Kitobni o'qish: «Киоко. Наследие дракона»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Юлия Июльская, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Каждой девочке, девушке, женщине, чья жизнь не обернулась сказкой

Времяисчисление Шинджу

Карта дворца

От автора

В основу данной книги я заложила многое из Древней Японии. Вы можете узнать здесь элементы разных эпох: от Хэйан (побольше) до Эдо (совсем чуть-чуть). Вы узнаете богов синтоизма и немного буддизма, прочитаете старые легенды в новом исполнении.

Но помните: Шинджу – другая страна, в чём-то похожая на Японию, но всё же обладающая уникальным прошлым, которое и стало причиной расхождений с прообразом.

Не ищите здесь исторической достоверности. Отбросьте предвзятость и попытки отыскать сходство с нашей реальностью. Откройтесь новому миру и позвольте провести вас через него.

Дар бога исчез

Много тысяч лет назад – даже сам дракон Ватацуми потерял счёт времени и не смог бы точно сказать, когда всё произошло, – он сидел в своём хрустальном замке на дне Драконьего моря и печалился из-за пустоты, что снедала его бессмертную душу.

Он мог бы отправиться на запад – к материку или на восток – в глубины моря, но ни лесные, ни морские жители не казались ему в достаточной степени разумными и интересными, чтобы разделить с ними беседу. А боги… Боги были слишком увлечены собственными делами, чтобы вникать в чужие слова. Кроме того, они были слишком заносчивыми – равными Ватацуми, – тогда как он начал подозревать у себя желание получить больше власти и признания. Не столько из тщеславия, сколько из слабой надежды на то, что чужое почитание сделает его существование интересным и – что важнее – осмысленным.

Но где найти тех, кто будет его восхвалять? Кто станет строить храмы в его честь, приносить ему дары, обращать к нему свои молитвы? Добиться этого от независимых ёкаев с земли? Легче захлебнуться, умея дышать под водой, и умереть, будучи бессмертным. От морских гадов? Так те и вовсе не понимают, что у них есть божество. Живут себе, едят, спят, плодят потомство – ничего им больше не нужно.

– Потомство…

Дракон услышал собственный голос – он опять заговорил вслух. Ватацуми неспешно подплыл к длинному столу и осмотрел одну за другой дюжину жемчужин. С их помощью он управлял приливами и отливами, морским дном, течениями и подводными жителями.

Ватацуми крепко задумался.

– А может, и правда? Может, создать новых существ, выделить им особое место неподалёку? На севере от замка как раз достаточно свободных тё¹. Очистить от водорослей, поднять повыше…

Он замолчал, но продолжил расчёты в уме: как изменить рельеф, сделать почву пригодной для наземной жизни и – самое главное – как и кем заселить новый остров? Не было сложности в том, чтобы создать место, но рыб на сушу не выгонишь и разума им не добавишь. Лишь прямое потомство бога способно чтить своего отца.

Решение пришло само, когда к дракону явилась с материка Инари.

– Ватацуми, милый, здравствуй, – девушка проплыла над хрустальным полом в сторону жемчужин. Рыжие волосы богини разметались пламенем в его холодных водах.

Ватацуми сдержанно поклонился гостье.

– Приветствую, лисица.

– Как давно мы не виделись? Уже и не вспомнить, правда? – она приподняла уголок тонкогубого рта, обнажая правый клык, и окинула любопытным взглядом арсенал дракона. – Смотрю, ты здесь совсем обжился. Интересно у тебя всё устроено. Управляешь морем при помощи жемчуга?

– Так проще концентрировать энергию.

Ватацуми повёл плечом, чувствуя, как перестраиваются кости, мышцы, сухожилия, как меняются позвоночник и черепная коробка, а обновлённые внутренние органы занимают свои места. Дракон не очень любил превращения, но сейчас счёл это необходимостью. Любовь к облику Создателя – то немногое, что он сохранил в памяти об Инари. Так что спустя мгновение на месте дракона стоял мужчина. Он мельком глянул на отражение в идеально гладкой поверхности пола – на свои тонкие руки и ноги, – проверяя, получилось ли скрыть за изящной внешностью истинную силу. Прямые чёрные волосы плавно легли на выпирающие ключицы. Ему нравилось, как искусно он вылепил из себя это тело. С виду и не поймёшь, кто в нём спрятан. Только глаза – лазурные, цвета его моря – остались прежними, в них всё так же отражалось каждое мгновение прожитых лет. К сожалению, взгляд – единственное, что изменить невозможно. Глаза всегда отражают его ками. А потому не могут выглядеть иначе.

Ватацуми шагнул в сторону и слегка поморщился: это тело было непривычно чувствительным, прикосновение к полу раздражало кожу, а вода мешала двигаться. Он прикрыл глаза и, на мгновение застыв, изгнал воду из замка. Та отхлынула через все окна и арки в открытое море, избавляя от себя богов. Как только на хрустальном полу иссякли последние ручейки, Ватацуми протянул руку к стенной нише, достал шёлковое кимоно цвета тины и быстро набросил его. Нагота не смущала, но родной дом внезапно стал неуютным.

Принимая этот жест гостеприимства, Инари благодарно улыбнулась, поправила волосы, на которых не осталось ни капли влаги, и осторожно коснулась одной из жемчужин.

– Значит, и без них можешь. – Нежно погладив поверхность бывшей песчинки, она снова взглянула на Ватацуми. – Таким ты мне больше нравишься.

Приблизившись к ней, Ватацуми накрыл тонкими пальцами ладонь Инари и аккуратно снял с жемчужины её руку, не выпуская из своей.

– Так что, лисья богиня, чему я обязан такой честью? Ты ведь не для того пришла, чтобы любоваться жемчугом, – он слегка подался вперёд и заглянул в глаза Инари, в них шумел изумрудный лес её владений. – Тебя что-то тревожит.

Она вздохнула и попыталась освободить ладонь.

– Рыба.

– Рыба? – Ватацуми сжал пальцы крепче, и Инари послушно расслабила руку.

– Моим лисам нужна рыба. Они заполнили собой весь лес. Полёвки не успевают плодиться из-за их непрестанной охоты, – горько усмехнулась девушка.

– Интересно вышло…

– Не особенно. Это мой первый эксперимент с животными…

– И ты, что же, не дала подопечным выбора в питании?

– Дала, конечно! – в зелёных глазах вспыхнуло отчаяние. Его-то Ватацуми и надеялся увидеть.

Инари поморщилась.

– На южной окраине леса в горах живёт Каннон. Уверена, ты знаешь эту кошку. Животные находятся под её опекой, и, конечно, она не очень хочет ими делиться. А я не могу портить с ней отношения, мы ведь на одной территории. Я едва выпросила полёвок, и то не сразу. Бедные кицунэ сначала вообще ели только ягоды и фрукты. Можешь представить себе хищников, питающихся травой? Им нужно мясо. Они, конечно, и на растениях могут протянуть, но я создавала их всеядными для подстраховки, а не для того, чтобы потом перевести охотников на диету из корешк…

– Хватит. – Ватацуми поднял руку, прерывая тираду гостьи. – Это ваши дела. Чего именно ты ждёшь от меня?

Она замялась, всем видом выражая своё смущение.

– Я подумала: если мои кицунэ не могут есть животных, может, ты поделишься с ними рыбой?

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я отправил своих подопечных погибать от когтей и зубов твоих зверей, потому что ты не смогла грамотно установить природный баланс? Почему мои рыбы должны платить жизнью за твои ошибки?

– Ватацуми… – выдохнула она. Он едва расслышал в этом вздохе своё имя.

– Инари, – он не отрывал взгляда от её глаз, упиваясь мольбой и надеждой в них, – каким я буду после этого правителем?

– Я всё понимаю, – голос оставался тихим, а слова – едва различимыми, – но мне больше не к кому обратиться. – Её плечи поникли. Взгляд опустился, бессмысленно заскользив по полу. Рука, всё ещё зажатая в мужской ладони, обмякла.

Обречённая девушка, осознавшая свою нужду, открывшая своё бессилие. Ватацуми видел перед собой не богиню, но собственный шанс. Он аккуратно поддел её подбородок.

– Посмотри на меня.

Инари подняла глаза. Он постарался вложить в свой взгляд всё участие, на которое был способен.

– Я не могу жертвовать своим народом ради твоего. И не стану.

– Но…

– Я не договорил.

– Извини, – она опять потупилась, но рука мужчины не позволила склонить голову. Он поднял её подбородок выше, заставляя снова смотреть в глаза.

– Я не могу жертвовать своим народом, но это не значит, что я не могу помочь.

Он замолчал. Девушка смотрела на дракона со смесью недоверия и надежды.

– В Шику будет река. Она возьмёт своё начало на севере южных гор, пройдёт через лес и к северо-востоку от него впадёт в море. Там поселятся пресноводные рыбы, но твоим кицунэ строго запрещено лишать кого бы то ни было жизни.

Глаза богини округлились.

– Ты решил просто подразнить их? Они, конечно, могут глотать её живьём, но вряд ли ты это имеешь в виду, – Инари по-лисьи фыркнула и попыталась отвернуться, но Ватацуми снова удержал её лицо, не позволяя разорвать зрительный контакт.

– Дослушай. С конца времени роста и до середины времени жизни в реку будет заплывать лосось на нерест. После нереста он, подарив жизнь следующему поколению, умирает. Твои лисы могут убивать только тех, кто уже отнерестился. Они будут питаться свежим лососем раз в год в течение нескольких месяцев. – Наконец он отпустил её лицо, но в этот раз Инари не шелохнулась. – Этого будет достаточно?

– Да, – выдохнула она.

Ватацуми улыбнулся, но ничего не сказал. Он ждал.

– Что я могу сделать для тебя взамен?

Дракон отпустил ладонь Инари и не спеша обошёл богиню, встав у неё за спиной. Тонкие пальцы скользнули по её предплечью и поднялись к шее. Он осторожно поддел рыжую прядь, открывая ухо, наклонился и прошептал, намеренно задевая губами чувствительную кожу:

– Твоя благодарность доставит удовольствие нам обоим.

* * *

– Такова великая история сотворения Шинджу – жемчужины Драконьего моря.

Учитель гордо поднял подбородок, прикрыл глаза и застыл, будто не пересказал в сотый раз всем известную легенду, а самолично положил начало людскому роду. Киоко невольно хихикнула, чем навлекла на себя строгий взгляд. Пришлось поспешно опустить голову и спрятать улыбку за лёгким поклоном.

– Да, Акихиро-сэнсэй. Спасибо за рассказ.

Мужчина провёл рукой, испещрённой глубокими морщинами, по длинным серебряным волосам и недоверчиво покачал головой.

– Ох, Киоко-химэ, вы ведь принцесса, вам подобает ценить столь изящные истории. Разве она не прекрасна? Разве не видите вы того, что тогда случилось? Это ведь наше прошлое, заложившее традиции страны. Одна из ваших обязанностей – чтить это прошлое, – его скрипучий голос и неизменно нравоучительный тон нагоняли тоску.

Киоко прекрасно знала свои обязанности. Она почитала традиции, прилежно училась и любила свою страну. Но некоторые вопросы не давали ей покоя. Один из них – зачем?

Императором женщине не стать. И хотя женщины были средоточием искусства Шинджу – ими восхищались, их восхваляли, их превозносили, – власть как скучное и совершенно не изящное занятие оставалась у мужчин. И повлиять на что-то Киоко при всём желании не могла. Строго говоря, ей и в правящей семье жить осталось недолго. Завтра она выйдет замуж и переедет во дворец сёгуна², станет одной из многих придворных дам, и все её познания в истории не будут иметь никакого смысла. То ли дело литература, живопись и театр – то, к чему она была равнодушна до сих пор, должно стать частью её придворной жизни, если, конечно, она хочет обзавестись подругами. Странно, что учитель раз за разом возвращает её к истории, словно позабыв о скором будущем принцессы.

Эта мысль беспокоила, но Киоко отмахнулась от навязчивой тревоги – все нервничают перед свадьбой, она не должна поддаваться панике. Да, жизнь не будет прежней, но она готовилась к этим переменам.

Хотела ли она их? А хотела ли Инари отдаваться Ватацуми и рожать для него первого императора Шинджу? История сотворила традиции, а они диктуют уклад. Значит, так верно. Что верно – то не должно беспокоить её ум. Она станет достойной женой своему мужу и родит ему прекрасного наследника.

Но почему от этой мысли становится так тоскливо?

Учитель смотрел строго, выжидательно. Молчание затянулось дольше всех норм приличия.

– Прошу прощения, учитель. Я внимательно вас слушала и знаю эту историю.

Акихиро медленно кивнул – длинная борода покачнулась. Он собрал со стола свитки, которые так ни разу и не раскрыл за время урока, и поднялся на ноги.

– Киоко-химэ, – в старческом голосе теперь звучала забота. – Беспокойства ваши все на лице написаны. Аккуратнее думайте. Кому-то может не понравиться, что вы сомневаетесь.

Киоко кивнула, стараясь не выдать своего удивления, но лицо против воли дрогнуло. Учитель никогда не отличался особой проницательностью. Наоборот, он не обращал внимания даже на её детские выпады, а все опасные вопросы, которые она когда-то имела неосторожность задавать, поворачивал в нужную ему сторону.

Так, однажды она спросила, почему девушки не могут править страной. На лице учителя появилась добрая улыбка: «Конечно, могут, Киоко-химэ, конечно, если будут чтить традиции, уважать прошлое и знать историю своего рода». А затем он улыбнулся ещё шире и добавил: «Такая девушка сможет выйти замуж за твоего брата и стать женой императора, матерью преемника, чтобы править страной через потомков».

Сначала Киоко думала, что учитель так подшучивает над ней. Но со временем стало понятно: старик свято верил в то, что говорил.

Как-то раз отец поручил своему советнику понаблюдать за успехами принцессы и, как она позже узнала, заодно проверить, не утратил ли ещё Акихиро-сэнсэй способности к обучению. Старик не выказывал никакого волнения, уверенный в своём деле, а вот Киоко распереживалась. Она всегда боялась семью Сато, а их глава Мэзэхиро-доно и вовсе нагонял на неё ужас одним своим видом. Правда, волнения улетучились уже через один коку³ – когда Киоко впервые услышала от пожилого учителя легенду о сотворении людей. Тогда она, десятилетняя девочка, которая упрямо не хотела усваивать нормы приличия и ещё не подозревала, к чему может привести свободное высказывание мыслей, озадаченно спросила:

– Акихиро-сэнсэй, а почему Ватацуми не рассказал Инари всю правду и не спросил у неё, вдруг она бы и так согласилась? Зачем обманул, сделал так, что она осталась должна?

Киоко по сей день помнит хмурый взгляд сёгуна. Его лицо перекосило от гнева, и взгляд, полный осуждения и готовности вынести приговор, впился в учителя. Стоило отдать должное Акихиро-сэнсэю: все морщинки на его лбу остались неподвижны. Он улыбнулся той самой доброй улыбкой и ответил своим неизменно поучительным и снисходительным тоном, которым взрослые разговаривают с маленькими детьми:

– Вы правы, Киоко-химэ, – при этих словах лицо Мэзэхиро-доно вытянулось ещё сильнее, но учитель не обратил на это внимания и продолжил, – мог он, без сомнений, и рассказать, и помощи просить, просить навстречу пойти. Так поступила бы женщина. И потому вы будете прекрасной женой, раз задаёте такой вопрос. Другое дело, что Ватацуми – бог, дракон, владыка моря, что омывает наши земли. Как и все мужчины страны Шинджу – его потомки, – под своей невероятно изящной чешуёй он скрывает честолюбие и властность. Мужчины не просят, они берут. Но берут мягко, играючи, никогда не силой. Другое дело – женщины, дочери богини Инари: просят у сильных мужчин и благодарят их за доброту, за поддержку и помощь.

Учитель умело перевернул слова Киоко и вмиг превратил её в глазах сёгуна из мятежницы, везде видящей несправедливость, в кроткую и послушную девочку, которая и мыслит по-девичьи, а значит, что с неё взять.

Со временем она даже себе перестала задавать неудобные вопросы – те, что ставили под сомнение традиции и общий уклад жизни. Хотя иногда в голову лезли непрошеные мысли. Киоко годами изучала культуру своего государства, училась чтить её и убеждала себя, что ей повезло родиться принцессой в этой богатой и величественной стране. Стране, которую выбрал дракон. Но иногда, особенно тёмными вечерами, когда солнце давно скрылось за горизонтом, дворец же затих и уснул, в окружении подушек и одеял она чувствовала невыносимую тоску. Будто всё в жизни неправильно. Будто она рыба в тесном ящике. В красивом, обшитом многими слоями дорогих полупрозрачных тканей, словно выстланном всеми её нарядами, ящике, за стенками которого от неё прячут море.

Днём такого почти не бывало. Только изредка отголоски грусти по неизведанному могли случайно пробиться наружу, но вскоре забывались за учёбой и мирно текущей жизнью. Так неужели эти мгновения сомнений так ясно отражаются на её лице?

Киоко заставила себя выпутаться из липкой паутины воспоминаний, опустила глаза и тихо согласилась:

– Вы правы, Акихиро-сэнсэй. Спасибо за этот урок.

Старик учтиво поклонился и вышел, оставив Киоко наедине со множеством мыслей и абсолютным непониманием, как эти мысли усмирить, раз вежливая улыбка оказалась недостаточным прикрытием.

Стоило Киоко выйти из кабинета, как мимо пронёсся чёрный вихрь, едва не сбив её с ног.

– Норико! Ты чего так носишься? Это ведь дворец, ходи чинно, как и подобает императорской кошке. Двор и так меня недолюбливает, не подавай им новых поводов.

Вихрь развернулся на полной скорости и врезался в правую ногу девушки. Кошка потёрлась о её лодыжку и тихонько проурчала, так, чтобы не услышал никто посторонний:

– Во дворце всё вверх дном перевернули.

Киоко тут же понизила голос.

– О чём ты говоришь?

– Кто-то из слуг пошёл за Кусанаги для завтрашней церемонии, – на кошачьей морде заиграла ухмылка, – а его нет.

– Подожди, что значит нет? Как нет?

– То и значит – нет, – голос Норико оставался спокойным, но Киоко не могла разделить эту невозмутимость. Никто, кроме императора и хранителей, не знал, где находится меч Кусанаги. Его и доставали всего раз в несколько лет – когда приходит пора передать трон новому императору или сыграть свадьбу одного из членов правящей семьи.

– То есть его потеряли?

– Нельзя потерять то, что не успел взять, – резонно заметила Норико. – Скорее украли, – она задрала хвост и направилась дальше по коридору. – Идём, поговоришь с императором, спросишь, в чём дело. Мне тоже интересно.

– И как ты это себе представляешь? «Отец, я тут поговорила со своей кошкой…»

– Не вздумай! – зашипела она, перебивая.

– Шучу я, шучу, – Киоко не сдержала смешок. – Что я буду делать, если тебя убьют?

Норико ничего не ответила, только раздражённо дёрнула хвостом и ускорила шаг.

Они вошли в императорские покои – ту часть дворца, которая отводилась под спальни правящей семьи, – и оказались в суматошной толпе прислуги, сновавшей туда-сюда. Эта суета резко контрастировала с привычным размеренным порядком. Коридоры, где обычно царила тишина, нарушаемая лишь редким шёпотом, теперь гудели множеством голосов, и в этом шуме невозможно было разобрать ни слова.

Киоко подхватила Норико на руки, чтобы ей случайно не отдавили хвост. Однажды неуклюжая служанка по неосторожности прищемила кошке лапу, и лекарь потом несколько коку зашивал бедняжке лицо. Ей повезло, что Киоко успела остановить Норико, иначе девушке было бы не миновать смерти. Служанка с тех пор не появлялась в этой части дворца – видимо, попросила определить ей новое место, и правильно поступила. Никто не смог бы пообещать, что Норико опять не нападёт на неё при встрече: не из мести, так из простой вредности.

