Kitobni o'qish: «Игра с судьбой»

Глава 1. Цена дара

Запах гари въелся в ноздри Кайана задолго до того, как он осознал, что снова просыпается, и в этом запахе не было ничего общего с мирным дымом очага, согревающего дом в холодные зимние вечера, или с лёгким ароматом тлеющих трав, которые мастер Орлан иногда бросал в жаровню, чтобы очистить воздух пещеры от сырости и застоявшегося запаха старой кожи. Нет, это был совсем другой запах — сладковатый, тошнотворный, пропитанный ужасом и безысходностью, тот самый дух горящей плоти и сухого дерева, который, казалось, въелся не только в его ноздри, но и в саму ткань его души, в каждую клеточку его тела, в каждое воспоминание, которое он так отчаянно пытался похоронить под грузом лет и бесконечных тренировок, но которое, словно застарелая рана, снова и снова открывалось в самые тёмные часы ночи.

Он не хотел открывать глаза, потому что знал наверняка, что увидит, и это знание было страшнее любой тьмы, которая окружала его под сомкнутыми веками, ибо тьма эта была наполнена звуками, которые преследовали его годами и от которых невозможно было спрятаться ни в глубоком сне, ни в изнурительных медитациях, ни в холодной воде горных ручьёв, куда он окунался с головой, надеясь хоть на мгновение заглушить этот внутренний шум.

Тьма оживляла звуки, и они обрушивались на него с новой силой: отвратительный треск рушащихся деревянных балок, которые ломались, как сухие ветки под ногами великана; предсмертный хрип отца, который так и не успел произнести ни слова, лишь захлебнулся собственной кровью, хлынувшей из перерезанного горла; и звонкий, пронзительный, разрезающий ночь крик Лианы, который оборвался так внезапно и так резко, словно его перерезали ножом, словно сама жизнь покинула её тело в одно страшное мгновение, оставив после себя лишь звенящую, оглушающую пустоту.

— Смотри, — раздался из темноты сухой, как шелест древнего пергамента, голос, и в этом голосе не было ни тепла, ни сочувствия, ни даже простого человеческого участия, лишь бесконечная, выцветшая усталость и та особая отстранённость, которая приходит к человеку, слишком долго жившему вдали от людей и слишком близко к тому незримому, что обычные люди называют судьбой или роком.

Кайан вздрогнул, и это движение вырвало его из цепких объятий кошмара, заставив открыть глаза и увидеть перед собой не пылающую деревню, не окровавленные тела на земле и не ухмыляющиеся лица наёмников, а холодные, покрытые изморосью каменные своды пещеры, в которой он провёл последние восемь лет своей жизни, обучаясь искусству, о котором большинство людей даже не подозревало. Ровный, холодный свет исходил от грозди светящихся грибов, растущих прямо из трещины в граните, и этот свет, лишённый какого-либо тепла, окрашивал всё вокруг в бледные, мертвенные тона, делая пещеру похожей на склеп, в котором не хватало только каменного саркофага. Напротив, скрестив ноги на грубо отёсанном каменном полу, сидел мастер Орлан, и в этом призрачном свете морщины на его лице, и без того глубокие, казались ещё глубже, словно трещины на древней коре векового дуба, а седина в его длинных чёрных волосах — серебряной паутиной, застывшей на чёрном шёлке. Его глаза, цвета выцветшего от времени северного неба, смотрели на Кайана с тем особым выражением, которое не было ни сочувствием, ни укором, ни даже простым любопытством, а скорее холодной, отстранённой оценкой человека, который привык видеть в других не живые души, а лишь инструменты для достижения собственных целей или, возможно, для достижения целей, которые он сам не до конца понимал.

— Ты снова там, — произнёс Орлан не как вопрос, а как утверждение, и в его голосе прозвучала та самая усталость, которая появляется у учителя, раз за разом наблюдающего за тем, как его ученик спотыкается на одном и том же месте. — Отпусти.

— Я не держусь, — голос Кайана был хриплым, словно он только что выбрался из-под толщи земли, и каждое слово давалось ему с трудом, вырываясь из горла вместе с остатками ночного кошмара. — Оно само... возвращается.

— Значит, ты держишь его, — спокойно возразил мастер, и в этом спокойствии было больше осуждения, чем в любом крике, потому что Орлан никогда не повышал голоса, но его тихие слова обладали способностью проникать в самые глубокие, самые потаённые уголки сознания, куда Кайан не пускал даже самого себя. — Ты держишь его мёртвой хваткой, боясь забыть, потому что забыть для тебя — значит предать. Но чтобы видеть нити, Кайан, твой разум должен быть чист, как горное озеро в безветренную погоду. Прошлое — это груз, который тянет тебя на дно, это камень на твоих ногах, и с этим камнем ты никогда не научишься танцевать. А будущее требует лёгкости, той самой лёгкости, которую ты так упорно отвергаешь, цепляясь за свои воспоминания, как утопающий цепляется за острую скалу.

Кайан сжал челюсти до хруста, чувствуя, как желваки заходили под кожей, и этот хруст отозвался в его ушах, словно треск ломающейся кости. Лёгкость. Как можно говорить о лёгкости, когда каждую ночь он видит, как меч наёмника входит в грудь отца, как мать пытается заслонить его своим телом, раскинув руки, словно пытаясь остановить неумолимый поток стали и ярости, как... как уводят её, его Лиану, уводят в темноту, из которой она, возможно, уже никогда не вернётся. Он помнил каждую деталь того дня, выжженную в его памяти калёным железом, помнил с такой ясностью, которая граничила с безумием, и эта ясность была его проклятием, его наказанием за то, что он выжил, когда все, кого он любил, погибли или были обречены на участь худшую, чем смерть.

Он помнил запах крови, смешанный с дождём, помнил, как грязь набивалась под ногти, когда он полз по размокшей земле с разрубленным плечом, помнил презрительные ухмылки тех, кто пришёл за «добычей», и смех. Громкий, лающий, отвратительный смех человека с обожженной половиной лица — вождя отряда, того самого, кто увёз Лиану, того самого, чьё лицо навсегда отпечаталось в сознании Кайана, как клеймо, как метка, которую он обязан был найти и стереть с лица земли.

— Нити, — прервал его воспоминания Орлан, и слово это прозвучало как щелчок кнута, как удар хлыста по взмокшей спине, заставив Кайана вздрогнуть и вернуться в реальность, которая, впрочем, была немногим лучше его кошмаров. — Ты видишь их или нет?

Кайан сделал глубокий вдох, который дался ему с трудом, словно воздух в пещере стал вдруг вязким и плотным, как болотная жижа, и этот вдох, вместо того чтобы успокоить, лишь разбередил старую боль в груди, ту самую боль, которая никогда не уходила полностью, а лишь затаивалась до поры до времени, чтобы вернуться в самый неподходящий момент.

Он заставил себя вынырнуть из липкого ужаса прошлого в холодное, отрезвляющее настоящее, заставил себя сфокусировать взгляд на окружающей обстановке, на грубом столе, сколоченном из неотёсанных досок, на двух каменных ложах, покрытых вытертыми шкурами горных козлов, на полке, уставленной флаконами с высушенными травами и блестящими от сырости сосудами, и на старом, испещрённом странными символами гобелене, который висел на дальней стене пещеры и который Кайан до сих пор не мог до конца понять, хотя провёл перед ним бесчисленные часы, пытаясь разгадать его тайный смысл. Гобелен всегда казался ему картой, но не той картой, что рисуют на пергаменте, а картой чего-то незримого, чего-то, что невозможно изобразить обычными линиями и знаками, — картой извилистых путей, которые могли привести в тысячу разных мест, в тысячу разных жизней, в тысячу разных смертей.

— Нет, — признался он наконец, и это признание далось ему нелегко, потому что он привык бороться с собой до последнего, привык выжимать из своего дара всё возможное и невозможное, но сегодня его разум был слишком замутнён воспоминаниями, слишком отягощён прошлым, чтобы пробиться сквозь пелену к тем тончайшим, едва уловимым линиям вероятности, которые он научился различать за годы изнурительных тренировок. — Не сейчас. Слишком темно.

