Kitobni o'qish: «Между корнями и крышей»

Луковичка дома и песня-удобрение

Как-то много лет назад мы с моей дочерью пошли ранней весной в яблоневый сад недалеко от того места, где жили. В руках мы несли луковичку. Луковичку дома, а именно — собранные в узелок вещи, которые для нас что-то значили. Плюшевого слона, который уже выглядел так, будто пережил пару апокалипсисов, засушенный цветок из той поездки, где сердце летало выше самолёта, ключ от старого шкафа, носки, ставшие маленькими, но напоминающие о первых шагах ребёнка — и о том, как мы гордо говорили: «Смотри, она идёт!», а она просто падала каждые полметра, но это был очень целеустремлённый падёж.

Мы выкопали яму, положили туда нашу луковичку и прикопали.

— А чем поливают дома? — спросила дочь.

Хм. Я сказала первое, что пришло:

— Пением.

Мы взялись за руки и стали водить над вкопанной луковицей хоровод, напевая, как славно дом будет расти, какой будет красивый и уютный. Наш репертуар был специфическим: смесь колыбельных, рок-баллад и импровизаций — то, что пелось само прямо сейчас. Дочь особенно настаивала на куплете про «больше вкусняшек каждый день»: на таких песнях дом точно вырастет быстрее! — считала она.

Нам с дочкой сильно хотелось иметь собственное жильё — место, где будут лежать наши вещи — не пять лет, не семь, а всегда. Для тех, кто переезжал не меньше семнадцати раз, это большое дело. Я хотела именно дом — как на детских рисунках, с покатой крышей, уютными светильниками окон и пучками трогательных цветов во дворе. С винтовой лестницей, словно вкрученной в небо. Мне нравилось представлять, как я гуляю по нему — вот одна комната с плетёными лампами и кремового цвета занавесками, вот вторая — место тишины с огромным окном в полстены, за которым шуршит свои песни дерево. В моих фантазиях это было не просто дерево, а целый сосновый бэнд.

Мы посадили луковицу и пошли обратно, в маленькую съёмную квартиру, где жили вдвоём. Места было немного, но нам удавалось обжить его теплом. Спали мы на одной кровати, ещё был шкаф со створками, которые добавляли драматизма, когда сами открывались ночью. Три часа утра, ты просыпаешься от грохота, а шкаф стоит с распахнутыми дверцами, будто кричит: «Я тут! Я существую! И у меня есть секреты!»

В кухне было моё рабочее место. Летом голуби заходили прямо внутрь, и я смотрела, как они топчутся по столу с ошарашенным видом, будто сами не понимали, как сюда попали. Один из них однажды даже сел на клавиатуру и напечатал что-то вроде «трррк-рррк» (такой философский трактат в одном предложении).

Мы умели радоваться, несмотря на очень маленькую территорию, данную нам в распоряжение. Когда начинались снегопады, мы надевали смешные вещи — я в старом свитере-рубище, который выглядел так, будто его вязали в состоянии глубокого экзистенциального кризиса, дочь в костюме единорога, который уже не налезал, но она отказывалась с ним расставаться, и включали музыку. Танцевали перед окном, где шёл снег, словно это были лучи на божественном танцполе.

Летом мы устраивали охоту на яблоки — один шваброй сбивал их с дерева перед окном, а второй внизу собирал их в подол. Это выглядело, наверное, слегка странно, но нам было весело, и яблоки были настоящие, и даже иногда не червивые. А ещё как-то на яблоню упал маленький грузовик, припарковался, что называется, и его так и не смогли снять — и постепенно он прижился, стал чем-то вроде соседа, которому мы желали доброго дня.

Мы украсили стены большими воздушными шарами с корзинами, нарисованными акварелью, так что комната стала волшебным местом, откуда можно взлететь. Хотя взлететь, честно говоря, было некуда — только на кухню и обратно, но дух приключений стал сильней.

Птицы не только заходили ногами, когда окно было открыто, но и залетали. Один из голубей белого цвета так полюбил наш дом, что остался там жить. Мы построили ему жилище из коробки на балконе. Он смотрел на нас с таким видом, будто это мы у него жили, а не он у нас. Мы не спорили — с голубями лучше не спорить, у них своя правда.

Мы радовались майским грозам, подставляя лицо под дождь, июньской жаре, соорудив шезлонг из картона на балконе, и августовским звездопадам. На Новый год мы запустили китайский фонарик с желанием, и он точно попал в флаг слева от окна, после чего пришлось в срочном порядке придумывать, как транспортировать воду вбок.

Мы много смеялись и ходили проверять нашу луковицу. Как там? Проросла? Надо полить ещё! Мы водили хороводы и поливали её пением, придумывая слова на ходу.

Дочь росла. Стало заметно, что игрушки розового цвета с одним рогом и разноцветным хвостом уже не вызывали у неё прыжка восторга. Надо было задуматься об отдельной комнате, месте, где она будет чувствовать себя собой и расти. Как каждому семечку нужно достаточно пространства, а ещё дверь, которую можно закрыть, когда ты поёшь в подушку K-pop. Это, оказывается, тоже базовая потребность.

В тот момент у меня была дистанционная работа на полный рабочий день, которую я как умела совмещала с материнством. Иногда не слишком успешно. Вот эта рука на окне, которая остаётся как след, когда тебя забирают позже всех из сада. Потом то же самое в школе. Звонки учителям: «Простите, у меня созвон, потом я сразу прибегу!» Десятки килограмм шоколада, данного как благодарность. (Учителя, наверное, думали, что я спонсирую кондитерскую фабрику.) И чувство, что меня не хватает — вроде бы как-то удаётся всё проворачивать, но один слом, и всё пропало. Один слом — это, например, когда у тебя важная рабочая встреча, а интернет сбоит, и прямо тут же из школы звонят с просьбой забрать ребёнка: что-то не то съела. И ты такой: «Пщ! Помогите!»