Натура бакэнэко сначала злила Киоко, но годы дружбы сделали их терпимее друг к другу. Норико научилась слышать её, уважать людей и вовремя останавливаться, а Киоко окончательно приняла сущность странной кошки. Почти окончательно. Она старалась не думать, что эта кошка может в любой момент перегрызть кому-нибудь горло и превратиться в свою жертву. Она могла бы убить и Киоко, принять её облик и прожить жизнь принцессы Шинджу, но почему-то не делала этого. Киоко надеялась, что причина тому – их дружба и большая любовь Норико, но что-то подсказывало, что кошке просто претит дворцовая жизнь и тьма ограничений, которая этой жизни сопутствует.

Киоко вошла в свою комнату и закрыла дверь. На сёдзи⁴ то и дело ложились тени слуг, мельтешащих снаружи, но в спальне ей стало легче, и она выпустила Норико из рук.

– Кому вообще мог понадобиться этот кусок железа? Ни красоты, ни ценности, кроме связи с древней легендой.

– Понятия не имею, – кошка уселась в дальнем углу и стала остервенело вылизывать грудку: так она всегда пыталась смыть с себя «человечину», если сталкивалась со слишком большим количеством людей. – Но твоё замужество будет отсрочено.

– Почему?

Норико опустила лапу на пол и укоризненно посмотрела на Киоко.

– Если не ошибаюсь – а я точно не ошибаюсь, – этот кусок железа является неотъемлемой частью свадебного ритуала. Никакой другой меч его не заменит. Думаешь, император пренебрежёт многовековой традицией, выдавая дочь замуж? Он же верен Ватацуми как никто! Вот увидишь, свадьбы не будет, пока Кусанаги не найдут.

Киоко почувствовала, как в груди распускает нежные лепестки цветок надежды.

– Ты права, Норико. Мне и правда стоит поговорить с ним.

Говорить с отцом Киоко решила до обеда. Разговаривать с императором Мару во время еды было бы верхом неприличия, несмотря на семейные узы, поэтому она вышла на прогулку в сад, как раз туда, где дорожка из Светлого павильона, служившего залом для обсуждений государственных вопросов, вела во дворец Лазурных покоев – дом императорской семьи. На выходе Киоко едва не столкнулась с самураями, но вовремя свернула на тропинку, скрытую от посторонних глаз пышными розовыми кустами. Наверняка отец послал к ней охранников, но сейчас это могло навредить её маленькому плану.

Дождавшись, когда самураи скроются в тени галереи, она направилась к нужной дорожке. Киоко была мастером случайных встреч с императором. Ещё в детстве она поняла: хочешь внимания отца, который занят управлением страной, – изучи его расписание и позволь судьбе столкнуть вас в саду, на пути от одного важного дела к другому. Конечно, девять из десяти мимолётных встреч ограничивались улыбками и поклонами – отец редко бывал один, – но на десятый раз им всё-таки удавалось поговорить.

Киоко успела заметить, как от входа удаляются Мэзэхиро-доно и несколько даймё⁵, приглашённых в столицу на праздник. Значит, и отец вскоре должен появиться. И раз его вечный спутник сёгун покинул Светлый павильон, шансы на беседу резко возросли. Так что, выйдя на нужную дорожку, Киоко приняла беззаботный вид и стала неспешно прогуливаться в ожидании среди любимых цветов.

Сад Божественных источников невозможно не любить. Любой житель Шинджу отдал бы целое состояние за возможность оказаться здесь, но для Киоко он значил гораздо больше, чем для обычного посетителя. Сад был её домом, в котором она чувствовала жизнь глубже и полнее, чем где бы то ни было. Её притягивала сюда не только красота – часть её души была навеки связана с этим местом.

В детстве они с мамой всегда гуляли по саду и наблюдали за жизнью растений. Здесь были собраны самые необычные цветы и деревья, привезённые из всех уголков Шинджу. Каждый из них – источник дыхания Аматэрасу, солнечной богини. И пусть Киоко перестала любить око, молчаливо взирающее сверху, она всё ещё любила цветы – не было причин для иного.

Некоторые из них когда-то росли в западной части острова, но после войны там не осталось ничего, кроме выжженного рубца на теле империи. Теперь же этими цветами можно было полюбоваться лишь здесь, в императорском саду. И иногда – обычно когда вся семья Миямото в отъезде – сюда допускали подданных и приезжих, чтобы они смогли хотя бы раз узреть эту редкую красоту.

Сейчас сад благоухал и радовал глаза несчётным количеством красок. Киоко наклонилась и, залюбовавшись пыльным розовым цветом, погладила нежные лепестки. Во время прогулок с мамой она училась понимать утончённый язык цветов, самое важное искусство, – и это были её любимые уроки. В Шинджу никто не говорил о чувствах прямо – для этого существовала поэзия и цветы. Искренность и прямота – скорее порок, чем подарок: нет ничего изящного в признании, если оно не выражено бутоном и приложенной запиской.

Роза говорит о чувствах, но все определяет цвет: ни одна девушка не хотела бы получить от возлюбленного розовую розу – в ней нет ни нежности, ни искренности, лишь дань традициям. Невинный белый цвет показывает верность воина. Киоко часто получала белые розы от старшего брата Хидэаки. Она же всегда дарила ему жёлтые – знак дружбы и преданности.

Киоко прошла чуть дальше и остановилась у камелий. Вот чем можно выразить истинную любовь. Это верно для всех, кроме самураев. Для них красная камелия – то же, что для других красная роза. Слишком избито, слишком поверхностно. Жёлтая или белая подошли бы лучше, но ни страсть, ни томление не таят в себе должного уважения. С этими цветами чаще посещают девушек из квартала удовольствий, чем возлюбленных.

От своего жениха, с которым была помолвлена с самого рождения, Киоко в первый раз получила цветок, который редко встретишь в чьих-то руках, – белый нарцисс, символ глубочайшего уважения. Он удивил всех, но вовсе не так, как Киоко того хотелось. Иоши до двенадцати лет не оказывал ей знаков внимания, что было воспринято всем двором как возмутительная грубость. Дворец полнился слухами сначала о том, что сын сёгуна не знает приличий, а затем, увидев, как он преподносит принцессе нарцисс, придворные дамы зашептались в ещё большем негодовании: мальчишка, верно, издевается. Они видели в этом злую иронию, насмешку над невестой. Хотя мало кто из знати любил саму Киоко, правила всё же должны быть соблюдены. А подобное пренебрежение было хуже измены, ни одна женщина не пожелала бы подобного даже злейшему врагу.

К тому времени, как Иоши преподнёс Киоко нарцисс, она, наслушавшись от Норико сплетен, которые та собирала по всей округе, и видя равнодушие жениха, уже уверилась в отсутствии у него каких-либо чувств и мучилась от необходимости выйти замуж за такого сухого и нечуткого человека. Но первый цветок всё-таки появился. Киоко получила то самое внимание, которого ей недоставало, но она совсем не ожидала получить от жениха подобный цветок. Она поблагодарила Иоши и ничем не выдала досады, но решила больше не рассчитывать на чувства. Киоко старательно гнала из головы все мысли о свадьбе, сосредоточиваясь на учёбе. В тот год она даже попросила Акихиро-сэнсэя давать ей больше заданий, больше свитков на изучение и всегда спрашивать пройденное.

Вскоре она убедилась в верности своего выбора – целый год от Иоши не было никаких личных знаков внимания, только обязательные поздравления с праздниками, в честь которых все одаривали семью императора. Зато тысячелетняя послевоенная история увлекла её настолько, что Киоко то и дело посещала павильон Памяти – императорский архив – в поисках новых сведений. Многое не сходилось в её голове, и чем глубже она погружалась в исследования, тем больше вопросов у неё возникало. Она даже пыталась отыскать что-нибудь о военных и довоенных временах, но выудить истину из легенд и домыслов оказалось непосильной задачей. Это увлечение, несвойственное большинству жителей дворца, предпочитающих не помнить о войне и ёкаях, не осталось незамеченным. Киоко чувствовала, как ширится пропасть между ней и другими ученицами дворца, которые прилежно изучают поэзию, каллиграфию и живопись. Пока они танцевали, учились играть на фуэ и читали свитки со стихами северных поэтов, Киоко всё глубже погружалась в прошлое острова, его предания и белые пятна утерянных событий. Удивительно, но учитель поддерживал её интерес, раскрывая перед ней всё новые события, пересказывая легенды и предания, заставляя перечитывать некоторые из них по несколько раз. В конце концов Киоко перестала волноваться из-за того, что её увлечения отличаются от занятий других девушек. Пусть в Шинджу, где вот уже тысячу лет царил мир, не разделяли её интерес к тёмным временам, она не страдала от одиночества. У неё уже была Норико, и если другие хотят считать её странной – что ж, остаётся только принять это с достоинством.

Так было до тех пор, пока Киоко не заметила плохо скрываемую скуку своих наперсниц, с которыми обучалась. Акихиро-сэнсэй принёс новые свитки на изучение – о временах пятого императора, окончании войны и зарождении мира между людьми и ёкаями, но в обсуждении уже который урок кряду участвовала она одна. Тогда Киоко решила завершить общие уроки и попросила Акихиро-сэнсэя выделить время только для неё – и тот не смог отказать дочери императора. С тех пор Киоко училась в полном одиночестве во дворце Лазурных покоев и в павильоне Памяти, и больше ничто не отвлекало её от блужданий по лабиринтам истории.

На её тринадцатый день рождения Иоши снова появился с цветком, тем же белым нарциссом. И на четырнадцатый, и на пятнадцатый. Но Киоко уже не придавала этому никакого значения, да и придворные дамы с каждом годом издавали всё меньше неодобрительных вздохов во время дарения, смирившись с неудачной судьбой принцессы.

Завтра ей шестнадцать. И у них должна была состояться свадьба, к которой Киоко готовили всю жизнь. Возможно, и состоится. И если так, она выйдет за Иоши замуж, даже если он к ней ничего, кроме уважения, не испытывает. Даже если и это уважение – действительно злая шутка. В конце концов, они друг для друга почти незнакомцы. Кто знает, как сложится потом…

Киоко отстранилась от цветущего куста и посмотрела вдаль – туда, где блестела гладь священного озера Кокоро. Если она всё же выйдет замуж, то сделает всё, чему так долго и тщательно обучала её Аими-сан. Она станет хорошей супругой и матерью. Несмотря ни на что.

Некоторое время спустя из Светлого павильона вышел император в сопровождении двух самураев из его личной охраны. Киоко тут же слегка улыбнулась, якобы позволяя себе беспечность от счастья наблюдаемой красоты и изменяя своей обычной женской сдержанности. Она развернулась к ним спиной и медленно зашагала к галерее, ведущей в обеденный зал, зная, что на полпути её обязательно нагонят. Но через несколько шагов до Киоко донеслись голоса, и она едва не сорвала свой маленький спектакль. Отец что-то обсуждал с самураями – разговора не получится. Даже её мать никогда не осмеливалась вмешиваться в дела императора и тем более перебивать его во время важных бесед.

Кто-то заторопился – она услышала тяжёлую поступь: так бегают только воины в полном облачении. Обычно в пределах дворца императорская охрана носила облегчённые доспехи, но исчезновение Кусанаги перевернуло здешнюю жизнь, и теперь каждый был готов к сражению в любое мгновение, будь то время ослепительной Аматэрасу или её бледного брата Цукиёми, не способного осветить этот мир.

– Киоко-химэ, – самурай нагнал Киоко, встал перед ней и низко поклонился. – Император желает вас видеть.

– Ох, отец хочет со мной поговорить? – она улыбнулась своей самой очаровательной из всех вежливых и в меру сдержанных улыбок. – Не будем заставлять его ждать.

Медленно обернувшись, она встретила взгляд отца – и улыбка стала шире. Не позволяя себе ускорить шаг, Киоко направилась к нему, стараясь не выдавать раньше времени обеспокоенность исчезновением Кусанаги.

– Киоко, – сурово произнёс отец, стоило ей приблизиться, – ты почему одна? Где твоя прислуга? Где твоя охрана, где самураи, которых я послал к тебе?

– Первейший, – Киоко поклонилась. – Мне хотелось побыть наедине с моими мыслями, и я не стала тревожить прислугу. К тому же розы скоро отцветут, нельзя было упускать такую возможность. А суровость воинов несколько портит вид, – она обвела рукой сад и мягко улыбнулась.

– А знаешь, что ещё может испортить вид? Твоя отсечённая голова.

Император хмурился, глядя на дочь, и от его слов и этого взгляда у неё в груди предательски заскребли острые когти сомнений. Она действительно не заботилась о своей безопасности: дворец всегда был её крепостью, надёжно укрывающей глинобитной стеной от любого зла, его двенадцать ворот всегда тщательно охранялись. Но ведь зло как-то сумело проникнуть…

– Киоко, – отец заговорил мягче, и она почувствовала облегчение, – мы все ошибались насчёт безопасности дворца. Пока не найдём того, кто украл Кусанаги, не стоит быть такой беспечной. До тех пор я прошу: подчинись и позволь самураям тебя охранять. И почему они вообще тебя послушали? Я ведь отдал чёткий приказ – не покидать тебя, что бы ни происходило.

– Видимо, «что бы ни происходило» не включает мой побег до их прихода. Возможно, наших воинов не обучают маленьким женским хитростям. Стоит подумать об этом, если мы хотим улучшить армию империи, – она снова улыбнулась, пытаясь смягчить ситуацию и надеясь, что самураям не придётся поплатиться за то, что ей удалось от них скрыться.

– Поведение, недостойное принцессы, – он покачал головой и двинулся ко входу в обеденный зал. – Но твоя мама была такой же. Никогда меня не слушала. Её могли бы казнить за измену по меньшей мере десяток раз, если бы она не была моей женой.

Киоко последовала за ним, сохраняя свою улыбку. Ей всегда нравилось слушать, как отец говорил о матери. Эти разговоры – то немногое, что воскрешало её тепло хотя бы в памяти, – были слаще бобов в сахарной глазури.

– Но за это я её и любил. Она была достаточно мудра, чтобы оставаться покорной и всё же не наскучить мне за все годы, проведённые вместе.

– Ты знаешь, что ты единственный император за всю историю, который оставался верным супругом? Возможно, ты единственный во всём дворце, кто не интересуется другими женщинами.

– О да, до меня долетали эти слухи, – он усмехнулся. Такие редкие улыбки отца согревали сердце сильнее тысячи солнц.

– Я всегда восхищалась твоей любовью и мечтала, что мой муж будет хотя бы вполовину так же хорошо относиться ко мне, как ты к маме. Но… – она запнулась. Киоко не обсуждала свои переживания ни с кем, кроме Норико. Да и зачем императору знать о её сомнениях? Решение было принято шестнадцать лет назад, отступать всё равно некуда.

– Уверен, так и будет. Иоши вырос в прекрасного мужчину, он сумеет позаботиться о тебе должным образом.

Наверняка сумеет. В этом у Киоко не было сомнений. Но заботиться из чувства долга и по собственному желанию – всё же разные вещи. Первое люди делают для себя, чтобы выглядеть достойными в своих и чужих глазах. Второе – для тех, кого опекают, невзирая на то, как их забота выглядит со стороны. Так отец заботился о матери. Наперекор всем устоявшимся традициям он был искренним, открытым и верным мужем. Три качества, презираемых в столице Шинджу – Иноси, – он вобрал в себя и показал Киоко, что любовь состоит не только из придворных игр, а может быть гораздо глубже. Но, по всей видимости, император был единственным на всю столицу. Ждать того же значило обречь себя на вечное одиночество, так что Киоко отбросила эти мысли и задала вопрос, ради которого затеяла эту случайную встречу.

– Мне не доложили о решении по поводу завтрашней свадьбы. Она состоится без Кусанаги?

– Это мы и обсуждали на совете в числе прочих… кхм, событий. Свадьбы не будет. Мэзэхиро-доно настаивал, но нельзя связывать судьбы без меча, на нём произносятся клятвы перед Ватацуми. Я не представляю, как можно заключить брак без этой церемонии.

– Но это ведь не единственная церемония. Как же священные сосны? – Киоко не хотелось отступать. С одной стороны, свадьба с Иоши казалась не особенно счастливым событием, но не выйти замуж вовсе…

– Оба ритуала неразрывно связаны. Нельзя сделать дело наполовину и думать, что всё в порядке. Но ты не волнуйся. – Они вошли в обеденный зал, где воздух уже пропитался ароматом жареных грибов и водорослей. – Кусанаги быстро найдут. Не так легко спрятать большой вычурный цуруги, да ещё такой тяжёлый. Самураи уже обыскивают горожан. И когда меч вернётся к нам, всё пойдет своим чередом.

* * *

– Ты не выглядишь счастливой, – Норико вышла из-за пышной азалии и принюхалась к цветку. – Кстати, её лучше полить. Кая явно не очень ревностно ухаживает за твоими растениями. Может, лучше попросить садовника? Он кажется мне милым старичком. И вы вроде ладите.

– Да, неплохая идея, – рассеянно кивнула Киоко, усаживаясь на кровать. – Ну и с чего мне быть счастливой? Я теперь понятия не имею, что делать.

– Да брось ты, учи дальше свою историю. Зато никто не будет мешать. И переселяться нам не надо. Вдруг тебе во дворце сёгуна не выделят собственной спальни, чтобы ты спала только с мужем? Или!.. – Норико замерла, а затем возбуждённо прыгнула на кровать, поставила передние лапы на колени Киоко и вперилась расширенными зрачками в её глаза. – Вдруг этот Иоши вообще против кошек? Я вот не думала об этом, а сейчас подумала. Ты бы обсудила с ним, что я прилагаюсь к принцессе!

– Обсудила бы, если бы вышла замуж.

Киоко успокаивающе погладила Норико по холке, отчего та послушно улеглась и продолжила бормотать вперемешку с урчанием:

– Да ты его даже не любишь. Вы вообще за все шестнадцать лет толком друг с другом не говор-р-рили. Вдр-р-руг он на ужин ест суп из детских голов?

Киоко устало усмехнулась.

– Ещё один ёкай в моей семье? Нет уж, благодарю, хватит мне зловещей кошки.

Тайны посланник хранит

Мэзэхиро вскочил в седло и поскакал прочь из столицы, подгоняемый криками своего войска. У него есть сутки до дня рождения принцессы, чтобы отыскать того, кто посмел бросить тень на его честь. Он обязан найти преступника, посягнувшего на святое, незамеченным забравшегося в павильон Благословенных Волн, где хранятся реликвии. В место, за которое Мэзэхиро отвечает своей жизнью.

Он пока не говорил об этом самураям, но сам подозревал – люди на такое не способны. Значит, это были ёкаи. Отродья добрались до святыни. После войны с ними заключили мир, им позволили остаться, позволили жить среди людей, дали пищу и кров. А эти… твари!.. Эти твари посмели вломиться во дворец – единственное место, что оставалось для них запретным.

Но Мэзэхиро лгал самому себе, когда так решительно исключил людей и сосредоточил всю свою ненависть на ёкаях. Был ещё один вариант, верить в который ему совсем не хотелось.

Это мог быть человек.

По всему острову расселились кланы шиноби – почти в каждой деревне жили наёмные убийцы. Самураи редко с ними встречались, но, когда встречались, гибли чаще врагов. Потому что у шиноби нет чести. Эти люди хуже чудовищ. Они прячутся под гримом, париками и платьями, крадутся в ночи, берут чужие имена, а затем, подобравшись так близко, как только возможно, вонзают нож в сердце самурая, лишая его возможности погибнуть с честью в открытом бою, защищая господина.

История утверждает, что всё началось ещё во время войны. Это были те немногие крупицы знаний, что удалось сохранить и передать следующим поколениям. Уже тогда самураи гибли в собственных постелях, пленённые чарами куноичи. Отравленные чаи и поцелуи, танцы с режущим веером, которым вскрывали глотки. Пока шла война – не было сомнений в том, что за обликом красавиц прячутся ёкаи, соблазняя воинов и ослабляя таким образом войско противника. Умирали, как правило, самые преданные самураи, которые либо служили при дворце, либо воевали на передовой. Со временем император, следуя советам первого сёгуна, издал указ, запрещающий всем, кто сражался за Шинджу, сходиться с женщинами. Любые встречи стали под запретом. Воины даже перестали посещать собственные семьи, чтобы никто не смог использовать против самурая облик его возлюбленной.