— Тьма — лучшее время, чтобы видеть свет, — Орлан поднялся, и его высокая, костлявая фигура в тёмных, свободных одеждах показалась Кайану скелетом, обтянутым кожей, призраком, восставшим из могилы, чтобы снова мучить его бесконечными уроками, бесконечными испытаниями, бесконечной чередой дней и ночей, сливающихся в один бесконечный, изнурительный танец на грани безумия. — Встань.

Тренировка началась, как начиналась бесчисленное множество раз до этого, и Кайан знал, что она будет такой же изнурительной, такой же беспощадной, как и все предыдущие, потому что Орлан не признавал полумер, не признавал поблажек, не признавал усталости или слабости. Это был ритуал, отточенный до автоматизма за долгие годы, и каждый раз, когда Кайан проходил через него, он чувствовал, как его собственное тело и разум истончаются, стираются, переплавляются во что-то иное, во что-то, что уже не было полностью человеческим. Орлан завязал Кайану глаза грубой тканью, пахнущей пылью и какой-то едкой травой, от запаха которой начинала кружиться голова, и они вышли из пещеры в ночной лес, окутанный плотным, влажным туманом, который стелился по земле, как дыхание древнего, спящего под землёй чудовища.

Кайан знал этот путь наизусть — каждый корень, каждый валун, каждую развилку, каждую ложбину, где по утрам скапливался особенно густой туман, — но Орлан никогда не вёл его просто по кругу, никогда не выбирал простых, проторенных троп, потому что в простоте не было вызова, а без вызова не было роста. Он вёл его через «не-путь», через тот самый путь, которого не существовало в реальности, но который существовал в вероятности, в бесконечном сплетении возможных дорог, которые могли бы пролечь через этот лес, если бы деревья росли иначе, если бы камни лежали по-другому, если бы само время текло в другом направлении. Он шёл, не выбирая дороги, перепрыгивая через расщелины, огибая болотистые низины, двигаясь резкими, непредсказуемыми рывками, которые невозможно было предугадать, невозможно было просчитать, невозможно было уловить с помощью обычных чувств. И в этом хаосе, в этом кажущемся безумии Кайан должен был найти порядок, должен был услышать ту самую тончайшую, едва уловимую мелодию, которая звучала за пределами слышимого и видимого.

— Не иди за мной, — донесся до него голос мастера откуда-то слева, но в следующее мгновение он прозвучал уже справа, а затем и вовсе сверху, словно Орлан научился растворяться в тумане и появляться там, где его меньше всего ждали. — Иди туда, куда я пойду до того, как я туда ступлю. Предвосхищай. Не следуй. Танцуй.

Это была суть их искусства, суть того, чему Орлан посвятил свою жизнь и чему теперь учил Кайана, не жалея ни сил, ни времени, ни самого ученика, который порой чувствовал себя лишь глиной в руках безжалостного гончара. «Танец с Роком» — так называл это Орлан, и в этом названии было больше правды, чем Кайан мог осознать в первые годы своего обучения. Судьба не была прямой линией, не была предопределённым путём, который невозможно изменить, как верили многие жрецы и пророки, наживавшиеся на страхе простых людей. Она была паутиной, гигантской, бесконечной паутиной, сотканной из неисчислимого множества нитей, и каждое существо, каждое живое создание, от мельчайшей букашки до величайшего из королей, было мухой, бьющейся в её невидимых сетях. Но паук, плетущий эту паутину, был слеп. Он не видел своих жертв. Он чувствовал вибрации. И задача Кайана была не в том, чтобы видеть паука, не в том, чтобы понять его замысел или предугадать его следующий шаг, а в том, чтобы чувствовать дрожание нити за секунду до того, как она задрожит, чувствовать то самое первое, почти неощутимое движение, которое предшествует любому событию, любому удару, любой смерти.

Сначала он спотыкался. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже горящие, саднящие полосы, ноги подворачивались о невидимые корни, а падения были такими частыми и такими болезненными, что порой он не мог подняться без посторонней помощи. Его разум протестовал, кричал, что это невозможно, что он должен замедлиться, должен услышать шаги, должен почувствовать дуновение ветра, выдающее движение, но Орлан был неутомим и безжалостен. Его голос возникал то с одного бока, то с другого, то сверху, то, казалось, из-под земли, заставляя Кайана метаться, спотыкаться, падать и снова подниматься, пока его лёгкие не начинали гореть огнём, а мышцы не сводило судорогой от перенапряжения.

— Не анализируй! — рявкал мастер, когда Кайан замирал на месте, пытаясь собраться с мыслями и просчитать следующий шаг. — Чувствуй. Отринь всё, что знаешь. Знание — это клетка, это стены, которые ты сам возвёл вокруг своего разума. Осязание, запах, слух — это лишь грубые обертоны, лишь жалкие отголоски истинного восприятия. Есть тоньше. Пространство имеет свой запах, время — свой вкус. Ощути их! Перестань быть человеком. Стань эхом.

Постепенно, изо дня в день, из ночи в ночь, через боль, через отчаяние, через моменты, когда Кайан был готов всё бросить и уйти, что-то начало меняться. Сначала это были едва уловимые, мимолётные импульсы, которые он не мог ни объяснить, ни удержать, ни даже толком осознать. Это походило на то, как если бы он шёл по ледяному озеру и вдруг, за миг до того, как лёд ломался, слышал его глухой, предостерегающий стон. Он начал предугадывать падение камня за мгновение до того, как Орлан его бросал. Он знал, где появится мастер, не потому что слышал его шаги или улавливал шорох одежды, а потому что чувствовал намерение — лёгкий, ускользающий мыслеобраз, который, как круги на воде от брошенного камня, расходился во все стороны, проникая в самую ткань реальности и оставляя на ней едва заметные, но всё же различимые следы.

Сегодня, в эту холодную, промозглую ночь, когда туман стелился по земле, как саван, а луна едва пробивалась сквозь плотные тучи, это чувство было особенно сильным. Возможно, виной тому была бессонница, измучившая его за последние несколько дней, или жгучие воспоминания, которые странным образом обострили все его чувства, сделав его восприимчивым к тем тончайшим вибрациям, которые обычно ускользали от него. Но он слышал. Он не видел, но чувствовал каждую ветку на своём пути как тонкую серебряную линию на тёмной ткани мира, чувствовал, как эти линии изгибаются, переплетаются, образуют сложный узор, в котором можно было различить не только настоящее, но и отголоски возможного будущего. Он двигался не как слепой, не как человек, лишённый зрения, а как хищник, ведомый внутренним компасом, указывающим не на север, не на юг, а на точку в ближайшем будущем, на то самое место, где он должен был оказаться, чтобы не столкнуться с препятствием, не упасть, не оступиться.

Орлан остановился. Не физически, не просто прекратил движение, но его разум замолчал, перестал излучать те самые тонкие импульсы намерения, которые Кайан научился улавливать за годы тренировок. Это было похоже на то, как если бы солнце вдруг погасло, оставив мир в полной, абсолютной темноте. Но Кайан не остановился. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, ведомый не зрением, не слухом, не каким-либо из известных ему чувств, а тем самым необъяснимым, почти мистическим ощущением, которое он с таким трудом развивал в себе все эти годы, и, к собственному удивлению, положил руку на плечо мастера, который стоял, слившись со стволом огромного, узловатого дуба, такого старого, что его кора напоминала кожу дряхлого великана.

— Хорошо, — голос Орлана прозвучал у самого уха Кайана, и в нём, впервые за долгое время, послышались нотки сдержанного, почти недоверчивого удовлетворения, того самого удовлетворения, которое испытывает мастер, увидевший, наконец, плоды своих многолетних трудов. — Ты перестал искать. Ты начал видеть.

