Kitobni o'qish: «Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию»

Name: Кабинет психотерапевта. Самоисследование и самоисцеление через опыт проходящих терапию
ISBN: 9785002500529

Сесиль Лётц, Якоб Мюллер

Shrift:

На русском языке публикуется впервые

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

* * *

Введение. Самая большая загадка для меня – я сам

У одной женщины, казалось бы, есть все, что нужно, чтобы быть довольной жизнью: престижная профессия, мужчина, замечательные дети. И все равно ей кажется, что ее существование бессмысленно. Ей неимоверно сложно каждое утро соскребать себя с постели. А внешне по ней и не скажешь, будто что-то не так. Она и сама не может объяснить, почему не видит смысла в жизни.

Молодой человек – студент – вечно садится за книжки в самый канун экзамена и сомневается, что вообще пройдет испытание. Планирование и мотивирующие уловки не работают. Да и в других делах парень склонен к прокрастинации: любые обязательства откладывает на потом. Создается впечатление, что всякий раз ему приходится продираться через вязкую массу, которая разлилась внутри него.

Девушка необъяснимым образом вновь и вновь попадает в одну и ту же ситуацию: не клеятся отношения с мужчинами, причем всегда по одному и тому же сценарию, как бы она ни старалась выстроить их иначе. Даже совсем другой тип мужчины выбирала. Девушка беспокоится, что в принципе не способна на прочные длительные отношения.

А вот человек, который пытается всем угодить. Не умеет сказать «нет», из-за чего постоянно берет на себя обязательства, которые ему вовсе не по душе. Или вляпывается в неприятные ситуации.

Вот лишь немногие примеры трудностей и перипетий, с которыми сталкивается наша психика. И каждый раз мы недоумеваем, почему поступаем не так, как хотелось бы. Что тянет нас на одни и те же грабли, хотя мы вроде всё делаем для того, чтобы этого не случилось? Судьба? Мы сами каким-то загадочным образом? Загадочны не только те относительно мелкие бытовые инциденты, от которых мы со смехом можем отмахнуться, пожав плечами: мол, вот такой уж я уродился. Но и суть глубокого внутреннего кризиса заключается в том, что причины наших беспокойств не поддаются нашему контролю, мы не можем ими управлять. Мы страдаем без видимых оснований. Подавлены, нас одолевает тоска, хотя вроде бы всё в порядке. Нам кажется, что нас не любят, хотя окружающие убеждают нас в обратном. Нас накрывает страх, хотя нам ничто не угрожает. Мы резко реагируем на мелочи, которые яйца выеденного не стоят. Порой нас охватывают состояния, которые не описать словами.

Эта книга рассказывает о людях в кризисных состояниях и о поиске выхода. Все, о ком пойдет речь ниже, прошли психотерапию. Мы описываем ход процесса с позиции терапевта. Это путешествие по внутреннему миру человека, а также история тех особых взаимоотношений, которые складываются между врачом и пациентом. Ведь и они – вернее, именно они – становятся ключом к изменениям в ходе лечения.

Все виды описанной в книге терапии основаны на психоаналитическом подходе, который сегодня может показаться необычным. Об этом свидетельствует тот факт, что процессы, представленные здесь, так или иначе применялись ранее. Это не волшебная палочка, взмахнув которой вмиг избавишься от симптомов, но наша новаторская методика применения инструментов психоанализа обещает положительный терапевтический эффект. Современное общество, сталкиваясь с загадками психики, стремится установить контроль над внутренней жизнью человека. Книжные полки завалены справочниками, сборниками техник и руководствами о том, как заставить себя двигаться в нужном направлении, менять мысли, управлять эмоциями или вообще перепрограммировать себя. Но как нет инструкции по применению для жизни, так не существует и инструкции для нашей психики. В сфере психологической помощи принято считать, что не существует панацеи, а быстрые решения приводят к рецидивам. Каждый должен найти собственный путь к исцелению, который он в состоянии пройти. В психотерапии это часто еще и совместный путь пациента и врача, поэтому крайне важно, чтобы между ними возникли гармоничные отношения. Мы хотим показать, какие процессы имеют место, когда между пациентом и терапевтом происходит взаимообмен; как из этого рождается нечто полезное и для жизни, и для психологического состояния человека.

Мы постараемся дать представление о каждой загадке психики в том виде, в котором мы с ней сталкиваемся в качестве терапевтов. Часто симптом, будь то подавленность, страхи или повторяющиеся поведенческие паттерны, – это лишь показатель проблемы, о которой мы еще не догадываемся, которую не осознаём. Именно поэтому она твердый орешек, и устранить ее усилием воли не получится. Это порой, как тень, всю жизнь ходит за нами, как бы быстро мы ни бежали прочь. Речь о том, чтобы научиться лучше понимать себя и в результате обрести чуть больше внутренней свободы. Ведь только когда мы понимаем, что делаем, перед нами открывается возможность выйти из наезженной колеи.

Как правило, термин «психоанализ» вызывает ряд ассоциаций и многим кажется устаревшим. На ум сразу приходят Зигмунд Фрейд, кушетка, эдипов комплекс и слова вроде «вытеснение», «влечение», «травма». Но психоанализ – это нечто гораздо большее. У него длинная история, в течение которой менялись теоретическое обоснование и терапевтические методы. Психоаналитический подход практикуется во многих странах, причем везде свои методики и технологии. В Германии он научно признан наравне с поведенческой терапией и системным подходом и включен в страховку. Психоанализ составляет чуть ли не половину всех психотерапий. В форме укороченного и сфокусированного лечения он скрывается за глубинной психотерапией, в форме более продолжительного и интенсивного курса известен под названием «аналитическая психотерапия».

Современные психоаналитические подходы имеют мало общего со стереотипным представлением о темном влечении или тайных порочных желаниях, которые выходят на свет божий, пока их хозяин возлежит на диванчике. Ключевое положение современного психоанализа состоит в том, что наше «я» формируется из опыта различных отношений, которые складываются у нас в течение жизни. Отношения – это материал, из которого сделана наша психика: от других мы узнаём, кто мы. В пользу этой гипотезы свидетельствует уже одно наше имя, которое мы выбрали не сами. Человек впитывает свой опыт отношений с другими, делает его частью своего «я». Особенно глубокий след оставляют в нас родственные связи. Из них формируется наше глубинное представление о себе, то, которое мы не осознаём, но подразумеваем по умолчанию. Оно становится своего рода призмой, через которую мы смотрим на мир: насколько мы хороши, какие мы, любят ли нас, уверены ли мы в себе, можем ли доверять другим. Но и более поздние связи (с друзьями, противоположным полом или врачом во время лечения) влияют на наш образ себя и представление о других. Это также означает, что мы меняемся в новых отношениях. За психологическими проблемами стоит наш непонятый призыв к некоему другому: желание быть замеченными и любимыми; гнев или разочарование из-за того, что мы так и не были услышаны; страх потерять человека или отстранение от внешнего мира, чтобы не стать в очередной раз жертвой оскорбления или издевательств. В своей психоаналитической работе мы пытаемся воссоздать историю отношений наших пациентов, нащупать, как связан с этой историей симптом. Иногда психологическую травму можно преодолеть, только расслышав голос, который всю жизнь подавлялся, не пытаясь подавить его снова с помощью техник самодисциплины.

Почему иногда это сложная, но реализуемая задача? Об этом мы здесь и поговорим. Однако цель книги – не только рассказать случаи отдельных пациентов. Они послужили поводом пролить свет на загадки наших скрытых психических процессов. В каждой главе, описывающей тот или иной случай, есть пояснения специальных понятий и терминов; возможно, даже в том их значении, о котором вы раньше не слышали. В конце книги есть ссылки на отдельные выпуски подкаста Rätsel des Unbewussten¹ и рекомендации избранных книг по затрагиваемым темам, ознакомившись с которыми вы сможете взглянуть на проблему с научной точки зрения и углубить свои знания в практической клинической психологии. Кроме того, на нашем сайте psy-cast.de специалисты ведут подробное обсуждение различных случаев. Истории реальные, однако они максимально изменены ради сохранения конфиденциальности и не указывают на настоящих людей. Мы благодарим всех, кто позволил нам рассказать другим, как проходило их лечение.

Надеемся, наша книга поможет вам взглянуть на проблему под тем углом зрения, который часто упускается в обсуждениях последних лет. Возможно, она создаст предпосылку для лучшего понимания себя и других. Даже если такая загадка, как мы сами, никогда не может быть разгадана до конца.

Конрад. Тусклый свет, или Белая депрессия

Это история из практики одного психоаналитика средних лет, который рассказал нам о своем пациенте Конраде. Случай страховой, предполагает до 300 сеансов. В неделю проводилось несколько встреч. Пациенты на таких сеансах могут, но не обязаны располагаться на кушетке.

Искусственные звезды

Знаменитый психоаналитический закон гласит, что все не решенные нами проблемы обречены на повторение. Однажды нанесенная обида порождает вопрос, ответ на который мы стремимся найти и который задаем теперь каждому встречному. Наша психика не успокоится до тех пор, пока мы не добьемся результата. Всякий раз, когда я мысленно возвращаюсь к работе с Конрадом, я думаю, что один такой вопрос он поставил передо мной уже на нашей первой встрече. Хотя прошло немало времени, прежде чем я понял это.

Дело было пасмурным вечером на излете лета. Я только недавно вышел из длинного отпуска. И вот ко мне на прием приходит мужчина, немного за 40, худощавый, волосы редкие с проседью. Первое впечатление: привлекательный, но ничего особенного. Куртка-бомбер, джинсы, бейсболка с надписью на английском – одежда молодит его и напоминает о 1990-х, годах его молодости. Он здоровается, кивает. На удивление у него глубокий голос. Взгляд дружелюбный, но в то же время безразличный, никакого интереса, словно он здесь уже в сотый раз. Основательно укладывает свой рюкзак на гардеробной полке, направляется за мной в кабинет, наклоняясь в проходе, чтобы не зацепить головой дверной проем.

Когда Конрад идет мимо, возникает странное ощущение. Я имею в виду запах, который откуда-то мне знаком: такой смутный, мимолетный, что я не уверен, не почудилось ли мне. Может, туалетная вода? Что-то напоминает о той мужественности, которую сегодня уже не встретишь и которая на первый взгляд отнюдь не свойственна Конраду. Запах хозяйственного мыла. Зачесанные назад волосы, отглаженное белье, свежевыбрит, кипенно-белый воротничок рубашки – на миг мне показалось, что в кабинет вошел человек, знакомый мне еще с детского сада, но давно забытый, а не пациент, которого я вижу впервые в жизни. Прежде чем я понял, что на меня нашло, ощущение рассеялось.

Вместо этого возникло другое чувство, которое сопровождало меня все время работы с Конрадом: бесконечная пустота, ощущение мучительно долго тянущегося времени.

Конрад садится. Молчит. Смотрит на свои белые кроссовки. И наконец заговаривает:

– Не уверен, что пришел по адресу. Не думаю, что это мне и правда нужно, но мой врач сказал, что я должен сходить к психотерапевту.

– В связи с чем? – спрашиваю я.

– Из-за депрессии. Но я не думаю, что она у меня есть. Может, дело в чем-то другом.

Конрад не может толком объяснить, что он имеет в виду, но говорит, что уже некоторое время страдает от панических атак. Обычно они случаются ночью – и он просыпается. Он не может понять, был ли это кошмар, поскольку с юности не запоминает сны. Он пробуждается, сердце колотится как сумасшедшее, возникает странное чувство, будто вокруг него пустота, все черное. «Ничего нет, только я, и больше ничего». Потом накатывает непонятный страх. Врач проверил всё, что можно: и сердце, и голову – всё нормально. «Ну, более или менее», – говорит Конрад. По его словам, он не ипохондрик, но замечает: что-то не так. «Там что-то не в порядке», – стучит пальцем по лбу мужчина.