Благодаря дарам Ватацуми – Сердцу дракона и мечу Кусанаги – война с ёкаями в конце концов закончилась, но воины продолжали умирать в собственных домах или в спальнях любовниц. Тогда-то и стало ясно, что бояться стоило не только нечисти из-за моря.

Если Кусанаги украли шиноби, то наказать их будет проще: чтобы убить людей, божественный клинок не нужен. Но это будет унижением, после которого невозможно продолжать жить и служить империи. Можно простить себе проникновение ёкая: никто не был готов к нападению оборотня. Но упустить человека и позволить смертному похитить самую ценную реликвию дворца…

Мэзэхиро мотнул головой, избавляясь от навязчивых мыслей, и сосредоточился на дороге. Он воин. Воин не должен переживать о том, что было. Воину следует сделать всё, что он может сделать, с тем, что он имеет, там, где он есть. То есть найти вора – будь то ёкай или человек, – наказать его и вернуть Кусанаги во дворец. И сын Мэзэхиро наконец женится на Киоко. Выполнит долг, с которым был рождён.

Самураи миновали несколько деревушек, ютившихся возле столицы, заходя в каждую придорожную идзакаю. Раньше это были лавки, где продавали саке, но владельцы давно поняли, что люди предпочитают пить, не выходя за порог, поэтому постелили татами, расставили несколько столиков и превратили свои лавки в идзакаи – дешёвые заведения, где гости могли отдохнуть с чашечкой саке.

Конечно, Мэзэхиро мог бы не ехать сам. Он мог бы и не брать лучших самураев. В любой другой ситуации он отправил бы несколько вчерашних учеников с младшим военачальником допрашивать местных. В любой другой, но не сейчас.

В этот раз речь идёт о Кусанаги – единственном оружии против ёкаев. Именно поэтому Мэзэхиро взял лучший отряд, приказал надеть простые доспехи и притворился младшим военачальником сам. Он хотел лично услышать каждую историю местных, готовый распознать любую ложь и любую попытку скрыть правду.

Но пока все разговоры заканчивались тем, что деревенские пьяницы разводили руками. Похоже, боги сегодня не даровали ему удачу.

Оставив деревни позади, самураи отправились по тракту к ближайшему придорожному рёкану. Их построили специально для купцов, что со всех областей и провинций съезжаются в Иноси к праздникам.

«Золотая лиса» – самое приличное место в округе. Ближайшее к столице. На подступах к торговому сердцу империи собирались самые богатые и влиятельные люди – владельцы мануфактур и фабрик из Северной, Восточной и Западной областей. Иногда даже из Морской заглядывали, хотя жители острова Дзифу, отделённые от всех заливом Комо, предпочитали не покидать свою малую родину.

Купцы неизменно останавливались здесь и проводили несколько страж – а не особо прихотливые могли задержаться и на пару-тройку ночей, – рассказывая друг другу и местным завсегдатаям байки родных провинций. Торговцы – самые болтливые люди. Они ездят по Шинджу и знают всё обо всём. А пьяные торговцы – подарок судьбы для всякого, кто хочет узнать то, о чём не ведут светские беседы.

Мэзэхиро свистнул и спешился. Тринадцать самураев последовали его примеру.

– Господа, господа! – к ним подбежали трое мальчишек и неуклюже поклонились. Самый высокий потянулся к поводьям. – Позвольте поухаживать за вашими лошадьми!

Мэзэхиро бросил им три серебряные монеты – всем по одной, отчего ребята переглянулись и попробовали каждую на зуб, явно не веря собственным глазам, – и бросил через плечо, скрываясь за дверью:

– Хорошенько вычистите и накормите. Их ждёт долгий путь.

Внутри было малолюдно: почти все торговцы уже добрались до столицы. Они не могли пропустить свадебную церемонию принцессы, ведь в честь неё было организовано пышное празднество, на фоне которого меркла даже ежегодная Ночь огней. И конечно, частью этого события была ярмарка. Самая крупная ярмарка за последние шестнадцать лет – после той, что император устроил в честь появления принцессы на свет.

– Господа, я присяду?

– Самурай… хк? – один из купцов был уже явно не в состоянии поддерживать беседу. Но именно такие Мэзэхиро и нужны.

– Глупец, глаза разуй! Это командир! – второй мужчина, старше и опрятнее, суетливо привстал и поклонился, пока Мэзэхиро устраивался на полу напротив парня – тот моргал, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд. – Простите его, господин, что с пьяницы взять. Глаза раздупли, дурень. А вы за данью? Не знал, что на подходах собираете! Мы при воротах всегда отдаём. Но если надо сейчас, так мы конечно, всё в повозке… – он снова неуклюже поднялся, задев стол, и чуть не опрокинул выпивку на пол. Его приятель недовольно замычал.

– Не суетись. Налог отдадите на въезде, как и всегда. Я здесь не за этим. Как тебя зовут?

Купец заметно расслабился и сел обратно.

– Мичи. Ямагучи Мичи.

– Ямагучи? Из Западной области, что ли? – Мэзэхиро слегка прищурился.

– Нет-нет! Отец отца моего отца был внуком Ямагучи Наои, тот родился на западе, но сумел перебраться с семьёй на север.

– Что ж, твой предок был умён, – кивнул сёгун. – Не переживай так. Отчего же распереживался? Лучше принеси выпить, а?

– А? – бедняга обвёл глазами зал, заполненный самураями, которые уже заняли все свободные столики, и нервно сглотнул. – Всем?

– Они на службе. Возьми для нас. На вот, этого хватит, – он бросил две монеты и кивнул в сторону хозяина. – Пусть расщедрится на лучшее саке, понял? Проследи.

Купец спешно поднялся, поклонился, потом поклонился ещё раз и, крепко зажав монеты в кулаке, тут же скрылся.

– Ну что, парень, любишь выпить, а? – Мэзэхиро улыбнулся пьяному соседу. Тот непонимающе вытаращился, пытаясь поймать взгляд нового собеседника, и икнул.

– Мы ж торго-о-овцы, – он наклонился вперед и грохнул локтями об стол, – понимаешь? Нам туда-а-а, сюда-а-а, – он замахал руками в такт растягивающимся гласным, – и это неде-е-ели. А ка-а-ак, как тут недели трезвым, а? Х-ик! – он пожал плечами. – Никак, – опять взмахнул руками и откинулся назад, упёршись ладонями в пол.

– Разве ж в дороге скучно? Вы, верно, многое повидали.

– О-о-о, – пьяница запрокинул голову. – Видали. Такое повидаешь – жить – х-ик! – не захочешь!

– Да ну?! – теперь пришёл черёд Мэзэхиро наклоняться ближе.

– Говорю-ю-ю… По тракту долго ехать, мы через лес сокра… скра… – он с шумом выдохнул и произнёс, выделяя каждый слог: – Со. Кра. Ща. Ем.

– Это как же?

– По Тенистой тропе-е-е. Там что не увидишь!

– Что? – сёгун едва сдерживал свой интерес. Ему хотелось вытрясти из пьяницы всё поскорее, но он знал, что в таких случаях только терпение помогает добиться действительно важных сведений.

Пьяница осторожно осмотрелся и понизил голос.

– А где этот? Ну, этот…

– Друг твой? За саке пошёл.

– Саке-э-э, – протянул он мечтательно.

– Будет тебе саке. Так что видели?

– Он мне не верит, – пьяница махнул рукой. – Говорит, я напился. Привиделось. А я уже трезвый тогда – х-ик! – трезвый был! – он подался вперёд и теперь дышал Мэзэхиро прямо в лицо. – Я видел там… – он снова осмотрелся и, только убедившись, что никто не стоит рядом, сипло договорил, – волка.

Мэзэхиро недоверчиво отстранился.

– Волка? Их со времён войны не видели. Они вымерли тысячу лет назад.

– Я тебе – х-ик! – извините, вам, говорю. Это был волк. Оками. Своими глазами видел. Как вас сейчас.

Мэзэхиро встал, осмотрел пьяницу и положил перед ним монету.

– Лучше купи себе еды или детям чего, ладно? И домой возвращайся по тракту. Нечего по Тенистой тропе шастать.

– Господин, уже уходите? Саке… – вернувшийся Мичи подошёл к столику и неловко приподнял распечатанную бутылку.

– Саке я возьму с собой, – Мэзэхиро забрал бутылку, налил рюмку мужчине, его болтливому другу, а остальное перелил в дорожную флягу, намереваясь вылить дешёвое пойло, как только они отъедут. – Хорошей торговли!

Тот ничего не ответил, только глупо моргнул. Похоже, здесь ещё долго будут пересказывать байку о щедром командире, что лично налил простому купцу саке. Хотя для этого Мичи должны поверить…

Лес, упомянутый пьяницей, разросся от севера Иноси к центральной части острова. Тракт был длиннее и шёл по безопасному восточному побережью через крупные города. А где не было городов, стояли селения поменьше, между которыми устроились идзакаи и рёканы – постоялые дворы со всеми удобствами. Центр острова был не таким дружелюбным. Густой лес, дикие звери и, возможно, кое-кто пострашнее. Конечно, и там встречались вырубленные полянки, где ютились жилища отшельников, но всё же это было опаснее тракта. Кто знает, каким безумцам взбрело в голову поселиться на опушке зловещего леса? Едва ли эти люди безобидны.

Тенистой тропа звалась не просто так – нависшие над ней раскидистые ветви почти не пропускали солнечных лучей. Самая короткая дорога к северу, но самая опасная и малохоженая. Редкие смельчаки – или отъявленные жадные пьяницы – выбирали её, чтобы сэкономить время в пути, истратить меньше припасов на дорогу и получить больше прибыли со столичной ярмарки.

– Господин, куда дальше? – тринадцать лучших самураев империи смотрели на него в ожидании.

Лошадей уже вывели. Чистые и сытые, они довольно притопывали копытами и, слегка пофыркивая, подставляли лбы под пальцы своих хозяев.

– В место, недоступное для ока Аматэрасу.

О центральной части Шинджу ходило немало легенд. Говорили, люди там живут дикие, не молятся Ватацуми и поклоняются лесному духу. Но Мэзэхиро не верил россказням, хотя и запоминал их все, чтобы потом проверить наиболее подозрительные и, возможно, не бессмысленные.

Достигнув кромки леса спустя три коку, он затылком ощутил, как его небольшое войско словно стало ещё меньше, усохло под гнётом страха. Пока они вглядывались в тьму между стволами, казалось, тьма так же пристально изучает новых гостей, забираясь им под кожу, заставляя содрогнуться.

Этот лес звался Ши. Кто-то говорил, что это имя от первого слога Шинджу, кто-то – что название лесу дали его обитатели, чтобы туда никто не совался. Согласно легенде, Ши был бесплотным духом смерти, пронизывающим всё, чего не касаются лучи солнца.

Лошади заржали и беспокойно затоптались на месте, когда поняли, что их направляют в этот непроглядный мрак. Мэзэхиро спешился. Хотя скакуны самураев были известны своим бесстрашием и даже злобой – из-за чего никто никогда не осмелился бы украсть такого коня, – даже они трусили перед Ши.

– Оставим их здесь, – сёгун отпустил поводья.

Мэзэхиро слишком любил животных, чтобы заставлять их сходить с ума от ужаса в дремучем лесу. Лошадь же, осознав, что никто не потащит её в это страшное место, умчалась прочь, подальше от Ши. Мэзэхиро знал, что далеко она не убежит, будет дожидаться своего хозяина. А если хозяин не вернётся – во всяком случае не останется привязанной умирать.

Самураи послушно последовали примеру сёгуна и тоже покинули сёдла своих лошадей. Кто-то шептал боевому другу слова ободрения, кто-то просил не нарываться на неприятности. Самурай и его конь – две души, сплетенные вместе. Неделимы. Хотя лошади воинов и отличались злобным нравом, каждый ученик школы сёгуна с юности выбирал себе животное, которое приручал, с которым выстраивал крепкую связь.

То же касалось и вооружения. В детстве мальчиков обучали владению разным оружием, но однажды каждый понимал, чем будет биться всю оставшуюся жизнь. Кто-то, как Иоши, сын Мэзэхиро, выбирал дайсё – пару мечей. Он души не чаял в клинках и даже под подушкой хранил короткий сёто, что отец подарил ему на четырнадцатый день рождения. Но сам Мэзэхиро предпочитал лук.

Атака на расстоянии даёт преимущество и позволяет не лезть на рожон, легко уничтожая врагов. Он любил разить издалека. Любил чувствовать власть, особенно над теми, кто умеет летать. Всего-то нужны хороший лук, перчатка из кожи оленя и мастерство, отточенное годами. Этого у него было в достатке. Твёрдо стоя на земле, он одним движением накладывал стрелу на тетиву, зажимал её большим пальцем, оттягивал тетиву за ухо и, прицелившись с поправкой на ветер, скорость полёта стрелы и движения противника, отпускал.

Он никогда не промахивался.

Конечно, Мэзэхиро был искусным воином и в ближнем бою. Но ему претила грязь – неотъемлемая часть битвы на мечах. Сёгун не выносил чужой крови на своих руках. Он любовался, как наконечник стрелы вонзается в плоть, как стекает по древку кровь, пропитывая почву под мёртвым телом. Он старался убивать первым выстрелом. Не любил ранить. Рана – тоже грязь.

Они вошли в лес. Повеяло могильным холодом. Хотя время жизни едва успело сменить время силы и вечер выдался тёплым, а на открытом пространстве – даже жарким, но здесь, в сумраке, в месте, скрытом от богов, словно не бывало ни времени роста, ни времени жизни. Словно это страна Ёми – обиталище темных духов в западных землях, – а не центр великой светлой империи.

Здесь, в Ши, пахло смертью. Живые не должны дышать этим воздухом. Откуда же в таком тёмном месте могли взяться волки? До войны они населяли западное побережье, но те леса были выжжены десятками сражений, и оками – немногочисленные посланники богов – погибли вместе с ними, оставив после себя бурые пустынные холмы.

Мэзэхиро понимал, что, возможно, гонится за бредом беспробудного пьяницы. Но если есть хоть малейшая возможность, что оками живы, он должен это узнать.

Самураи неторопливо и осторожно шли следом. Кто-то, конечно, храбрился и смотрел вперёд, словно не замечая перемен вокруг, но большинство разглядывали чёрную землю под ногами, стараясь не наступить на что-нибудь странное, а некоторые совсем съежились, словно трусоватые путники, а не императорские воины. Но Мэзэхиро не злился даже на тех, кто трусил. Они шли по Тенистой тропе. Здесь осторожность никогда не будет лишней. Поэтому ладони всех мечников как бы невзначай легли на рукояти.

Прошло около двух коку. Никто не жаловался, но Мэзэхиро слышал, как воины шепчутся за спиной. Самураи не понимали, зачем они пришли в это богами оставленное место. Хуже всего было то, что Мэзэхиро и сам не знал. Он шёл вперед в надежде хоть что-то увидеть, но вокруг было так темно, что даже очертания кустов, росших вдоль тропы, терялись во мгле.

Возможно, это была глупая затея. Не стоило верить пьянице. Сёгун даже начал злиться на себя: понадеялся на правдивость сказки о древних волках, тут же пустился в погоню за ними, да ещё и лучших самураев потащил за собой.

Но вдруг во тьме, окутывающей их путь, забрезжило призрачное голубоватое сияние. Мэзэхиро остановился и поднял руку. Справа в глубине леса что-то светилось, и это зыбкое свечение доходило до тропы, рассеиваясь у самых ног самураев.

– Видите?

– Что-то светится, – один из самураев шагнул к обочине тропы. Мэзэхиро увидел, что это Дэйки, самый старший и опытный. – Хотите проверить, что это?

– Или кто.

– Думаете, это животное? Светящееся?

Мэзэхиро различил в голосе воина недоверие, но решил, что тот имеет право сомневаться.

– Что мы знаем об этой части леса? Ничего нельзя исключать.

– Я могу разведать, – самый юный из самураев подошёл ближе.

Хотэку. Тихий, скрытный и молчаливый, он всегда держался особняком. Мэзэхиро не любил его. Ему будто недоставало чести для открытого равного боя. Он напоминал сёгуну шиноби – слишком тихий, слишком незаметный… как те, кто вонзает меч в спину. Мэзэхиро не любил шиноби. Мэзэхиро не любил схожесть Хотэку с ними. Он и оставил вчерашнего ученика при себе только для того, чтобы тот всегда был на виду. И никогда не поручал ему важных заданий, опасаясь предательства. Хотя Хотэку ни разу за время учёбы или службы не давал повода усомниться в своей верности, но доблестной самоотверженности он тоже не проявлял.

– Ты уверен? Здесь наверняка полно опасных тварей, – сёгуну не хотелось доверяться столь юному самураю, но рисковать кем-то более опытным не хотелось ещё больше.

– Если это живое существо, любой из отряда скорее спугнёт его, – Хотэку всмотрелся в заросли, пытаясь разглядеть, что они за собой прячут. – Я единственный смогу подобраться к нему близко и незаметно.

И Мэзэхиро пришлось признать бесспорную правоту его слов.

* * *

Хотэку помнил лес. Стоило им ступить под его сень, как он вдохнул полной грудью и впервые за последние десять лет почувствовал себя дома.

Сейчас он бесшумно двигался среди густых зарослей, пригибаясь и ловко уворачиваясь от раскидистых веток, которые тянулись к нему, цепляясь за одежду. Хотэку не был уверен, рад ему лес или разгневан его возвращением. Но одно знал наверняка: ни один куст не позволил бы ему сойти с тропы, если бы его не ждали.

Хотэку заметил свечение гораздо раньше, чем Мэзэхиро-сама остановил самураев. Их отряд продвигался едва ли не на ощупь, пытаясь не сбиться с пути, не предполагая, что Ши всё равно не пустит их в чащу. Когда-то местные жители Ши проложили несколько троп, включая Тенистую, чтобы позволить людям пересекать лес, но держать их на расстоянии. И слухи об опасности леса пустили те из них, кто мог превращаться в человека и посещать город.

Хотэку был одним из них. Из тех, кто остерегается коренных жителей Шинджу – потомков Ватацуми – и не покидает границ леса Ши. Лес был его домом, самым родным и безопасным местом на всей земле. До тех пор, пока он не выбрал свернуть с пути и стать тем, от кого его просили держаться подальше.

– Ты такой же незаметный и бесшумный, как лось в поисках пары. Эти железяки я увидел еще на тропе, – лениво сообщил лежащий под деревом волк, размерами не сильно уступающий самому Хотэку.

– Акито, – Хотэку выпрямился и шагнул из тени на небольшую поляну. Глупо было рассчитывать, что он останется незамеченным. Не для Акито. – Ты и сам сияешь так, что даже слепой заподозрит неладное.

– Никак не могу к этому привыкнуть, – волк поднялся с земли, и его обычно серая шерсть пошла голубой рябью. – Ты привёл этих людей?

– Скорее они меня.

– И что вам нужно?

Оторвать взгляд от шерсти было трудно, но Хотэку знал, что это необходимо. Как бы он ни боялся смотреть в глаза Акито, как бы ни страшился обнаружить в них ненависть или – того хуже – разочарование, он должен был это сделать. И сделал. К своему облегчению, Хотэку не смог распознать в них ни единого чувства, зато понял, как не хватало ему взгляда Акито все эти годы. Того самого взгляда, что стал его первым воспоминанием.

Единственное, чего ему хотелось в этот миг, – броситься волку на шею, как когда-то, и, заливаясь слезами, рассказать обо всём, что с ним происходило все эти десять лет. Вжаться мокрым лицом в шерсть, вдохнуть родной запах и почувствовать тепло, ближе которого не было. Но вместо этого Хотэку, глядя в чернильный омут глаз, ровным тоном произнёс:

– Кто-то похитил Кусанаги из дворца. Вся армия обыскивает остров.

– Думаете, вор в Ши? – так же спокойно уточнил Акито.

Хотэку гадал, чувствует ли он хоть что-то, но не мог разглядеть ни радости от встречи, ни злости, ни даже равнодушия.

