я такая вот… Я не обижаюсь и не злюсь. Я понимаю. Я сочувствую. Мне так лучше, так легче… Веселее, что ли… Как в песне, помнишь? Нас бьют, мы летаем… Сочувствие всегда выигрывает перед злобой и обидой. Лучше летать, чем ползать.

– Нет, ты точно святая… И как меня угораздило тебя потерять…

– Ты меня не потерял. Мы вместе… не потерялись. Все хорошо, Богдан. Кстати, я же сегодня на работу первый день вышла!

– На работу? – неприятно удивился он. – Зачем на работу? Тебе что, денег не хватает, которые я даю?

– Да как тебе сказать…

– Честно скажи, как есть!

– Да. Если честно – не хватает. Дети же растут – соответственно, растут и потребности.

– А почему ты молчала, не говорила мне ничего?

– Я же видела, как тебе трудно, Богдан… И лицо у тебя такое несчастное, когда дело доходит до денег…

– Понятно. Понятно! Мне все понятно! Но ты сама… Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты же убила сейчас мое самолюбие! Выходит, я ни на что не способен, да? Содержать семью не способен?

– Я такого не говорила, не преувеличивай. Я другое имела в виду. Я хотела сказать, что понимаю тебя и сочувствую. Да, тебе трудно… У тебя сейчас новая семья. Трудно содержать две семьи, я понимаю. Боливар не выдержит двоих, какая-то семья должна отойти в сторону.

– Не говори глупостей, Ася! Ты и наши дети – моя семья, и это незыблемо! Не надо меня жалеть, пожалуйста! Твое сочувствие унижает! Или… Или это не сочувствие, а… Ты просто хотела мне сделать больно, да?

Она на секунду задумалась, прислушиваясь к себе. А может, Богдан прав и ей очень хочется сделать ему больно? Где-то там, глубоко в подсознании, хочется… Просто признаться боится? Сама себя в белые одежды рядит?

Мотнула головой, отгоняя от себя все вопросы. И проговорила твердо:

– Перестань, Богдан. Ничего такого я не хотела. Да, я нашла работу… И что? Не хочу сидеть дома. Мне это очень нужно сейчас, пойми! И вовсе не из-за денег…

– Да как же не из-за денег? Хотя, может, и так… Ты и впрямь решила меня таким образом наказать. Аккуратненько посадить на чувство вины. Чтобы я мучился – семью, мол, оставил, семья страдает, без куска хлеба сидит?

– Не надо придумывать то, чего нет. Перестань. Мне кажется, ты проговариваешь сейчас то, чего больше всего боишься. Мол, вдруг я и в самом деле так думаю. И хочу, чтобы ты виноватым себя чувствовал. Это вовсе не так, Богдан, успокойся.

– Ладно, не будем больше! А то разговор какой-то никчемный у нас получается. Рефлексивный. Что хоть за работа, скажи? Ты ведь ничего не умеешь…

Ее опять покоробило это его «ничего не умеешь», но она постаралась не обращать внимания и произнесла почти равнодушно:

– Работа как работа… Офис-менеджер в хорошей успешной фирме. Меня все устраивает. Справляюсь.

– Ладно, я понял. Все понял. Я, пожалуй, пойду…

– Иди. Когда в следующий раз придешь?

– Не знаю пока. Я позвоню…

Он встал, ни слова больше не говоря, вышел из кухни. В этом молчании явно выпячивались оскорбление и разочарование – мол, я думал, что ты святая, а ты… Работу нашла, по-своему жить хочешь, я для тебя теперь никто и звать никак!

Она вышла его проводить. Так и не сказав больше ни слова и даже не попрощавшись, он вышел за дверь.

Она только плечами пожала – надо же… На что обиделся, непонятно. И плохо выглядит, бедный… Наверное, просто не высыпается и нервы уже на пределе. Трудно ему с Кристиной. А что делать? Любовь…

* * *

Утро пробежало в привычной уже суете. Успела и завтрак приготовить, и в детский сад позвонить. Строгий голос ответил – да, приводите ребенка, все в порядке, мы функционируем. Еще успела подумать: какое странное слово для детского садика – «функционируем». Казенное какое-то. А впрочем, все равно… Как говорится, хоть горшком назовите, да только в печь не ставьте. К маме-то после вчерашнего разговора не хочется Маргошку вести!

Когда одевались в прихожей, Таня опять сунула ей листочек в карман. Вот же неугомонная! Скоро эти листочки складывать некуда будет!

Отвела Маргошу, до остановки автобуса бежала бегом. Опаздывала уже. Про листочек вспомнила, когда плюхнулась на место у окна, отдышалась. Так, что там у нас новенькое… Почитаем…

Стишок, или как еще этот мыслительный Танин поток назвать, оказался на сей раз таким:

Папа сказал, что любит.
Потом снова сказал.
И еще.
А ночью мне было грустно.
И утро – палач.
Мама такая веселая,
Но…
Мама, не плачь!

Сердце дернулось жалостью – бедная Таня… Как она все чувствует – по-своему! И слышит по-своему… Не зря говорят, что ребенка нельзя обмануть. Хоть сто раз говори «люблю», а он слышит в этом только проблему взрослого. И все понимает…

В офис явилась минута в минуту и сразу наткнулась на начальницу отдела кадров.

– О, Ася! А я как раз к вам иду! Давайте собирайтесь быстрее и срочно идите в приемную! Сегодня вы там работаете!

– Как? Почему? – распахнула она глаза, но кадровичка ответила чуть сердито:

– Потому, Ася! Наташа, секретарь, с отравлением в больницу попала, и боюсь, это надолго! Надо же кому-то в приемной сидеть! Тем более Сергей Александрович давно на месте!

