Kitobni o'qish: «Избранное: Поэмы, рассказы, стихи», sahifa 2

Мне хотелось дать – впервые на русском языке – наряду с переводом подлинной Эдды, самостоятельное произведение, которое по возможности приближалось бы к Эдде не только по содержанию, по миросозерцанию, по настроению, но и по форме, по стиху, по ритму, по всей манере изложения. Помимо деления на строфы и диалогической формы я соблюдаю и столь характерную для Эдды замкнутость строф и строк: почти всегда фраза заканчивается в одной строке, каждое предложение точно отчеканено, нигде нет длинных периодов или переплетения придаточных предложений столь любимого латинским и итальянским эпосом. Мне хотелось также сохранить и язык Эдды, этот своеобразный, изумительный по соединению силы и сжатости язык – опять таки специальная особенность древнегерманскаго эпоса, не имеющая подобий ни в какой другой поэзии. Словно эти песни слагались среди битвы, когда нет времени на пространные беседы, когда каждое слово дорого и говорится только то, что должно быть сказано. Никаких длиннот, никаких замедляющих риторических отношений: сильная, краткая, определенная речь. Эта поразительная сжатость эддического языка – одна из главных трудностей, представляющихся переводчику или подражателю Эдды¹², и я нисколько не заблуждаюсь относительно того, насколько редко мне удалось вполне преодолеть ее. В этом эпосе все описания сокращены до минимума – на первом плане действие, переживания и события; нет в мире эпоса, который настолько приближался бы к драме, как именно песни Эдды. Только в двух случаях эддические поэты допускали более широкое развитие повествования, не скупились на яркие эпические краски: когда дело касалось боя или моря. Битва и море – охватывали всю жизнь древних викингов той поры, когда слагались песни Эдды: битва была главным и высшим делом жизни, море заслоняло всю остальную природу для этих питомцев бурных вод и бурного воинственного существования. Об этом существовании я ниже скажу еще несколько слов. Здесь я указываю лишь внешнюю особенность Эдды, которую я посильно воспроизвожу и в «Песни о Сигурде». Морю и битве и посвящены в моей поэме наиболее длинные отступления от хода повествования (в V-й и VII-й гл.). Подражанием Эдде обусловлена и та крайняя простота языка, которой отмечена моя поэма. В нее сознательно не допущено ничего, что выходило бы за границы круга представлений и выражений эддической поэзии. Нет ни одной строки, ни одного слова, к которому мною не применено было бы мерило: могло ли такое выражение встретиться в песнях Эдды? И при малейшем сомнении, спорное выражение или оборот исключались – какими бы подкупающими они ни казались с художественной стороны. Непосредственно из Эдды почерпнуты все сколько-нибудь смелые метафоры, в частности, такие эпитеты как «роса сражений» – кровь, «водяной конь» – корабль и т. д. Само собой разумеется, что я стараюсь придерживаться в своей поэме по возможности чистого русского языка, допуская местами архаизмы, но тщательно избегая всяких явно заимствованных слов как-то «иллюзия», «фантазия», «герой», «грация», «луна» и т. д. Как бы ни «обрусели» подобные слова, они непригодны в эпическом произведении, выдержанном в простом и старинном стиле. Допустимы в данном случае лишь скандинавские заимствования – взятые из того же источника, откуда почерпнуто содержание поэмы; и то лишь в тех словах, которые характерны и непереводимы, как напр., «руны», «валькирии» и т. п. Чтобы покончить с вопросом о форме «Песни о Сигурде», замечу, что я следую эддическим образцам и в употреблении рифм: допускаю их лишь очень редко и в виде привходящего элемента – как то встречается местами и в Эдде¹³. Постоянная комбинация рифм и аллитерации – в том виде, как ее применил напр., Ф. Дан в своей «Lied der Walküre» – была бы, по всей вероятности, красивее с обыкновенной точки зрения, и технически не слишком затруднила бы меня; но она сразу лишила бы поэму ее общности с своеобразным складом Эдды, достигаемой применением – почти сплошь – только аллитерационного стиха. Само собой разумеется, что эддическим образцам я следую и в выборе ритма. В Эдде ритм иногда меняется в течение одной и той же песни; но всегда преобладают определенные комбинации ударений (чаще всего близкие к дактилю и амфибрахию), которые я и стараюсь воспроизвести в русском стихе.