– Сёгун не склонен делиться подробностями, особенно со мной. Он повёл нас сюда без объяснений. Но я не думаю, что местные рискнули бы… – он не договорил: Акито медленно двинулся к нему, и слова застряли в горле.

– Может, он и прав, – сказал волк, останавливаясь в шаге от Хотэку. – Тебе ли не знать, как в Ши много ёкаев. Никому не хочется, чтобы у людей была возможность прервать бессмертную жизнь.

– Так это кто-то из местных?

– Если и так, то я не представляю, у кого могло хватить храбрости… или безрассудства.

– Уверен? Ты ведь знаешь всё обо всех.

– И если бы ты всё ещё жил здесь – стал бы первым, на кого я мог подумать. Но других таких у нас нет. Жители Ши сами оградили себя от людей всеми возможными способами, мы весьма осторожны. А ты, к слову, потерял сноровку. От тебя несёт.

Хотэку не смог сдержать улыбку. Конечно, от него несёт. Многое из того, чему учил его Акито, пришлось оставить в лесу вместе с прошлой жизнью.

– О травах, которыми ты меня научил натираться, в городе никто знать не знает. Они нигде, кроме Ши, не растут. Было бы рискованно то и дело посещать лес, к которому обычный человек боится даже подойти, – Хотэку посмотрел в сторону тропы. – За мной и так постоянно следили, сёгун до сих пор мне не доверяет. К тому же люди всё равно не чувствуют запаха так, как мы. От них скрываться проще, чем от местных.

Он окинул поляну тоскливым взглядом, всматриваясь в чёрные пустоты между стволами и вспоминая, как бегал здесь, среди зарослей, путая следы и пытаясь скрыться от Акито.

– Ты совсем не изменился. Такой же бестолковый, – волк снова лёг и зевнул. По шерсти опять прошла голубая рябь. – Я не знаю, кто похитил Кусанаги. Может, кто-то из Ши, а может, это дело рук ёкаев с побережья. Здесь нас люди не трогают, так что и мы к ним не суёмся. Это порядок, устоявшийся за сотни лет. Не думаю, что кто-то из наших рискнул его нарушить.

Хотэку кивнул. Он и сам сомневался, что решение сёгуна войти в лес могло помочь в поисках Кусанаги.

– Тебе пора, – Акито повернул морду к тропе и принюхался. – От них всё больше разит нетерпением.

– Ты прав, – Хотэку направился было обратно, но затем обернулся. – Постой. Они видели свечение. Акито, поздравляю. Твой сын станет достойным преемником посланника богов.

Волк оскалился в довольной улыбке.

– Его имя Джиро. Надеюсь, однажды вы познакомитесь.

Хотэку снова кивнул, не в силах что-либо ответить, и побежал к тропе. Ком в горле так давил, что даже дышать стало больно. Больше всего на свете ему хотелось остаться, познакомиться с Джиро и провести жизнь здесь, в Ши. Он скучал по лесу. Скучал по своему дому. По этому прохладному воздуху, по темноте, в которой так легко скрываться от людей, и, конечно, по самому дорогому, что у него было, – семье. Хотя он хорошо относился к людям, которые приютили его в городе, и был им за всё благодарен, роднее волков для него никого не было. Семья оками. Семья посланников. Его семья. И он очень хотел увидеть своего маленького брата. Акито дал ему имя Джиро. Второй сын. Значит, Хотэку остался для него первым. Остался сыном, хотя и ушёл в мир людей, закрыв все пути к возвращению.

Уже подходя к тропе, Хотэку понял, что забыл о самом важном – Мэзэхиро-сан ждёт объяснений, а то и самого неведомого светящегося предмета или животного. Сначала он мысленно обругал себя за несообразительность, а затем похвалил за то, что по привычке продолжал двигаться совершенно бесшумно. Наверняка за кустами его ещё никто с тропы не заметил. Осторожно развернувшись, Хотэку направился обратно, но не к поляне оками, а в сторону от неё, туда, где росли ядовитые грибы, так похожие на любимые им вёшенки.

Эту поляну он нашёл лет в пять, когда Акито начал изредка отпускать его самостоятельно гулять по лесу. Недалеко, оставляя мальчика на расстоянии своего нюха, но уже давая чуть больше свободы и не сопровождая на каждом шагу.

Первая же самостоятельная прогулка привела Хотэку к поваленным деревьям, усеянным грибами, и счастью его не было предела – такого изобилия он в жизни не видел! Странно, что никто из местных их ещё не растащил. Так как дело было днём, грибы не показывали свою истинную природу и успешно прикидывались безобидными вёшенками, от которых маленький Хотэку был без ума.

Его спасло только то, что, хотя обычно он тащил всё в рот, в этот раз находка вскружила ему голову. Нос уже чувствовал аромат жареных на костре грибов, обязательно с листьями шисо, надо только пойти и поискать его… Ради такого ужина Хотэку готов был совершить невозможное: подождать и не набивать живот свежими грибами, тем более что после них ему обычно становилось плохо, и это портило впечатление от вкусной еды.

Собрав в охапку столько, сколько смог унести, он довольный потащил грибы домой, намереваясь прихватить корзинку, которую сплел для него отцовский друг, набрать ещё хотя бы столько же и отправиться на поиски шисо.

Увы, планам суждено было рухнуть. Акито, завидев сына с добычей, увёл его подальше от дома и заставил всё выбросить, а затем пойти к реке и тщательно вымыться. Хотэку не поверил, что грибы ядовиты, он ведь ел их столько раз! Но когда на смену солнцу на небо высыпали звёзды – отец отвёл его к той поляне, и он увидел, как ядовитые грибы раскрыли свои жабры и засияли холодным светом, показывая опасное нутро.

Это было красиво. Смертельно красиво. И сейчас он снова шёл навстречу своей однажды несостоявшейся смерти. Хотя ночь ещё не наступила, сумерки уже сгустились, а значит, грибы должны себя проявить.

Так и случилось: он завидел их ещё издали, за несколько десятков шагов. Он помнил это место, заваленное буковыми стволами. Мёртвые деревья густо поросли грибами, чьи шляпки пестрели от светло-коричневых до тёмных с жёлтыми пятнами. Жабры грибов источали свет, неяркий, но достаточный, чтобы самураи поверили, будто видели с тропы именно его.

Осторожно сняв гриб побольше, Хотэку как можно скорее вернулся к отряду и показал свою добычу.

– Надо же, никогда таких не видел! – весело присвистнул Ивао. Детский восторг на его лице никак не вязался с бочкообразной фигурой.

– А по мне, так похожи на вёшенки, – присмотрелся Кио. – Интересно, они съедобные?

– Попробуй, твой желудок всё выдержит, – подтолкнул его Ивао.

– Нет, – покачал головой Хотэку. – Очень ядовиты.

– Откуда знаешь? – подал голос сёгун. Он ничем не выдал своих подозрений, но Хотэку знал, что Мэзэхиро-сама не задаёт вопросов из праздного любопытства.

Хотэку прикусил язык. Действительно, откуда он мог знать хоть что-то о грибах, которые нигде, кроме этого леса, не растут?

– Я… У меня мама очень любит грибы, поэтому у нас есть свиток с записями её знакомого грибника. Я его часто в детстве читал, – соврал он. Его мать в жизни не задумывалась о грибах, и дома их ели нечасто, отдавая предпочтение бобовым начинкам.

Мэзэхиро-сан кивнул, то ли соглашаясь, то ли не веря ни единому слову, и скомандовал:

– Возвращаемся.

* * *

Мэзэхиро вёл отряд к выходу и сокрушался про себя. На что он рассчитывал, когда отправлялся с самураями в Ши, да ещё и поверив словам пьяного купца с севера? Что обнаружит волка? Что сможет напасть на него и что-то выведать? Что они смогут взять его в плен и пытать? Оками – старая легенда. Нет даже никаких подтверждений, что они существовали на самом деле. Возможно, это просто древние волки, обычные животные, в которых нет ни капли божественной силы. Потому они и не пережили войну.

Сейчас Мэзэхиро чувствовал себя глупцом, который поступил не разумнее юноши. Даже Иоши наверняка повел бы себя умнее. Нужно было что-то придумать, что-то предпринять, искать настоящие следы преступника, а не гоняться за призраками прошлого, выдуманные безымянным забулдыгой.

С этими мыслями он вышел из леса и громко свистнул. Из-за холма выбежала лошадь и галопом пустилась к хозяину. Следом показались остальные кони. Мэзэхиро невольно залюбовался зрелищем: четырнадцать скакунов, под чьими копытами сотрясалась и разлеталась земля, торопились к хозяевам. Нет коня прекраснее, чем тот, что чувствует свободу ветра, но умеет слушать волю человека. Идеальные в службе и на войне. Верные, как самурай своему господину. До самой смерти.

Мэзэхиро хотел продолжить поиски, но Аматэрасу уже покинула небо, оставив вместо себя россыпь звёзд и своего блеклого брата. Император велел вернуться к утру и присутствовать на празднике, так что сёгун приказал седлать лошадей, повернул на юг и повёл отряд к Иноси, уверенный в том, что это их последняя ночь в стенах столицы. Праздник он проведет, допрашивая жителей города, а после его отряд отправится по восточному тракту и, если потребуется, пройдёт Шинджу до самого севера, но найдёт Кусанаги и его похитителя.

Сердце проснётся

Каждый год Киоко с трепетом ждала свой день: шестой день Красивого месяца. И каждый год, не изменяя своим привычкам, Ватацуми ещё с ночи начинал щедро поливать землю дождём. Во всяком случае, жители Шинджу верили, что это Ватацуми, и каких только легенд не выдумали на сей счёт. И о том, что принцесса – избранница Создателя и он так благословляет каждый её новый год в мире. И о том, что она, наоборот, принесла в мир несчастье, а Ватацуми пытается смыть его с земель своего народа. А кто-то утверждал, что дождь в этот день и есть проклятие, ведь в некоторые годы он был так силён, что затапливал поля с посевами, гнал реки из берегов и размывал почву, делая дороги непроходимыми.

Киоко давно научилась не обращать внимания на россказни. Мало кто считал её злом во плоти, и эти люди не приходили во дворец, только отравляли слухами толпу за его стенами. Остальные либо ни во что не верили, либо считали Киоко избранницей, отчего становились ещё любезнее, и это неизменно вызывало у неё улыбку.

Сама Киоко считала дождь просто дождём. Она не верила, что богам есть дело до мелких жизней в Шинджу. Если Ватацуми и создал их мир, он давно забыл о своих детях, как и другие причастные. В этом она убедилась давно и теперь просто радовалась, что тучи надёжно прячут её от взгляда Аматэрасу.

Но в детстве всё было иначе – наравне со всеми она почитала богиню красного светила. В Шинджу верили, что Аматэрасу – свет, приглядывающий за женщинами и детьми. И Киоко с Хидэаки, её старшим братом, перед каждым рассветом возносили богине свои – особенные – молитвы. Эта небольшая, лишь для них двоих, традиция возникла, когда ей было пять лет. Ту ночь она запомнила навсегда.

В небе светила почти полная луна, заливая комнату тусклым светом. Киоко уговорила Каю – свою любимую и самую добрую служанку – оставить окна распахнутыми, чтобы перед сном полюбоваться садом в лунном сиянии. Кая, конечно, не могла отказать принцессе в столь невинной просьбе, поэтому Киоко уснула под стрекот цикад, а проснулась, как ей показалось, глубокой ночью, услышав неясный скрежет. Глаза распахнулись так резко, что сна как не бывало. Она даже успела подумать, как, оказывается, легко проснуться бодрым, если хорошенько испугаться. Но это осознание утонуло в леденящем душу ужасе, когда взгляд упал на виднеющийся сквозь сёдзи тёмный силуэт. Киоко натянула одеяло до подбородка. Тишина длилась так долго, что она уже начала думать: тень эта – игра света, и звука на самом деле не было. Выждав ещё немного, она осторожно шевельнула рукой и рискнула слегка приспустить одеяло, но стоило постели зашуршать, как тьма с той стороны пришла в движение. Скрежет повторился. Киоко замерла – тень тоже. Она сделала глубокий вдох и постаралась унять сердцебиение. Ей казалось, что в груди стучит слишком громко, и чудовище обязательно это услышит.

Дверь в комнату начала медленно приоткрываться. Дыхание перехватило, голова сделалась тяжёлой, а шея мокрой. Страх завладел телом. Киоко хотелось закричать или хотя бы зажмуриться, но всё, что она могла, – только смотреть на увеличивающийся проём. Не моргая и не дыша. И каждое мгновение длилось вечность вечностей. А потом тень вползла внутрь.

Странно, но очертаниями она не походила на чудовище. Скорее на человека. Но Киоко знала, что некоторые ёкаи могут обращаться в людей. Акихиро-сэнсэй уже начал её учить, и, если демон надеялся её обмануть, ничего у него не выйдет. Правда, кричать о своей догадке она не могла. В горле сделалось больно, и, даже реши она что-то сказать – Киоко была уверена, – не сумела бы выдавить ни слова. Возможно, она не сумела бы выдавить даже хрип.

– Киоко, спишь? – шёпотом заговорила тень. – Это я, Хидэаки.

Киоко почувствовала, как по телу растеклось облегчение и все мышцы разом обмякли.

– Не сплю, – прошептала она в ответ. Теперь испуг показался ей глупым. Конечно, это не могли быть чудовища. Дворец хорошо охраняется, она это знает, так откуда им взяться? Киоко приподнялась и опёрлась на подушки, усаживаясь поудобнее. Она подтянула одеяло, чтобы прикрыть плечи, и взглянула на брата внимательнее. – Разве пора уже вставать?

– Хочу тебе кое-что показать. Это ненадолго. Потом вернёшься обратно и успеешь поспать до того, как Кая придёт тебя будить.

– Что показать? – спать Киоко уже не хотела, но всё происходящее казалось ей странным и ненастоящим. Отец учил, что во дворце есть распорядок, правила и их нужно уважать. Сейчас что-то шло не по правилам, и Киоко не очень понимала, как такое возможно.

– Не волнуйся, мы никуда не будем выходить. Подходи через четверть коку в общую комнату. Только постарайся тихо. Хорошо?

– Ладно.

– Отлично, жду, – с этими словами Хидэаки выскользнул за дверь, задвинув сёдзи, и исчез.

Растерянная Киоко послушно сползла с постели, взяла простое голубое кимоно без вышивки, которое надевала только в комнате и могла справиться с ним без помощи Каи, быстро подпоясалась и вышла следом за братом. Ощущение неправильности происходящего не покидало. Если её увидят в таком виде – будет большой скандал.

Хидэаки, как и сказал, ждал её в общей комнате. Он сидел на подушке за низким столом и, заметив Киоко, молча поманил её, приглашая сесть рядом. Она робко приблизилась, всё ещё не веря, что вышла из спальни, пока все спят, и устроилась на соседней подушке. Дворец был непривычно тихим. В этой части и днём бывало неуютно, потому что спальни обычно пустовали, но сейчас Киоко чувствовала какую-то покинутость. Она любила ночь, но любила её под одеялом в своих покоях, где знала каждый угол. В этой комнате она не любила ничего. Пустующая большую часть времени, она казалась ей огромной, почти как тронный зал. Только там, в отличие от этого места, бывали люди. И много. А здесь – одни столы.

– Скоро рассвет, – сказал Хидэаки. Они сидели напротив окна, и Киоко заметила, что его взгляд прикован к горизонту. – Ты когда-нибудь видела, как просыпается Аматэрасу?

– Нет. Мама говорит, что все должны спать, когда спят боги. Они не могут нас защищать в этом мире, поэтому мы должны прятаться в мире снов.

– Да, мне тоже так говорили, – он усмехнулся. – Хорошая сказка, чтобы укладывать детей вовремя.

– Разве это неправда?

Хидэаки хмыкнул.

– Если мне когда-нибудь доведётся повидаться с Аматэрасу, я обязательно у неё спрошу.

– Она же на небе, ты никогда с ней не поговоришь, – засмеялась Киоко. Хидэаки был гораздо старше её. Он уже давно учился у Акихиро-сэнсэя и целый год посещал школу сёгуна, но иногда говорил настоящие глупости.

– Смотри, – он кивнул в сторону окна, и Киоко повернулась. По небу уже разлились розоватые полосы, а глубокая синева превратилась в цвет голубой гортензии. – Пойдём на балкон, оттуда вид лучше.

Рассвет впечатлил Киоко. Когда появились первые лучи, она широко раскрыла глаза и старалась не моргать, чтобы не пропустить ни одного мгновения.

Хидэаки указал на то место, откуда пробивался солнечный свет, и сказал:

– Видишь, Аматэрасу начинает подъём. А вечером опускается. Значит, где-то внизу её можно найти. Только представь, мы могли бы встретиться с богиней! И не просто с богиней, а с самой прекрасной богиней всех миров. Поклониться ей и принести дары, испросить благословения для жителей Шинджу. И даже что-нибудь для себя!

– Я бы попросила меньше дождей в Водном месяце! – восторженно подхватила Киоко. – Чтобы мы чаще ездили в Малый дворец и могли больше отдыхать на берегу Драконьего моря!

– Вот, значит, что для тебя важно, – засмеялся Хидэаки. – Принцесса хочет больше солнечных дней, пусть уж богиня постарается для дочери Первейшего!

– Пусть постарается, – она кивнула, стараясь напустить на себя серьёзный вид, однако губы всё равно расползлись в улыбке.

Хидэаки засмеялся громче, но быстро осёкся и опасливо обернулся на вход в комнату.

– А ты бы что попросил?

– Я? – Он задумался. – Я бы попросил забрать меня в свой мир, на небо. Оттуда наверняка открываются лучшие из видов. Я бы хотел увидеть весь мир…

– Забрать? – улыбка Киоко тут же потухла, а глаза наполнились слезами. – А я? Ты меня оставишь?

– Что? Нет! Нет, конечно! – он обнял её и прижал к себе, отчего Киоко совсем перестала сдерживаться и разрыдалась с громкими всхлипами.

Она уже не боялась, что кто-то проснётся. Пусть услышат, придут и заставят Хидэаки остаться!

– Я тебя никогда не оставлю, слышишь? Сверху я смогу всегда присматривать за тобой. И я попрошу Аматэрасу не забирать меня, пока ты не подрастёшь и у тебя не появится муж. Я же твой старший брат. Мой долг – защищать тебя от всего на свете. Даже от этих слёз, – он провёл большим пальцем по её щеке, но только размазал влагу по коже.

– Тогда я никогда замуж не выйду, – всхлипнула Киоко, пытаясь убрать волосы с мокрого лица. Но слова брата подействовали, ей стало спокойнее. Она даже вспомнила вчерашние слова своей наставницы Аими: «Ваше лицо не должно быть повестью о вашей ками», что означало всегда сохранять невозмутимость, – и выдохнула, отпуская свою грусть, но предательский судорожный всхлип всё испортил. Хидэаки, глядя на это представление, рассмеялся, и Киоко рассмеялась вместе с ним. Да, ей предстоит ещё долго учиться скрывать чувства.

Отсмеявшись, они снова посмотрели на восходящее солнце – оно успело окрасить небо в нежно-голубой и высветить редкие белые облачка – и остаток времени просидели молча.

С тех пор это стало их ежеутренней традицией. Хидэаки поднимался за два коку до рассвета, с наступлением стражи дракона, чтобы успеть подготовиться к занятиям. И, собравшись, скрёбся в дверь Киоко, словно заблудившаяся мышь, которой надоело плутать в бесконечных коридорах дворца, и она решила найти быструю смерть, обратив на себя внимание человека. Больше Киоко не пугалась этих звуков. Они будили ее и делали каждое утро добрее. Она кое-как набрасывала кимоно – в конце концов перестала его даже подпоясывать – и бежала в общую комнату. Через пару месяцев слуги перестали делать вид, что не замечают вылазок детей, и теперь с вечера оставляли для них что-нибудь из еды, а в тёплое и сухое время выносили подушки на балкон. Позже Кая распорядилась перенести туда и один из небольших столов, так что их маленький ритуал превратился в настоящий секрет половины дворца Лазурных покоев, но все слуги надёжно хранили детскую тайну, оставляя императора с императрицей в неведении. По крайней мере, так дети думали.