– Ночные пробуждения, пустое пространство вокруг. Звучит как жуткое одиночество, – начинаю я.

Конрад пропускает мои слова мимо ушей и продолжает, не глядя на меня:

– Потом я уже не могу заснуть, но при этом в голове полная пустота. И это еще хуже, чем страх. Все началось примерно год назад, в ноябре. Хотя я и не вспомню уже, сколько меня мучит сама бессонница. Наверное, уже десятки лет не было ночи, в которую я не просыпался до самого утра.

Чтобы хоть как-то высыпаться, Конрад с недавних пор принимает легкий антидепрессант.

Я спрашиваю его:

– Сами-то вы с чем связываете приступы страха и бессонницу?

– Не знаю. Правда, не знаю… Думаю, мне нужно всё начать сначала. Может, найти новую работу. Или переехать в другой город, или что-то в этом духе. Но что, не знаю.

Из рассказа Конрада вырисовывается образ мужчины, прожившего полжизни и не имеющего ни малейшего понятия, куда ему дальше двигаться, столкнувшегося с невидимым препятствием. Конрад работает техником в местном планетарии. Как по мне, чертовски интересное занятие. Однако, опережая меня, Конрад возражает: «Это только для посетителей увлекательно. В первый раз. Или когда ты ребенок. Но когда ты все это видел уже сотни раз, это то же самое, что сходить в кинотеатр, только фильм старый». Сама по себе работа ничего, но Конраду скучно. Он лучше занялся бы чем-нибудь другим. Ему надоело каждый день крутить на экране искусственные звезды. Он уже делал несколько попыток поменять работу, прошел курсы, повышение квалификации, но ничего не получилось. «Ни одну идею я так и не воплотил в жизнь». Почему так случилось, Конрад объяснить не может. «Когда дело доходило до принятия серьезного решения, я пасовал».

Мужчина живет один. Его последние отношения разладились несколько лет назад. Ему хочется семью и детей. И он даже представлял себе, что так и будет с его последней женщиной – Таней.

«Но что-то между нами не клеилось. С тех пор я больше никого не искал. Мне уже 42. Сомневаюсь, что еще что-то будет».

Отношения с Таней были самыми длительными в его жизни – пять лет. Поначалу все шло хорошо, но потом женщина стала все чаще упрекать его, выдвигала разные требования. «Она чувствовала себя постоянно разочарованной во мне, говорила, что меня никогда по-настоящему нет рядом».

После моего уточнения, что Таня имела в виду, Конрад отвечает: «До сих пор не понимаю. Я делал все, как она хочет… Но ей всегда было мало. Я не мог дать ей то, чего она искала».

В голосе Конрада нет ни тени упрека или раздражения. Он говорит так, словно излагает факты. А Таня нашла другого, в прошлом году у них родилась дочь. По случаю ее рождения женщина прислала Конраду открытку с фотографией малышки. Она такая милая и так похожа на Таню. Вместо того чтобы выбросить открытку (как он и хотел), Конрад сохранил ее и даже поставил в рамочку в гостиной.

– Как напоминание о том, что между вами не случилось, – заметил я.

– Да, – подтверждает Конрад, не поднимая на меня глаз.

– Это наверняка больно, – продолжаю я.

– Я рад за Таню. За то, что у нее все складывается благополучно. Что ей удалось стать счастливой.

– Но вам кажется, что вам не удалось… – говорю я.

– Не кажется. Так и есть. Я облажался.

Когда я высказал мысль, что он, видимо, где-то застрял и не знает, куда двигаться дальше, Конрад наконец поднял взгляд и кивнул: «Так и есть».

Сначала мне подумалось, что Конрада мучит тоска по однажды не сложившимся любовным отношениям, на которые он возлагал большие надежды. Он до сих пор не понимает, почему так вышло. Ведь уже не в первый раз его отношения не складываются. История повторяется. Но, кажется, все гораздо глубже и сложнее, чем выстраивание отношений и создание семьи. У Конрада нет увлечений. Он редко встречается со своими немногочисленными друзьями. Он трудится на нелюбимой работе – искусственные звезды вместо того, что действительно значимо для него. Да, он хорошо делает свою работу, но без души, чисто механически. По какой-то причине Конрад никак не может взять в жизни определенную высоту, найти то, что ему приносило бы радость. Чего-то не хватает. Но чего?

И я говорю:

– Такое впечатление, что вы ждете чего-то, а оно все никак не наступает. Жизнь идет. Люди заводят семьи, становятся счастливыми. Но для вас время остановилось. Может, именно это пугает вас по ночам?

Конрад возражает:

– Но это глупо. В жизни ничто не дается просто так. Нет смысла ждать. Надо самому брать жизнь в свои руки и создавать себя. Это мне и не удалось.

– Но ваша жизнь еще не закончилась.

– Однако у меня осталось не так много времени. В моем возрасте за школьную скамью уже не сядешь. И семью в 50 не заводят, – горько смеется Конрад. – У других уже внуки скоро пойдут.

– Тогда тем более важно разобраться, что с вами происходит. В процессе нашей работы мы выясним, что вас связывает и как вам выбраться из этой западни.

– Звучит неплохо, – отзывается Конрад, но его лицо ничего не выражает, поэтому мне трудно понять, что он имеет в виду. Словно мой наивный совет сохранять оптимизм разбился о суровую реальность. Но вместе с тем мне послышалась в его голосе слабая вспышка надежды. Хотя у меня и было ощущение, что 60 минут тянутся очень медленно, сеанс вдруг подошел к концу. И я чувствую, что времени не хватило: так много надо еще обсудить, я еще ничего толком не узнал о Конраде. Будто мы принялись за обед из нескольких блюд, но уже после первого нам принесли счет и убрали стол.

Когда я предложил Конраду встретиться снова, он не отказался. Но спросил, какая у меня методика работы. По его словам, он ожидал, что я дам ему несколько советов. Есть же тренинги типа «Как стать счастливым за 10 шагов» или что-то в этом роде. Конрад сам не верит в них, но все-таки ждет, что я дам ему именно такую программу.

– Звучит так, словно я должен вам дать инструкцию, как стать счастливым. Но разве это не будет очередным курсом переквалификации, которые так ни к чему и не привели?

Конрад задумчиво хмыкает. Я рассказываю ему о различных формах психотерапевтической работы: и о тех, что базируются на инструкциях и указаниях, и о том, что наши беседы должны быть в первую очередь максимально откровенными, чтобы мы смогли нащупать проблему.

– Разговаривать, как сейчас, тоже хорошо, – подытожил Конрад. С его слов, Ивонна – его сводная сестра – ему всю плешь проела и вынудила поговорить с кем-нибудь обо всем этом.

– Как вы чувствуете себя после нашего разговора? – спрашиваю я.

– Хорошо, – говорит он бесцветным голосом, так что непонятно, как это интерпретировать. Сеанс закончен. Конрад прощается. Его взгляд все такой же приветливый, но уставший, как и когда он только появился на пороге моего кабинета. Выходя, он тихо вздыхает.

После этого первого сеанса меня одолевали чувство беспомощности и неловкость. Будто что-то важное осталось невысказанным. Будто я что-то упустил. Вот только что? Я никак не мог избавиться от давящего чувства неудовлетворительного результата.

Ощущения, возникающие у меня как у специалиста при встрече с пациентом, особенно важны для психотерапии. Разумеется, то, что я чувствую, может быть связано с моими переживаниями, с моей неуверенностью; а может быть вызвано тем, что произошло во время сеанса. Это часть терапевтической работы – не игнорировать и не откидывать такие ощущения, но осознать их и обдумать, даже если они кажутся иррациональными и маловажными, поскольку за ними может что-то скрываться и они порой значимы для лечения пациента. Если хотите, это своего рода бутылка с запиской, выброшенная морем к моим ногам. У каждого человека свои ожидания от встреченных им людей, свои желания, свои страхи. И в них кроется история взаимоотношений между всеми нами. Существуют своего рода «унаследованные из прошлого ощущения», которые сопровождают нас в будущее. Все, что мы пережили в значимых для нас отношениях, становится частью нас, формирует тот шаблон, через который мы впоследствии смотрим на жизнь. От следующих отношений мы уже ждем того, что однажды с нами случилось, доброго и недоброго. Часто мы даже не замечаем, насколько сжились с нашими шаблонами.

Если, например, в прошлом мы имели негативный опыт, который заставляет нас теперь сомневаться в благих намерениях других, то, выстраивая следующие отношения, мы с недоверием относимся к человеку, скрываем от него свои чувства. Некоторые из нас в детстве чувствовали себя брошенными, родители их не поддерживали и не стеснялись срамить перед другими. В психотерапии принято говорить о переносе. Это значит, что мы распространяем прошлый опыт на новые ситуации. Если мы демонстрируем человеку недоверие, то он, естественно, будет испытывать негатив по отношению к нам. Он также станет вести себя с нами сдержанно и недоверчиво. Такая динамика называется в психоанализе контрпереносом: то, в чем мы подозреваем партнера, запускается в нем. Определенные поведенческие паттерны выносятся нами из любых отношений и распространяются на все последующие. Когда два человека встречаются, возникает сеть ожиданий и эмоций, и они обоюдонаправленны.

Чаще всего мы в состоянии соотнести реальность и наши ожидания и подстроиться под обстоятельства. Например, мы переживаем из-за того, что не нравимся окружающим, но можем открыться человеку, если видим, что наши опасения неоправданны. И все же мы носим глубоко в себе прежний негативный опыт, и он может в любую минуту лишить нас этой гибкости и сбить радары, которые будет сложно настроить на получение нового жизненного опыта. В психоанализе это называется внутренним искажением, и оно часто, но не всегда связано с нарушением личности. Мы фиксируемся на одном аспекте и видим в другом человеке своего обидчика. Из страха вновь пострадать мы даже избегаем вступать в серьезные отношения или обижаемся, злимся, разочаровываемся из-за мелочей, что только мешает людям налаживать с нами контакт. Они не хотят с нами связываться. Снова запускается цикл, когда мы не получаем того, чего так сильно желали – быть любимыми и понятыми, – зато повторяется опыт однажды не сложившихся отношений, а вместе с ним в некотором смысле и само прошлое. Часто мы не видим, что сами сделали все для того, чтобы болезненная ситуация возникла снова, как мы сами «назначаем» других людей на определенные роли. Мы ищем изменений вовне: «правильного партнера», «правильную работу», «правильное место жительства» – и не замечаем нечто внутри себя, что не дает нам покоя.

Особенность психоанализа в том и состоит, что терапевт подмечает эти переносы и контрпереносы и предлагает их обсудить, – это помогает осознать устоявшиеся паттерны поведения в отношениях с людьми и отрефлексировать свою долю участия в процессе. Кроме того, для терапевта важно соблюдать дистанцию, чтобы самому не впасть в собственные старые автоматизмы. Поэтому он должен отслеживать и прорабатывать свои чувства и эмоции, собственный контрперенос.

Как это проигрывается у Конрада? Трудно сказать после одной встречи. Я практически ничего еще не узнал из его биографии, о его отношениях в семье. Еще не знаю тех, кто сыграл важную роль в его судьбе. Несмотря на это, контакт установлен, зажглась слабая искра надежды, что лечение может быть успешным. Правда, есть опасение, что из этой слабой искры не возгорится пламя, она потухнет во мраке. Это тот случай, когда говорят: потенциал есть, но он не реализован. Похоже, что лейтмотив жизни Конрада «неспособность самореализоваться» проскальзывает даже в мелочах.