В общем – повторяю еще раз – целью моей (поскольку вообще можно говорить о «цели» художественного произведения, которое в конце концов возникает всегда как нечто самодовлеющее было создание законченной и цельной передачи древнего сказания в форме, наиболее сродной самому содержанию: в форме эддической песни. Несколько лет тому назад авторитетный знаток германской филологии, проф. Ф.А. Браун, в своем – едва ли не слишком лестном для меня – отзыве (в «Вестнике Европы») о моей поэме в прозе «На Севере» высказался следующим образом: «…это подлинная по содержанию и настроению древняя сага, задуманная как бы современником событий…» Если бы аналогичное впечатление – подлинной древней песни – получилось от моей «Песни о Сигурде», моя главная цель была бы достигнута.

Мир Эдды почти что вовсе незнаком русскому читателю; между тем это мир, с которым стоило бы познакомиться – и не с культурно-исторической, а с чисто художественной стороны¹⁴. Стоило бы, может быть, в большей степени, нежели изучать те зачастую сомнительные продукты современной скандинавской литературы, на которые за последнее время начинает распространяться «мода» у русского читателя. В древнескандинавской поэзии – бесконечное богатство художественных красот, красот вечно-человеческих, имеющих непреходящую мировую ценность. Говорю это не рrо domo sua: все, знающие Эдду, согласятся со мной. Это огромный и неисчерпаемо богатый мир.

Здесь кстати нельзя не упомянуть об одном недоразумении, в высшей степени распространенном среди читающей публики. Мир германских преданий – в особенности северных – многим представляется областью туманного мистицизма, бесплотных фантазий, сложной и запутанной символики. Такой взгляд глубоко ошибочен по отношению к древнейшим германским сагам и к песням Эдды. Тем и другим вовсе не присущи мистицизм и туманность, появляющиеся в северной поэзии гораздо позднее – в творениях средневековых скальдов, – в особенности же процветавшие в легендах и верованиях кельтов; а не у тех германских племен, которые дали нам Эдду.

Эдда – создание боевой эпохи, бурной и деятельной; не созерцательной и фантазирующей. Мотивы ее песен возникали в эпоху переселения народов, великих войн и культурных кризисов; самые песни слагались в век викингов – и в них отразилась буйная, яркая, мощная, боевая жизнь.

Это мир реальной жизни, подчас грубой, но могучей человечности, здоровой силы и необузданных страстей, мир деятельной воли и мужества.

Удары боевых мечей о крепкие брони, гордый бег корабля к чужим берегам за добычей и славой, шипение пенного меда в тяжелых заздравных рогах, скрип зерна под каменным ручным жерновом – вот образы и обстановка этих сказаний: битвы, походы, тяжелый труд, опасные охоты, шумные пиры… Все сильно и ярко, все дышит жизнью.

Боевые раны до костей, праздничные здравицы допьяна; струны, лопающиеся под рукой вспылившего певца, кольчуга, разрывающаяся от порывистого дыхания разгневанного витязя… Громкий голосистый хохот вместо мистической улыбки средневекового видения; яркий свет и вольный воздух вместо трепетного сумрака средневекового храма. Бесстрашное, презирающее смерть мужество, суровая доблесть и бодрая жизнерадостность; миросозерцание в высшей степени положительное и деятельное; и, как идеал посмертного блаженства – не туманные чертоги расплывчатого созерцательного рая, а крытая золотыми щитами Валгалла, где властитель богов наделяет своих избранников добрым оружием и ежедневно водит их в битву, чтобы после жаркого боя вернуться в светлый чертог для веселого пира, для песен и мудрых бесед…

Нельзя не признать, что такая обстановка была бы неподходящей рамой для бесплотных мистических вдохновений. Конечно, элемент отвлеченной сознательности существует и в этом мире: в загадочных прорицаниях древних ведуний, в вещей мудрости Норн и Одина.