Беззаветная любовь Хидэаки к Солнечной богине в конце концов передалась и Киоко. Она верила, что та оберегает их – своих утренних детей. Это время стало для неё особенным. С каждым восходом они встречали Аматэрасу. Киоко всегда делала это тихо и благоговейно. Она любила солнце, полюбила Солнечную богиню и выучила наизусть все легенды о ней. И хотя это было не принято, поверила в неё даже сильнее, чем в Инари, мать мира Шинджу, из чьего лона вышел первый человек.

Всё изменилось через четыре года. Был ясный день, ни единого облака. Весь мир был охвачен взором Аматэрасу. Хидэаки отправился с императрицей собирать дикие цветы. Их мать всегда придумывала себе занятия, которые повергали двор в недоумение. Вот и в тот раз: ей принадлежал самый большой сад империи, а ей понадобилась какая-то трава с полей. Но император давал ей полную свободу и своё одобрение, а дети были счастливы к ней присоединиться, потому брат часто сам просил мать взять его с собой.

Но в тот день они не вернулись. С наступлением сумерек отец отправил на поиски отряд, и к утру во дворец привезли бездыханные тела императрицы, принца и четырёх самураев, их сопровождавших. Точнее, то, что от них осталось. Сказали, что они подошли слишком близко к Ши, и их растерзали лесные звери.

Киоко не помнила, как узнала обо всём. И почти не помнила последующие дни. Слёзы и боль где-то внутри, которая разрывала грудь, – вот всё, что сохранилось в памяти, да и то смутно. Горечь утраты быстро сменила пустота, которую вскоре заполнила ненависть. Ей говорили, что виноватых нет. Отец, учителя, даже Кая – все твердили одно: звери редко выходят из леса, но и такое бывает. Видно, в тот день они были голодны. Но Киоко нужно было обрушить на кого-то свой гнев. Она возненавидела лес и мечтала, чтобы отец отдал приказ сжечь его дотла, а потом убить всех животных, что выбегут и успеют спастись. Она тысячи раз представляла себе перед сном, как стоит в первом ряду армии у пылающих деревьев и ждёт, когда появятся звери, убившие Хидэаки, убившие маму. Этой ненависти хватило на несколько месяцев. А потом и она ушла.

После долгих разговоров с Акихиро-сэнсэем и Аими-сан ярость начала отступать. Учитель говорил, что нельзя никого винить за его природу, а наставница напоминала, что грозы в душе бывают, но важно уметь сохранять достоинство, даже когда рушится твой мир. В итоге Киоко с ними согласилась. Она поглубже запрятала воспоминание о смерти родных и больше ни разу не проявила своей отчаянной злости. И ненависть к лесу с его животными остыла. Глупые звери не виноваты в том, что хотели есть. Если кто и мог предотвратить несчастье – точно не они, ведомые животным началом. Нет. Но это могла сделать Аматэрасу.

Богиня, наблюдающая за всем с небесной выси, дарующая защиту женщинам и детям, позволила этому случиться, позволила умереть матери и ребёнку. А они так её любили. Хидэаки точно любил. Он почитал Аматэрасу. Каждое утро наблюдал, как её диск окрашивает чёрное небо багрянцем, съедая звёзды и луну, как он освещает мир – их мир, который рухнул в тот миг, когда Киоко узнала о смерти своих самых близких людей.

С тех пор она решила больше не выходить на их балкон и пообещала себе не встречать ни единого рассвета.

А спустя полгода ей приснился сон. Они с Хидэаки стояли там, как прежде, смотрели на тёмный горизонт без единого проблеска солнца и держались за руки. Его ладонь была холодной и липкой, а смуглая кожа совсем побледнела.

– Киоко, прости меня, – прошептал Хидэаки, и голос его прошелестел опадающей листвой.

– Я тебя никуда не отпущу, – она крепче сжала его руку, придвинулась ближе и прижалась щекой к плечу. Кожа брата была холоднее ночного ветра, что трепал её волосы и распахнутое кимоно.

– Тебе всего девять. Прости. Я обещал оставаться дольше. Я должен был сдержать обещание, но не смог. Мне так жаль, – он поцеловал Киоко в макушку, и она подняла голову, чтобы рассмотреть лицо брата. Худое, с бесцветными глазами навыкате и впалыми щеками, оно было совсем не такое красивое, каким она его помнила. Даже его густые чёрные волосы, вызывавшие у неё зависть, поредели и походили теперь на тёмно-серые жёсткие нити.

– Почему ты умер, Хидэаки?

– Это неважно. Зато теперь мне навсегда двенадцать и не придётся взрослеть, – он горько усмехнулся. – Но ты вырастешь, Киоко, и станешь сильной. Я знаю. Я видел. Тебе будет очень трудно, и мне бы так хотелось быть рядом! Но ты сможешь всё, сестричка. Поверь мне, хорошо? Я буду присматривать за тобой. И буду тобой гордиться.

– Я хочу только, чтобы ты вернулся, – всхлипнула Киоко. Она ничего не понимала и не хотела понимать. Она только хотела вернуть своего брата. Но Хидэаки покачал головой, и его тело начало таять, рассеиваясь под порывом ветра. Киоко потянулась вперёд, пытаясь схватить бесплотные остатки тени, и проснулась, ощутив под ладонью мягкую шерсть.

Кошка, непонятно каким образом пробравшаяся во дворец вчера. Её кошка. Император удивительно легко позволил ей оставить животное у себя. И сейчас, когда меховой комок потянулся к лицу и, ткнувшись влажным носом в щёку, заурчал, она впервые за все эти месяцы почувствовала себя по-настоящему спокойно, мысленно поблагодарила отца и почти сразу провалилась обратно в сон.

В то утро Киоко проснулась до рассвета и нарушила данную себе клятву. Она снова вышла на балкон. В последний раз. Она смотрела, как солнце, уродливое слепящее солнце, нарушает ночной покой, убивая прохладу. Смотрела, как его горб безобразно вспухает над горизонтом, и видела в нём мерзость, не понимая, как могла любить нечто столь отвратительное, несущее лишь сухость, жажду и головокружение для тех, кто посмел задержаться в его свете чуть дольше.

– Я вырасту, Аматэрасу. Я найду твоё ночное убежище, приду к тебе и заставлю тебя ответить.

Сейчас Киоко стояла перед зеркалом и, вспоминая тот день, думала, что прошло уже почти семь лет. Легко было бросаться громкими словами в девять, но гораздо труднее следовать им, когда нужно заниматься повседневными делами и учиться с утра до вечера. От былой решимости и желания отомстить остались лишь отголоски, и громче всего они были слышны в дни рождения – те самые дни, когда небо неизменно затягивалось плотными тучами, извергавшими нескончаемые потоки воды. Именно в эти дни она вспоминала, почему так любит дождь, вспоминала, кто виноват в гибели большей части её души.

Стоя в нижнем платье, она наблюдала, как Кая подбирает слой за слоем праздничный наряд, ловко справляясь с каждой тесёмкой и булавкой, и вспоминала своё обещание, данное Аматэрасу. В ней больше не было той ненависти, но именно сегодня она никак не могла отогнать странное предчувствие, которое словно подталкивало её к важному решению. Но к какому – определить не получалось.

Киоко постаралась сосредоточиться на собственном лице в отражении. Вторая служанка вырисовывала жемчужины у брови, но самая крупная никак не выходила ровной. Брови Киоко смущали. В шестнадцать девушки скрывали свои истинные лица, превращая их в бесстрастные маски, так что изогнутые линии стали двумя большими точками у переносицы. Киоко подалась вперёд, чтобы рассмотреть их внимательнее, но её тут же одёрнули.

– Ваше высочество, если вы не перестанете крутиться, я и к вечеру не закончу, а праздник уже начался, гости заждались!

– Не волнуйся, Суми, гости будут ждать принцессу сколько потребуется, – спокойно ответила Кая. – Даже если ждать придётся до завтра. Так, а теперь повернитесь ко мне лицом и позвольте поправить ваши чудесные волосы.

Киоко охотно развернулась и не сразу поняла, что пол ушёл из-под ног. Она ещё слышала отдалённые голоса служанок, когда мир поплыл и начал погружаться во тьму. Последней мыслью, возникшей из неизвестно какого закутка подсознания, стало «наконец-то».

* * *

Норико выжидательно уставилась на потерявшую сознание принцессу. Киоко дышала, это её успокаивало. Она ожидала подобного и всё же не была готова встретить перемены именно сейчас. Действительно ли это то самое пробуждение? И если да, когда она наконец очнётся? И где носит Каю, сколько нужно времени, чтобы достать воды? Она нервно дёрнула хвостом и уселась рядом с головой Киоко, бережно уложенной на подушки, которые Суми в спешке сбросила на пол. Глаза Киоко были закрыты и совершенно неподвижны. А расслабленные мышцы придали ее лицу глуповатое, хотя и довольно милое выражение.

Норико переполняло чувство долга перед принцессой, хотя она не была обязана ей служить и не клялась в верности, как поступали все жители и работники дворца. Семь лет назад, впервые оказавшись здесь, она увидела не чудовище, ненавидящее ёкаев, не избалованную принцессу, как ожидала, но девочку, убитую горем и снедаемую ненавистью. Одинокую девочку без друзей. Девочку совершенно потерянную, не знающую ничего ни о себе, ни о настоящем мире за пределами ворот её богатого дома.

Норико осталась, потому что богиня велела дождаться, когда проснётся дар. И первые годы Норико даже верила в то, что после сможет уйти. Но вот этот день настал, и Норико больше не могла себя обманывать. Ей пришлось признать, что Киоко нужна ей не меньше, чем она была нужна Киоко. До Киоко у Норико не было семьи. До Киоко Норико и не думала ею обзаводиться.

Она хорошо помнила тот день, когда её призвала богиня Каннон. Для других бакэнэко подобное приглашение стало бы величайшей радостью и честью, но не для Норико. Она была чужой среди своих. Из тех, кто крадёт то, что плохо лежит, калечит тех, кто косо смотрит, и совсем не считается с тем, что живёт во владениях богини милосердия. В конце концов, раз она милосердная – всё простит.

И ей действительно всё сходило с лап. Иногда она спускалась с гор и гуляла по Шику в облике лисы. Иногда она крала запасы вяленого лосося у своих соседей. Иногда – если настроение было особенно скверным – забредала в страну Ёми и ловила души мертвецов, ищущих покоя. Приводила кого-нибудь из них в мир живых и устраивала переполох с размахом на все западные земли.

И вот Каннон наконец призвала её к себе. Это случилось однажды утром: Норико проснулась и просто поняла, что пора. Пришло время идти. Это же знание появилось и у всех в округе. Зачем её призвали – неизвестно, но горы гудели от слухов, а некоторые из бакэнэко даже не скрывали радости и раньше времени принялись праздновать наказание несносной Норико громкими криками о долгожданном возмездии.

Та же, в свою очередь, не поверила, что обратила на себя внимание самой Каннон. А когда поверила – решила спрятаться. Затем всё-таки сочла игру в прятки с богиней бесполезным занятием и подумала о том, чтобы сбежать. Однако и эту идею быстро отвергла. Куда бежать, когда везде тебе желают скорейшей смерти? Разве что сразу к мёртвым, что тоже не казалось такой уж хорошей идеей, ведь её и там недолюбливали. В конце концов Норико решила достойно принять судьбу, какой бы та ни была.

Поднимаясь в гору, она гадала, что же её ждет. Смерть? Изгнание? Бессмертие в пытках и муках? Может, что-то похуже? Никто до конца не осознавал власть богов и их настоящие возможности.

Подъем был долгим. Невыносимо долгим. Норико устала, её мучила жажда, она десять тысяч раз прокляла всех, кто придумал, что богам нужно селиться на вершинах гор, но при этом в глубине своей тёмной души надеялась, что гора никогда не закончится. Кто знает, что её ждет, когда она доберется до цели…

Но подъём всё-таки закончился. Норико достигла вершины и осмотрелась: голые скалы превратились в зелёное плато, тучи остались внизу, а здесь, наверху, было тепло и одновременно свежо. Бесконечный цветущий сад, созданный самой природой, прятал в себе озеро, на берегу которого возвышался дворец. Дворец в Шинджу, который она увидела позже, её не впечатлил. По сравнению с чертогами Каннон он казался грязным обшарпанным минка⁶ с ещё более убогими пристройками. Дворец богини был чист, как её ками, и так же светел. Осознав его величие, Норико перестала бояться. Разве может тот, кто живёт здесь, желать хоть кому-то зла? Нет, Каннон – милосердная богиня. Каннон не причинит ей боли.

Норико подошла ко входу и бесстрашно шагнула внутрь. Наверное, богиня где-то там. Вряд ли для встречи с ней придется плутать по замку. Скорее всего, нужно идти прямо. Ни в одной легенде никто попусту не бродил по покоям, все находили богов сразу, как только заканчивалось описание красоты их обители.

Перед ней открылся большой круглый зал. Большой и совершенно пустой. Один лишь трон стоял в середине помещения, да так, словно изначально задумывался пустым. Картинка не выглядела незавершённой. Всё на своих местах, только Каннон не видно.

– Норико, – голос раздался ниоткуда и отовсюду. Норико задрала морду и посмотрела на расписные своды. Любопытно, кто их расписывал? Среди бакэнэко не бывает выдающихся художников. Хотя некоторые и пробуют себя в искусстве, всё-таки они остаются охотниками. Значит, это кто-то другой. Впрочем, об этом можно подумать и позже. Пока хорошо бы разобраться, откуда исходит голос. – Рада тебя видеть.

Воздух впереди замерцал и уплотнился. Постепенно начали проявляться очертания силуэта: она стояла подобно человеку – на двух лапах, и длинный хвост обвился вокруг них. Передние же произвольно повисли с плеч. Черты морды обрисовались чуть позже: большие глаза, небольшой чёрный нос и, конечно, усы. Уши показались Норико непропорционально огромными, но на удивление подходящими ко всему прочему. То, что на первый взгляд казалось изъяном, нарушением гармонии, было совершенством. Всё так, как нужно.

Наконец богиня воплотилась окончательно и шагнула навстречу. Она по-прежнему стояла на двух лапах, как бакэмоно⁷, и этого Норико понять уже не смогла. Сама она всегда предпочитала использовать четыре – так устойчивость и скорость не в пример выше.

– Надеюсь, ты не сильно устала, пока добиралась? – мягкий урчащий голос проникал в разум и успокаивал. Норико, конечно, устала, но эта усталость была тысячи лет назад, а сейчас она ощутила полное умиротворение.

– Нет, госпожа, со мной все хорошо, – она подогнула передние лапы в поклоне.

– Рада слышать, – Каннон улыбнулась, не спеша подошла к трону и устроилась на нем, уложив длинный гладкий хвост на колени. – Надеюсь, тебя не смущает мой внешний вид? Я не была уверена, как мне явиться. Признаюсь, не очень люблю ходить на четырёх лапах, а принять свой истинный облик было бы невежливо. Так что я предпочла нечто среднее.

Если бы Норико не забыла сделать вдох – она бы поперхнулась воздухом. Невежливо? Госпожа Каннон, величайшая из богинь, мудрейшая и всевидящая, беспокоится о том, как выглядит, когда появляется перед подопечными? Это показалось странным, немыслимым и даже смущающим.

Бакэнэко в своих преданиях представляли Каннон грозной богиней. Милосердной, но гордой. Той, кто никогда ни в чём не сомневается, ведает истину и без колебаний говорит правду. Богиня, стоящая перед ней, не походила на ту, которой все возносили молитвы, и тем не менее Норико прониклась к ней ещё большим уважением. Нужны недюжинная смелость и огромное сердце, чтобы принимать во внимание мнение кошек и считаться с ними, когда, казалось бы, можно просто повелевать и править как заблагорассудится.

– Всё прекрасно, госпожа, вы выглядите восхитительно, – Норико не врала. Да и не смогла бы. Она вдруг осознала, что этот вид прямоходящей кошки ей нравится. Словно Каннон такая же, как они, но выше и лучше. Вероятно, она и на двух лапах посоревнуется и в устойчивости, и в скорости с любой из бакэнэко на четырёх. Есть в этом что-то… что-то, чем можно восхищаться.

Каннон улыбнулась.

– Что ж, тогда перейдём сразу к сути. У меня есть к тебе некоторое дело.

– Дело? – Норико готова была услышать всё что угодно. Наказание, прощение, выговор – что-то, что касается её поведения. Даже приговор. Но… Дело? Задание от богини? Для неё?

– Да. На востоке в Драконьем море есть остров. Ты наверняка о нём слышала.

Конечно, она слышала. Шинджу, страна, созданная богом Ватацуми, морским драконом. Страна, с которой ёкаи воевали тысячу лет назад. Этот клочок суши населяли люди, которые каким-то образом сумели выжить в войне с жителями материка. Норико кивнула.

– Ты наверняка слышала о войне между материком и Шинджу, правда? Поговаривают, людям с острова удалось выжить только благодаря наследию Ватацуми.

– Бога-дракона? – Норико ничего не слышала о его наследии. Она особо не думала о жизни за пределами гор. Иногда заглядывала к соседям в Шику или Ёми, но не более. В сторону востока её мысли даже не обращались, и ей никогда не было за это стыдно – до этого момента.

– Верно. В то время в каждом поколении наследников императора рождались дети с Сердцем дракона. В определённом возрасте – к сожалению, сейчас никто не знает, в каком именно, – в детях пробуждалась кровь предка, и они получали возможность принимать любой облик. Это божественный дар. Только представь, на что способен человек, который в совершенстве овладеет этим искусством. В его распоряжении окажутся сила, ловкость и скрытность всех животных, птиц и насекомых. Такому бойцу нет равных в сражении.

Что-то подобное Норико всё-таки слышала от мертвецов, но это были дела давно минувших дней. К чему сейчас об этом вспоминать? Если только…

– Вы ведь не хотите сказать, что…

– В Шинджу родился ребёнок с Сердцем дракона. После войны этот дар исчез, ни один человек, рождённый в мире и покое, не был им наделён. И лишь сейчас, впервые за несколько поколений, появилась девочка с силой бога.

– Девочка?

– Принцесса.

– Принцесса?

– Норико, ты разумная кошка. Незачем повторять. Или ты подвергаешь сомнению мои слова?

– Простите, госпожа, я просто…

– Поражена? Как и все мы.

– Первый божественный воин за тысячу лет – юная принцесса?

– Посмотри на нас с тобой. Разве ты уступаешь хоть одному коту?

Норико оскалилась и насмешливо фыркнула, в своей гордыне позабыв о манерах. Но тут же взяла себя в лапы и, вернув морде серьёзное выражение, мотнула головой.

– В Шинджу свои традиции. Женщины продолжают род, а мужчины правят. Принцесса подрастает, её, вероятно, уже начали обучать грамоте и танцам. С рождения её обручили с сыном местного военачальника, чтобы соединить две великие семьи. Пока она ещё совсем юна, но её путь предопределён. Что будет дальше, ты и сама, полагаю, понимаешь.

– Тоска…

– Норико, необходимо уважать чужие традиции.

– Зачем? Нас это, хвала Каннон… – она запнулась. – Ой, то есть вам… – Норико стыдливо склонила голову. – В общем, нас это не касается. Где Шинджу – а где мы?

Богиня нахмурилась.

– Боюсь, это касается всех. Подобные события не случаются просто так. Древние силы не выбирают людей для забавы.

– А нельзя просто спросить у Ватацуми?

– Ватацуми передал свой дар тысячу лет назад. С тех пор он живёт сам по себе и ни с кем за всё время не виделся. К тому же эта часть его ками больше не подчиняется богу.

– Часть божественной ками в руках смертной девочки… серьёзное дело. Вы полагаете, снова будет война?

– Норико, не забывай, с кем ты говоришь.

Точно, с всеведущей Каннон. Она не строит предположений.

– Линии судеб определены, но не неизменны. Хочется верить, что до такого кровопролития, какое случилось десять веков назад, не дойдёт. Как бы то ни было, твоя задача – узнать всё, что только можно, о принцессе. И по возможности склонить её к дружбе с ёкаями.

– Разве боги вмешиваются в дела людей?