Всю следующую неделю мы с Конрадом пытались понять, сработаемся ли. И он поведал историю своей жизни. Печальную, хотя тон его при этом оставался ровным и безэмоциональным. Перед моим внутренним взором развернулась жизнь, с самого начала богатая на поражения и потери. Еще будучи совсем молодым, Конрад потерял родителей. Сначала умер отец, спустя пару лет – мать. Правда, обстоятельства их смерти так и остались для меня неясными.

По словам Конрада, он вырос в простой семье. Родился в 1970-х в маленьком городке на севере Германии. Он был поздним и единственным ребенком. У него есть сводная сестра от прежнего брака отца – Ивонна. Она старше и всегда жила в другом городе. Мать Конрада работала продавцом в магазине, пока не родила сына. Отец был дальнобойщиком и редко появлялся дома. Еще будучи ребенком, Конрад сильно скучал по отцу, хотя их отношения были отнюдь не близкими. Но ведь желанней всего всегда то, чего у тебя нет. Профессия отца возбуждала воображение маленького мальчика: он представлял, как отец едет где-то далеко-далеко и там с ним случаются разные приключения. Дома же отец был обычно уставшим и в дурном настроении, скупым на слова. Сын мало его интересовал. Однажды отец пообещал мальчику прийти на важный школьный матч по футболу, но в очередной раз «не успел, так как получил важный заказ». Тогда Конрад забил решающий гол в ворота противника.

– Но меня это не радовало.

– Потому что важного для вас человека, ради которого и был забит этот гол, на трибуне не было, – заканчиваю за него я.

– Обычное дело. Работа для него прежде всего.

В фантазиях Конрада отец был совсем другим. И мальчик мечтал однажды отправиться в путь вместе.

– Чтобы наконец узнать того отца, по которому вы так скучали.

– Да, но это оказалось не так здорово, – отмахивается Конрад.

Когда отец все же взял сына с собой в рейс, тот был уже юношей, и поездка его разочаровала: все время дорога, дорога, склады, автозаправки и спешка, а отец, как и дома, то молчал, то ворчал. Там Конрад не обрел отца, которого искал. Может, в каком-то другом месте, где-то дальше, куда не ведет ни одна из дорог?

Вспоминая родителей, Конрад рассказывает, что они очень старались, но больше занимались собой. «Они никогда по-настоящему не были рядом». Отец – в буквальном смысле. Мать – в переносном. Отправляясь в рейс, отец с ранних лет говорил Конраду: «Присматривай за мамой». И не без оснований. Со слов Конрада, она постоянно была в депрессии, хотя в доме это слово никогда не произносилось вслух. Когда отца не бывало дома, она днями не поднималась с постели. Только говорила: «Конни, приготовь себе что-нибудь сам сегодня». Мать была родом из Восточной Германии, из сельской местности. «Но она вовремя перебралась на Запад. До того, как выстроили стену». Ее родители, бабушка и дедушка Конрада, остались по ту сторону. Они так больше и не встретились. От старых времен осталось мало фотографий, на них мама «выглядела вполне счастливой». Но потом она «всегда пребывала в унылом настроении». Связано ли это с тоской по родному дому, Конрад не знает.

В школе он учился хорошо, учителя дали ему рекомендации для поступления в гимназию. Но там дела не заладились: он плохо сходился с одноклассниками. В седьмом классе завалил экзамены, после чего родители забрали его из гимназии, мотивируя тем, что ему лучше пойти в реальную школу и освоить какую-то профессию. Что он и сделал – выучился на механика. Но это оказалось скучным: «Работа нормальная, но не по душе».

Закончив реальную школу, Конрад попробовал все начать сначала и поступил в вечернюю школу, чтобы получить аттестат. Тогда ему было 19. У отца обнаружили рак легких, спустя несколько месяцев он умер. Конрад бросил вечернюю школу, хотя делал там успехи.

– Я уже не видел в этом особого смысла. Глупо. Ведь я хотел поступить в университет. Что-то пошло не так, – говорит Конрад.

– Может, из-за смерти отца. Будто вы учились ради него. А когда его не стало, исчезло и то, что придавало смысл вашим действиям, – предполагаю я.

– Не знаю. Я не хотел заниматься тем, чем занимался он. Он никогда особо не интересовался тем, что я делаю, – отвечает Конрад.

Бросить учебу – это не единственный странный поступок Конрада. Следующие годы он провел рядом с матерью, состояние которой становилось все более плачевным. Она умерла, когда Конрад был в отпуске на Майорке. Ему тогда уже исполнилось 25. Печальную новость сообщила соседка: «Она просто не проснулась». Когда Конрад вернулся, мать уже похоронили. Он ее даже не увидел. «Ее тут же отправили в крематорий и засыпали пепел в урну», – проговорил Конрад, и мне почудилось в его словах что-то странное. Он рассказывал об обстоятельствах смерти матери так, что я не стал бы утверждать, будто за фразой «Она просто не проснулась» не скрывается суицид, о деталях которого либо Конраду не сообщили, либо он сам ничего не хотел знать.

После смерти матери Конрад отправился в путешествие по Австралии и Новой Зеландии и странствовал несколько лет. Там он познакомился с женщиной, но сбежал назад в Германию, когда стало ясно, что между ними все серьезно. Все, что осталось от семьи, – сводная сестра Ивонна, с которой Конрад дружен, но которая все так же живет за сотни километров от него. С тех пор Конрад поменял не одну работу. Был техником. Пока в конце концов не нашел место в планетарии. Ему было за 30, когда завязались отношения с Таней. Продлились они несколько лет. Они даже жили вместе.

– Ну, конец вы уже знаете, – заключил Конрад. – С тех пор ничего нового.

Он смотрит на меня усталыми глазами, словно рассказ снова напомнил ему, какой тяжелый груз он тащит и как много обломков разбитых надежд осталось позади.

Когда я фиксирую историю Конрада, мне с трудом удается описать ту атмосферу, которая царила в кабинете, когда он говорил. Хотя он поведал мне уже все существенные детали своей жизни, которые порядком озадачили меня, во время сеансов я совершенно не двигался и ничего не чувствовал, будто парализованный. События и годы пролетали мимо. Вообще-то было немало ситуаций, которые должны были бы вызвать целый пласт болезненных ощущений: тоска по отцу, пустые и лишенные человеческой теплоты и радости отношения с матерью; разочарование от того, что не получил образование; ранняя утрата родителей; неудачи в личной жизни. Конрад ищет то, что не нашел даже в самом дальнем уголке света. Ведь это что-то спрятано в нем самом, он не может это отыскать. Но что это?

Конрад говорит, но при этом совершенно безучастен. Поэтому я снова и снова подсказываю ему какие-то эмоции, словно взываю к его сердцу, которое бьется где-то глубоко-глубоко: «Вам точно было нелегко». Или: «Наверняка это было грустно». Или еще: «Вы наверняка сильно тосковали». Конрад только отмахивался. Он ничего не отрицал, даже иной раз соглашался, но его чувства все равно оставались заблокированными. Я будто стоял перед запертыми дверями, стучался в окна, иногда погромче, словно настаивал на том, чтобы поговорить на темы, которые ему казались уже закрытыми. Люди традиционно представляют себе психоаналитика эдаким типом, который проникает в прошлое пациента. Вот и я пытаюсь нащупать вход во внутренний мир Конрада, а он навешивает все более крепкие замки.

Полагаю, Конрад сам с ранних лет так же стучался в чьи-то двери, как я в его, но ему никто не открыл; и в нем поселилась убежденность в том, что все попытки напрасны. Для него характерна фундаментальная покорность судьбе, похожая на материю до ее превращения в живую. Я почти готов расценить этот его страх открыться – паническую боязнь – как признак жизни. Страх ведь всегда означает желание жить. Вместе с тем его симптомы – и настоятельные просьбы сестры – все-таки сподвигли его обратиться к врачу. Где-то в самом дальнем уголке его души, видимо, теплится еще надежда, что кто-то в состоянии помочь ему.

– Пожалуй, вам было очень больно тогда. Если бы вы могли чувствовать, то эта боль испепелила бы вас. Ваши чувства под толщей льда. И мы оба сейчас не можем пробиться сквозь нее, – подытоживаю я в конце сеанса.

Конрад бросает на меня косой взгляд и отвечает привычным «Хм».

Тогда я уточняю, что значит этот хмык, а Конрад заявляет: «Не-не, всё нормально, по ходу, вы правы насчет льда». Но слова его снова звучат так, словно он хочет уклониться от ответа и сохранить дистанцию между нами. Создается впечатление, что он в принципе скептически относится то ли ко всему «психологическому», то ли к образным, метафорическим выражениям. «Я скорее рационалист», – говорит он, хотя лично я с самого начала догадывался, что он очень чувствительный человек.

Можно ли проблему Конрада описать так: у него нет доступа к собственным чувствам и, соответственно, к самому себе? Человеку необходим контакт с собой, иначе он не чувствует себя живым. Без этого жизнь бессмысленна и ущербна. В Конраде что-то прервало эту связь. И это что-то он вытеснил (не люблю использовать слово «вытеснение» из-за того, что оно вызывает нехорошие ассоциации и часто неправильно понимается). Дело не в том, что Конрад не может вспомнить травмирующее событие (он мне об этом уже рассказал), а в том, что разорвана нить, связывающая происшествие с пережитыми по поводу него чувствами. Тем не менее последние никуда не делись. Они спрятаны в подсознании и беспокоят его, не отпускают. Конрад явно прилагает массу усилий, чтобы не выпустить наружу болезненные воспоминания. Похоже, он стоит перед дилеммой: если он не получит доступ к миру своих внутренних переживаний, он так и не почувствует себя живым. Но если получит, на него непременно нахлынет боль.

Когда человек не в контакте с собой, его отношения с внешним миром бедны: безэмоциональные разговоры, когда слова теряют смысл, не резонируют в душе собеседника. Возможно, Конрад и сам не подозревает, сколько боли носит в себе, только это покрытое льдом море заставляет его снова и снова повторять: «Я не знаю. Я ничего не чувствую» или «Хм». Конрад так глубоко погрузился в свои мысли, пытаясь понять, о чем я говорю, что я задаюсь вопросом: а действительно ли терапия, предполагающая разговоры о внутренних переживаниях, нужна ему? Чем я могу помочь?

Иногда слов слишком мало, чтобы передать все те фантазии, идеи, которые занимают нас, и те, что второстепенны, все то, чем живет наша душа. В первые недели Конрад редко говорил о мечтах, о том, что его вдохновляет, чем он увлекается. Пока речь не зашла о Вселенной. Это было как яркая цветная клякса на сером полотне. Еще будучи ребенком, Конрад читал много научной фантастики, особенно любил научно-популярные книги об астрономии. Интерес к звездам сохранился по сей день. Конрад часто допоздна слушает подкасты или смотрит образовательные видео по астрономии. Работу в планетарии он также выбрал не случайно. Даже когда он жалуется, что имеет дело с искусственными звездами, в голосе слышен искренний интерес. Конрад поведал мне свою тайну: в юности он мечтал стать астрофизиком. Поэтому он и хотел все-таки получить аттестат², но не рассказывал об этом родителям. Лишь много позже, в ходе наших встреч, Конрад поделится со мной, что он по-прежнему работает над воплощением своей мечты в жизнь, хоть и другим путем, причем таким, о каком я и помыслить не мог в начале нашего знакомства.