Глубина и сложность не чужды этой мудрости, в особенности там, где дело касается вечных мировых тайн, происхождения и участи миров. Но в этих глубоких и сложных созданиях германского духа – на первом плане не мистическия фантазии, а твердая, последовательная, логичная мысль, ищущая истины. И отвлеченная мировая философия уравновешивается богатым запасом практической мудрости – ясной, трезвой, мотивированной. Даже в религиозной области мистицизм почти совершенно чужд древнегерманскому язычеству: культ и обрядность просты, доступны каждому; не существует класса жрецов, хранящих тайну божественного откровения. Всякий полноправный член народной общины сам приносит жертвы богам и совершает обряды. Разумеется, в обрядах есть символика, в верованиях есть элементы таинственного; но то и другое не на первом плане, общий тон мировоззрения остается реальным и простым. Волшебное и сверхъестественное фигурирует в германских преданиях в той же мере, в какой мы видим его в древних преданиях всех племен. Символическая подкладка некоторых саг – хотя бы о том же заклятом кладе и роковом кольце Андваранаут отличается, по большей части, строгой простотой, очень далекой от той фантастической запутанности, какая характеризует, например, легенды древнего Востока.

Утверждения вроде того, что «Нам, русским, не свойственна эта германская символика» – могут исходить лишь от лиц, совершенно незнакомых не только с германскими, но и с русскими народными сказаниями. Представлению о Кольце, заключающем в себе власть над всем богатством мира – нисколько не уступают в «символичности» многие образы русских былин; хотя бы та малая торбочка Микулы Селяниновича, в которой заключена «вся тяга земная»…

Но в особенности следует помнить, что символическое значение какого-нибудь образа или сказания – нисколько не мешает им быть яркими и жизненными.

Образы Эдды и близких к ней саг – это живые фигуры, существа из плоти и крови; отнюдь не безличные аллегории какой-нибудь средневековой мистерии. Все «действующие лица» древнего языческого эпоса отличаются яркой определенностью. Это типы, характеры с отчетливо выраженной индивидуальностью.

Какой богатый материал дает Эдда для ознакомления с религиозным миром древнегерманского севера, с бытом, нравами и всем культурным строем данной эпохи – об этом нечего и говорить.

Для современной русской публики, интерес к Эдде должен быть повышен, между прочим, тем, что именно из этого древнескандинавского эпоса почерпнуты основные элементы того гениального музыкально-драматического произведения, которое за последние годы так глубоко завладело художественной модой северной столицы: я говорю о трилогии Вагнера «Кольцо Нибелунга». Этому произведению Эдда дала его образы, дала значительную часть не только внешней фабулы, но и глубокой религиозно-философской подкладки. Я не могу здесь останавливаться на разборе соотношения между Вагнером и его древним эпическим источником¹⁵, но считаю необходимым подчеркнуть, что если гений композитора-поэта и овладел с изумительным совершенством избранным материалом – то и материал в данном случае был вполне на высоте создаваемого произведения. Это богатая, обладающая мировым значением идейная сокровищница, из которой черпали подобно Вагнеру многие поэты – не говоря уж о художниках – и Геббель, и Эленшлегер, и Дан, и Корнелиус, и множество других… и еще можно черпать без конца¹⁶.

Мне следует упомянуть здесь, кстати, о том вполне сознаваемом мной влиянии, которое оказало «Кольцо Нибелунга» Вагнера на мою «Песнь о Сигурде». При общности сюжета, при общности источников – т. е. саг и песен Эдды – вряд ли какой-либо автор может надеяться избежать подобного влияния со стороны такого грандиозного произведения, как «Кольцо Нибелунга». И я предпочитаю прямо указать на два момента в моей поэме, определенно навеянных Вагнером, несмотря на их понятную близость к Эдде. Это, во-первых, начало главы О том, как Сигурд сковал себе меч, – непосредственно вдохновленное песнями Зигфрида за ковкой меча во втором дне вагнеровской трилогии; во-вторых, песнь валькирии в VII-й главе, вложенная мной в уста Брингильде и навеянная знаменитым вагнеровским полетом валкирий, самый ритм которого почти в точности сохранен мною. Эта песнь первоначально являлась самостоятельным произведением, посвященным в рукописи гениальной артистке Фелии Литвин, единственной в своем роде воплотительнице величавых эпических образов Вагнера, и в частности идеальной во всех отношениях исполнительнице Брингильды. Да простят мне это упоминание, ненужное в настоящем предисловии, но вызванное неодолимым желанием лишний раз вспомнить о великой сценической художнице, которой, в смысле живого понимания не только образов Вагнера, но и вообще германского героического эпоса – обязаны многим и русская публика, и автор этой книги…