– А разве я вмешиваюсь? – Каннон улыбнулась, и тепло разлилось по телу Норико от ушей по хребту до самого кончика хвоста. – Это лишь одна из возможностей в переплетении судеб, шанс наконец объединить земли. Впервые за всё время существования мира этот шанс нам предоставился. Мы получили возможность поставить точку в распрях и скрытой ненависти, что тянется столетиями. Мы можем изменить мир. Как не попытаться?

Норико с удовольствием не пыталась бы, её всё устраивало. Она жила своей жизнью, никого особенно не трогала, делала что хотела, и ей ничего за это не было. Прекрасная жизнь. Изумительная. Всем на зависть. Променять её на попытки наладить связь между людьми и ёкаями? Так ей было плевать и на тех, и на других. Она даже с кошками не очень-то ладила, какое ей дело до остальных?

Но Норико не привыкла говорить правду. Особенно когда эта правда может разозлить богиню, в гостях у которой ты находишься. Особенно когда ты не почётный гость, а, можно сказать, самая известная преступница Яманэко. Поэтому впервые с момента, как оказалась здесь, она сделала то, что умела так же хорошо, как убивать и примерять чужие ки. Она соврала.

– Вы правы, госпожа. Мы обязаны попытаться.

Каннон снисходительно улыбнулась.

– Милая Норико, такая бойкая за стенами этого замка и такая послушная здесь. К чему эти притворства? Неужели ты боишься меня?

Конечно, она боялась.

– Не стоит. Я не из тех, кто станет наказывать за выбранный путь. Каждое твоё действие имеет последствие. И вся ответственность за последствия – на тебе. Это уже достаточное наказание за любой выбор. Так что прекращай изображать послушание.

– Ладно, – Норико и не думала прекращать.

– В общем, – Каннон вздохнула, – мне нужно, чтобы ты отправилась в Шинджу.

– Что?! – вопль получился истошный. Такой же, как если бы Норико отдавили хвост. Ну, может, немного ниже, на полтона. Она ожидала, что её могут изгнать из Яманэко, но чтобы выселить с материка! Не слишком ли суровое наказание от богини милосердия?

– Вот сейчас ты больше похожа на себя настоящую, – заметила богиня, по-прежнему улыбаясь. – Я хочу, чтобы ты отправилась на остров и отыскала принцессу. Впрочем, это будет нетрудно: просто ступай в столицу к императорскому двору. Понаблюдай за девочкой, узнай, раскрылся ли её дар. Если ещё нет – дождись, когда это произойдёт. И постарайся сделать так, чтобы тебя не поймали. Люди в столице чтут старые традиции и пока не готовы заводить дружбу с вам подобными. Ты всё поняла?

– Я… погодите, почему я?

– Не ты ли самая изворотливая из всех бакэнэко? Ты не уступаешь в хитрости даже кицунэ и ногицунэ, а некоторых и превосходишь. Уверена, если бы нужно было перехитрить девятихвостую, ты бы и здесь что-нибудь придумала. К тому же тебя не обременяют близкие отношения на Яманэко, у тебя нет семьи. Сама понимаешь, я бы не стала отправлять чью-то мать или отца, даже супруга на неопределенный срок через море.

Норико понимала. Но плыть по морю казалось сомнительной идеей. А идея попытаться прижиться во дворце императора в стране, столица которой, судя по всему, столица ненависти к ёкаям, – ещё сомнительнее.

Она взглянула на богиню, пытаясь отыскать в её взгляде ответ на рвущийся из ее души вопрос «за что?», но встретила только милостивую улыбку. Может, богиня говорит правду, а может, это и есть её способ наказать Норико за все проступки разом. Как бы то ни было, противиться воле Каннон она не смела.

– Я всё сделаю, госпожа. Можете на меня положиться.

* * *

В праздники сёгун всегда освобождал от службы своих самураев. В мирной Шинджу давно не было войн, а потому даже сейчас, когда безопасность империи находилась под угрозой, Мэзэхиро-сама без лишних слов отпустил всех, позволяя насладиться отдыхом. Он привёл отряд в город, когда до стражи дракона и рассвета оставалось по меньшей мере три коку, и сказал:

– Отдохните завтра как следует, чтобы к следующему рассвету быть готовыми к долгому пути.

Воины спешились и передали лошадей конюхам.

– Но разве праздник не продлится дольше? – уточнил Кио, принюхиваясь к аромату сладостей, уже заполнившему дворец.

– Продлится, но не для нас. Через сутки жду вас у ворот Покоя.

На этом они и разошлись.

В Шинджу работа и служба в праздники считалась едва ли не преступлением. Работали только те, кто готовил и подавал еду, обслуживал придворных и развлекал народ. Даже охраны во дворце оставалось немного, ведь в большом её количестве не было никакого смысла: отдыхающие стражники и самураи пугали народ ничуть не меньше – а то и больше – тех, что оставались на службе. И ещё, конечно, торговали купцы, для которых любое празднество – возможность разбогатеть. Они открывали свои лавки задолго до рассвета и закрывали глубокой ночью. А многие из местных семей так и вовсе не прятали товар ни на коку, сменяя друг друга и держа лавки открытыми всю ночь.

Хотэку нравилась суета городской жизни, хотя он и не мог понять беспечности жителей столицы. Праздность мирного населения была ему чужда, несмотря на то что с восьми лет он сам стал его частью и жил в городе у добрых людей. Мать заботилась о нем и учила видеть красоту всего сущего, а отец воспитал в сыне гордость и справедливость. Единственное, что никак не удалось привить Хотэку, так это любовь к простому труду.

Он явился к ним нелюдимым ребёнком, готовым драться из-за любого косого взгляда. Когда он изъявил желание стать самураем – никто не удивился и не препятствовал. Воинам хорошо платили. Хотэку полагал, что именно благодаря этому его отдали на обучение при дворце, иначе родители, вероятно, привлекли бы его к семейному делу. Но даже если так – это нисколько не умаляло его благодарности.

Дом семьи Фукуи, куда он направлялся, расположился вдали от дворца, на четвёртой линии, объединяющей кварталы между третьей и четвёртой улицами, в глубине переплетения переулков, так как жизнь у проспектов могли себе позволить лишь знатные семейства столицы.

Не доходя до шумного перекрёстка четвёртой улицы и центральной дороги Синего дракона, Хотэку свернул на улочку, над которой высились покосившиеся от времени и непогоды крыши. В воздухе пахло помоями, но к этому привыкаешь за месяц, что уж говорить о десяти годах. И хоть дома здесь не слишком богаты, Хотэку знал, как ему на самом деле повезло оказаться именно в этом квартале. Он с самого начала был вполне доволен этим местом, а позже, изучив весь город и особенно северную его часть, он всем сердцем благодарил Акито. В Иноси из Ши проще всего было войти с севера по главной дороге, но волк заставил Хотэку обойти город и зайти с юго-восточной стороны. Здесь он и обрел спокойную жизнь.

Тем не менее, живя среди людей, Хотэку каждый день таился от них. И потому любой праздник для него был лишь очередной декорацией к жизни изгнанника, живущего в чужой шкуре. Беспечность, с какой другие относятся к своим жизням, казалась ему слишком наивной, ведь сам он никогда не чувствовал себя в полной безопасности, всегда готовый обороняться. И каждый раз осознание беззащитности дворца вызывало неясное беспокойство и внутренний протест.

Но самураям велели отдыхать. Потому он вошёл в дом, снял доспехи, сменил одежду и даже заставил себя поспать пару коку, прежде чем отправиться на поиски родителей. Они торговали шёлком, и всё свободное от службы время он посвящал помощи тем, кто был достаточно добр, чтобы приютить сироту без рода и племени, дать ему дом, любовь и образование.

Они наверняка давно ушли на рынок, чтобы успеть пораньше разложить товар.

Так и оказалось. Мама обнаружилась на своём обычном месте среди прочих купцов. Она предлагала женщинам один из тех шёлковых нарядов, что изредка шила сама по неизвестной даже ей самой причине. Редко кто покупал готовые кимоно. Все, кто мог себе позволить расшитые дорогие наряды, заказывали их у мастериц, потому отец не любил эту причуду Мики. Говорил, что та лишь переводит дорогую ткань, тратит время, а потом продаёт за бесценок то, что вышло, другим торговкам.

– Уверяю, Кари-сан, ваш муж это оценит. Возьмите ещё это верхнее кимоно, – Мика лихо подхватила наряд цвета штормового моря и чуть поводила руками под тканью, чтобы в неярких лучах восходящего солнца переливались вплетенные в неё серебристые нити. Хотэку знал эти приёмы едва ли не лучше, чем содержание обучения самураев. Когда-то он сам помогал в семейном деле, хотя и не очень это любил. Но Мика пользовалась детским обаянием Хотэку, а женщины доверяли его мужскому – пусть и незрелому – вкусу (который в основном заключался в том, чтобы рекомендовать товары подороже) и не могли устоять перед очарованием, искусно отточенным под материнским контролем.

– Чудесная работа, Мика-сан! – пожилая женщина осторожно погладила ткань, но затем, словно спохватившись, неуверенно отдёрнула руку. Мика тут же наклонилась ближе и что-то заговорщицки прошептала покупательнице. Хотэку был уверен, что она предложила отдать кимоно за полцены в благодарность за покупку сразу двух нарядов. И судя по тому, как женщина просияла и потянулась за монетами, он не ошибся.

– Хотэку, ты здесь! – воскликнула Мика, пряча монеты в рукава. – Отпустили всё ж на праздник, а?

– Здравствуй, мама, – он слегка поклонился, но Мика махнула рукой, вышла из-за прилавка и обняла сына. – Да, отряд распустили. Дали день отдыха.

– Ох, так с этим покончено? Я уж не знаю, что там во дворце случилось… Не смотри на меня так, не буду я выпытывать! Так вот, что б там ни было, я рада, что это кончилось. Не хватало нам тут ещё бед от ёкаев или кого там, спаси Ватацуми, ещё принесёт. Хорошо, что вы вернулись. Вообще не понимаю, зачем самураев куда-то отправляют. Столицу надо охранять, а не разъезжать по округе. Всё важное – оно тут, – она обвела руками рынок, кивнула сама себе и вернулась за прилавок.

– Уж ты знаешь, как надо, конечно, – засмеялся подошедший отец и сбросил с плеч два мешка. – А я иду, смотрю: макушка знакомая маячит впереди, – обратился он к Хотэку, – думаю, ты, не ты? Кричать не стал. Надолго с нами? Что стоишь? Бери, – он кивнул на принесённые мешки, – выкладывай, будешь помогать!

– Шикудо, дай ребёнку отдохнуть!

– Этот ребёнок целую страну защищает. Уж с тканями твоими справится.

– Вот именно. Он и так света Аматэрасу не видит за своей службой. Пусть во дворец идёт, что ему тут с нами болтаться. Иди, сынок. Иди. Отдыхай. Посмотри, какие новые гравюры на продажу привезли, какие стихи! Иди на приезжий рынок, там есть что купить.

Мика вздохнула, и Хотэку в который раз подумал, что можно было бы испросить места на рынке у Жемчужных ворот. Но он всё ещё считал своё положение недостаточно высоким и полагал, что сёгун не слишком к нему расположен. Боясь показаться не по статусу напористым, который год не решался на ходатайство. И хотя любой желающий вроде бы мог подать прошение с перечнем товаров и образцов, жителям столицы места на первой улице давали только в исключительных случаях, по просьбам знатных домов. Именно поэтому на рынке у Жемчужных ворот торговали редкими товарами из далёких земель, где почти никто из Иноси не бывал и вряд ли побывает хотя бы раз в жизни.

– Мама, я принесу тебе новые стихи того поэта из Западной области. Или роман с восточных островов, – пообещал Хотэку, опустошая мешок и развешивая товар. Отец уже всё принёс, работы для него здесь в самом деле не осталось, с покупателями никто лучше мамы не договорится. – Отец, а ты не завидуй, что мне можно развлекаться. Сам знаешь, Ватацуми не одобряет работу в такие дни.

– Ватацуми не надо на новые стихи с запада зарабатывать для твоей матери, – Шикудо усмехнулся и развязал второй мешок. С неба упало несколько крупных капель. – Ох и не знаю, чем его так зацепила принцесса, но каждый год в этот день под дождём торгуем, – он осмотрелся и подтащил мешки подальше под навес. – Иди уж, отдыхай. Всё равно тебе тут делать больше нечего.

Хотэку улыбнулся, поклонился и уже собрался уходить, как Мика окликнула его.

– Сынок, постой! Передай от нас скромный подарок принцессе, – она протянула ему свёрток, перевязанный лентами и жемчужными нитями. Шикудо покачал головой, но ничего не сказал. Все понимали, что у принцессы и без того нарядов не счесть, но сегодня любой мог преподнести дар императорской дочери. Так что Хотэку принял свёрток и поклонился, пообещав маме доставить его во дворец.

Приезжий рынок – особенный и потому самый многолюдный в городе. Очереди из прислуги в разгар дня могли доходить не то что до жилых районов, а даже пересекать всю первую линию, доходя до второй, а иногда и до третьей улицы. Каждый старался раньше других отыскать редкий экземпляр для своих господ. Хотэку заприметил край толпы на середине первой линии, благополучно прошёл мимо, свернул на перекрёстке и пошёл по первой улице на запад – в тихую и безлюдную часть города. Там, дойдя до угла, он спокойно миновал стену, окружающую дворец, через ворота Победы, перебросившись парой слов со стражей, и побрёл мимо домов прислуги обратно на восток, туда, откуда уже доносился шум гостей.

Стало совсем темно, тучи плотно затянули небо, и солнце едва пробивалось сквозь них, но Хотэку хорошо чувствовал время и понимал, что стоит поторопиться. Принцесса должна вот-вот появиться и начать приём. Если он поспешит, то успеет преподнести свой дар одним из первых, ещё до того, как она устанет и перепоручит слугам принимать подарки.

– Хотэку-сан, как хорошо, что вы здесь! – к нему подбежал совсем юный ученик. Видимо, его сегодня подрядили разносить новости между стражниками, чтобы никто не уходил со своего поста. – У нас тут совсем растерялись. Сёгуна нет, никого из старших тоже. Принцесса не появляется, хотя по распорядку должна была уже принять две дюжины гостей.

– А император?

– Император тоже не выходил. Никто не знает, что делать.

– За ними посылали?

– Только что служанок отправили. Но я увидел вас и решил сказать. Вы тут единственный из самураев сёгуна. Может, что-то знаете? Ничего не отменялось, не переносилось?

– Насколько мне известно, нет.

Хотэку задумался. Он был не вправе отдавать распоряжения.

– Иоши-сана тоже нет?

– Не видел.

– Похоже, боги сегодня не в духе. Младшие военачальники сегодня на службе, отыщи кого-нибудь из них. И найди сикибукё, уж глава ведомства церемоний наверняка сегодня на службе. Ему и стоит заняться этим вопросом.

– Да, Хотэку-сан.

Мальчишка поклонился и убежал к северной части сада, а Хотэку отправился туда, где располагался дворец Лазурных покоев. Хотя за императором и принцессой уже послали слуг, беспокойство не позволяло Хотэку пойти веселиться. А ведь он знал, что нельзя оставлять дворец без присмотра, нельзя на праздники, когда здесь собираются гости со всех уголков страны, отпускать лучших воинов. Он только надеялся, что, случись что-нибудь действительно серьёзное, вокруг, скорее всего, стоял бы шум, а не тишина и полное непонимание происходящего.

Хотэку тысячу раз проклял себя за то, что оставил свои клинки. Кому пришло в голову, что их нужно носить только во время службы? Разве долг самурая не предполагает, что он несет службу всегда?

Он подошёл ко входу, торопливо кивнул стражникам, и те впустили его внутрь. Там, не в пример уличному веселью, царил полный беспорядок. Не такой, как при новости об исчезновении Кусанаги, но исполненный той же растерянности и отчаяния. Хотэку сделал несколько шагов вперёд, вглядываясь в лица пробегающих служанок, и заметил наверху Каю. Она спешила по галерее с миской в руках, её вид был обеспокоенным, но сосредоточенным. Хотэку взлетел по лестнице, забыв про манеры, и возник перед девушкой, да так, что та от неожиданности чуть не опрокинула на него миску.

– Хотэку-сан, – она поклонилась, но не сумела скрыть раздражение в голосе. – Прошу меня простить, я тороплюсь.

– Кая, что здесь происходит?

– Киоко-химэ нехорошо. Прошу меня извинить, я ей нужна, – она ещё раз поклонилась и быстро зашагала прочь, не дав Хотэку задать новые вопросы.

* * *

Она стояла на островке посреди Кокоро и вдыхала аромат свободы. Дом. Здесь, где заканчивались стены дворца и открывалась ровная безмятежная гладь озера, она чувствовала настоящую жизнь. Место, где можно выдохнуть и побыть собой, не опасаясь чужих глаз и суждений.

С поверхности воды на неё смотрела черноволосая девушка, чьи глаза сверкали лазурью, отражая цвет священного озера. Она стояла в простом – всего в два слоя тонкой полупрозрачной ткани – платье того же цвета.

«Какое прекрасное, – подумала Киоко. – Какое оно… свободное. Словно из легенд о первых временах».

Отражение пошло рябью, лёгкий ветер заиграл с распущенными волосами, забрался под тонкий шёлк и прохладой коснулся кожи. Но Киоко это не беспокоило. Так странно. Её больше ничего не беспокоило. Впервые за свою недолгую жизнь она ощущала настолько глубокое умиротворение. Ни одна из бесчисленных медитаций и молитв не приносила ей такого покоя.

– Я надеялся, это никогда не повторится, – голос древний, как само мироздание, прошелестел за спиной, сливаясь с шумом священных сосен. – Неужели люди так скоро забыли тяготы войны?

– Войны? – Киоко обернулась. – Но у нас нет войны.

– Дитя Миямото, не так ли?

– Принцесса Киоко, – она склонила голову перед мужчиной, чьё лицо было слишком молодо для столь проникновенного голоса. Таким обладают лишь старцы и провидцы.

– В вашем мире меня звали Миямото Ичиро.

Это имя показалось смутно знакомым, словно из прошлой жизни.

– Простите, я…

– Ты не помнишь. Всё это место, – он неопределенно взмахнул чёрной рукой. Тонкие пальцы прорезали тьмой густой туман, царапая длинными когтями пространство. – Оно не для живых. Счастье, что ты помнишь своё имя.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было и намёка на веселье. Киоко силилась вспомнить имя. Она его знала, точно знала. Но любые догадки ускользали из головы, не успевала она их осознать.

– Тебя позвала кровь дракона. Я был первым и служил проводником для многих, но в наивности своей верил, что это навеки в прошлом. Ох, не смотри так. Когда вернёшься – ты всё поймёшь.

– Вернусь куда?

– Туда, где в тебе нуждаются. Туда, где тебе предстоит вершить судьбу своих людей.

– Прошу прощения…

– Не стоит, время пришло, – голос зашептал в унисон с ветром, что нарушал покой воды. – Подойди.

Киоко сделала шаг и всем телом подалась вперёд. Каждая ее частичка тянулась к Ичиро, как ребёнок тянется к матери в поисках утешения и покоя. Она чувствовала, что может верить ему, хотя и не могла объяснить это себе, да и не пыталась.

Он протянул руку и коснулся её груди. Самой середины.

«Здесь твоё сердце» – мамин голос и тепло её ладони прорвались в сознание из воспоминаний таких далёких, словно они были чужими.

Сердце. Она прислушалась. В ответ – тишина. Киоко подняла удивлённые глаза на Ичиро.

– Разве оно не должно биться?

– Оно спало.

Чёрная ладонь прижалась плотнее, так, что изогнутые когти оцарапали кожу сквозь шёлк. Внутри разлилось тепло. Оно заполнило собой сначала грудь, затем живот, шею и плечи, голову, а в конце концов – всё тело целиком. Постепенно усиливаясь, превращаясь в жар, обжигая изнутри, разъедая сосуды кипящим пламенем, в которое превратилась кровь.

– Милостивый Ватацуми, у неё жар, – обеспокоенный голос Каи прорвался сквозь тягучую багровую слепоту. На лоб Киоко плюхнулась мокрая ткань, и капли побежали за шею.