Разговор о юношеском желании Конрада заниматься астрофизикой стал первым, когда мы по-настоящему пообщались и между нами установился контакт. Возможно, он почувствовал, что я тоже интересуюсь этой темой, – и все пространство кабинета немного оживилось. Завязался диалог. Мы обменивались знаниями о звездных системах, и в то же время мы словно говорили не о некой далекой планете, а о Конраде.

Он пересказывает содержание подкаста, из которого узнал об открытии планеты в соседней звездной системе. Эта планета находится в зоне, пригодной для жизни.

– То есть там существует жизнь? – спрашиваю я.

– Неизвестно. Скорее нет. На звезде, чьим спутником оказалась открытая планета, судя по всему, регулярно случаются вспышки, из-за чего она подвергается постоянному радиоактивному облучению. Если там что-то и существует, то ему просто не хватает времени эволюционировать. Только от вспышки до вспышки, пожары потухнут, и нужно снова всё начинать сначала. Возможно, у планеты вообще уже нет атмосферы, которая обеспечила бы жизнь.

– Хм, – произношу я, и в кабинете повисает тишина. Затем я добавляю: – Тогда там был бы пустынный, мертвый ландшафт.

– Да, но именно в этом что-то есть. Пустынная планета. Как ни странно, это всегда возбуждало во мне интерес, – возражает Конрад.

Когда он рассказывает о дальних пустынных мирах, его глаза оживают, голос становится энергичнее, как будто он чувствует себя живым там, где царит смерть. У меня самого возникли поэтические фантазии, правда, жутковатые: спутник вращается вокруг своей звезды, снова и снова очерчивает круг, словно в надежде подхватить от нее искру, которая породит жизнь. Но от звезды исходит лишь мертвый свет.

– Поразительно, – продолжает Конрад. – Как такое вообще может быть – планета у далекой звезды, где ничего нет, только пустота?

– Вы в том смысле, что Земля без жизни не имеет смысла? – уточняю я.

– Но также и притягательна… – отвечает Конрад и, помолчав, продолжает: – Планета ведь не чувствует этой бессмысленности.

– Потому что она не должна быть живой.

– Да, – подтверждает Конрад и смотрит на меня так, словно мое замечание его ошеломило.

Даже во Вселенной его восхищает скорее ее пустота, чем возможность жизни. «Ведь если где-то и есть живые существа, мы все равно никогда друг о друге не узнаем». В космосе такие чудовищные расстояния, что связь между объектами невозможна. Даже луч света затухает раньше, чем достигнет места назначения.

Луч света, размышляю я про себя, – это метафора для отношений. Конрад считает тщетным желание сблизиться с другим человеком, ведь расстояние между ними непреодолимо. Это также образ нашей с ним совместной работы, наших сеансов: Конрад не верит, что этот путь, вместо того чтобы открывать всё новые пространства пустоты в его душе, приведет к цели. Тем не менее он отправился в дорогу, ведь приходит на сеансы. Часть себя Конрад воспринимает как мертвую. Его привлекает пустота – непреодолимый интерес к Отсутствию. Он прослеживается в разных аспектах жизни. Словно безнадега – это его тайное утешение, а отсутствие чего-либо дает ощущение защищенности: он, окруженный пустотой, подобно лучу света, продирающемуся сквозь темноту, одинокий, не под прицелом глаз тех, кто мог бы осудить, не испытывает боли, но и не знает смысла в своем бытии.

Что же касается той части Конрада, которая хочет жить, нуждается в близких человеческих отношениях и в ответе на вопрос «Для чего я?», то мне кажется, что я уже улавливаю и ее голос. Ценно то, что Конрад вообще может найти образы, которые лучше всего описывают его внутренний космос, даже если он сам не видит связи между своими словами и ощущениями. Есть надежда, что тот, кто в состоянии подобрать подходящие слова для описания своего внутреннего мира, однажды будет понят другим человеком.

Во время сеанса я не рассказываю Конраду о связи, которая существует между тем, что он говорит, и тем, что происходит в его душе, поскольку считаю, что еще рано входить в едва приоткрывшуюся дверь. Уже на следующей неделе она снова захлопнется и душа Конрада погрузится в безжизненное состояние, а я буду ощущать беспомощность.

Спустя несколько недель пробных сеансов – а между тем уже наступил декабрь – мы с Конрадом решили начать собственно терапию после новогодних праздников, в январе. Мы договорились на три встречи в неделю. И не лежа на кушетке, а сидя друг напротив друга.

Бетонная стена

Как лучше работать с Конрадом? Каковы цели терапии? Чего ждет от сеансов он сам? Когда я задал эти вопросы, Конрад растерялся. «Лучше спать по ночам, – ответил он. – И как-то двигаться вперед. Ну, вообще, не могу точно сказать, к чему я хочу прийти».

«Разве не это цель нашей работы? Чтобы вы знали, чего хотите? И чтобы смогли решить, как вам жить дальше?» – предлагаю я.

Тут Конрад высказывает пожелание устроить свою личную жизнь. Но чтобы отношения не закончились так, как с Таней. Дойдет ли дело до детей? Он в этом сомневается. Не поздно ли? «Да и могу ли я быть отцом? А то, может, моим детям лучше вообще не появляться на свет», – говорит он.

«Моим детям лучше вообще не появляться на свет», – я мысленно повторил эту полную разочарования фразу. Пожалуй, в ней есть искра истины. Конрад чувствует, что детям необходимо то, чего он им дать не может, пока находится во власти пустоты. Снова это разочарование: он стоит на пороге второй половины жизни, лето подходит к концу, многие двери начинают закрываться перед ним. Удастся ли с помощью психотерапии что-то изменить? Как много времени она займет? Хватит ли Конраду времени? Или – даже в случае удачного исхода – он окажется в мире, который крутится без него, ему там не найдется места? Ведь цель терапии – не обязательно открытие новых возможностей. Именно возрастные клиенты чаще говорят о том, чтобы расстаться с напрасными надеждами, примириться с собственной судьбой. Пожалуй, и в случае Конрада целесообразно оплакать упущенные возможности. Но вместе с тем что-то во мне запротестовало: да нет же, кое-что еще можно осуществить!

Я считаю, что в случае Конрада вопрос об отношениях и детях можно также понимать и в переносном смысле. Ведь дети – это не обязательно малыши, рожденные в семье, но прежде всего способность Конрада принести в этот мир то, что имеет для него большое значение, то, что он может подарить другим. И за этим скрывается ключевой вопрос: умеет ли он любить? Как говорил Зигмунд Фрейд, «никогда мы не бываем настолько уязвимыми, как когда любим». Конрад понял это уже давно. Пожалуй, это и есть важный пункт, который будет мерилом успеха психотерапии: решится ли Конрад вновь открыть свое сердце тому, во что он действительно верит?

– Но вы же верите, что изменения произойдут? – спрашиваю его я.

– Честно говоря, не знаю. Я бы хотел этого. Но верю ли я в это… – Конрад так и не закончил свою мысль.

Тогда я говорю:

– Скорее всего, у нас обоих пока нет ответа на этот вопрос. Мы не знаем, что выйдет из наших встреч.

– Да, это одному Богу известно, – соглашается со мной Конрад.

Первые недели терапии были для меня мучительными. Я сильно уставал. Из-за того что мы встречались несколько раз в неделю, пустота Конрада захватывала все больше пространства в кабинете. Он рассказывал о своих буднях, работе, чаще о прежних отношениях с Таней. Но что бы он ни говорил, это похоже на повторяющуюся безуспешную попытку вдохнуть в пустыню жизнь. Он описывает события так, что я даже не знаю, как отреагировать. Вроде нет конкретной проблемы, никаких вопросов, требующих ответа, над которыми мы могли бы вместе подумать. Только голые факты из жизни, отчеты о происшествиях, анекдоты, в которых я не понимаю, где смеяться. Все чаще возникают паузы в разговоре. Иногда затяжные. Пустота. В это время во мне растет напряжение. Мне хочется прервать молчание замечанием или что-то уточнить. Но мои мысли словно парализованные – ничего толкового не приходит в голову. Только бессмысленное «Как дела на работе?» или «Что делали на выходных?». Но и это не помогает – разговор не принимает конструктивного направления, а снова и снова заходит в тупик. Конрад старается, но его ответы сухие и однозначные. Наши встречи всё больше напоминают бесконечные семейные посиделки, когда нечего уже сказать, только мучишься. И в попытке «убить время» больше ничего не делаешь. Я поглядываю на часы и испытываю облегчение, когда вижу, что сеанс скоро закончится, но вместе с тем неудовлетворенность: я так и не наладил контакт с Конрадом. Я успокаиваю себя мыслью, что завтра начну разговор по-другому.

Но назавтра все повторяется. Один сеанс похож на другой. Всякий раз Конрад производит впечатление беспомощного человека, который распространяет вокруг себя пустоту. Он не посылает в пространство никаких эмоций. Я же предпринимаю беспомощные попытки уловить хоть какой-то намек на эмоцию. Я говорю, что, возможно, он испытывает какие-то ощущения, пытаюсь угадать, что им движет. Но вопрос, о чем мы сегодня говорим, остается без ответа.

Один раз Конрад поведал о происшествии в планетарии, которое случилось накануне. Один посетитель, видимо, искал туалет и случайно забрел в кабинку механика. Ему стало любопытно, и, несмотря на замечание Конрада, что это служебное помещение, его невозможно было выпроводить. В конце концов Конрад стал вести себя так, словно в помещении никого, кроме него, не было, и человек удалился.

Истории, которые пациенты рассказывают на сеансе, всплывают не случайно. Часто между рассказом и тем, что в данный момент происходит в стенах психотерапевтического кабинета, существует ассоциативная связь. Даже если кажется, что история пришла на ум совершенно случайно, часто есть причина, почему вспомнилась именно она и почему она изложена именно так. Из детской психотерапии известно, что малыши еще не знают нужных слов, чтобы описать свое внутреннее состояние, поэтому они самовыражаются иным способом – в игре. Ребенок вряд ли скажет терапевту: «Я скучал по тебе», но в игре одна кукла заявит другой: «Я ухожу и не вернусь». А та ответит: «Не уходи, иначе я заплачу!» В работе с детьми без игрушек не обойтись.

В моем кабинете игрушек, подходящих для работы со взрослыми, нет. Но поле для игрового подхода все же остается: анекдоты и байки, сны и фантазии пациентов. Я внимательно слежу за повествованием, словно его действующие лица – игрушки, с которыми развлекается ребенок. Это не значит, что я отношусь к своим пациентам как к детям, но в каждом человеке на протяжении всей жизни остается ребенок, и он играет. Мы думаем не только словами, но и образами, и поступками.

Нельзя ограничивать варианты интерпретации рассказов пациента в ходе терапии и потому, что в каждом послании всегда есть несколько смыслов, перекрывающих друг друга. У меня складывается впечатление, что, рассказывая странные случаи из жизни, Конрад пытается донести до меня то, что имеет отношение к нашим терапевтическим сеансам, неосознанно, иносказательно, так, как доступно только ему. Это же касается навязчивого посетителя из планетария.