Кайан сорвал повязку и жадно вдохнул холодный, пронизывающий до костей ночной воздух, который, впрочем, не принёс ему облегчения, а лишь наполнил лёгкие обжигающим холодом, заставив его поёжиться. Его собственный успех не принёс ему радости, не вызвал ни гордости, ни удовлетворения, ни даже простого облегчения от того, что очередная тренировка закончилась. Только звенящую, всепоглощающую пустоту и страшную, свинцовую усталость, которая, казалось, проникала в самые кости, в самые глубины его существа. Он смотрел на свои ладони, смотрел долго и пристально, словно впервые видел их. На них уже не было мозолей от плуга, не было следов тяжёлой деревенской работы, которой он занимался с самого детства, помогая отцу в кузнице и матери в поле. Его деревенская жизнь была стёрта годами, стёрта начисто, словно её и не было вовсе, стёрта бесконечными тренировками, медитациями, погружениями в те глубины собственного сознания, куда он раньше боялся заглядывать. Теперь его ладони были сухими и твёрдыми, как старая кожа, покрытыми тонкими, едва заметными шрамами, которые остались не от мечей, не от боёв, а от попыток поймать судьбу голыми руками, от попыток ухватить ту самую ускользающую нить вероятности, которая, как раскалённая проволока, обжигала кожу при каждом прикосновении.

— Почему? — внезапно вырвалось у него, и он сам не понял, как этот вопрос, который он задавал себе бесчисленное количество раз в тишине бессонных ночей, сорвался с его губ, прозвучал в холодном ночном воздухе, повис между ним и мастером, как незримое обвинение. — Почему вы спасли меня, мастер?

— Я не спасал тебя, — бесстрастно ответил Орлан, прислонившись спиной к шершавому стволу дуба, и его бледные глаза, устремлённые на тонкий серп ущербной луны, которая то появлялась, то исчезала за быстро бегущими облаками, казались двумя осколками льда, отражающими холодный, безжизненный свет. — Я подобрал падаль. Ты был мёртв, Кайан. Твоё тело умирало на обочине той дороги, истекая кровью, как зарезанная свинья. Твоя душа... она была уже за чертой, уже ступила за ту грань, откуда нет возврата. Ты был пустым сосудом, готовым принять что угодно — добро, зло, безумие, дар, проклятие. Это была слишком редкая удача, чтобы пройти мимо. Я искал такой сосуд много лет, искал по всему свету, и когда нашёл, не мог позволить себе упустить его.

Это признание не ранило Кайана, не оскорбило его, не вызвало в нём ни гнева, ни обиды, ни разочарования. Оно закалило его, добавило ещё один слой льда к той броне, которую он возводил вокруг своего сердца все эти годы. Значит, так тому и быть. Он не был спасённым, не был облагодетельствованным, не был обязан мастеру жизнью в том смысле, в каком обычно бывают обязаны спасённые своим спасителям. Он был инструментом, который подобрали с земли, отмыли от грязи и крови, и наточили до зеркального блеска, до той остроты, когда лезвие способно рассекать не только плоть, но и саму ткань реальности. И у этого инструмента была только одна цель, только одно предназначение, которое он сам для себя выбрал в ту самую ночь, когда умер в первый раз. Возможно, у Орлана были свои цели, свои планы, свои расчёты, но Кайана они не интересовали. Его интересовала только месть.

— Я помню, — тихо сказал Кайан, глядя на свои покрытые шрамами ладони, которые в тусклом свете луны казались бледными, как у трупа. — Как вы пришли. Был дождь, холодный, пронизывающий, он лил, не переставая, несколько дней подряд, и земля превратилась в сплошное месиво из грязи и крови. Я лежал лицом в этой грязи и смотрел, как она расступается под каплями, как вода смешивается с кровью, стекающей из моей раны, образуя мутные ручейки, уносящие мою жизнь в придорожную канаву. Вкус железа во рту не исчезал, сколько бы я ни пытался сплюнуть, и этот вкус, казалось, навсегда въелся в мои дёсны. Я смотрел на их сапоги, на эти грубые, подбитые железом сапоги, которые топтали землю моей деревни, топтали тела моих близких, топтали всё, что было мне дорого. Они уходили, эти сапоги, уходили в туман, в темноту, в неизвестность. Они увозили её, мою Лиану, увозили туда, куда я не мог за ними последовать.

Воспоминание нахлынуло с новой силой, но теперь, спустя восемь лет, Кайан не пытался его отогнать, не пытался спрятаться от него, не пытался утопить его в ледяной воде горных ручьёв или изнурительных тренировках. Он скользил по нему, как по гладкому лезвию ножа, которое больше не приносило боли, а лишь дарило холодную, отрезвляющую ясность, ту самую ясность, которая была необходима для того, чтобы видеть нити вероятности, чтобы чувствовать дрожание паутины судьбы, чтобы танцевать свой танец с роком.

Ему было семнадцать, когда небо упало на их деревню, когда привычный мир, состоящий из простых, понятных вещей — восхода солнца, пения петухов, запаха свежеиспечённого хлеба и тёплой улыбки Лианы, — рухнул в одночасье, погребя под своими обломками всё, что он знал и любил. Это произошло не в виде кары богов, не в виде природного катаклизма, не в виде чумы или голода, а в виде закованных в сталь и кожу мужчин на лошадях, которые появились из вечернего тумана, как стая голодных волков, как порождения самого кошмара, как демоны, вырвавшиеся из глубин преисподней. Не было ни требований, ни ультиматумов, ни попыток договориться. Они пришли за молодыми девушками и сильными мужчинами, за добычей для работорговцев с восточных перевалов, где человеческая жизнь ценилась дешевле, чем жизнь хорошей лошади. Но деревня отказалась отдать своих, отказалась подчиниться, отказалась сдаться без боя, и тогда начался сущий ад.

Отец Кайана, местный кузнец, человек огромной физической силы и неукротимого духа, одним из первых вышел вперёд с молотом в руках, с тем самым молотом, которым он ковал подковы и плуги, лемехи и косы, и этот молот, предназначенный для мирного труда, стал в его руках оружием, оружием отчаяния, оружием человека, защищающего свой дом и свою семью. Его убили быстро, ударом копья в горло, убили, как убивают быка на бойне, убили, не дав ему даже возможности нанести хотя бы один удар. Мать закричала. Её крик был первым звуком, который Кайан потерял. Он перестал слышать, перестал воспринимать окружающий мир, перестал чувствовать что-либо, кроме всепоглощающего ужаса и леденящего кровь отчаяния. Он бросился к сеновалу, где оставил старый, давно не использовавшийся арбалет, который они с отцом когда-то чинили для одного из соседей. Но он был слишком медлителен, слишком неуклюж, слишком неопытен в искусстве боя, и эта медлительность стоила ему всего.

Вожак наёмников, человек с обожженной половиной лица, настиг его у околицы, у той самой околицы, где Кайан тысячу раз проходил вместе с Лианой, держа её за руку и слушая её смех. Кайан помнил, как сталь рассекла воздух, помнил этот отвратительный, свистящий звук, предшествовавший удару, помнил, как его плечо взорвалось болью, как эта боль была настолько сильной, что он потерял способность дышать, потерял способность думать, потерял способность видеть. Он упал, а мир вокруг наполнился противным, монотонным звоном, который, казалось, звучал в его голове бесконечно, заглушая все остальные звуки, все крики, все стоны, весь ужас происходящего.

И Лиана. Его Лиана. Дочь местной травницы, девушка с глазами цвета летнего леса, с волосами, пахнущими полевыми цветами, с улыбкой, способной растопить самый холодный лёд. Та самая Лиана, которая обещала ждать его, если купеческий караван заберёт его в ученики, которая верила в него так, как никто другой, которая видела в нём не просто сына кузнеца, а нечто большее, нечто особенное. Она бежала к нему, не разбирая дороги, прямо сквозь огонь, прямо сквозь дым, прямо сквозь ужас и смерть, бежала, чтобы спасти его, чтобы утащить его в безопасное место, чтобы умереть рядом с ним, если потребуется. Он помнил, как её сарафан вспыхнул, как факел, как огонь охватил её стройную фигуру, как её лицо, искаженное болью и ужасом, стало последним, что он видел прежде, чем чья-то сильная рука схватила её поперёк талии и вздернула на седло, как мешок с зерном. Вожак с обожженным лицом, этот демон во плоти, посмотрел на лежащего в грязи Кайана, умирающего, но всё ещё живого, посмотрел с презрением, с брезгливостью, с тем самым выражением, с каким смотрят на раздавленного таракана. Он не стал тратить время на второй удар, не стал милосердно добивать умирающего юношу. Он просто подъехал ближе, наклонился с седла и грязным, подбитым железом сапогом пнул его в висок. Мир взорвался белой, ослепительной болью и провалился в черноту, в ту самую черноту, из которой Кайан, как ему тогда казалось, уже никогда не выберется.