– Но почему я? Не умею я…

– Ой, да что там уметь! Это несложно! Отвечаете на звонки, просите представиться, узнаёте, по какому вопросу звонят, потом докладываете Сергею Александровичу. А он уже решает, будет разговаривать или нет. Точно так же поступаете с посетителями. В общем, разберетесь на месте!

– А может, кто-то другой вместо меня? Я же еще не освоилась, я никого не знаю!

– Да кто другой, кто? У бухгалтеров сейчас отчет, менеджеры все в разъездах, половина мобильной группы в командировках, юристов не уговоришь все равно – не царское это дело… Мне, что ли, садиться в приемную прикажете? И не надо на меня так смотреть умоляюще, я вам еще раз объясняю: ничего страшного, по ходу дела разберетесь! Здесь так всегда было принято: секретарь заменяет офис-менеджера, а офис-менеджер – секретаря! Так что не будем нарушать традиции! Идите в приемную! Приступайте!

– Хорошо… Но вы хоть покажите мне, как это все делается…

– Что делается?

– Ну, как соединять с шефом, когда звонят…

– А, ну это конечно. Идемте, я покажу, если уж сами сообразить не можете. Экая вы неуклюжая, однако…

Ася даже обидеться на «неуклюжую» не могла – так сильно была растеряна. А когда осталась одна в приемной, совсем перетрусила. А вскоре открылась дверь в кабинет шефа, и он встал в проеме, глядя на нее исподлобья.

Она тоже поднялась со стула, пролепетала робко:

– Доброе утро, Сергей Александрович!

– Здравствуйте! А вы кто? – спросил он довольно резко.

– Я… Я вместо Наташи… Она заболела, и мне сказали, что я должна… Я офис-менеджер, я только второй день работаю…

– Понятно. Как вас зовут?

– Ася…

– Сделайте мне кофе, Ася. Я пью черный, крепкий, без сахара. И вызовите ко мне Ирину Васильевну. Срочно.

– А… Кто это?

– Это финансовый директор. Все телефоны сотрудников есть у Натальи, поищите. И про кофе не забудьте, пожалуйста.

Шеф закрыл дверь, и она вздохнула с облегчением. И подумала быстро – не такой уж он и страшный…

Ирины Васильевны на месте не оказалось, в налоговую инспекцию уехала. О чем она и сообщила Сергею Александровичу, внося поднос с кофе. Хотела элегантно войти, конечно… Чтобы прямо спину держать, чтобы ногами красиво кренделя выписывать, как в кино много раз видела. Но не получилось. Видимо, с элегантностью переборщила. Перестаралась. Уже подходя к столу, подвернула ногу, поднос накренился, и порядочная порция кофе выплеснулась на шефа, на его пиджак и рубашку.

Он глянул так сердито, что у нее сердце в пятки ушло. Залепетала свое «извините-простите», отступая назад, и чуть не увалилась туда же вместе с подносом, зацепившись каблуком за ножку стула.

– Извините, я сейчас еще кофе сделаю… Я не хотела, извините…

– Ладно, идите уже. Не надо кофе, идите, – сердито проговорил Сергей Александрович, стараясь оттереть салфеткой небольшое пятно на лацкане пиджака. – Лучше пригласите ко мне главного бухгалтера. И когда Ирина Васильевна вернется, тоже пусть зайдет. И никого ко мне пока не пускайте, и ни с кем не соединяйте. Часа два точно буду занят.

Как потом пробежал день, она уже не чувствовала. Даже на обед не пошла – испугалась покинуть свой беспокойный пост. Постоянно звонил телефон, кого-то к себе вызывал шеф, с кем-то ругался громко… Суета, волнение, напряжение.

В какой-то момент она вздрогнула от его сердитого громкого голоса и поняла, что дверь в его кабинет приоткрыта. Встала, собираясь подойти и закрыть ее, но так и застыла на месте, невольно подслушивая. С кем-то говорит по мобильному…

– …То есть как это – ничего нельзя сделать? Вы же обещали! Что значит пробелы в законодательстве? Какое мне до этого дело? Вы же адвокат, вы же сами меня убедили… Да что вы, черт возьми, мне объясняете? Это мой ребенок, я отец! Я имею право! Что мне за дело, какие у них там законы? Или мне надо поменять адвоката? Но если вы лучший по этим делам, так работайте, черт возьми! Работайте! Это не ответ – «ничего нельзя сделать»! Из любой ситуации всегда есть выход, ищите его! Работайте!

Она стояла, втянув голову в плечи, и вспоминала лихорадочно слова добрейшего водителя Николая: «…Вот дура баба… Как может человек своего ребенка взять и забыть? Тем более если любит его всем сердцем. Он уж и адвоката какого-то крутого нанял, чтобы ребенка отвоевать…»

Вот оно что, значит. Понятно. Выходит, не вышло у того адвоката ничего. А жаль…

Потом в кабинете генерального директора стало тихо, и она взяла на себя смелость отвечать на звонки одной фразой:

– Сергей Александрович очень занят сейчас, перезвоните позже, пожалуйста.

Так и оберегала его до конца рабочего дня. Спроси ее, почему взяла на себя такую смелость – и не ответила бы. Почему, почему… Потому что! Сочувствие, оно ведь тоже разрешения не спрашивает, быть ему или не быть. Просто оно есть, и все.

И когда рабочий день закончился, тоже не ушла, сидела тихо как мышка. Только маме позвонила, попросила испуганным шепотом:

Bepul matn qismi tugad.