Те могучие прекрасные образы, которые встают во всей своей первозданной силе перед читателем Эдды, послужили прототипами эпических «лиц» моей поэмы. Меня вдохновляла великая вечно-юная мощь древних германских сказаний, многие годы любимых и изучаемых мною. На почве этого труда выросла моя «Песнь о Сигурде» – и да поможет мне Один, покровитель скальдов, дать почувствовать в ней, хотя бы немногим, красоту того мира, который был ее духовной отчизной.

С. Свириденко.

Песнь о Сигурде

 
Слава Властителю, грозному Одину
Бурь Повелителю, Богу сражений
  Скальдов наставнику, песен Отцу!
Быль зачинается давняя, древняя,
Песнь запевается вещая, вечная —
  Славное слово минувших веков.
 

I
О том, как Сигурд родился

 
  Реяли с криком орлы по поднебесью,
  Звезды дрожали, на тверди зажженные;
  В море вздымались шумящие воды,
  Грозно гремел над бурунами гром:
  Витязь великий на свет народился —
Сигурд могучий, Сигмунда сын.
 
 
  Сигмунд не видел наследника сильного.
  Многие ночи, врагами поверженный,
  Не успокоенный, не отомщенный —
  Спал под могильным курганом боец.
  И одиноко во вдовьем жилище
Гйордис лежала, Сигурда мать.
 
 
  Выслав усталых служанок из горницы,
  Гйордис омыла дитя светлоокое,
  Тканью льняною его обернула,
  В щит боевой положила его;
  Хочет обычай, чтоб был колыбелью
Сыну отважных щит боевой.
 
 
  Не созывала вдова своих родичей,
  Праздничных яств и медов не готовила…
  Пали все близкие в распре кровавой:
  В тихом чертоге не ждали гостей.
  Мать не ждала для младенца подарков —
Ценных запястий, пышных мехов.
 
 
  Но небывалое Гйордис изведала.
  Гостьи нежданные, гостьи незванные
  Двор посетили; и псы не залаяли,
  Не открывалась дубовая дверь:
  В полночь глухую вступили в жилище
Страшные Сестры – Девы судеб.
 
 
  Вещие, вечные, Норны полночные,
  Воли вселенской великие вестницы —
  Нить бесконечную, нить роковую
  Грозные девы для мира прядут:
  Жребии жизни и жребии смерти,
Участь богов и долю людей.
 
 
  Норны не знают ни гнева, ни жалости,
  Норны не знают ни мести, ни милости,
  Норны не внемлют мольбам и проклятьям;
  Их приговор неизменен вовек.
  Ход бытия направляют их руки,
Слепо послушны вечной Судьбе.
 
 
  Край их – под Ясенем, мир осеняющим,
  Первая Урд: ей подвластно минувшее;
  Нить настоящего Вэрданди держит,
  Тайну грядущего ведает Скульд.
  Гйордис была между смертными первой
Слышавшей голос страшных сестер.
 
 
  Тихо втроем вкруг щита они стали,
Нитью своею его окружив;
  Жребия пряжу свивая заветную,
Вещую речь повели чередой.
 

Урд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего брошено в мир;
  Жизнь появилась, наметился жребий,
  Избрано время, срок наречен.
  Славен был Вольсунг, сын высшего бога;
  Славен был Сигмунд, наследник его,
  Ныне настала пора для славнейшего —
Сигурд родился, Сигмунда сын.
 
 
  Долго копилось наследие славы;
  Многое ждало рожденья бойца.
  Многое минуло, многое сгинуло —
Новому ныне нужен почин.
 