– Кая, – простонала Киоко, пытаясь разлепить веки. Глаза нестерпимо зудели.

– Ох, госпожа, не поднимайтесь, не говорите, вам нужно сбить жар.

– Кая, – повторила Киоко, на этот раз получилось твёрже.

– Нет-нет, молчите, я обо всём позабочусь.

– Кая, если ты сейчас же не уберёшь эту тряпку, я попрошу Норико ненароком опрокинуть на тебя миску с водой.

Воцарилось молчание. Капли всё так же стекали по шее, мочили волосы и подушку. Киоко удалось наконец раскрыть глаза, и, только встретив ошарашенный взгляд Каи, она поняла, какую грубость позволила себе. Пусть та и была служанкой, но Киоко всегда была с ней вежлива и терпелива.

– Я… Простите, – Кая быстро справилась со своим удивлением и убрала ткань. – Просто у вас жар, – она коснулась лба Киоко и запнулась. – То есть был жар. Как странно…

– Теперь всё в порядке? – Киоко подтянулась выше на постели и села, опираясь на подушки.

– Кажется…

– Я опаздываю на праздник, не так ли?

– Вы уверены?

– Кая, гости со всей страны собрались, чтобы поздравить меня с шестнадцатилетием. Точнее, чтобы отпраздновать нашу с Иоши свадьбу, но как сложилось, так сложилось. Я не могу разочаровать их вдвойне. Мы и так заставили их ждать. Кстати, как долго?

– Солнце как раз добралось до вершины.

– Как, уже? – Киоко отбросила одеяло и осмотрела ночное платье. – И раздеть успели, да что ж такое. Ладно, собираемся, мне нужно предстать перед гостями в подобающем виде. Где Суми?

– Я схожу за ней, заодно унесу миску, – Кая поклонилась и скрылась за дверью.

Норико, до этого сидевшая у окна, подошла к постели и запрыгнула на колени к Киоко.

– Полагаю, теперь ты действительно стала взрослой.

– Ну да. Правда, не так я себе представляла свои шестнадцать. Кстати, Ичиро Миямото – это же… – Киоко напряглась, силясь вспомнить, откуда знает имя из своего сна.

– Понятия не имею.

– Погоди. Это же тот самый император… – она сняла Норико с колен, к неудовольствию кошки, встала с постели и набросила кимоно. – Если я не ошибаюсь, он упоминается в легендах о Сердце дракона. Мне нужны свитки. Или Акихиро-сэнсэй, – она бросилась к двери.

– Не хочу вставать на пути у открытий и откровений, но я бы на твоём месте не выходила в таком виде из комнаты. Сейчас во дворце полно людей. А если ты пробежишься вот так по саду до павильона Памяти – хорошенький же получится праздник, – Норико ехидно мурлыкнула и улеглась на ещё не остывшую постель.

– Да… Да, пожалуй, ты права. Надо послать кого-то за учителем.

– Киоко, успокойся, тебе надо взять себя в руки.

– Слушай. Мне снился император из легенд, тело изнутри сгорало, а Кая кинула мне на лицо мокрую тряпку, думая, что меня лихорадит. А сейчас смотри – всё в порядке? – Киоко всмотрелась в собственное отражение, коснулась лба: он был слегка влажный от воды, но нисколько не горячий. – Я не могу взять себя в руки. Что-то не так.

– Естественно. Тепер-р-рь всё не так, – проурчала Норико.

Киоко обернулась к ней. Кошка лежала и даже хвостом не вела.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь что, – Норико всё-таки села и напустила на себя особенно важный вид. – Девочка с Сердцем дракона, наследница клана Миямото, потомок древнего бога Ватацуми. В тебе течёт его кровь, а Шинджу грозит опасность. Это должно было случиться.

– Ватацуми ради, Норико, убери это выражение со своей морды, иначе я не смогу воспринимать тебя всерьёз.

Норико кинула недовольный взгляд на Киоко – та как раз уселась обратно на кровать и похлопала по коленям, приглашая кошку вернуться.

– Когда ты так разговариваешь, мне приходится напоминать себе, почему я не могу тебя убить и занять твоё место. – Норико не сдвинулась с места, по её спине прошла рябь. – Я не думала, что оно произойдёт сейчас, когда на нас столько всего свалилось. Но, видимо, только так оно и происходит.

– Сердце дракона, значит? Смешная шутка. Это же сказки для детей.

– Разве? А мне казалось, это ваша история.

– Не путай исторические труды с легендами.

– Легенда – это всегда кусочек истории. Приукрашенный, перевранный, но всё же основанный на том, что действительно происходило.

– Да брось. Даже если верить – эти герои исчезли много сотен лет назад. Нет никаких подтверждений существования Сердца. Оно ведь передавалось только по главной правящей ветви? Как думаешь, я бы знала, если б мой дедушка умел превращаться в кого угодно?

– Может, знала бы, а может, нет. И герои не исчезли. Просто кровь Ватацуми не давала о себе знать за ненадобностью. А теперь Шинджу грозит опасность, и потому Сердце в тебе пробудилось, – Норико укоризненно подняла глаза. – Поверить не могу, что должна тебе всё объяснять. Кто из нас родился в Шинджу и большую часть своей жизни провёл, читая свитки о прошлом империи?

– Это бессмыслица.

– Попробуй.

– Попробуй что? – Киоко начала раздражаться. В другое время она бы с радостью поддержала эту безумную теорию и поглубже зарылась в архивы, расспросила бы учителя, но сейчас ей хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Она хотела разобраться, почему Миямото Ичиро – император, правивший в начале войны, – приснился ей. И может быть, показаться лекарю, чтобы понять, откуда взялась эта внезапная слабость, уложившая её в постель.

– Превратиться, – Норико и не думала отступать. – Хотя не уверена, что у тебя с ходу получится. Но ты родилась не просто так. И думаю, не просто так Кусанаги украли накануне дня, когда ты вступаешь в семнадцатый год.

Киоко встала и начала нервно расхаживать по комнате.

– Милостивый Ватацуми, да где носит Каю? Мы и так потеряли уйму времени.

– Не пытайся уйти от разговора. И не смотри на меня так, ты умеешь превращаться, а не испепелять взглядом.

Киоко остановилась и покачала головой. Норико вздохнула.

– Хорошо, давай так: Миямото Ичиро. Что о нём известно?

– Император времён войны.

– Вот! Я не разбираюсь в тонкостях вашей истории, но даже я знаю, что отличает этого императора от остальных.

– Опять ты об этом, – застонала Киоко.

– Люди проигрывали войну, так? Никто тогда не умел сражаться. Этот остров мирно процветал, и, согласно вашим легендам, нападение ёкаев застало его жителей врасплох. Все, кто жил на западе Шинджу, были убиты или бежали на восток. Все, кто стремился к проклятому берегу сражаться за свою землю, гибли от клыков и когтей, – Норико угрожающе подняла лапу и оскалилась, демонстрируя агрессивность ёкаев.

– Да, я помню. Миямото Ичиро не хотел сдаваться. Но я не думаю, что эта история хоть сколько-нибудь правдива.

– А по-моему, всё очень логично. Жертв стало слишком много, император хотел спасти свой любимый народ, вот и решился на безумие. Взял советника, который одновременно был его лучшим другом, и отправился на поиски Ватацуми.

– Ага, и запросто нашёл Рюгу-Дзё. Как будто хрустальный замок на дне Драконьего моря – то же, что соседний город.

– Не будь занудой. Мы не знаем, сколько времени ему на это понадобилось. Главное, что Ватацуми их принял и согласился помочь. Подарил Ичиро часть себя – Сердце дракона.

– Ну да, а советнику – меч Кусанаги. Боги ведь так и поступают – раздают свои ками и реликвии всем желающим.

– Только это и спасло ваш народ от гибели.

– Это сказки, Норико. Война не сразу закончилась. Западные земли до сих пор выжжены и не восстановились.

– Но всё же люди Шинджу отстояли остров. И потери удалось ограничить Западной областью.

– И почему же тогда мы до сих пор не слышали ни об одном наследнике с даром?

– Потому что сражаться не было нужды, – парировала Норико. – Не отрицай очевидное: без помощи богов у Ичиро не было никакой надежды. Правда, это и пугает. Если в тебе проснулось Сердце дракона – значит, угроза более чем серьёзна.

Киоко не нашлась с ответом. Она не могла принять такую реальность. Не хотела принимать. Легендам место в свитках, не в жизни. Она рухнула на кровать и натянула на голову одеяло. Норико, мирно сидевшая на нём, недовольно зашипела.

– Необязательно выдёргивать прямо из-под лап! И, эй, ты что, не хочешь разобраться, как это работает?

– Ты ведь знала, да? – простонала Киоко и выглянула наружу. – Давно?

– Ну… – кошка замялась, села и обвила лапы хвостом. Кончик слегка подрагивал. – С самого начала.

– Правильно отец говорил: никому нельзя доверять, – Киоко натянула одеяло ещё выше и снова скрылась под ним.

– Хотя бы высунь голову из-под одеяла, если хочешь меня отчитать. Иначе я ничего не разберу из твоего бормотания.

Киоко что-то невнятно пробурчала, но не пошевелилась.

– Я долго наблюдала за тобой, Киоко. Богиня Каннон знала о появлении ребенка с Сердцем дракона. Это могло означать лишь одно: война снова надвигается. Никто не знает, кому предстоит сражаться и будут ли в это втянуты ёкаи. Но когда наследие проявляется спустя столько поколений – жди конца света. Поэтому меня послали за тобой приглядывать. И вот я здесь, – кошка попыталась просунуть морду под одеяло, но Киоко сильнее прижала его край к кровати.

– Богиня Каннон послала?

– Да, – Норико оставила бесполезные попытки и уселась Киоко на живот.

– Ты знаешь, сколько весишь? Дышать невозможно.

– Знаю, – Норико довольно уркнула, слезла с Киоко и села рядом.

– И откуда ты? Почему раньше не сказала?

– Из западных земель. Мой народ живёт в горах Яманэко, к югу от леса Шику.

– И что ещё ты от меня скрывала? Поверить не могу, что повелась на твою жалостливую историю.

– Слушай, но я действительно была уставшей, голодной и бездомной. Попробуй добраться от Яманэко до побережья, пересечь море и потом ещё с востока сюда добрести.

– Ты воспользовалась моей детской доверчивостью и добротой. Заставила притащить во дворец ёкая, да ещё и скрыла свою истинную цель.

– Вот именно, ты была ребёнком, тебе было всего девять. Как я должна была раскрыть правду? Я с тобой даже не разговаривала.

– Четыре года как разговариваешь. Могла бы найти время, чтобы сказать, а не врать до тех пор, пока правда сама не всплыла.

– Да не врала я, – Норико невозмутимо свернулась в клубок, укладываясь под боком Киоко поудобнее. – Так, недоговаривала.

Киоко шумно выдохнула, откинула одеяло и посмотрела на Норико. Когда она лежала вот так – можно было даже забыть, что это ёкай. Мирный котик, спящий клубочком рядом с любимой хозяйкой…

В глубине души Киоко скучала по временам, когда Норико была безмолвной Чернушкой, её обычной кошкой, случайно найденной у ворот во время возвращения из Малого дворца. По временам, когда Киоко просто любила свою кошку, рассказывала ей все свои секреты и иногда даже таскала с собой на занятия к Акихиро-сэнсэю. Впрочем, она не перестала любить Норико, когда та с ней заговорила, но не могла больше относиться к ней как к обычному питомцу. Трудно сохранять непосредственность и простоту в отношениях с существом, способным перегрызть тебе глотку и превратиться в твою копию, чтобы прожить твою жизнь за тебя.

Всё выяснилось, когда Киоко заболела. И так сильно, что во дворце всерьёз тревожились за жизнь девочки. Норико – тогда ещё Чернушка – почти не отходила от её постели и всегда лежала рядом. Когда лихорадка унялась и бред потихоньку отступил, первой ясной мыслью Киоко было: «Где Чернушка?» А первым, что она увидела, был чёрный шерстяной комочек, лежавший рядом с ней на постели.

Тогда Норико подняла мордочку, увидела очнувшуюся Киоко и расплакалась. Очень по-человечески расплакалась. Из её глаз текли настоящие слёзы, которые она вытирала о лицо хозяйки. Только вот все знают, что здоровые кошки не могут плакать.

С тех пор Норико называли её настоящим именем, объяснив это детской непостоянностью Киоко, но кошка не особенно много рассказывала о своём прошлом. Только о том, кто она на самом деле. Это сначала напугало девочку, но позже Норико вернула её доверие, показав, что она всё та же кошка, просто теперь с ней можно дружить ещё крепче, ведь секретов стало меньше. Да и разговоры интереснее, когда тебе отвечают.

О способностях ёкая Киоко узнала ещё позже, во время очередной прогулки по саду. Она старательно избегала встреч с Иоши, а Норико ей в этом помогала.

– Напомни, зачем мы это делаем? – спросила Норико, вылезая из клумбы с жёлтыми хризантемами.

– Он снова подарил мне белый нарцисс.

– На день рождения?

– Угум. Мне через два года за него замуж выходить, а мы даже не смотрим друг на друга. Я уже молчу про другие знаки внимания. Меня так ещё никто не оскорблял.

– Ну конечно, ведь ты ни от кого больше не ждёшь чего-то так требовательно, как от Иоши.

– Ты на чьей стороне? – возмутилась Киоко, прячась за широким стволом старой вишни и высматривая, нет ли впереди учеников самураев. – Да и ничего я не жду, я уже давно смирилась.

– На твоей, конечно. Но… смирилась? Тогда что ты там выглядываешь? К тому же отсюда ничего не видно. Надо лезть наверх и смотреть с дерева. Но ты серьёзно собираешься теперь избегать его всё время?

– Смотреть на будущего супруга и видеть, как он даже глаз на меня не поднимает? Нет уж. Честно говоря, я это делаю, чтобы защитить свою честь. Слишком велик соблазн подойти и стукнуть его по глупой голове, чтобы он наконец встретился со мной взглядом. Понимаешь? Я теряю самообладание, это недопустимо. Так что лучший способ держаться достойно – оградить себя от случайных встреч. А теперь полезай на дерево.

– Ты серьёзно? А ты не могла просто запомнить, где и когда они тренируются, чтобы не ходить по тем местам?

– Они везде тренируются, чтобы знать каждый угол и куст дворца и свободно сражаться в любом месте. Это ведь очевидно. И их расписание непостоянно. Так что полезай и проверь, можем ли мы идти дальше. Ты же кошка, а кошки любят лазать по деревьям.

И Норико полезла. Деревья она и правда любила. Только забыла, что слезать в кошачьем облике почти не умеет. А с высоких даже не пытается. Так что на землю спустилась белка.

Киоко не сразу поняла, что произошло. Она решила, что Норико всё еще наверху, и просто засмотрелась на пушистый хвост зверька. А его рыжая шерсть вдруг почернела, тело удлинилось, резцы спрятались, и через мгновение перед ней уже сидела Норико.

– До сих пор привкус орехов во рту. Фу.

– Ч-что…

– Иоши нигде нет, как и остальных самураев. Оттуда почти весь сад видно. Так что можем гулять спокойно.

– Норико…

– Что? Кошкой я бы в жизни не спустилась с этого дерева, слишком высоко. Так что пришлось превратиться в белку. И не надо так удивляться. Ты знаешь, что я бакэнэко. У вас что, нет про нас никаких легенд?

– Нет! Мы изучаем только тех ёкаев, что живут на острове, а ты здесь первая! Но почему ты не говорила, что умеешь превращаться? Ты можешь стать кем угодно?

Киоко была возмущена. Сколько возможностей упущено из-за одной только скрытности Норико!

– Потому что тебе не понравится, как именно это происходит. И нет, не кем угодно, – Норико уже зашагала вперёд, лениво помахивая хвостом.

– Стой! – Киоко догнала ее. – Ты должна мне всё объяснить.

– Ничего я тебе не должна, – фыркнула Норико.

– Норико, – Киоко остановилась и вперила в кошку укоризненный взгляд. Не выдержав испытание, та тоже остановилась и повернулась к недовольной хозяйке.

– Ну что? Хочешь всё знать? – Она села и дёрнула хвостом, глядя снизу вверх.

Киоко молча ждала.

– Потом не говор-р-ри, что я не предупр-р-реждала, – она опять отвернулась и двинулась вперёд. Её речь изменилась. Она иногда мурчала – во время очень приятных или очень тревожных для неё разговоров. Поначалу Киоко была убеждена, что мурчание означает хорошее настроение Норико, но позже поняла, что за ним иногда скрывается тревога. – Чтобы превратиться в кого-то, мне нужно этого кого-то убить.

– Что?!

– Такая у нас особенность. Я убиваю жертву и могу занять её место.

– Но это же…

– Неправильно? Жестоко? Киоко, это моя суть, я не виновата, что родилась такой. Как ты могла заметить, я и так веду себя достаточно сдержанно, никого во дворце не убиваю. Белка была одной из очень немногих жертв.

– То есть был кто-то ещё?

– Конечно.

Киоко замолчала. Она знала, что живёт с чудовищем. Но никак не могла поверить в его настоящую чудовищность. Когда она узнала, что Норико умеет говорить, её это потрясло. Сейчас же то потрясение казалось ей лёгким удивлением. По спине потек холодок, оставляя за собой липкий след страха. Волосы на затылке зашевелились. С кем она жила всё это время, делила спальню, кого пускала в постель? Кто это существо на самом деле?

– Дай угадаю: ты в ужасе?

Киоко не ответила. Не могла ответить.

– Вот поэтому я тебе ничего и не говорила.

Киоко попыталась привести мысли в порядок. Ёкай, проникший во дворец и затеявший дружбу с принцессой. Достаточно перегрызть ей запястье, и Норико смогла бы прожить прекрасную жизнь в теле принцессы.

– Что? Ох, нет, конечно! – возмутилась Норико, когда навязчивая мысль была озвучена.

– Нет? Почему?

– Ты серьёзно? Спрашиваешь меня, почему я тебя не убила? – Норико казалась не столько удивлённой, сколько оскорблённой. Это несколько озадачило Киоко.

– Ты могла бы прожить мою жизнь…

– Твою отвратительно скучную жизнь принцессы? Ходить на уроки к этому занудному старику, учиться у наставницы быть тенью собственного мужа, принимать похвалы, слишком много читать, выйти замуж за того, кто плевать хотел на свою невесту, а потом ещё и детей ему рожать? Лучше умереть от голода и холода в грязной луже, спасибо.

– Не так уж плоха моя жизнь…

– Скучна до смерти. Хотя, возможно, даже смерть будет поинтереснее.

Киоко насупилась. Хорошо, конечно, что её жизнь в безопасности, но неужели она и правда такая жалкая?

– Ладно. Ещё секреты есть? – Киоко сбросила одеяло, села и строго посмотрела на Норико.

– Больше я ничего не скрывала.

– Ты в прошлый раз так же ответила!

– Ты бы всё равно не поверила, – Норико оставалась невозмутимой, будто они обсуждали рисовые лепешки или новый напиток, который завезли северные купцы.

– Я не понимаю, как ты можешь оставаться такой спокойной?

– А тебе было бы легче, если бы я носилась по дворцу и истошно орала? Не думаю, что хоть кому-то от этого будет польза.

Киоко встала. Она больше не могла оставаться неподвижной. Слишком много мыслей и чувств обуревали её.

Норико спокойно наблюдала.

– Не понимаю, почему ты так это воспринимаешь. Это ведь хорошая новость. Твоя жизнь наконец обрела какой-то смысл и перестала быть такой невыносимо скучной.

Киоко не хотелось признавать, что в этом была доля истины. Она никогда особенно не задумывалась, что её ждет и какая ей отведена роль. Жена, мать – всё как у всех, разве что она императорской крови. С большей роскошью, но в целом выбор девушки не особенно разнообразен. Её будущее определили ещё до её рождения. Ей оставалось только следовать предназначенному пути.

А что сейчас? Про Сердце дракона, несмотря на множество преданий, на самом деле неизвестно почти ничего. Старые сказки о героях, которые детям рассказывают на ночь. Сколько в них настоящей истории? И сколько вымысла?