Когда Кайан очнулся, был другой день, или, возможно, ночь, он не мог сказать наверняка, потому что время потеряло для него всякий смысл, а мир превратился в размытое, неразличимое пятно боли и страдания. Дождь. Холод. Пронизывающий до костей холод, который, казалось, проникал в самое сердце, останавливая его биение. И лицо, склонившееся над ним, лицо человека с глазами невероятной, пронзительной голубизны, глазами, которые, казалось, видели его насквозь, видели не только его израненное тело, но и его израненную душу, видели то, что находилось за гранью обычного восприятия. Орлан. Мастер Орлан, как он представился позже, хотя тогда, в тот момент, умирающему Кайану было всё равно, кто этот человек и что ему нужно.

— Ты слышишь их? — это было первое, что спросил Орлан, и голос его был напряжён, как струна, готовящаяся лопнуть, в нём слышались странные, противоречивые эмоции — надежда, недоверие, жадность, благоговение. — Слышишь их шёпот?

Кайан не мог вымолвить ни слова, горло будто забило песком, а язык, казалось, прилип к нёбу, став неподъёмным и чужим. Но он кивнул, кивнул с огромным трудом, превозмогая боль, превозмогая слабость, превозмогая саму смерть, которая всё ещё держала его в своих костлявых объятиях. Он не слышал голосов, не слышал шёпота, не слышал никаких звуков, кроме звона в ушах и шума дождя. Он слышал нечто большее, нечто, что невозможно было описать словами, нечто, что находилось за пределами обычного человеческого восприятия. Он слышал, как скрипят оси телег, на которых увезли выживших, слышал, как бьётся сердце Лианы где-то за горизонтом, слышал, как тяжёлая капля, висящая на сосновой игле, вот-вот сорвётся вниз, в мокрую траву, в мутную лужу, в небытие.

— Ты «проходчик», — сказал тогда Орлан со странной интонацией, в которой смешались благоговение и страх, надежда и отчаяние, и Кайан, даже будучи на грани жизни и смерти, почувствовал, как эти слова отпечатались в его сознании, как клеймо. — Ты умер, но вернулся. Ты прошёл через врата и оставил там часть себя. А дверь оставил приоткрытой. Ты — щель, через которую дует ветер грядущего.

Орлан спас его не из милосердия, не из сострадания, не из простого человеческого побуждения помочь умирающему. Он понял, что перед ним редчайшее явление, уникальная возможность, которой он ждал многие годы, — человек, чья душа, побывав на грани между жизнью и смертью, потеряла защитную оболочку, потеряла ту самую невидимую броню, которая защищает обычных людей от хаотичного потока вероятностей, от бесконечного шёпота грядущего, от безумия, скрытого за тонкой плёнкой реальности. Точно такую же оболочку потерял и сам Орлан в результате одного давнего, тайного ритуала, проведённого им при королевском дворе много лет назад, ритуала, который стоил ему всего — положения, богатства, семьи, рассудка. Только Орлан обрёл свою щель через сложные, опасные магические обряды, через годы изучения запретных текстов и приёма сомнительных эликсиров, а Кайан — через грубую, примитивную травму, через ужас и боль, через саму смерть, пришедшую к нему в образе наёмника с обожжённым лицом. Это делало его не просто восприимчивым к «ветру грядущего», это делало его его проводником, его воплощением, его голосом в мире смертных.

Восемь лет понадобилось Орлану, чтобы приручить этот дикий, рваный дар, который грозил разорвать Кайана на части, развеять его сознание по бесконечным вероятностным линиям, превратить его в безумного оракула, бормочущего бессвязные пророчества в придорожной грязи. Восемь лет изнурительных тренировок, медитаций, постов, физических упражнений, доводивших его до полного истощения, ментальных практик, стиравших грань между сном и явью. Восемь лет понадобилось, чтобы научить Кайана не сходить с ума от бесконечного потока вероятностей, который обрушивался на него с той самой ночи, когда он умер и вернулся. Восемь лет, чтобы превратить его тело в совершенный инструмент, способный уклоняться от ударов судьбы, а разум — в идеально отполированное зеркало, отражающее невидимое, улавливающее то, что находится за пределами обычного восприятия.

Теперь, стоя в ночном лесу рядом с мастером, вдыхая холодный, влажный воздух, наполненный запахами прелых листьев и мокрой земли, Кайан чувствовал не благодарность, не признательность, не тепло, а странную, удушающую связь, которая, как стальная цепь, выкованная из общих тайн и окровавленных обрывков прошлого, соединяла их неразрывно, но в то же время разделяла, как разделяет пропасть двух путников, стоящих на разных краях.

— Ты думаешь о ней, — прервал его размышления Орлан, и это был не вопрос, не предположение, а констатация факта, произнесённая с той самой холодной уверенностью, которая всегда так раздражала Кайана, но которую он за годы обучения научился принимать.

— Я думаю о том, что с ней сделали, — ответил Кайан, и его голос был таким же холодным, как ночной воздух, но в его глубине, в его самых тёмных и потаённых глубинах, кипел вулкан ярости, готовый в любой момент вырваться наружу.

— Ты думаешь о том, что сделает твоё сердце, когда ты её увидишь. Если увидишь, — Орлан оттолкнулся от дерева и медленно, шаркающей походкой человека, проведшего слишком много времени в неподвижности, пошёл обратно к пещере. Кайан последовал за ним, и его босые ноги, привыкшие к холодной земле, ступали по мокрой траве, оставляя на ней едва заметные следы, которые через несколько минут смоет новый порыв дождя. — Месть, Кайан, — это петля. Ты тянешь за один конец, но она затягивается на твоей же шее, и чем сильнее ты тянешь, тем крепче она сжимается, пока не лишит тебя возможности дышать. Твой дар — это не меч, не оружие, не инструмент для убийства. Это весы, и я не учил тебя, как ими взвешивать жизни, как определять, чья жизнь тяжелее, а чья легче. Я учил тебя, как взвешивать мгновения, как определять, какой путь ведёт к свету, а какой — во тьму.

— Тогда зачем всё это? — Кайан почти кричал, хотя его лицо оставалось каменным, а голос звучал ровно и холодно, но внутри него бушевала буря, та самая буря, которую он так долго пытался подавить, загнать вглубь, заморозить. — Зачем превращать меня в... в это? В оракула? В прорицателя? В человека, который видит будущее, но не может изменить его?

Орлан резко остановился, и его фигура, освещённая бледным светом луны, пробившейся сквозь тучи, казалась не просто человеческой, а какой-то потусторонней, словно он был не живым человеком, а призраком, застрявшим между мирами. Он обернулся, и его бледные, выцветшие глаза, казалось, увидели Кайана насквозь, увидели не только его тело, но и его душу, его мысли, его воспоминания, увидели ту тлеющую, никогда не угасающую ярость, которая горела в его сердце все эти восемь лет.

— Я никогда не говорил тебе, зачем. Но сегодня я отвечу, — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая сила, такая уверенность, что Кайан невольно затаил дыхание. — Я учил тебя, потому что однажды, Кайан, ты примешь решение, которое я никогда не смог бы принять. Ты стоишь на распутье, где мои нити уже оборваны, где мой путь уже пройден, где моя судьба уже свершилась. Твои — ещё нет. Твой дар — это не благословение богов, не знак избранности, не печать высшего предназначения. Это проклятие, тяжёлое, как могильная плита, и такое же холодное. Потому что ты увидишь смерть не как слепой, не как невежда, а как свидетель. Ты будешь чувствовать, как обрываются нити других людей, как гаснут их жизни, как их души уходят в небытие. И ты будешь знать, что мог бы... мог бы ... изменить их путь, повернуть их нить в другую сторону, спасти их от гибели. Но ты также будешь знать, что каждое такое вмешательство имеет свою цену, и цена эта может быть страшнее, чем сама смерть, которую ты пытаешься предотвратить.

Он подошёл ближе, и его лицо, изрезанное морщинами, словно русло пересохшей реки, оказалось в нескольких дюймах от лица Кайана, и в этот момент Кайан почувствовал, как его собственное сердце замерло, а воздух вокруг стал густым и тяжёлым, как перед грозой.