Вэрданди:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего зреет во тьме.
  Жизнь начинается, жребий слагается,
Время подходит – срок настает.
 
 
  Чую я силу и чистое сердце,
  Щедрые руки и радостный нрав;
  Мощь безграничную, смелость безмерную;
Дивную доблесть; детский задор…
 
 
  Ждет избавителя клад заповедный;
  Взять его может лишь Сигурда мощь.
  Подвиги славные ждут совершителя:
Должен свершить их Сигурд один.
 

Скульд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего плод принесет.
  Жизнь проживется, исполнится жребий;
Время минует – кончится срок.
 
 
  Будешь ты, Светлый, всех витязей выше,
  Солнцу весеннему равный красой!
  Страха вовеки твой дух не изведает,
Все твоей силе дастся легко.
 
 
  Радостен будет твой путь лучезарный,
  Будет победою каждый твой бой.
  Даст твой удел тебе счастье чудесное.
Сигурд веселый, Сигмунда сын!
 

Урд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего брошено в мир.
  Жизнь появилась, наметился жребий,
Избрано время – срок наречен.
 
 
  Сигмунд гордился дружиной и ратью,
  Славен был меч его – Одина дар.
  Пали дружинники, пали соратники;
В схватке последней меч был разбит.
 
 
  Андвари тешился золотом светлым;
  Боги на гибель похитили клад!
  Проклят он был беспощадным проклятием
Всем, кто владел им – гибель принес.
 

Вэрданди:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего зреет во тьме.
  Жизнь продолжается, жребий свершается,
Время проходит – близится срок.
 
 
  Юному Сигурду рати не надо:
  Сила растет в нем на многих бойцов.
  Целы обломки меча заповедного —
Дремлет в булате древняя власть.
 
 
  Золото Андвари – зла достоянье;
  Тьмы Победитель свободен от зла!
  Сила проклятия – сила не вечная;
Есть ей граница, есть ей конец.
 

Скулд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего плод принесет.
  Жизнь проживется, исполнится жребий,
Время минует – кончится срок.
 
 
  Сам ты свой меч воскресишь себе, Сигурд;
  В бой ты пойдешь с ним пятнадцати зим.
  Божеский дух ты добудешь в союзники —
Жизни блаженство в нем ты найдешь.
 
 
  Сломишь ты, Сигурд, проклятия силу,
  Клада заклятого власть разобьешь.
  Мощью твоею неправды исправятся,
Радостный витязь, светоч побед!
 

Урд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего брошено в мир.
  Жизнь появилась, наметился жребий;
Избрано время – срок наречен.
 
 
  Многих сгубило проклятие клада,
  Сеяло долго вражду и раздор;
  Но не насытилось жадное жертвами —
Мало всех мертвых было ему.
 
 
  Жертва последняя избрана Роком, —
  Жертвы такой не бывало вовек!
  Более страшной утраты не видано,
Большего горя мир не терпел.
 

Вэрданди:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего зреет во тьме.
  Жизнь завершается, жребий слагается;
Срок истекает, – время не ждет.
  Вслед за победою близится гибель.
  Радостной юности грозен закат!
  Счастье великое слито с невзгодою;
Жизни цветущей нить коротка.
 
 
  Связана с верностью злая измена,
  Доблестный дух – не защита от чар…
  Прав и преступен обманщик обманутый!
В смерти единой – должный исход.
 

Скульд:

 
  Тянется нить и сплетается тайна!..
  Семя грядущего плод принесет.
  Жизнь завершится, исполнится жребий;
Время минует – кончится срок.
 
 
  Станешь ты, Сигурд, безвинно виновен;
  Смоется смертью обман и вина.
  Смерть возродит тебя вновь Победителем,
Честным и чистым, чудом святым!
 
 
  Имя твое торжествующим светом
  Мир озарит и века покорит.
  Витязя славного, Сигурду равного
Больше не будет в битвах земных!
 