– Что ты знаешь об этом… даре?

Норико с готовностью поднялась, перескочила на столик и принялась расхаживать по нему взад-вперёд.

– Ну наконец-то правильный вопрос. – Она взглянула на Киоко. – На самом деле известно очень мало. Каннон мне тоже рассказала совсем немного. Люди, унаследовавшие дар Ватацуми, действительно могут превращаться. Ты ведь помнишь легенду о сотворении Шинджу?

Киоко кивнула. Это предание она знала лучше, чем собственную жизнь. Учитель рассказывал его слишком часто, а пьес, книг, картин и музыкальных сочинений, посвящённых ему, было слишком много. В Шинджу о сотворении не знал лишь тот, кто не успел родиться. Да и то наверняка еще в утробе порой слышал пересвист фуэ⁸ и напев матери.

– Эта легенда – чистая правда. Ватацуми умеет принимать любой облик. Значит, ты унаследовала эту силу.

– Но разве это не мужской дар? Нет ни одной легенды о женщине с Сердцем дракона. Женщинам обычно отводят роли злодеек. Чудовищные паучихи и другие ёкаи, которые заманивают несчастных мужчин.

– Очень удобно, правда? Во всех бедах обвинили женщин. Нет, милая Киоко, раньше женщины были такими же героями, как и мужчины. И Сердце дракона в равной степени могло передаться как сыну, так и дочери.

– Ну нет же, это совсем глупо. Что женщины могут в бою? Я даже не представляю, чтобы я могла сражаться! Танцы, наука, красота, материнство – вот чему женщины посвящают всю свою жизнь. Мы же вдохновение, мы – воплощённое искусство. Власть, политика и тем более сражения – это для мужчин, всем известно.

– И тем не менее Сердце дракона у тебя. Не у Иоши, не у императора, не у сёгуна – самого великого воина Шинджу. У принцессы. И это не просто так. Кровь Ватацуми пробуждается только в достойных.

– Значит, кровь заблудилась. Ошиблась. Или ошиблась ты.

Норико ухмыльнулась.

– Киоко, тебе разве не хотелось больше свободы? Всю твою жизнь продумали заранее. Разве ты никогда не задумывалась, какую судьбу ты бы выбрала, если бы у тебя была такая возможность? Вышла бы замуж сейчас, в шестнадцать лет? Выбрала бы Иоши? Посвятила бы себя мужу и детям? Ты действительно хочешь этого?

Повисла пауза. Киоко опустила голову и задумалась. Таких вопросов ей никогда не задавали. Такие вопросы были бессмыслицей. Она никогда не думала, что у неё нет выбора. Просто не задумывалась над этим. Да и выбор ведь есть, просто… другой. Что именно изучать, чему посвятить больше времени: танцам или написанию повестей, музыке или игре в театре – вот её выбор. Она считала себя достаточно свободной на своём жизненном пути, она даже предпочла всем известным искусствам историю, а ведь у женщин обычно и этого нет.

– Послушай, – Норико заговорила мягче. – Я помню, как ты, ещё маленькая, рассказывала мне – когда не знала, что я всё понимаю, – что мечтаешь побывать за морем, увидеть неизведанные западные земли. Я помню, как горели твои глаза, когда ты читала сказки о кицунэ, живущих на Большой земле. Тобой всегда двигало любопытство, Киоко. И мне было больно смотреть, как традиции вашей страны учат тебя быть сдержанной, не желать приключений, радоваться тому, чему положено радоваться девушке и женщине, и прятать свои чувства так глубоко, что ты сама их потом не найдёшь. В тебе убивали искательницу, какой ты родилась. Но я верю: она ещё жива. И надеюсь, мы сможем её пробудить. Твой дар – ключ к той свободной жизни, о которой ты когда-то мечтала.

– Свободная жизнь? – Киоко, пошатываясь, вернулась к кровати, сегодня ноги ее совсем не держали. – И что меня ждёт в этой свободной жизни, кроме неизвестности и опасностей? Я не умею так жить, Норико. Я понятия не имею, что с этим делать.

В день женщины расцвета

Иоши не слышал, как ночью вернулся отец, а потому не ожидал застать его утром в чайной комнате.

– Матери снова нет? – вместо приветствия спросил Мэзэхиро.

– Не видел её, – покачал головой Иоши и направился к столику, за которым отец пил чай. Служанка – он перестал утруждать себя запоминанием имён лет с десяти, когда понял, что они всё равно сменяются слишком быстро, – поставила вторую чашку и налила свежий ячменный напиток.

– Сколько её уже нет?

– Около трёх недель, точно не знаю. Думаю, скоро должна вернуться.

– Должна, – Мэзэхиро сделал глоток. Он выглядел спокойным, но Иоши понимал, что это спокойствие напускное. Отец не любил долгие отлучки мамы, но никогда бы этого не признал.

– Как прошла вчерашняя поездка? – Иоши попытался сменить тему.

Отец сделал ещё глоток, поставил чашку на стол и поднялся.

– Сегодня после праздника военный совет в Светлом павильоне, я хочу, чтобы ты тоже присутствовал. Там я доложу императору о вчерашней поездке, и заодно обсудим дальнейшие планы.

– Дальнейшие планы? Меня они тоже касаются? Ты всё-таки решил взять меня в отряд?

Накануне поездки Иоши едва ли не молил отца об этом, но Мэзэхиро был непреклонен. Пусть Иоши и был его сыном, но он только год назад окончил обучение. Сёгун не мог рисковать репутацией своего отряда в обществе. Сначала Иоши должен был доказать, что достоин чести войти в состав его личных самураев, но он не смог одолеть даже самого младшего – Хотэку, а потому остался без места и надежды получить его в ближайший год.

– Для тебя у меня будет другое поручение.

Продолжать отец не стал. Молча направился к выходу.

– Ты на праздник? Погоди, я тоже пойду, – Иоши быстро встал и подхватил с пола катану, с которой никогда не расставался. Мэзэхиро обернулся и покосился на оружие сына.

– Оставь. Мы не носим оружие в праздник.

– Я всегда ношу, – Иоши положил руку на рукоять и хмуро взглянул на отца. Тот спокойно встретил его взгляд.

– Хочешь нанести оскорбление принцессе?

– Хочу суметь её защитить в случае необходимости. Сейчас небезопасно.

Мэзэхиро хотел снова возразить, но Иоши перебил его.

– Не надо, отец. Я всё равно возьму её, что бы ты сейчас ни сказал.

– Дерзишь сёгуну?

– Нет, я… Я просто не хочу оставаться беспомощным, если что-то произойдёт.

– А я не хочу, чтобы наша семья нарушала правила. Там достаточно дворцовой охраны, оставь катану и выходи из дома. Если увижу тебя с оружием – заставлю им воспользоваться, – с этими словами он вышел.

Иоши потупился. Он знал, что отец сдержит слово, а вступать в сражение с сёгуном на глазах у всей знати страны – худшее, что он может сегодня сделать. Это будет самое позорное поражение, потому что бой с отцом никогда не длится и четверти коку, зато боль после него не проходит неделями. Однако остаться без клинка он всё равно не решился. В конце концов, дворец большой, людей много. Возможно, они с отцом даже не встретятся, так что Иоши покрепче сжал рукоять и вышел, решив прежде дворца Вечной радости, где проводился праздник, посетить рынок за Жемчужными воротами, который разворачивался, только когда в столицу съезжались купцы со всей страны.

Воздух Иноси полнился ароматами: запах жареных бобов и водорослей сместил благоухание цветов с главных улиц. Иоши первым делом направился поговорить с мастерами, которые приехали из других областей предложить свои услуги жителям столицы. Он уже два коку вёл с ними беседы, придирчиво осматривая привезённые образцы, но ни северяне, ни жители восточных краёв не могли предложить что-то действительно достойное. Приличные мечи ковались только в столице. Отсюда же оружие поставляли самураям других областей. И на что он надеялся?

Иоши потянул катану из ножен и поймал обнажённой частью лезвия выглянувший на мгновение солнечный луч. Да, эту верную помощницу ничто не заменит… За спиной раздался хриплый кашель.

– Разве в такой праздник не положено оставлять оружие дома, господин?

Иоши развернулся, мгновенно пряча клинок в ножнах и придумывая возможные оправдания, но, увидев, кто к нему обратился, облегчённо выдохнул и поклонился седовласому старику.

– Учитель, рад вас видеть.

– Ох, брось, – Акихиро усмехнулся. – Рад меня видеть? Такое разве бывало?

На устах учителя застыла лёгкая улыбка. Прищурившись, он пристально наблюдал за ним, словно видел его насквозь. Иоши всегда было не по себе от этого взгляда, но он не позволял себе подать вид.

– Вы ведь знаете, я глубоко уважаю вас и всё, что вы для меня сделали.

– Но оружие уважаешь крепче, – Акихиро перевёл взгляд на клинок, и от улыбки не осталось и следа. Он подошёл ближе и заглянул Иоши в глаза. – Осторожен будь, мой мальчик. Войны начинаются там, где любят сражения.

– Войны? Акихиро-сэнсэй, Шинджу не с кем воевать, – Иоши улыбнулся. Он очень старался, чтобы улыбка была искренней, но она, похоже, всё равно получилась снисходительной, потому что учитель помрачнел. Он схватил Иоши за руку, неожиданно сильно дёрнул к себе и вполголоса произнёс:

– Сердце дракона,

вновь воспылавшее, – весть

мира кончины.

Иоши нервно усмехнулся.

– Пишете хайку? У вас… э-э… – он попытался отстраниться и высвободить руку, но Акихиро держал крепко, – здорово выходит.

– Поэт Западной области. Начало стиха. Однажды ты захочешь больше узнать – тогда приходи. Ведь если в беде Шинджу, то самураи первыми падут, – учитель глубоко поклонился и исчез в толпе, не дожидаясь ответа.

Иоши постоял немного и двинулся дальше вдоль рядов. Он не верил в легенды и песенные пророчества, но серьёзность старика заронила в его душу семя сомнения, которое, словно рис во влажной почве, уже начало прорастать неясной тревогой.

Иоши дошёл до цветочного ряда – одного из ближайших к дворцу – и остановился. Какая нелепица. Тысячи цветов в императорском саду, но вот местная женщина сидит и продаёт их рядом с купцами из дальних земель. Кажется, отойди на два шага и сорви! Но за это тебе руки высекут по самые плечи.

Взгляд задержался на белых орхидеях с волнистой бахромой лепестков. Цветы напоминали птиц: раскрыли свои лепестки-крылья – и вот-вот взлетят, оставив лишь голый стебель. Белые цапли, его любимые. Сколько раз он порывался их купить? Каждый раз, как видел её. Видел её чёрные гладкие волосы. Её смуглую блестящую кожу. Её необыкновенные глаза. Жар, поднимающийся в её присутствии, туманил разум. Иоши любил Киоко. Полюбил с той поры, как случайно увидел принцессу в рассветных лучах на балконе… Наверное, так и нужно любить свою невесту, но сильнее любви была ненависть. За то, что чувствует. За то, что не может с этим справиться. За то, что потом дни напролёт вспоминает её лицо и не может избавиться от образа, высеченного в порабощённом сознании. Что за самурай из того, кто не может катану держать как следует из-за мыслей о женщине?

Он не мог подарить ей орхидею. Это значило бы слишком много. Вряд ли кто-то из гостей и даже сам император сумеют понять, но Киоко не обманется. Она знает этот язык хорошо. Не может не знать. И если для других орхидея – красивый и безобидный цветок, для него это признание, конец притворству.

Нет. Нельзя допустить, чтобы она осознала свою власть над ним. Потому Иоши и цеплялся за свою ненависть, за искусно выкованную маску равнодушия, никогда не дарил ей орхидеи и никогда не смотрел в её глаза.

Бездумно сминая рядом стоящие цветы и наблюдая отражение своей ненависти на лице торговки, он достал нарцисс из грубо сколоченного деревянного ведра и бросил на прилавок монету. Женщина, увидев серебро, тут же захлопнула рот, забыв о намерении отчитать Иоши, и слащаво улыбнулась.

– Как всегда, – прошептал Иоши и с единственным цветком направился ко дворцу.

Запахи неслись мимо, отдельные звуки слились в единый гул, который растворился под гнётом неясных мыслей, даже яркие краски северных полотен потускнели. Ум то и дело возвращался к словам сэнсэя. Рассеянного внимания хватало только на то, чтобы обходить препятствия и ни с кем не сталкиваться.

Из неясных, утягивающих вглубь мыслей Иоши вырвал голос настолько же знакомый, насколько ненавистный.

– Иоши-сан, доброго утра.

Иоши очнулся и взглянул в лицо, которое хотел видеть меньше всего. Хотэку был в отряде отца, и он точно не стал бы скрывать от сёгуна, что видел его сына с оружием в такой праздник.

– Хотэку. Как праздник?

– Что-то произошло с принцессой, – Хотэку никогда не отличался учтивостью и этим раздражал Иоши ещё больше.

– Что ты имеешь в виду?

– Киоко-химэ ещё не вышла принимать подарки. Император тоже не появлялся.

Иоши передёрнуло при имени принцессы. Хотэку произнес его без почтения, без уважения. Будто говорил о служанке, которая заболела и не смогла подать чай вовремя.

– Что ещё тебе известно?

– Кая, её служанка, сможет сказать больше. Мне она не стала объяснять, но от вас наверняка не отмахнётся, – как всегда прямо, безыскусно, говорит как думает, грубо, невыразительно, сухо.

– Благодарю, Хотэку, – Иоши слегка поклонился. Он бы с радостью вспорол живот самураю и понаблюдал за долгой мучительной смертью, но воспитание требовало вежливости. – Я узнаю, в чём дело. Отдыхай.

Он выпрямился и зашагал прочь от назойливых торговцев. Толпа обтекала его. Не все здесь знали Иоши в лицо. Не все узнавали в нём сына сёгуна. Но будто невидимая рука мягко отводила в сторону даже приезжих гостей, не давая прикоснуться к спешащему самураю.

Только когда последняя лавка с украшениями из Огненной земли осталась позади, Иоши обратил внимание на тень. Чужая, но как собственная, не отставала и не отпускала. Он вошёл в Жемчужные ворота, открытые в этот день для всех гостей, и тень скользнула за ним.

– В чём дело, Хотэку? – не оборачиваясь спросил Иоши.

– Хочу убедиться, что моя помощь не понадобится.

– Помощь? – Иоши остановился и слегка наклонил голову набок, поворачиваясь ухом к собеседнику, но не удостаивая его взглядом. – То, что отец принял тебя в свой отряд, не значит, что тебе можно вмешиваться в дела дворца. – На самом деле значит. Хотэку входит в императорскую охрану, но Иоши не признавал и не собирался признавать, что статус Хотэку выше его собственного. – Я разберусь.

И он продолжил путь. Тень больше не преследовала.

Во дворце Вечной радости, где всегда проходят праздники и по любому поводу собираются придворные, сновали гости, раскладывая подарки. Никого из императорской семьи не было видно. Даже вездесущей кошки принцессы не наблюдалось. Иоши обошёл здание, пересёк сад и по каменной дорожке направился ко дворцу Лазурных покоев. Пальцы коснулись рукояти меча – это придавало спокойствия. Прав он был, что не послушал отца. Если с Киоко что-то случилось – он готов голыми руками вырвать горло тому, кто причинил ей вред. Но с катаной восстановить справедливость будет проще.

* * *

– Киоко-химэ, я привела Суми, – влетела в комнату Кая и, не успев отдышаться, схватилась за развешенную на ширме одежду. – Нужно скорее привести вас в должный вид, там все опять с ума посходили, бегают, как ёкаем покусанные.

Норико недовольно мяукнула и отошла к окну.

Суми взяла влажный кусок ткани и начала стирать косметику с её лица.

– Простите, но из-за обморока придётся рисовать заново. Пока Кая вас приводила в чувство, всё поплыло от воды.

– Это какой-то ужас! – продолжала сокрушаться Кая, пытаясь разобрать все слои праздничного наряда в нужном порядке по цветам.

Суми уже покрывала кожу тёмным порошком, чтобы она казалась ещё смуглее, хотя Киоко нравился её настоящий цвет лица.

– Пока я за водой бегала – один самурай прицепился: что с Киоко-химэ, что с Киоко-химэ… Сейчас за Суми ходила – ещё стражники пришли. Уже вторые! Что они там, между собой поговорить не могут? Ходят, допытываются. Устроили допрос, ещё и не пускали, пока всё не объясню! А как всё поняли, так «поторопитесь, гости заждались». Если бы вы меня не задержали, им бы не пришлось столько ждать!

– Самурай? Они ведь сегодня не на службе, – задумчиво протянула Киоко, и в её душе появилась надежда.

– Нет, но этого я и без доспехов узнала. Он самый молодой у сёгуна, Хотэку-сан.

– А… – надежда растворилась, оставив лёгкий осадок разочарования. – Хотэку, значит. Странно, я думала, сёгун с отрядом уехали искать преступников.

– Киоко-химэ, не говорите, пожалуйста, я подведу вам губы, – попросила Суми.

– Киоко, – послышалось за дверью, – я могу войти?

Кая поспешно завязала Киоко верхнее кимоно и отодвинула сёдзи.

– Первейший, – склонилась она, – прошу простить за задержку, Киоко-химэ почти готова, нам нужно ещё немного, полкоку, – она бросила взгляд на Суми, борющуюся с жемчужинами у бровей так же отчаянно, как и в первый раз. – Может быть, коку.

– Гости подождут, они ещё долго никуда не денутся, – улыбнулся император. – Я вижу, у тебя всё хорошо, – он осмотрел Киоко с ног до головы и задержал взгляд на лице. – Теперь выглядишь совсем как мама…

Суми отстранилась, давая отцу полюбоваться дочерью.

– Не переживай, я ненадолго потеряла сознание, это от волнения. Теперь всё хорошо, – Киоко постаралась придать голосу уверенности, но волнение щекотало живот и напоминало о словах Норико.

– Если у нас есть ещё немного времени, я бы хотела сходить за другой краской. Этот голубой не совсем в тон верхнему кимоно, – задумчиво проговорила Суми.

– Придворные дамы не простят такого промаха, – Кая покачала головой. – Я схожу с тобой, помогу выбрать оттенок, который точно подойдёт под эту ткань. Я хорошо её запомнила.

Служанки вышли и деликатно прикрыли за собой дверь.

– Что заставило тебя так переживать? – отец подошёл к Киоко и аккуратно взял её руку, как делал это всегда, когда она переживала. Его тёплое прикосновение волшебным образом развеивало тревоги. Пусть у императора почти не было времени на детей, но те редкие минуты, что он им уделял, всегда были наполнены его безграничной любовью и заботой.

– Не знаю. Я… – Киоко подошла к подушкам и опустилась на колени, не рискуя оставаться на ногах. Откровенные разговоры часто вызывали у неё головокружение. Отец опустился рядом, не выпуская её ладонь. – Я не готова была становиться женщиной, будучи свободной. Мне с детства рассказывали, каково быть женой, но я не знаю, каково ею не быть, когда ты больше не ребёнок.

Она говорила правду. Пусть это и не было главной причиной её беспокойства, но Киоко действительно не понимала, как ей предстоит дальше жить. Обычно придворные дамы либо ожидали сватовства, либо готовились к свадьбе, либо уже были замужем. Киоко же никогда не была свободной, но и замуж теперь не могла выйти. Обучение её окончено, но взрослая жизнь не наступала. Она застряла где-то между, и неизвестно, как долго это продлится.

– Милая моя дочь, – ласково обратился император Мару. Так открыто говорить с ней он позволял себе лишь наедине, и потому Киоко наслаждалась каждым словом. – Пока ты здесь – ты для меня всегда дитя. Ты дома, а дома тебе позволено всё, что захочешь. Захочешь – будешь дальше продолжать учёбу. Захочешь – будешь целыми днями читать в павильоне Памяти. Захочешь – можешь выходить в город как женщина, но не в сопровождении мужа, а в сопровождении охраны. Ты принцесса империи, никто не посмеет сказать о тебе ничего дурного, тем более в нынешней ситуации.