— Я учил тебя, чтобы ты не сошёл с ума в этом знании, чтобы ты не сжег себя, как сжёг я, — продолжал Орлан, и в его голосе впервые прозвучала нотка той самой боли, которую он так тщательно скрывал все эти годы. — Я учил тебя, чтобы ты не повторил моих ошибок. И, возможно, если эта вселенная не окончательно прогнила, если в ней ещё осталась хоть капля справедливости, ты сможешь сделать то, что не смог я: переписать одну, малую, жалкую нить. Нить той, которую ты всё ещё держишь в своей памяти, той, чьё имя ты шепчешь во сне, той, чей образ поддерживает тебя все эти годы.

Кайан смотрел в бледные глаза наставника и видел в них отражение собственной боли, видел ту самую бездну, которая разверзлась перед ним восемь лет назад и которая так и не закрылась, лишь затянулась тонкой коркой льда, готовой треснуть в любой момент. Орлан, бывший придворный провидец, сбежавший от мира, сбежавший от славы, от богатства, от власти. Сбежал ли он от этого мира, или от тех ужасов, что видел в своих видениях? Сбежал ли он, чтобы спастись, или чтобы наказать себя за то, что не смог предотвратить? Кайан не знал, и, возможно, никогда не узнает, потому что мастер никогда не говорил о своём прошлом, а Кайан не осмеливался спрашивать, опасаясь, что ответы окажутся слишком страшными даже для него.

— Ты больше не сосуд, Кайан, — продолжил Орлан тише, и голос его был полон ледяной усталости, той самой усталости, которая приходит после долгой, бессмысленной борьбы. — Ты — клинок. Я выковал тебя, снова и снова, в горне этого проклятого дара, бил по тебе молотом, сгибал, ломал, снова закалял в ледяной воде. И теперь этот клинок готов. Ты готов, Кайан. Теперь иди. Убей их всех. Верни её, если она жива, верни её домой, или, если это уже невозможно, отомсти за неё, отомсти так, чтобы твоя месть стала легендой, чтобы о ней слагали песни, чтобы твоё имя стало проклятием для тех, кто торгует человеческими жизнями. — Орлан развернулся и пошёл к темнеющему входу в пещеру, но на пороге остановился, и его слова, произнесённые через плечо, прозвучали не как предостережение, а как приговор, тяжёлый, как могильная плита, и холодный, как дыхание смерти:

— Но помни, Кайан: переписывая судьбу, ты платишь кровью. Не всегда своей. И часто цена бывает страшнее, чем сама беда, которой ты пытаешься избежать. Никогда не забывай об этом.

Он скрылся в темноте пещеры, оставив Кайана одного под бескрайним, равнодушным небом, которое медленно затягивалось новыми тучами, предвещающими скорый дождь. Внутри у Кайана всё дрожало, не от холода, не от усталости, не от страха, а от того самого «ветра грядущего», который теперь дул не в спину, не в лицо, а сквозь него, наполняя каждую клеточку его тела тем самым ощущением, которое он с таким трудом научился распознавать за годы тренировок. Его нить была натянута до предела, натянута так сильно, что, казалось, ещё мгновение — и она лопнет, лопнет с оглушительным звоном, который услышат все, кто способен слышать подобное. И где-то там, за тысячи лиг, на другом её конце, вибрировала нить Лианы, вибрировала слабо, едва заметно, но всё же вибрировала, что могло означать только одно — она ещё жива, и её жизнь, как и его, вплетена в эту бесконечную, запутанную паутину судьбы.

Не гадая, не сомневаясь, не раздумывая ни секунды, он вдруг ясно увидел перед собой дорогу, но не одну, не ту, по которой он сюда пришёл, а сотни, тысячи развилок, расходящихся в разные стороны, как ветви гигантского дерева, уходящего корнями в самую преисподнюю, а ветвями — в небеса. Он видел огни городов, таких огромных, что их зарево было видно за много лиг, и черноту пустошей, где не ступала нога человека, слышал звон оружия и шёпот предательства, чувствовал вкус крови и пепла, ощущал жар битвы и холод смерти. Впервые за восемь лет он не пытался отогнать видение, не пытался спрятаться от него, не пытался закрыть свой разум от потока вероятностей. Он смотрел в него, как в глаза палача, как в глаза судьбы, как в глаза самой смерти, и искал в них свой собственный путь, ту самую единственную нить, которая вела к его цели.

Он найдёт человека с обожжённым лицом, найдёт его, сколько бы времени это ни заняло, сколько бы преград ни встало на его пути. И когда найдёт, его дар станет не проклятием, а благословением, благословением для мести, благословением для правосудия, благословением для возмездия. А плата... Плата потом, плата после того, как свершится то, что должно свершиться, плата, о которой он подумает тогда, когда на его руках будет кровь его врагов, а в его сердце — покой, которого он не знал со дня своей первой смерти.

Кайан шагнул вперёд, в лес, в ночь, в своё кровавое и неизбежное будущее, и каждый его шаг отдавался в его сознании эхом того самого «Танца с Роком», которому он посвятил последние восемь лет своей жизни.

Глава 2. Искусство обмана

Три дня и три ночи Кайан не смыкал глаз, погружаясь в те глубины собственного сознания, о существовании которых обычный человек даже не подозревает, и в этом добровольном бодрствовании не было ничего героического или возвышенного, лишь холодный, выверенный до мельчайших деталей расчёт, который, как он уже давно понял, был единственным надёжным способом истончить грань между миром явленным и миром вероятностным, между тем, что есть, и тем, что лишь может быть, между реальностью, доступной каждому, и той зыбкой, ускользающей субстанцией, которую способны воспринимать лишь избранные.

Орлан называл это состояние «преддверием», и в этом слове, произносимом с особой, почти благоговейной интонацией, заключалась вся суть их искусства, вся глубина их учения, вся тайна, передаваемая из поколения в поколение теми, кто осмелился бросить вызов самому времени: преддверие — это не сон и не бодрствование, не жизнь и не смерть, а то самое тонкое, зыбкое пространство между ними, где нити судьбы становятся видимыми, осязаемыми, почти материальными, где прошлое, настоящее и будущее сплетаются в единый, пульсирующий узор, и где человеческая воля обретает способность не просто наблюдать этот узор со стороны, но и прикасаться к нему, изменять его, переплетать заново, создавая новые вероятности и уничтожая старые.

На четвёртое утро, когда первые лучи солнца, пробившиеся сквозь густые кроны вековых елей, окрасили каменные своды пещеры в бледно-золотистые тона, а капли росы на мху засверкали, как россыпь драгоценных камней, рассыпанных небрежной рукой неведомого ювелира, Орлан появился перед Кайаном с таким выражением лица, какого тот не видел у своего наставника никогда прежде, и это выражение, в котором странным образом смешались торжественная серьёзность и ледяная, всепоглощающая решимость, заставило сердце Кайана пропустить один удар, а затем забиться с удвоенной силой, словно предчувствуя нечто важное, нечто переломное, нечто такое, что навсегда изменит его жизнь, разделив её на «до» и «после», как меч разделяет надвое спелое яблоко.

— Сегодня, — произнёс Орлан, и его голос, обычно сухой и бесстрастный, лишённый каких-либо эмоциональных оттенков, прозвучал с той особой, напряжённой вибрацией, которая бывает у натянутой до предела тетивы за мгновение до того, как она выпустит стрелу, несущую смерть или спасение, — сегодня ты докажешь, что достоин называться моим учеником. Или умрёшь, пытаясь это доказать.

Кайан не стал спрашивать, что именно задумал его наставник, не стал уточнять детали предстоящего испытания, не стал выпрашивать поблажек или отсрочек, потому что за восемь лет, проведённых под началом Орлана, он усвоил одну простую, но невероятно важную истину, которая врезалась в его сознание глубже, чем любая другая из тех, что ему приходилось слышать за всю свою жизнь: вопросы — это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кто не готов к ответам, а он, Кайан, был готов, готов к чему угодно, к любой боли, к любому ужасу, к любым испытаниям, которые только мог измыслить его безжалостный наставник, чья фантазия в области причинения страданий казалась поистине безграничной.