Проигрывая в голове сеанс, я думаю: «А ведь это история о нас двоих. Я – навязчивый посетитель, случайно попавший в кабинку механика. Он хочет от меня избавиться, я нарушаю его одиночество, которое успокаивает его. Но ему это не удается, я по-прежнему не сдвигаюсь с места, поэтому он игнорирует меня в надежде, что я сдамся. Очень меткая метафора для наших встреч. Ситуация в кабинке механика – отражение его психологической защиты. Он держится отстраненно, чтобы нам было невозможно наладить контакт друг с другом. Вероятно, он поступает так из страха, что я доберусь до его чувств. И есть другой Конрад, который в глубине души хочет, чтобы я до него достучался. Но он мне этого не расскажет. Как не признается, что внутри его души вовсе не пустота, а есть еще кто-то, с кем я пока не знаком».

Однако в ходе сеанса у меня не получается интуитивно понять скрытый смысл посланий Конрада. Они не трогают мое сердце, поэтому я разгадываю их, как головоломки, умственным усилием, из-за чего мои комментарии все время оказываются невпопад. А возможно, я сам боюсь эмоциональной связи с Конрадом: что, если он и правда вернется к жизни?

После рассказа о посетителе в кабинке механика я говорю Конраду: «Подозреваю, что вас сильно разозлил непрошеный гость». На что он бросает мне ничего не значащую фразу как подтверждение того, что я так и не понял сути сказанного. Видно, что он разочарован, однако и сам не понимает, что, собственно, он имел в виду. Он не может просто заявить: «Вы не понимаете меня, я совсем другое хотел вам сказать». Если бы это произошло, то процесс взаимопонимания сдвинулся бы с мертвой точки и луч света, выпущенный с планеты одного, достиг бы планеты другого. Но он уже снова замолчал и ушел в себя. И в этой динамике кроется доля переноса. Я для Конрада – тот, кто по определению не в состоянии его понять, вроде отца или матери в лице психотерапевта. Он сам всё делает для того, чтобы так было, общаясь экивоками. Возможно, я не только непонятливый, но еще и опасен для Конрада, от меня лучше держаться подальше.

Когда я спрашиваю у него, что он чувствует во время наших встреч, не испытывает ли он страх, рассказывая о себе, он отвечает:

– Страх – нет. Но я и не знаю, что должен испытывать во время сеанса. У меня такое ощущение, что меня ничто не трогает. Когда я здесь, мне ничего не приходит на ум.

– Когда вы дома, все по-другому? – спрашиваю я. – Вам на ум приходят мысли, которые вы хотели бы обсудить?

Конрад после недолгих размышлений отвечает:

– Нет. Я вижу, что что-то не так, но чтобы меня действительно что-то беспокоило… нет, ничего.

– Это «ничего» вы и приносите с собой на сеанс, – говорю я.

Такое чувство, что мое замечание нас дальше не продвинет и не наполнит пустоту пространства. Разве это не моя потребность заполнить пустоту? Разве не я не выношу ее? И не даю ли я тем самым понять Конраду, насколько не выношу то, что он держит в себе, и с этим надо что-то делать? Ведь это «ничто», которое определяет наши встречи, тяжко терпеть. Через пару минут молчания у меня начинает кружиться голова, мне трудно сосредоточиться – от такого состояния хочется поскорее избавиться, сказать что угодно, лишь бы нарушить тишину. Но если Конрад и впрямь носит это «ничто» в себе, как он научится обходиться со своей пустотой, если я ее постоянно заполняю? Может, как раз мне нужно позволить себе встречу с внутренним миром Конрада, чтобы между нами установилась связь?

На следующих сеансах я не вмешиваюсь, не пытаюсь найти объяснение, но стараюсь позволить пустоте прикоснуться ко мне. Все мои терапевтические действия ограничиваются теперь лишь тем, что я фиксирую чувства, которые возникают здесь и сейчас. В какой-то момент я говорю Конраду:

– Считаете, что сеанс сегодня мучительно долгий?

Он кидает взгляд на меня, и его голос звучит более оживленно, чем обычно:

– Да, мучительно долгий.

Он просит прощения, что от него мало толку, и я замечаю:

– Не пора ли уже высказать, что вас сейчас на самом деле беспокоит?

– Но я не знаю, поможет ли это. Полагаю, неприлично будет, если я скажу, что визиты к вам для меня мучение. Вы не виноваты. Вы все делаете правильно.

– Я сам чувствую, что сеанс тянется мучительно долго.

Конрад смотрит на меня глазами, полными удивления:

– Вы тоже мучитесь?

За все время это первый раз, когда он обращается ко мне лично, напрямую спрашивает о моих чувствах. Как психоаналитик я воздерживаюсь от комментариев о себе. Не потому, что я стараюсь сохранить нейтральную позицию, а потому, что необдуманно вылетевшее слово может стать источником раздражения или быть неправильно понятым, даже оскорбить. Я лечу пациента, а не себя. Рассказывая о себе, я занимаю время, предназначенное для него. Если я скажу Конраду: «Да, я считаю нашу встречу невыносимой», не прозвучит ли это как «Я считаю вас невыносимым»? Я так не считаю, но думаю, что для Конрада наша встреча невыносима. Именно это я и сказал ему, собравшись с мыслями.

Бог знает, как воспримет это Конрад, но он, похоже, сам чувствует некоторое облегчение:

– Вы меня удивили. Но приятно удивили.

Когда сеанс закончился и мы стали прощаться, он впервые показался мне более раскрепощенным. Может, это первый контакт? Понимание того, что мы оба можем испытывать одно и то же? Это для Конрада также значит, что с ним в помещении находится человек, который не просто сидит молча, а участвует в происходящем.

В основе эмоционального контакта лежит способность человека дать другому почувствовать то, что чувствует он сам, без слов. На этом взаимообмене основано все наше эмоциональное развитие. Когда ребенок испытывает страх, очень важно, чтобы он мог сообщить об этом матери или отцу: родители должны проникнуться, тоже обеспокоиться, но это чувство не должно отскочить от них, как мячик. Ребенок испытает облегчение, если будет знать, что его страх понятен другому человеку и тоже влияет на него. Только если родители по-настоящему проникаются чувствами малыша, но не позволяют себе впасть в панику, они могут успокоить его. Это основа того, что называется «быть понятым»: эмоциональный взаимообмен. В психоанализе данный процесс называется включенностью, то есть принятием и переработкой чужих чувств.

Когда родитель закрывается, уклоняется от контакта, будто отсутствует, ребенок остается один на один с неописуемым страхом, не может от этого чувства избавиться, преобразовать его, в нем закрепится невыносимое напряжение. Его попытки донести информацию будут всё более отчаянными, поступки – всё более радикальными, голос – более настойчивым, пока его не услышат. Но если ничто из этого не поможет, если устойчивая связь с внутренним «я» другого человека отсутствует – поскольку родители эмоционально холодные, как отец Конрада, или в депрессивном оцепенении, как его мать, – тогда собственные чувства остаются непонятыми, для них нет подходящих слов. В душе появляется дыра, которая разрастается в огромную яму, если травмирующий опыт повторяется. Там, где мы не были поняты, мы не способны понять себя сами.

Мне кажется, я понял, что с Конрадом нужно прежде всего установить контакт на базовом уровне, дать ему почувствовать, что он может достучаться до меня, действительно способен вызвать во мне что-то, даже если это только мучительная пустота. В тот раз мне показалось, что между нами впервые состоялся такой контакт. И Конрад тоже почувствовал это. Отсюда и облегчение в конце сеанса, словно он освободился от чего-то.

И действительно, качество наших встреч в следующие несколько месяцев существенно изменилось. Конрад стал рассказывать о своем прошлом более эмоционально. И его слова не повисали в пустоте, а достигали цели.

Он рассказал, что, сколько себя помнит, никогда ничем не горел по-настоящему. Еще ребенком, когда его футбольная команда взяла кубок и все ликовали от восторга, он тоже радовался, вернее, делал вид, изображал чувства, которых в реальности не испытывал. Он старался пробудить их в себе, но, даже когда он держал в руках приз и передавал его товарищам, в нем ничто не колыхнулось. Он кричал как чокнутый, так, что все странно смотрели на него, настолько утрированной выглядела его радость.

– Вы кричали от радости, но звучало это неискренне, – говорю я.

Та же история и в юности. Он был замкнутым, не «самым звонким», но тем не менее у него были друзья, с ними он «делал то, чем обычно занимаются в этом возрасте». Но даже когда он познакомился с девочкой и впервые поцеловался, он ничего не почувствовал. «Меня это напрягало, но я притворился, что мне нравится. Друзьям я потом сказал, что это было круто, хотя в действительности был рад, что всё уже позади».

На школьном выпускном всем было весело. Вместе со всеми он напился, горланил песни, фотографировался, но не от души. Его часто мучила совесть из-за того, что ему приходилось обманывать людей, демонстрируя эмоции, которые он на самом деле не испытывал. Наверное, его друзья даже не догадывались, что Конрад вовсе не тот, за кого себя выдает. Что же в нем настоящего?

– Что было, когда ваши родители умерли? – спрашиваю я Конрада.

– Отец умер довольно быстро. У него давно появились симптомы. Специфический кашель. Однажды я даже видел, как он сплевывал кровь. Несмотря на это, он продолжал ездить в рейсы. По врачам он не ходил. Только в самом конце, когда уже было поздно. В больницу его доставили из водительской кабины, там он прожил еще пару недель. Там и умер. Нас вызвали в больницу. Когда я приехал, он был уже мертв, но мне разрешили подойти к нему. Когда я его увидел… ну, вы знаете, как выглядит мертвый. Как живой, только очень бледный и застывший. Это человек, которого ты знаешь всю жизнь, и в то же время чужой. Правда, мой отец был таким и при жизни. Я смотрел и ждал, что он откроет глаза. Было такое ощущение, что он должен мне еще что-то сказать. Я смотрел на его рот. Но он молчал.

Когда спустя несколько лет умерла мать, Конрад испытал облегчение. По непонятным причинам последние годы жизни она провела в постели, не могла сама даже сходить в туалет, хотя врачи не обнаружили ничего, что могло бы объяснить ее состояние, кроме микроинсульта. Конрад помогал ухаживать за ней. «Ничего приятного в этом не было. Это была уже не она. Только умирающее тело».

На мой вопрос, как он воспринял сообщение о ее смерти, Конрад отвечает:

– Я испугался. Я как раз отдыхал на Майорке со своим школьным другом. Он спросил меня: «Что случилось, Конни?» Я сказал: «Мама умерла». У него слезы навернулись на глаза. И тут я вдруг сам завыл, как дворовый пес. Потом сказал, что я в порядке и хорошо, что для нее все закончилось. Но я плакал и не мог остановиться. А потом в один миг перестал. С тех пор я больше никогда не плакал. По дороге домой, в самолете, я уже обдумывал план дальнейших действий. Похороны были мучением. Все эти люди, которые выражали соболезнования. Я хотел одного – чтобы меня оставили в покое, чтобы не было никаких мыслей.

– В одночасье в вашу кабинку механика набежало слишком много людей, которые ждали от вас проявления чувств, – продолжаю за него я.

– Но мне не было так уж грустно, – говорит Конрад. – Я скорее испытывал сильный стресс.

– Но не на похоронах, – уточняю я. – На Майорке вы что-то почувствовали. Думаю, в слезах друга вы увидели свою боль.

– После смерти мамы я подумал: теперь в моей жизни начнется новый этап. Пора упаковывать вещи.

Конрад решил уехать из Германии. Он отправился в кругосветное путешествие. Однако, если его послушать, это приключение вовсе не освободило его. Оно скорее было бегством, отчаянной попыткой уйти от того, что гналось за Конрадом по всему свету. Он брался то за одну работу, то за другую. Нигде не задерживался дольше чем на пару недель, а то и дней. Так он жил много лет.