А что с личной жизнью? Она практически отсутствовала. В какой-то момент начались ухаживания одного хорошего человека, но оставить её было не с кем, потому мы ходили на свидания вместе. Это выглядело как свидание с приложенным ребёнком. Дочь показывала ему свой рисунок единорога и рассказывала о дне в саду во всех подробностях, в том числе горшковых. Я краснела, она просила ещё мороженое. В какой-то момент я поняла, что он, возможно, встречается не столько со мной, сколько с единорогом. Но единорог был розовый и с блёстками — кого тут винить.

Не сказать, что я испытывала сильное желание с кем-то встречаться — но и закрывать эту дверь до конца не собиралась. Будь что будет. В течение дня я колотила по клавишам, создавая тексты для компаний, а вечерами мы с дочкой играли и гуляли. Как вместить сюда ещё человека было неясно. Может, он мог бы жить на балконе рядом с голубем? Другого пространства мы не могли предложить.

И продолжали мечтать. О собственном доме. Буквально каждый день я представляла, как сяду на веранде с чашкой травяного чая, вытяну ноги в больших овечьих тапках и буду смотреть вдаль, испытывая чувство огромной свободы и вдохновения. Мне виделись эти зелёные океаны газона, эти бабочки, читающие своей красотой цветы. Мне представлялся мир, где не надо спешить, где всё так медленно, словно увязло в солнце, и превращается в мёд — сладкий и густой, главное питание для сердца. Я видела дом и спокойствие. И вот сейчас, глядя на ту себя, я понимаю, что сложно было представить лучше. Правда, тапки у меня не овечьи, вместо них — босые ноги.

Я сижу на веранде с чашкой травяного чая с сильными нотами душицы и зверобоя, и смотрю на океан травы, ну не совсем океан, скорей на море. Океан находится выше — он там, где кроны сосен, в которых утопает наш дом. Луковица проросла. На это потребовалось больше десяти лет. Моя дочь больше не интересуется единорогами, ей по душе мисты и патчи, но мы так же трогательно соединены, и всегда находим время устроить веселье. Только теперь оно выглядит не как хоровод вокруг ямы с луковичкой, а как совместный просмотр сериала вечером. Но суть та же: нам хорошо вместе. И к нам присоединился кое-кто ещё.

Дом идёт, или Сапоги на тонкий носок

Дом шёл по лесу в сапогах на тонкий носок.

Это была его главная ошибка, и он знал это с первого шага. Но сапоги были единственной обувью, а носки — единственной одеждой, и в этом, если подумать, была вся его жизнь: не то чтобы идеально, но зато честно. Он привык к ограничениям. Привык брать то, что есть, доедать за другими, тянуть всё на себе. Он нёс за плечами рюкзак, а в рюкзаке лежало четыре камня прошлого и два мотка нервов. Камни были тяжёлые, нервы — тоже, но камни хотя бы молчали. Нервы гудели. Особенно по ночам.

Ещё в рюкзаке лежал бутерброд с тишиной. Тишину он собирал каждый вечер на закате — бережно, как ягоды, чтобы не раздавить. Это был его личный запас: когда становилось слишком громко, он доставал кусочек и жевал, глядя на сосны. Сосны не спрашивали, что он ест. Сосны вообще были лучшими собеседниками в мире: ничего не советовали, ничего не требовали, просто стояли и делали своё сосновое дело.

У него мёрзли ноги и уши. Он привык терпеть холод и голод — это было в комплекте с тем, чтобы быть нужным. Но он не выносил шум. Поэтому ушёл из того места, где было хоть сытно и тепло, но шумно. Ему хотелось к своим, в тишину. И он шёл, используя знаки как свитер: он шёл на тепло. А ещё на ключ.

Как-то ему приснился ключ. Он лежал в земле, и над ним пели. Дом рассматривал этот ключ и понял, что он был от него самого. Не от двери. От него. Как будто внутри него что-то заперли, а он и не знал, что это, но хотел бы узнать.

И он пошёл. Не потому что был уверен. А потому что впервые за долгое время ему захотелось.

Это было что-то вроде писем, которые приходили из будущего. Вот он стоит среди сосен, и в нём живёт кто-то. Кто-то есть в нём, внутри. Он пугался этого — а вдруг как в тот раз? А вдруг он снова откроется, а внутри всё разгромят и уйдут. И станет ещё холоднее. Но он был домом, и его миссией было заботиться — это не выбирают, это просто есть, как крыша. Правда, он всё же убрал с шеи скамейку, которая там была.

— Зачем ты её снял? — спросил заяц, который, конечно, всё видел.

— Чтобы никто не сел. На шею, — честно ответил дом.

— Логично, — сказал заяц. — Хотя глуповато.

— Я знаю, — вздохнул дом. — Но я пока не готов к умному.

— Ты главное не превращайся в крепость, а то так и просидишь один посреди леса, со всеми дверями на засове.

Дом чуть наклонился, будто хотел возразить, потом передумал и снова вздохнул — уже тише, без скрипа.

— Я не хочу быть крепостью, — признался он. — Я хочу быть домом. Самим собой.

— Ладно-ладно, — сказал заяц. — Главное, чтобы скамейка не заржавела от обид.

И, вильнув хвостом, шмыгнул в кусты, оставив дом стоять и думать: а вдруг и правда не надо всё время держать оборону? Вдруг можно просто подождать — и кто-нибудь присядет на порог и скажет: «Привет. Можно я тут посижу?»

Дом поколебался, потом чуть-чуть приоткрыл одну дверь — так, чтобы щель пропускала тонкий пучок света. И пошёл дальше.