Они вышли из пещеры в предрассветный лес, окутанный плотной пеленой тумана, который стелился по земле, как молоко, пролитое неосторожной рукой великана, и в этом тумане, скрывающем очертания деревьев и валунов, искажающем звуки и расстояния, было что-то зловещее, что-то такое, что заставляло сердце сжиматься в тревожном предчувствии, а воображение — рисовать картины одна ужаснее другой. Орлан остановился на небольшой поляне, окружённой со всех сторон древними елями, чьи тёмные, мохнатые ветви образовывали над головой некое подобие сумрачного купола, сквозь который едва пробивался утренний свет, и, не оборачиваясь, не глядя на Кайана, начал говорить тем своим особым тоном, который всегда предвещал нечто важное и, как правило, смертельно опасное.

— Ты научился видеть нити, Кайан. Ты научился чувствовать дрожание паутины судьбы. Ты научился уклоняться от того, что ещё не произошло, но уже набирает силу в вероятностном поле. Но всё это — лишь теория, лишь подготовка, лишь фундамент, на котором ещё ничего не построено, лишь семена, брошенные в землю, которые ещё не проросли и не дали плодов. Сегодня ты узнаешь, чего стоит твоё искусство на самом деле, когда столкнёшься с противниками, которые не знают ни страха, ни сомнений, ни жалости, которые не ведают колебаний и не испытывают усталости, которые созданы лишь для одной-единственной цели — уничтожать.

Орлан поднял правую руку, и в этом жесте было что-то от древнего жреца, взывающего к давно забытым богам, к тем силам, которые существовали задолго до появления первого человека и будут существовать после того, как последний из смертных обратится в прах, и Кайан, чьи чувства были обострены тремя днями бодрствования до предела человеческих возможностей, до той тончайшей грани, за которой начинается безумие, вдруг ощутил, как воздух вокруг начинает вибрировать, как пространство идёт рябью, как сама ткань реальности поддаётся под напором невидимой силы, прогибается, истончается, готовая вот-вот порваться. Из-за деревьев, из тумана, из самой тьмы, которая, казалось, ещё цеплялась за нижние ветви елей, не желая уступать свои владения наступающему дню, начали выходить фигуры, и при виде их Кайан почувствовал, как его горло сжимается в спазме, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки, хотя он давно уже отучил себя от подобных проявлений слабости, считая их недостойными ученика Орлана.

Это были големы, боевые големы, о которых он слышал лишь в легендах и старых сказаниях, передаваемых из уст в уста у ночных костров, но никогда не видел воочию, и реальность оказалась куда более ужасающей, чем любые описания, чем любые рассказы, чем любые попытки человеческого воображения представить себе то, что не должно существовать в природе. Они были сотворены не из грубого камня или дешёвой глины, как те жалкие подобия, что использовали деревенские колдуны для защиты от диких зверей, а из какого-то тёмного, почти чёрного металла, который, казалось, поглощал свет, впитывал его в себя, оставляя после себя лишь зияющую пустоту, как прожорливая бездна поглощает всё, что осмеливается приблизиться к её краю. Их тела, состоящие из множества сочленённых сегментов, двигались с той плавной, неестественной грацией, которая вызывала у любого живого существа инстинктивный, животный ужас, ибо в их движениях не было ничего человеческого, ничего природного, ничего, что могло бы быть создано самой природой в её бесконечной мудрости или бесконечной жестокости. Их лица, если можно было назвать лицами эти гладкие, лишённые каких-либо черт поверхности, были абсолютно пусты, но в этой пустоте таилась такая концентрированная угроза, такое холодное, безжалостное обещание смерти, что Кайан невольно сделал шаг назад, хотя прекрасно понимал, что отступать некуда, что позади него лишь стена из еловых стволов и тумана, а впереди — лишь неизбежность.

Их было пятеро, и каждый из них был вооружён иначе, чем остальные, что делало предстоящее испытание ещё более сложным, ещё более смертоносным, ещё более невозможным с точки зрения обычной человеческой логики, которая привыкла к тому, что у любой задачи существует решение, а у любой угрозы — способ ей противостоять. Первый, самый высокий и массивный, держал в своих металлических руках огромный двуручный меч, клинок которого, покрытый странными рунами, светящимися тусклым багровым светом, был длиной с человеческий рост и, казалось, мог рассечь пополам не только человека, но и вековое дерево, не только плоть и кость, но и сам воздух, саму реальность, само время. Второй, приземистый и широкоплечий, сжимал в каждой руке по короткому, серповидному клинку, которые вращались вокруг своей оси с тихим, едва слышным жужжанием, оставляя в воздухе размытые следы, похожие на крылья гигантской стрекозы, зависшей над поверхностью пруда в знойный летний полдень. Третий, стройный и гибкий, словно хищник, вышедший на ночную охоту, был вооружён длинным копьём с наконечником, который, судя по лёгкому голубоватому свечению, был покрыт каким-то смертоносным ядом, способным убить человека за считанные мгновения, за один удар сердца, за один вздох. Четвёртый, парящий в нескольких футах над землёй, держал в руках странное устройство, напоминающее арбалет, но стреляющее не болтами, а сгустками сжатой тьмы, которые, вылетая из этого орудия, издавали звук, похожий на шипение разъярённой змеи, готовой нанести свой смертельный укус. И, наконец, пятый, самый маленький и, казалось бы, наименее опасный, был безоружен, но вокруг его тела пульсировала едва заметная аура, искажавшая пространство, словно жар, поднимающийся над раскалёнными камнями в пустыне, и Кайан инстинктивно понял, что именно этот голем представляет собой наибольшую угрозу, что именно в нём заключена та сила, которая способна сломить его дар, уничтожить его способность видеть будущее, оставив его беззащитным перед лицом остальных.

— Правила просты, — голос Орлана звучал откуда-то издалека, хотя Кайан видел, что наставник стоит всего в нескольких шагах от него, и это несоответствие, это странное искажение восприятия лишь усиливало то чувство нереальности, которое охватило его с момента появления големов, то ощущение, что он находится не в обычном лесу, а в каком-то другом измерении, где привычные законы физики и логики не действуют. — Ты должен выжить. Ты не должен убивать их, потому что убийство — это не то, чему я тебя учил, и не то, что потребуется от тебя в твоём путешествии, не то, что приблизит тебя к твоей цели. Ты должен обойти свою смерть, просчитать её траектории, увидеть её призрачные движения за секунду до того, как они станут реальностью. Если ты справишься, если ты сумеешь уклоняться от их атак до тех пор, пока я не дам знак остановиться, ты пройдёшь испытание. Если нет... — он не закончил фразу, но в этом не было необходимости, потому что Кайан и так прекрасно понимал, что последует за этим «если», и понимание это было столь же ясным, сколь и безжалостным.

В следующее мгновение мир вокруг Кайана изменился. Это произошло не постепенно, не плавно, не так, как меняется освещение в комнате, когда солнце медленно клонится к закату, а резко, как удар хлыста, как вспышка молнии, как обрушение каменной стены, и он вдруг увидел то, что обычно было скрыто от его глаз, то, что он научился воспринимать лишь через годы изнурительных тренировок, через бессонные ночи и бесконечные упражнения, то, что Орлан называл «истинным слоем реальности». Воздух вокруг наполнился бесчисленным множеством серебристых линий, которые, переплетаясь и расходясь, образовывали сложнейший, постоянно меняющийся узор, и в этом узоре, в этой паутине вероятностей, Кайан увидел их — призрачные движения големов, те самые траектории их будущих атак, которые ещё не были реализованы, но уже существовали в вероятностном поле, как существуют тени на стене до того, как появится источник света, как существуют невысказанные слова до того, как они сорвутся с языка.

Первый голем, тот, что с двуручным мечом, начал движение, и Кайан увидел, как его призрачный двойник, сотканный из серебристого света, метнулся вперёд, взмахнул своим огромным клинком и обрушил его на то место, где сейчас стоял Кайан, с такой скоростью, что сам воздух, казалось, взвыл от боли, разрываемый этим смертоносным лезвием. Но это было лишь видение, лишь предсказание, лишь отголосок того, что должно было произойти через секунду, лишь тень будущего, отброшенная в настоящее, и Кайан, доверяя своему дару больше, чем собственным инстинктам, больше, чем собственному разуму, больше, чем собственному страху, сместился в сторону, шагнув в ту точку пространства, которая, как он чувствовал, была единственно безопасной в данный момент, единственной щелью в стене надвигающейся смерти.