– Я повидал такие красивые места, – рассказывает Конрад. – Но всюду мне было плохо. И так на протяжении всего путешествия, хотя именно ради этого я отправился в путь: почувствовать себя хорошо… – Конрад молчит, проходят минуты, и он заговаривает снова: – Худший момент был в Новой Зеландии. Прошлое осталось в Германии. Я не был ни к чему привязан, не должен был ни о ком заботиться. Сомневаюсь, что я вообще хотел возвращаться домой. Тогда я познакомился с Люси. Она тоже была туристкой, из США, чуть постарше меня. Между нами возникло полное взаимопонимание. Мы стали путешествовать вместе, исколесили всю страну, видели разные города – Веллингтон и Окленд, – но прежде всего дикую природу, которая простиралась вдоль побережья… Я был в красивейшем месте на свете с красивейшей женщиной, какую когда-либо встречал. Было лето. Мы с Люси расположились на покрывале перед входом в кемпинг. Обнимались. А потом она спросила меня, счастлив ли я. – Конрад сглотнул, я впервые заметил в нем движение чувств. – Я ответил: «Конечно». Но это была неправда. Я не был счастлив. Хуже того, все оставалось так же, как всегда, как раньше в Германии, как в любом другом месте и в любое другое время. И в Новой Зеландии ничего не изменилось. На следующий день я сказал Люси, что у меня появились срочные семейные дела в Германии, я скоро вернусь, и улетел. Я никогда ей так и не написал и не позвонил, не отвечал на ее сообщения, даже когда они были полны отчаяния. Думаю, она мне этого никогда не простит.

– Вы ее сильно обидели, – констатирую я.

– Да. – Глаза Конрада будто остекленели.

– Вы и себя обидели, – продолжаю я.

Пока Конрад рассказывает о своем путешествии, перед моим внутренним взором разворачивается картина: он и Люси летом, в ночи, в Новой Зеландии, кутаются в одеяла, над головой высокое звездное небо. И в тот момент, когда к нему прижимается живое, любящее существо, он вдруг вспоминает, что не принадлежит этому миру, что он с другой, далекой планеты, случайно залетел на Землю. Когда он обнимал Люси, в нем шевельнулось что-то человеческое. И оно может обратить его в земного жителя. Но тогда он навсегда потеряет свою родину – далекую звезду. Ему пора в обратный путь, хотя боль одолевает его сердце. Не сейчас.

Несмотря на все это, я вижу луч света: Конрад осознаёт, как сильно ему чего-то не хватает, того, для чего он еще не знает слов, что скрывается за фразой «Ты счастлив?». Полагаю, он понимает, что речь идет о желании не только обнять другого человека, но и испытывать в этот миг определенные эмоции, душевный порыв. Но он лишен этого. Один из немногих моментов в ходе терапии, когда Конрад здесь и сейчас почувствовал нечто, похожее на боль. А вместе с тем в нем шевельнулось что-то живое, ведь мертвые ничего уже не чувствуют. Оно запрятано глубоко в самом укромном уголке души; сам же Конрад превратился в пустынную планету, и его пустыня все разрастается, проникая даже в наши с ним беседы. Для него «живой Конрад» представляет опасность, поскольку не поддается контролю и может погрузить его во всю ту боль и тоску, которые с ним сопряжены. Поэтому он просто отключает эту часть себя, держится от нее подальше, и уж тем более подальше от Люси. Если он поддастся эмоциям, то им овладеет паника. Именно поэтому он сбежал от Люси, это была своего рода паническая атака.

Мы проработали с Конрадом уже год. Незадолго до рождественских каникул он рассказывает свой сон (сны – часть нашей психики, которую невозможно контролировать).

– В выходные, в ночь с субботы на воскресенье, я снова проснулся от приступа паники. В последние месяцы такого не случалось. Без понятия, что вдруг опять. Может, потому что я все выходные провел в одиночестве. Но в этот раз я кое-что помню.

– В смысле сон? – уточняю я.

– Да. Не знаю, это было так реалистично. Мне потребовалось время, чтобы снова прийти в себя… Будто я в Чернобыле. Спустя 30 лет после аварии. Я с группой туристов в автобусе. Мы едем по зоне отчуждения. Подъезжаем почти к самому реактору, короче, к бетонному саркофагу. Жуткое ощущение: в нем трещины. Я говорю: «Поехали отсюда!» И тут меня резко ослепила вспышка, а потом опять всё как ни в чем не бывало. Все тот же пейзаж, и я не сгорел. И такая тишина. В следующее мгновение я понимаю, что все вокруг излучает радиацию. Я сам облучен, радиация проникла внутрь меня, ведь на мне нет никаких защитных средств. Во сне я знаю, что у меня лучевая болезнь. И тут я испугался, стал задыхаться, соскочил с постели, кинулся к окну, покурил. Только под утро я успокоился.

Сон – воплощение того ужаса, который сидит в Конраде. Сам факт, что мужчина его увидел и даже запомнил, – для меня знак того, что внутри него началось определенное движение. Сны с точки зрения психоанализа – попытка психики осознать неосознаваемое. Иногда в них содержится то, что на языке психоаналитиков называется вытесненным. А иногда и то, что вообще прошло мимо сознания, как, кажется, в случае с Конрадом. Прежде чем смочь говорить о чем-то, мы сначала проживаем это во снах, в виде образов, интуитивно. Возможность рассказать появляется лишь в конце длинного пути, даже терапевтического. То, что беспокоит человека, он проигрывает внутри себя тысячи раз различными способами: в виде снов, образов, – прежде чем облачить в слова. Как психоаналитику, мне малоинтересно просто извлечь вытесненные воспоминания; гораздо больше меня занимает вопрос, как вообще возникают мысли, чувства – душевная жизнь. Видеть сны – своего рода первая ступенька к обдумыванию, другими словами, сон – островок, который возвышается над поверхностью океана безымянных состояний. О чем говорит сон Конрада? Конечно, у меня нет сонника, однако, обсуждая его содержание с Конрадом, я могу приблизиться к его пониманию. Почти час мы с ним посвятили этому сну.

Терапия все больше приближает Конрада к опасному ядру в его душе, в которой есть не только безжизненная пустыня, но и то, что все больше разрушает его, своего рода источник радиации. Даже если катастрофа случилась «30 лет назад», от нее по-прежнему исходит ядовитое излучение. Ведь быть невидимкой, не чувствовать себя любимым – катастрофа для человека, не подвластная времени. И вот он уже воздвиг вокруг этой зоны саркофаг, похоронив в нем свое чувственное «я». Саркофаг защищает его, но в то же время отрезает от эмоциональной жизни. Впервые за все время нашей терапевтической работы Конрад осознаёт, насколько ему больно. Сон дал нам метафору, которую мы будем использовать в терапии снова и снова: саркофаг.

– Это способ, которым вы до сих пор пытались справиться со своими чувствами. И это был лучший выход в ситуации, когда другой помощи ждать неоткуда, – объясняю я Конраду.

Он некоторое время молчит, но на этот раз тишина уже не гнетущая – наоборот. Кажется, словно внутри Конрада что-то происходит, как будто он борется с чем-то внутри себя. Вероятно, движение души, которое он пытается снова взять под контроль, побороть в себе? Несколько неуверенным голосом он наконец спрашивает:

– А что в этом саркофаге?

Я молчу. У меня нет ответа.

– Жутко, всю ночь после этого сна меня не покидало ощущение кошмара и опасности, – говорит Конрад.

Конрад описывает, что ему приходит в голову в связи с образом лучевой болезни: быть живым мертвецом, страдать от «синдрома ходячего мертвеца». По лицу человека этого не видно, он ходит, как все, через несколько дней после аварии, будто здоровый. Но в клетках своего тела он уже носит смерть. Конрад говорит, что никто не должен приближаться к «облученному человеку», иначе он сам будет облучен, «особенно это касается беременных женщин». Короче, никто, в ком есть жизнь.

На это я говорю:

– Мне кажется, что это прообраз того, как вы сами воспринимаете себя, как воспринимали еще до терапии, например в Новой Зеландии. Похороненным заживо, будто внутри вас есть то, что уничтожает все жизненные силы и все важные для вас отношения.

– Но туда ведь нельзя войти – в реактор, – произносит Конрад. – Ничто там не выживет. Там ничто не может выжить. Я читал: внутри есть только один черный гриб и он разрастется повсюду. Он приспособился к окружающей среде, питается радиацией. Думаю, лучше не входить.

– Вы боитесь втянуть в этот ужас остальных, – предполагаю я. – Отдать другим то, что носите в себе: вы не делаете их счастливыми, вы причиняете им боль. Как несчастной Люси. Вероятно, вы боитесь, что и меня надо защищать от содержимого саркофага.

Конрад глубоко вздыхает, это больше похоже на всхлип, но ничего не отвечает. Думаю, он сам жаждет моей помощи, но это палка о двух концах. Ведь я тоже веду его по мертвой пустыне его души к ее радиоактивному ядру. Даже не знаю, правильный ли этот путь, не представляет ли он реальной угрозы для Конрада, не разрушит ли наша работа его психику окончательно. Решающий вопрос: сможет ли он найти на этом пути то, что удержит его, сделает боль и страх терпимыми. Наши терапевтические отношения. Насколько они устойчивы, насколько Конрад доверяет мне? С ним по-прежнему очень сложно установить связь. В каком-то смысле мне тоже «страшно», я не уверен, что терапевтический процесс возможно удерживать под контролем. Меня начинает подташнивать: что, если я протяну ему руку помощи, а он не ухватится за нее и окончательно потеряет равновесие? Или ухватится, но я не смогу его удержать? Тот факт, что я осознал один из важнейших аспектов его сна лишь несколько дней спустя, когда говорить об этом было уже поздно, вполне соответствует моим личным страхам: Конрад поведал мне свой сон незадолго до зимних каникул, мы не увидимся больше трех недель. То видение также указывает на его страх перед тем, что может случиться, если он прорвется сквозь бетонную стену саркофага, а меня не будет рядом, причем несколько недель, которые покажутся ему нескончаемо долгими. С огорчением должен признать, что до этого момента я не замечал, как сильно Конрад уже пытается дотянуться до моей руки.

Катакомбы собственного «я»

Пошел второй год лечения. Конрад вернулся с рождественских каникул в плохой форме. Все это время он чувствовал себя отвратительно, почему – не знает. Почти все каникулы он провел в одиночестве, включая Рождество, но это его не сильно беспокоило: «Я не обращаю на это внимания». От приглашений друзей он отказался, сходив только на вечеринку в канун Нового года, но от этого стало еще хуже. Незадолго до полуночи он почувствовал такую тошноту, что едва мог терпеть.

– Какой-то страх, или – не знаю – будто белый свет вот-вот погаснет, или что-то в этом роде. Будто я не совсем на вечеринке и это все не по-настоящему. Я был рад вернуться домой и снова остаться в одиночестве. Вообще все три недели я был в таком сильном напряжении.

– Возможно, вам было тяжело оттого, что терапия не проводилась? Что меня не было рядом? – спрашиваю я.

Конрад подхватывает первую версию:

– Хм, да, может быть, отчасти сеансов мне не хватало. Возможно, они поддержали бы меня. Думаю, благодаря им я более стабилен. Я часто ловил себя на мысли: «Черт, этот перерыв». А есть вещи, от которых я хотел бы избавиться. Но потом смирился.

Конрад описывает меня и терапию не как отношения двух людей, между которыми существует эмоциональная связь, а скорее функционально, как терапевта с таблеткой, которую глотаешь, чтобы почувствовать себя лучше. Но его слова также свидетельствуют о том, что лечение для него приобрело большое значение.