 
  Кончили, – смолкли – и сгинули Вещие.
  Двинулась по небу мгла предрассветная…
  В двери войдя, увидали служанки
  Гйордис на ложе, с холодным челом.
  Видевший Норн – не увидит рассвета:
Сигурд на утро стал сиротой.
 

II
О том, как Сигурд рос у Регинна

 
  Средь чащи дремучей зеленого леса.
  В глубокой трущобе пещера была;
  Там жил в одиночестве Регинн лукавый,
  Волшебник умелый, искусный кузнец.
 
 
  Несчетные зимы жил Регинн в пещере.
  Однажды надолго покинул он лес;
  Вернувшись, принес он младенца с собою,
  И стал его в старой пещере растить.
 
 
  Не родич был Регинну юный питомец:
  Сын Гйордис и Сигмунда рос у него.
  Знал старый кудесник, что Сигурд избранник,
  Что ждет его в мире великий удел.
 
 
  Он с хитрым расчетом младенца похитил:
  Немало он замыслов тайных питал.
  Славнейшего в свете, любимца победы —
  Хотел воспитать он на пользу себе.
 
 
  Дитя на свободе росло беззаботно;
  Все твари лесные любили его.
  И весел был Сигурд, как вольная пташка,
  И был он прекрасен, как в небе заря.
 
 
  Сверкающим золотом кудри струились,
  И в чистых очах были солнца лучи;
  Всем Вольсунгам боги красу даровали—
  Но Сигурд красою их всех превзошел.
  Стал Регинн учить его разной работе, —
  Но в темном жилье не сиделось ему…
  Бросал он работу для буйной забавы;
  С беспечною песней он в лес убегал.
 
 
  И рос он так скоро, что Регинн дивился;
  С годами стал крепок, как дуб молодой.
  Шутя, вырывал он деревья с корнями,
  Железные полосы пальцами гнул.
 
 
  Когда же в расцвете ликующей силы,
  В пятнадцатый раз он увидел весну, —
  Стал лес ему тесен как стены пещеры,
  И Регинна начал допрашивать он.
 

Сигурд:

 
  Поведай мне, Регинн, где край мой родимый?
  Как звался отец мой, и кто моя мать?
  Не раз уж напрасно просил я ответа;
  Теперь же всю правду откроешь ты мне! —
 
 
  Регинн:
  Отец твой был Сигмунд, из Вольсунгов родом;
  Не видевши сына, погиб он в бою.
  На свет родила тебя гордая Гйордис;
  К полудню отсюда – отчизна твоя.
 
 
  Сигурд:
  —Поведай мне, Регинн, скажи мне скорее:
  Кто мстителем был за отца моего?
  Найду ли в отчизне я родичей кровных,
  Соратников Сигмунда, храбрых друзей?
 

Регинн:

 
  Все близкие пали с воителем вместе,
  И некому было за них отомстить;
  Разбила судьба его меч заповедный —
  Куски лишь остались от стали клинка.
  Нигде не найдешь ты наследных владений,
  Младенца родив, умерла твоя мать:
  Тебя я унес из хором опустелых,
  И недруги предали двор ваш огню.
 

Сигурд:

 
  Поведай мне, Регинн, скажи мне скорее:
  Как имя того, кем отец мой убит?
  Живет ли на свете тот недруг поныне,
  Где двор его крепкий, в какой стороне?
 

Регинн:

 
  Повержен был Сигмунд воителем Лингви.
  Жив Лингви поныне и братья его;
  К восходу отсюда лежат их владенья,
  Гордится отважными Гундингов род.
 

Сигурд:

 
  Одно ты мне, Регинн, сказать еще должен:
  Где Сигмунда меч, раздробленный в бою?
  Найду ли теперь я обломки булата,
  Чтоб новый клинок смастерить мне из них?
 

Регинн:

 
  Обломки булата у Гйордис хранились.
  На память о павшем сберег их и я;
  Но снова сковать их я тщетно пытался,
  Хоть лучший кузнец я из всех кузнецов.
 

Сигурд:

 
  Чего ты не можешь, то Сигурд сумеет!
  Обломки я сплавлю, клинок я скую;
  И меч возродится для доблестной битвы,
  И Сигмунда сын отомстит за отца.