Реальность подтвердила его расчёт с пугающей точностью. Настоящий голем, совершив тот самый удар, который Кайан уже видел в своём видении, рассёк воздух в том месте, где он только что стоял, и лезвие его меча, проходя в каких-то дюймах от лица Кайана, оставило в воздухе холодный, обжигающий след, от которого по коже побежали мурашки, а в груди что-то сжалось, словно сама смерть на мгновение прикоснулась к нему своими ледяными пальцами. Но Кайан уже не был там. Он уже двигался дальше, уже просчитывал следующую траекторию, уже видел, как второй голем, тот, что с серповидными клинками, начинает своё вращательное движение, которое закончится рассекающим ударом по его ногам, ударом, способным перерезать его пополам, как спелый колос под серпом жнеца.

Это был танец, тот самый «Танец с Роком», к которому он готовился восемь лет, и впервые за всё это время он танцевал его не с тенью, не с воображаемым противником, не с самим Орланом, который всегда лишь имитировал угрозу, но никогда не создавал её по-настоящему, никогда не доводил дело до той черты, за которой начинается настоящее смертельное противостояние. Теперь же смерть была реальной, она витала в воздухе, она свистела в каждом взмахе клинка, она дышала в затылок, и это присутствие смерти, это ощущение её холодного дыхания на своей коже не парализовало Кайана, как он опасался, а, наоборот, придавало ему сил, обостряло его восприятие, заставляло его дар работать с той максимальной отдачей, на которую он только был способен, на которую вообще способно человеческое существо, оказавшееся на грани между жизнью и небытием.

Второй голем атаковал, и его серповидные клинки, вращающиеся с невероятной скоростью, описали в воздухе сложную, перекрещивающуюся траекторию, которая должна была перерезать Кайана пополам, как спелый колос под серпом жнеца, как молодая ветка под ударом топора, как сама жизнь под натиском неумолимой судьбы. Но Кайан уже видел это за секунду до того, как это произошло, и его тело, опережая его разум, совершило то самое движение, которое он увидел в своём видении, — резкий, низкий прыжок в сторону, перекат по мокрой от росы траве, и снова вверх, в вертикальное положение, готовое к следующему уклонению, к следующему движению, к следующему мгновению, которое могло стать последним.

Третий голем, вооружённый копьём, метнул своё оружие с такой силой и скоростью, что обычный человек не успел бы даже заметить движение, не то что уклониться от него, не то что осознать приближающуюся опасность. Но Кайан увидел это копьё ещё до того, как оно покинуло руку голема, увидел его призрачную траекторию, которая, как светящаяся линия, прочертила воздух от точки броска до точки, где должно было пронзить его сердце, и эта линия, этот светящийся след грядущей смерти, была столь же ясной и отчётливой, как если бы её нарисовали краской на холсте. И он сместился, сместился ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы смертоносный наконечник, покрытый ядом, пролетел в волоске от его щеки, обдав её лёгким, почти неощутимым холодком, который, однако, стоил целой вечности ледяного ужаса.

Четвёртый голем, парящий над землёй, выстрелил из своего странного оружия, и сгусток сжатой тьмы, вырвавшийся из его недр, полетел в Кайана с той же скоростью, с какой летит стрела, выпущенная из тугого лука, с той же неумолимостью, с какой наступает ночь, сменяя день. Но Кайан уже был готов, уже предвидел этот выстрел, уже знал, куда нужно сместиться, чтобы тёмный сгусток, пролетев мимо него, врезался в ствол дерева за его спиной и взорвался, оставив в древесине зияющую, дымящуюся дыру, из которой, как из открытой раны, сочился едкий, удушливый дым.

И тогда в игру вступил пятый голем, тот самый, который до сих пор не проявлял никакой активности, тот самый, вокруг которого пульсировала искажающая пространство аура. Кайан почувствовал его воздействие за мгновение до того, как оно обрушилось на него, и это чувство было похоже на то, как если бы невидимая рука схватила его за горло и начала душить, вырывая из его сознания те самые образы, которые он с таким трудом научился воспринимать, те самые серебристые линии вероятности, которые были его единственной защитой, его единственным преимуществом, его единственной надеждой на выживание. Это была атака не на тело, а на сам дар, на ту самую способность видеть призрачные движения, на ту самую щель между мирами, через которую он воспринимал вероятностные линии, на тот самый мост, который соединял его сознание с будущим.

И Кайан впервые за время испытания по-настоящему испугался, потому что почувствовал, как его видение начинает затуманиваться, как серебристые линии вероятности блекнут и истончаются, как его связь с будущим прерывается, оставляя его слепым и беззащитным перед лицом смертельной опасности, как его дар, который он считал неотъемлемой частью себя, начинает ускользать, таять, исчезать, словно утренний туман под лучами восходящего солнца. Это было то самое наказание, о котором Орлан предупреждал его бесчисленное количество раз, — наказание за отвлечение, за потерю концентрации, за поддавшийся страху разум. И это наказание оказалось куда более ужасным, чем он мог себе представить, куда более мучительным, чем любая физическая боль, которую ему доводилось испытывать.

Боль пришла внезапно, без предупреждения, без какого-либо переходного периода, она обрушилась на его голову, как молот на наковальню, как волна цунами на прибрежную деревню, как лавина на горный перевал, и эта боль была настолько чудовищной, настолько всепоглощающей, что Кайан на мгновение потерял способность не только видеть, но и дышать, слышать, думать, существовать. Это была мигрень, но не та обычная, знакомая каждому человеку головная боль, которую можно перетерпеть, заглушить, переждать, стиснув зубы и надеясь, что она скоро пройдёт. Это была мигрень, рождённая самим временем, самим пространством, самой тканью реальности, которая наказывала его за то, что он осмелился заглянуть за её пределы и при этом позволил своему разуму дрогнуть, позволил страху проникнуть в ту святая святых, где не должно быть места никаким эмоциям.

Он упал на колени, схватившись за голову руками, и в этот момент он был абсолютно уязвим, абсолютно беззащитен, абсолютно открыт для любой атаки, которую могли предпринять големы, для любого удара, который мог бы оборвать его жизнь в одно мгновение. Но они не атаковали. Они замерли, как замерли бы марионетки, у которых внезапно обрезали нити, и в их неподвижности было что-то даже более страшное, чем в их движении, потому что она напоминала о том, что они — лишь инструменты, лишь продолжение воли того, кто их создал и кто сейчас решал, жить Кайану или умереть, лишь бездушные механизмы, подчиняющиеся приказам, которые он не мог ни слышать, ни предвидеть.

— Ты отвлёкся, — голос Орлана прозвучал как приговор, как удар колокола, возвещающий о конце, как последний аккорд погребальной песни, и в этом голосе не было ни сочувствия, ни сожаления, ни даже простого человеческого участия, лишь холодная, беспристрастная констатация факта, которая была страшнее любой ярости. — Ты позволил страху овладеть тобой, и страх уничтожил твою концентрацию. Твой дар, Кайан, — это не просто умение. Это сделка с самим временем, и время не прощает тех, кто пытается его обмануть, но не доводит обман до конца. Ты понял свою ошибку?

Кайан не мог ответить, не мог произнести ни слова, потому что боль всё ещё пульсировала в его висках, как раскалённые иглы, пронзающие его мозг, и каждая такая пульсация отзывалась во всём его теле волной тошноты и слабости, волной того всепоглощающего бессилия, которое бывает лишь тогда, когда человек сталкивается с силой, неизмеримо превосходящей его собственную. Но он заставил себя кивнуть, заставил себя подняться на ноги, заставил себя разжать руки, которыми он всё ещё сжимал свою голову, словно пытаясь предотвратить её раскалывание, и в этом усилии, в этом преодолении собственной слабости было что-то такое, что заставило Орлана на мгновение прищуриться, словно оценивая нечто, чего он раньше не замечал, нечто, что могло изменить его мнение об ученике.

— Продолжим, — произнёс наставник, и в его голосе не было ни одобрения, ни разочарования, ни каких-либо других эмоций, которые могли бы выдать его истинное отношение к происходящему, но в самой интонации, в самом тембре его голоса Кайану почудилось нечто похожее на скрытое удовлетворение, на ту едва заметную тень одобрения, которую он так редко удостаивался слышать. — На этот раз не отвлекайся.