На сеансах Конрад рассказывает новые сновидения. Меня удивляет, насколько изобретательна – даже чертовски креативна – его психика. Конраду снятся разруха, преследователи, гоняющиеся за ним по улицам заброшенного города, снова и снова лучевая болезнь, космический корабль, оказавшийся на пути нейтронной звезды, сияющего остатка взрыва. Чтобы увернуться, Конрад запускает двигатель на полную мощность, но притяжение слишком сильно, скорость космического судна слишком мала, его вырывает из корабля, он «прилипает» к гладкой поверхности «удивительно холодной звезды», не имея возможности пошевелиться, и в конце концов чудовищная сила гравитации расплющивает его.

Психика Конрада во сне постоянно создает катастрофические ситуации, в которых он ищет решение и не находит. Снова и снова он пытается убежать от угрозы, но безуспешно: слабый двигатель, город, в котором заперты все дома. В его снах всегда нет выхода, шанса на счастливый поворот событий, ни одного человека, который помог бы ему. Даже в собственных снах он одинок. Если сны иллюстрируют внутренний мир человека, то в мире Конрада нет спасения и нет отношений – он не может вырваться из себя, как космический корабль не способен противостоять притяжению нейтронной звезды. Мы называем то, чего он боится, катастрофой – это слово с расплывчатым значением, оно лучше всего выражает неконкретное внутреннее состояние. То, что описывает Конрад, – странные, деперсонализированные состояния, паника, – по-моему, проистекают из глубокого страха потерять свою внутреннюю структуру. Тошнотворное чувство, охватившее меня еще до рождественских каникул, вновь дает знать о себе во время рассказов Конрада. Думаю, мне нужно быть очень осторожным и осмотрительным. Конрад вступает в чувствительную фазу, когда его саркофаг становится все более хрупким, ведь этот бетон поддерживал и стабилизировал его. В то же время надежда есть только в том случае, если саркофаг откроется. «Отношения вместо бетона» – вот, пожалуй, самая краткая формула для определения результата нашей работы. Иногда Конраду удается выразить себя, пусть в виде сна, который он мне описывает. Но часто это не срабатывает. Иной раз на сеансах возникает состояние, которое я называю дрейфом. Конрад молчит, но не как человек, который размышляет, а как будто его внимание засасывает что-то внутри него. Тогда я не знаю, что с ним, грустит ли он или озабочен. Он просто как будто «ушел».

– Где вы? – спрашиваю я его.

Конрад тут же приходит в себя и отвечает, используя психологическую защиту:

– Что? Я просто думал, что приготовить сегодня на ужин.

Дверь в его внутренний мир закрыта даже для него самого. Мне кажется, он сам не знает, где только что был, и заполняет пустоту внутри себя чем-то неважным. В такие моменты мне становится жутко, потому что дверь между нами тоже закрывается и внутри него происходит то, что остается полностью скрытым от меня. Что-то тревожит его, наполняя будничную жизнь смыслами, но я не знаю какими. Навязчивые идеи? Странности поведения, симптомы процесса внутреннего распада? Или он всегда был таким и только сейчас открылся мне?

Конрад опоздал на автобус по дороге с работы. По какой-то необъяснимой причине он не просто раздосадован, а настолько глубоко задет, что аж оцепенел. Он стоит, подъезжает следующий автобус, он хочет сесть в него, но не может. Он прикован к месту, видит, как открывается и закрывается дверь, – беспомощный и злой, – и автобус уезжает. Так он пропускает несколько автобусов, пока ему не удается выйти из ступора, сесть в салон и доехать до дома. Вместе мы пытаемся понять, что могло произойти. «У вас есть какие-то соображения на этот счет?» – спрашиваю я. Но у Конрада нет идей, он описывает свое состояние так: он сам, его тело, разум «сжались до одной точки в пространстве». Может, пропущенный автобус ассоциируется у него с жизнью, в которую он никак не может попасть? Той, которую он упускает? Это настолько его расстраивает, что он позволяет ей проходить мимо, не включается в нее, даже когда появляется такая возможность. Однако вряд ли эти очевидные интерпретации справедливы. Мое мышление в этот момент тоже заблокировано. В подобных состояниях внутреннее и внешнее как будто размываются. Можно сказать, что опыт сновидения вплетается в повседневную жизнь Конрада, что-то настолько угрожающее приближается к нему, что порой ему становится все труднее отделить внутренний опыт от явлений окружающего мира. Сцену с автобусом он переживает так же, как сон о нейтронной звезде, от которого он не может увернуться. Но это не игра разума, не метафора, не сон, а конкретное поведение.

Одна из важнейших задач нашей психики – отделить воображаемое, внутреннее, от действительного, внешнего. Это разделение обеспечивает нам наше «я», в психоанализе в связи с этим говорят о проверке реальности. Данная способность не врожденная, а вырабатывается в детстве и, вероятно, никогда не может быть освоена в полной мере. Сон и бодрствование гораздо труднее различить, чем мы готовы признать. Чем больше внутренний мир загружен аффектами, «радиоактивной материей», тем мощнее давление, которому подвергается «я». Внутренний опыт прорывается наружу, проявляясь в конкретных действиях; мы перестаем различать, где явь, не можем взглянуть на себя со стороны и, следовательно, не можем судить о себе и своем «я». Конрад больше не может сказать: «Мне кажется, я не двигаюсь с места, пока остальные двигаются вперед». Он просто не идет на автобусную остановку – он говорит уже не словами, а действиями.

Психотерапия – поиск слов для внутренних переживаний, проникновение в голову. Обдумывание – это установление связи между внутренним импульсом и действием, осознание своих поступков. Если мы не способны к рефлексии, границы нашего «я» оказываются под угрозой. В этом смысле уход в нечувствование (так сказать, блокировка души) становится защитной мерой, предотвращающей разрушение нашего «я». Не это ли угрожает Конраду? Неужели терапия запускает процесс, который буквально сводит его с ума? Я вспоминаю страх, с которым Конрад начинал терапию, стену, которую он воздвиг вокруг себя, чтобы ни одна эмоция не проскользнула внутрь. Только сейчас уже понятно, как сильно Конрад хотел защититься от того, что могло разрушить его изнутри.

Самое страшное случилось в середине второго года терапии. Конрад рассказывает мне, как он после сеанса едет на велосипеде домой через весь город. Сам не зная почему, во время движения он закрывает глаза и продолжает путь. Мне неизвестно, действительно ли Конрад ехал с закрытыми глазами, или ему просто так показалось, вариант дрейфа, так сказать. Но я реально почувствовал опасность: а вдруг с ним что-то случится? Конрад, напротив, рассказывал об этом эпизоде очень спокойно, со странным, свойственным ему с самого начала наших встреч безразличием. Я нервничаю, мне вдруг захотелось схватить Конрада за руку, как будто в моем воображении он может сорваться вниз по склону, если я его сейчас не ухвачу. Я не поддаюсь порыву, но бурная фантазия заставляет меня сказать (пожалуй, даже слишком громко): «То, что вы описываете, меня пугает».

Конрад удивленно поднимает глаза, смотрит на меня. На мгновение у меня возникает ощущение, что мне удалось достучаться до него; мне кажется, что он вдруг осознал свой страх через испуг в моих глазах и между нами открылся проход. Он сглатывает и говорит: «Простите, я не хотел».

Это деликатная фаза любой терапии, когда пациент вступает в контакт со своим раненым «я», освобождается от собственных защит и открывает двери в давно закрытые пространства души. Но только так может зародиться что-то новое. Ведь речь именно о том, чтобы осознать, что вам больше не нужны защиты, что сегодняшний день отличается от вчерашнего. Контакт с собственным эмоциональным миром может быть целительным или угнетающим. Порой тут тонкая грань.

Состояние Конрада пробуждает во мне желание унять собственные эмоции, как будто я хочу помешать ему слишком быстро ослабить защиту. В кабинете царит невыразимый страх, беспричинный, ни перед чем, жуткое нечто, которое просто есть. Но – и это важно – не только Конрад, но и я чувствую этот страх. На одном из сеансов я говорю в тревожно-напряженной тишине: «Думаю, мы оба сейчас там, перед саркофагом». Ощущение, что время медленно тянется, посещавшее меня раньше во время сеансов, ушло, но теперь напряжение и тревога берут верх. У Конрада часто дрожит голос на наших встречах, при каждом удобном случае он повторяет: «Мне страшно. Так холодно».

И действительно, хотя на улице сентябрь и еще тепло, Конраду так холодно, что он тянется к одеялу, лежащему рядом с креслом.

Однажды ему приснился мальчик, запертый в подвале «глубоко под землей». Там так темно, что он сомневается, не ослеп ли он. Он ощупывает стены в поисках выхода, но повсюду только холодный камень. Его охватывает паника, он зовет на помощь. Он знает, что по ту сторону стены кто-то точно есть, но не слышит его. Во сне Конрад вдруг понимает, что видит сон, но не может пробудиться. Как будто он, как и мальчик, теперь заперт в собственных грезах. Он видит себя лежащим в своей постели, вокруг темно, нигде нет окон, – он кричит, пока не вырывается из сна. В ужасе он включает свет. Конрад испытывает облегчение, когда понимает, что с его глазами все в порядке, но с тех пор спит только с включенным светом. Приступы паники, которые будили его по ночам в начале лечения, наконец обрели форму снов. Это страх, замурованный в пустых подземельях его души, где никто не слышит криков, где он беспомощен и слеп.

Несмотря на весь ужас, сон намекает и на что-то новое: проскальзывает мысль, что есть тот, кто может помочь, хоть образ его смутный и находится он вне досягаемости, за стеной. Это еще не воплощение кабинета психотерапевта с дверями и окнами, где существует взаимопроникновение между внутренним и внешним, где возможна связь между ним и другим человеком. Тем не менее во сне уже нет безнадеги, он скорее свидетельствует об отчаянной попытке нащупать выход.

Как годичные кольца дерева сужаются к центру, так Конрад с каждым разом ухватывает всё новые нити в своей биографии. Событие уже знакомое, но каждый раз, когда он рассказывает о нем, его описания становятся всё более яркими, обрастают деталями, которые он всегда помнил, но считал малозначительными. Конрад рассказывает, и в это время в кабинете появляется маленький мальчик. Я сопереживаю ему. Его рассказ трогает меня за живое. Конрад описывает мир, погрузившийся в глубокую меланхолию, а точнее, в психическую болезнь – болезнь его матери. В ходе разговора он замечает, что, возможно, дома все было «не так уж и нормально, но в детстве ты не задаешься такими вопросами».

Но прежде чем заговорить о тяжелых воспоминаниях, ему надо вспомнить о чем-то хорошем – о матери, которая бывала не только в угнетенном и безрадостном настроении. Случались ведь и лучшие времена. В присутствии отца мать «брала себя в руки». Когда он бывал дома, она готовила ужин, занималась Конрадом и хозяйством, не просто отправляла его спать, как обычно, а читала сказку на ночь. Тогда он слушал ее голос с закрытыми глазами, прижимался к ней и медленно засыпал.

Я буквально чувствую, как трудно Конраду говорить о «другой» матери. Я пытаюсь поддержать его. Нелегко найти слова, чтобы рассказать о темной стороне своей биографии. Многие пациенты испытывают потребность воздерживаться от любых упреков в адрес родителей, особенно если их личная история отмечена глубокой обидой на взрослых, – они стараются припомнить хорошее, и оно почти всегда находится. Ни один ребенок не может прожить это чувство, даже в воспоминаниях. Но важно описывать события такими, какими они были, или, по крайней мере, так, как Конрад действительно их пережил. Потому что, на мой взгляд, только так можно понять суть его бесконечных поисков.

По словам Конрада, пока отец был в разъездах, матери было труднее «взять себя в руки». День ото дня ей становилось все хуже. «Как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух, пока он окончательно не сдуется и не будет валяться без признаков жизни».

Конрад описывает разные сцены из воспоминаний. Из них я выбрал особенно значимые.

Конраду восемь лет, отец в рейсе. Мать лежит в постели, уже полдень. Мальчик уже знает это ее состояние, но в тот день он не может вынести ее вида, затемненной комнаты, «этой гнетущей тишины в квартире». Он хочет придумать что-нибудь, что заставило бы маму почувствовать себя лучше, и решает сварить ей суп. Маленький мальчик, который уже привык готовить сам, гремит кастрюлями и напевает себе под нос, получая большое удовольствие. Вдруг в дверях появляется мать. «Конни!» – зовет она, и Конрад удивленно оборачивается. Он радуется, увидев мать, думает, что ему удалось взбодрить ее, хочет похвастаться тем, что «наколдовал» для нее, начинает рассказывать, но мать перебивает его: «Конни, не обязательно так шуметь!» Когда до нее доходит, что Конрад старался для нее, ей становится стыдно за свои слова. Она извиняется. Теперь она еще более подавлена. Она не была плохим человеком. «Но она не могла иначе. Для нее все было “слишком”. Ей и меня было слишком много». Мать снова отправляется в постель, а Конрад приносит ей суп. «Поставь сюда, Конни! Спасибо», – просит она. Когда он заглядывает к ней несколько часов спустя, то видит, что она не притронулась к еде. Так продолжалось несколько недель. Но потом она вдруг снова начинала мыться, приводить себя в порядок и заниматься домашними делами. «Тогда я понимал: папа скоро вернется. Для него она могла встать с постели. Для меня – нет».

Полагаю, в этом кроются глубокая обида и чувство беспомощности: почему отцу удается вернуть мать к жизни, а ему нет? Однако сомневаюсь, что в семье было возможно реальное оживление, даже в присутствии папы. Насколько я понимаю, речь шла всего лишь о том, что мать что-то делала. Конрад описывает атмосферу в семье как безрадостную, без всякого интереса к жизни и даже друг к другу. Даже отец ни о чем не расспрашивал его, когда они находились в одной комнате. Усталый, он вечно сидел на диване перед телевизором. Так было всегда на памяти Конрада. На старых фотографиях мать уже в своем привычном виде: старается, но впечатление такое, что для нее это слишком, как будто она постоянно изнурена, как будто вся ее жизнь была утром после бессонной ночи, когда приходится за уши вытаскивать себя из постели. Примечательно, что его фотографий с отцом из тех времен вообще нет. Мне кажется, вся жизнь Конрада отмечена одиночеством. Будто он постоянно получает от жизни пустышки, как молоко без вкуса; то, что сохраняет ему жизнь, но не делает его счастливым. Лишь изредка он вспоминает, что в жизни бывают какие-то близкие связи. Это видно из другого его детского воспоминания, где родители появляются лишь мельком.

Конрад с другом на улице, они играют в футбол. Друг постоянно нарушает правила, тянет Конрада за футболку или подставляет ему подножки. «Внезапно я сильно испугался, – говорит Конрад. – Абсурдная ситуация. Я закричал, ударил его. Приятель был ошеломлен, он даже не защищался. Такого он от меня не ожидал, обычно я был тихим и подчинялся». Испугавшись самого себя, Конрад побежал прочь и спрятался в маленькой нише в стене. Съежившись и решив, что он один, Конрад тихо расплакался.

– Знаете, что во всем этом было действительно удивительным? – Конрад бросает на меня быстрый взгляд и снова опускает глаза. – Мой приятель нашел меня и все извинялся и извинялся. Он даже хотел подарить мне свой футбольный мяч. Я не решался выходить из ниши. Но не потому, что я все еще злился на него.

Я пробую предположить:

– Вам было стыдно, что друг стал свидетелем вашего отчаяния.

Конрад кивает:

– Да. Он тогда сходил за своей матерью, потому что она вдруг оказалась в проеме ниши.

Конрад думал, что она будет ругаться. А случилось наоборот:

– Она так по-доброму со мной разговаривала. Спрашивала, что произошло, из-за чего мне так грустно. Она выглядела такой обеспокоенной. Я не знал, что ей ответить. Но я хотя бы вылез из ниши. – Мать друга обнимала Конрада и гладила по голове. – Было приятно. Я не знаю. Но это было как-то странно.

И вот Конрад приходит домой, мать сидит за столом. Ее лицо ничего не выражает, она устало приветствует его с отсутствующим видом. Отец лежит на диване, смотрит телевизор.

– Внезапно собственный дом показался мне чужим. Аж до боли, – говорит Конрад.

– До боли? – переспрашиваю я.

– Да, до боли, – повторяет Конрад.

– Потому что стало ясно, чего не хватает, – продолжаю за него я.

– Да, – произносит Конрад, и мы оба сидим, молчим.

Я представляю, что мог чувствовать Конрад: где-то есть добро, кто-то любящий, тот, кто ищет тебя в твоем укромном местечке, – но все это происходит не с ним. Не у него дома. А с другом, которого утешает мать. Где-то на дальней автостраде с отцом, который забрал с собой сердце матери. Почему его родители не очнутся и не посмотрят на него? Где они все время? Где-то далеко есть место, полное тепла и света, куда стремится Конрад, но между ним и этим местом лишь печаль пустых пространств.

Описанная сцена напоминает наши сеансы: добро, которое вы хотите дать, не может попасть в нужные руки. Как мать Конрада не ест суп, который он ей приготовил, так и он сам не может принять подарок от друга – футбольный мячик, – потому что он выстроил вокруг себя баррикады.

Каждый человек трансформирует свой опыт взаимоотношений с людьми в объекты своего внутреннего мира или, выражаясь психоаналитическим языком, во внутренние объекты. Заинтересованный взгляд родителей, наблюдающий за нашими действиями, их дружеский тон превращаются в наш внутренний голос, который мы слышим, даже когда родителей уже нет рядом. Мы с интересом наблюдаем теперь за собой сами, объясняем свои поступки, как будто внутренние родители участвуют в нашей жизни с той же вовлеченностью, какую мы в прошлом получали от настоящих родителей. Но что, если мы переживали этот опыт слишком редко? Опыт таких отношений становится частью нашего «я». Мы приобретаем внутренних родителей, которым мы не интересны: наши поступки исчезают в темноте, мы не можем наполнить их смыслом. Это отсутствие внешней реакции в итоге становится отсутствием внутренней реакции: что бы мы ни делали, это не кажется нам хоть сколько-нибудь значимым.

Душа ребенка – мастер выживаемости. Она получает то, что ей нужно для жизни, даже в самых неблагоприятных условиях. То, что она не находит в родительском доме, она ищет в других местах, у других людей: бабушек и дедушек, соседей, друзей, воспитателей, учителей, которые могут стать для ребенка значимыми фигурами. Думаю, это закономерно, что Конраду не удалось найти такую фигуру: судя по всему, еще в детстве он смирился с ситуацией. Кажется, он так и не разорвал внутреннюю связь с вечно отсутствовавшими родителями, а самоизолировался от внешнего мира, вместо того чтобы получить иной опыт. Трагедия Конрада в том, что он не может открыть дверь, даже когда другие стучатся в нее. Не мог ни в юности, ни с Люси, ни с Таней.

Ни со мной? Полагаю, я тоже долго был для него далеким и неосязаемым. И все же мой терапевтический кабинет не пустая Вселенная. Это заметно по тому, как Конрад цепляется за мои слова, и мы вместе формулируем метафору, разгадываем ее смысл. Это все своего рода футбольные мячи, которые Конрад принимает и отыгрывает, совершая таким образом шаг к новому опыту.

Тусклый свет

Для меня это был трогательный момент, когда чувственная часть Конрада – робкая, застенчивая, все это время державшая руку на дверной ручке – начала проявляться. По собственному желанию, без всяких уговоров с моей стороны. Пошел уже третий год терапии. На сеансе в понедельник Конрад рассказывает, что планировал провести выходные как обычно, в одиночестве, но в субботу вечером снова почувствовал себя странно. Он не отмахнулся от своих чувств, как обычно, а позвонил другу. Он удивился, что Конрад вышел на связь, но и обрадовался. В тот же вечер они встретились, выпили пива и посмотрели футбольный матч.

Я спрашиваю Конрада, как поговорили.

– На самом деле все было довольно мило. Он спросил меня, чем я занимаюсь. Мы давно ничего не слышали друг о друге. Я сказал ему… Не знаю, у меня сейчас все не так уж радужно, я снова подумываю о смене работы… А он сказал, что у него тоже был похожий этап в жизни… Это был замечательный вечер. Моя футбольная команда проиграла. Но мне все равно полегчало, всю ночь я проспал абсолютно спокойно.

В этот момент я размышляю, стоит ли мне что-нибудь сказать, установить за него взаимосвязь, которая вроде и так очевидна: ему полегчало, потому что он не чувствовал себя одиноким. В тот вечер он вспомнил о другом человеке, с которым мог бы созвониться и пообщаться, которому было бы интересно то, что он говорит. Этот не спланированный заранее вечер похож на тайный шифр, подобный тем, которые мы разгадываем на наших психотерапевтических сеансах. Видимо, Конрад пережил определенный опыт в ходе терапии, который теперь переносит в свою повседневную жизнь, который считает возможным разделить с другими людьми.

Затем Конрад сам высказывает следующую мысль:

– Хм, думаю, мне надо было с кем-нибудь встретиться… Думаю, это был способ уйти от одиночества.

Я повторяю за ним:

– От одиночества?

Помолчав некоторое время, будто весь смысл этих слов становится очевидным только в тишине, Конрад произносит:

– Да.

В дальнейшем рассказы Конрада становятся более яркими, он дополняет их собственными мыслями, как будто теперь смотрит на мир из его центра. Произнося «я», Конрад говорит именно о себе, а не как сторонний наблюдатель. В то же время наш разговор вне времени и места словно заземляется, когда речь заходит о таких простых вещах, как провести выходные. В голове мелькает мысль: вот и первая попытка посадить свой космический корабль. У меня впервые такое ощущение, что он чего-то хочет. Но пока неясно чего. Когда он заговаривает о романтических отношениях – например, о том, что он хотел бы снова с кем-нибудь познакомиться, – создается впечатление, что он все еще думает о Тане. Ее ребенок, чья фотография так и стоит в его гостиной, уже ходит в школу. Конрад видит снимок каждый день. Никто не провожает его, когда он уходит утром на работу, и никто не встречает, когда вечером он возвращается домой.

Чем больше Конрад открывается, тем отчетливее я чувствую ту печаль, которая сопровождает его так давно. Он описывает одну сцену из детства: он стоит вечером у окна, мать лежит в постели, отец в отъезде. Он смотрит на оживленную улицу и вечерние огни. В другом воспоминании, мальчиком, он гуляет один по окрестностям до автодорожного моста на окраине городка, откуда открывается красивый вид на дорогу с проносящимися мимо легковыми и грузовыми автомобилями.

1.Rätsel des Unbewussten («Загадки бессознательного») – популярный подкаст на немецком языке, в котором авторы разбирают процесс психоанализа на реальных случаях клиентов. Прим. ред.

2.В Германии аттестат зрелости, дающий право на поступление в вуз, выдается только выпускникам гимназий. Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.