Големы снова пришли в движение, и на этот раз их атаки были ещё более яростными, ещё более скоординированными, ещё более смертоносными, чем прежде, словно та пауза, которую они сделали, позволила им перегруппироваться и выработать новую, более эффективную стратегию, словно их невидимый командующий проанализировал слабости Кайана и теперь нацеливал удары именно на них. Первый голем атаковал сверху, обрушивая свой огромный меч на голову Кайана с такой силой, что, если бы удар достиг цели, он расколол бы его череп, как перезрелый арбуз, как орех под ударом молота. Второй зашёл с фланга, его серповидные клинки описывали в воздухе сложные, перекрещивающиеся траектории, которые должны были отрезать Кайану все пути к отступлению, запереть его в смертельной ловушке, из которой не было выхода. Третий метнул своё копьё не прямо, а по дуге, которая, как Кайан увидел в своём видении, должна была зайти ему за спину и ударить в то место, где позвоночник соединяется с черепом, в ту точку, попадание в которую означает мгновенную и гарантированную смерть. Четвёртый выпустил сразу три сгустка тьмы, которые, разлетаясь веером, перекрывали все возможные направления для уклонения, оставляя лишь один-единственный путь, который, возможно, был самой опасной ловушкой из всех. А пятый, тот самый, что атаковал его дар, снова начал концентрировать свою силу, готовясь к новому ментальному удару, к новой атаке на то, что составляло саму сущность Кайана.

Но Кайан был готов. Он отбросил страх, отбросил сомнения, отбросил всё то, что мешало ему полностью погрузиться в то состояние, которое Орлан называл «потоком», и в этом состоянии, когда его сознание слилось с вероятностным полем, когда его тело двигалось само, без участия разума, ведомое лишь теми импульсами, которые он получал из будущего, он стал практически неуязвим. Он уклонялся от атак с той грацией и точностью, которые казались сверхъестественными, невозможными для человеческого существа, он проскальзывал в те узкие щели между траекториями атак, которые существовали лишь в течение долей секунды, он танцевал свой танец с роком так, как никогда прежде, и в этом танце не было ни страха, ни сомнений, ни колебаний, была лишь чистая, незамутнённая воля к выживанию, которая, как оказалось, была сильнее любого страха и любого сомнения.

Он не убивал големов, даже не пытался атаковать их, потому что это не было его целью, это не было тем, чему его учили, и он понимал, что любая попытка нанести ответный удар лишь отвлечёт его от главного — от необходимости уклоняться, от необходимости выживать, от необходимости доказывать, что его дар достаточно силён, чтобы противостоять даже такой смертоносной угрозе, как боевые големы. Вместо этого он использовал их атаки друг против друга, манипулируя их траекториями, заставляя их сталкиваться друг с другом, создавая хаос в их рядах, который давал ему те самые драгоценные секунды передышки, которые были ему необходимы для того, чтобы перевести дыхание и подготовиться к следующей волне атак, к следующему витку этого смертельного танца.

Минуты тянулись, как часы, а часы — как вечность, и Кайан уже потерял счёт времени, потерял счёт уклонениям, потерял счёт тем мгновениям, когда смерть проходила в волоске от него, обдавая его своим ледяным дыханием и оставляя после себя лишь холодный след на коже и седые волосы в душе. Его тело было покрыто множеством мелких порезов и ссадин, его одежда превратилась в лохмотья, его мышцы горели огнём, а лёгкие, казалось, разрывались от нехватки воздуха, но он продолжал двигаться, продолжал уклоняться, продолжал танцевать, потому что остановиться означало умереть, а он не имел права умереть, не сейчас, не здесь, не раньше, чем исполнит своё предназначение, не раньше, чем докажет, что все эти годы тренировок были не напрасны.

И когда он уже начал чувствовать, что его силы на исходе, когда его движения стали замедляться, а реакции — притупляться, когда мигрень, это чудовищное наказание времени, снова начала подкрадываться к его сознанию, словно хищник, выжидающий момент слабости своей жертвы, Орлан поднял руку, и големы, как по команде, замерли, а затем, так же молча, как появились, начали отступать обратно в туман, из которого вышли, растворяясь в нём, как призраки на рассвете, как ночные кошмары, исчезающие с первыми лучами солнца.

— Ты сдал, — произнёс Орлан, и в его голосе, впервые за всё время их знакомства, прозвучало нечто похожее на уважение, на то чувство, которое, как думал Кайан, его наставник вообще не способен испытывать. — Ты сдал экзамен, Кайан. Ты доказал, что твой дар достаточно силён, чтобы противостоять даже боевым големам, созданным лучшими магами этого королевства. Ты готов отправиться в путь.

Кайан, тяжело дыша, опустился на колени, упираясь руками в мокрую от росы землю, и его тело, измученное до предела, дрожало, как лист на ветру, как былинка под порывом ураганного ветра, как пламя свечи на сквозняке, но в его груди, в его сердце, в его душе, пылал огонь, тот самый огонь, который все эти годы поддерживал его, давал ему силы, не позволял сдаться, тот самый огонь, который, как он надеялся, будет гореть в нём до самого конца его пути. Он сделал это. Он прошёл испытание. Он был готов.

Но Орлан, казалось, не спешил разделять его радость. Он подошёл ближе, остановился над склонившимся Кайаном и, глядя на него сверху вниз, произнёс те слова, которые, как потом окажется, были самым важным предупреждением, самым ценным знанием, которое он мог ему дать, самой большой услугой, которую он мог ему оказать:

— Но помни, Кайан. В этом королевстве есть вещи, которые сильнее твоего дара. Есть артефакты, созданные в незапамятные времена, которые способны блокировать предвидение, замуровывать ту щель между мирами, через которую ты видишь будущее. Если ты столкнёшься с таким артефактом, ты будешь слеп, как обычный человек, и беззащитен, как новорождённый младенец. Не полагайся только на свой дар. Развивай и другие свои способности, свои инстинкты, свою физическую силу, свой разум. Ибо в тот момент, когда твой дар перестанет работать, всё это станет единственным, что отделяет тебя от смерти.

Орлан повернулся и пошёл обратно к пещере, оставив Кайана одного на поляне, освещённой первыми лучами утреннего солнца, и его слова, произнесённые с той особой, ледяной серьёзностью, которая была свойственна только ему, отпечатались в сознании Кайана, как клеймо, как предупреждение, как пророчество, которое, как он чувствовал, обязательно сбудется в самом недалёком будущем, как сбываются все пророчества, в которые по-настоящему верят.

Глава 3. Проклятый клинок

Солнце уже поднялось высоко над зубчатой линией горизонта, заливая горные склоны тёплым золотистым светом, который, отражаясь от каменных уступов и редких лужиц, оставшихся после ночного тумана, рассыпался тысячами ослепительных искр, когда Кайан, всё ещё ощущая в каждой мышце, в каждой кости, в каждом суставе ту глухую, пульсирующую, вязкую усталость, что неизбежно приходит после смертельного напряжения, после схватки, в которой ставкой была сама жизнь, медленно, с огромным усилием, превозмогая дрожь в ослабевших ногах и саднящую боль в десятках мелких и не очень мелких ран, поднялся с колен, выпрямился во весь рост и, тяжело опираясь на едва заметные выступы в скальной породе, побрёл обратно к пещере, которая на протяжении восьми бесконечно долгих, наполненных болью, потом и кровью лет служила ему одновременно и домом, и тюрьмой, и храмом, и мастерской, и полем боя, где из него, словно из грубой, неотёсанной, сопротивляющейся глыбы, высекали нечто иное, нечто, что уже вряд ли можно было назвать полностью человеческим, нечто, стоящее на грани между миром живых и тем незримым, вероятностным миром, который он научился видеть и чувствовать так же остро, как обычные люди видят свет и чувствуют тепло.

Каждый шаг, каждое движение, каждый вдох отдавался в его измученном теле острой, саднящей, пронзительной болью, каждая царапина, каждый порез, каждый синяк, оставленный на его коже смертоносными клинками каменных големов, напоминал о том, насколько близко он подошёл к той невидимой грани, за которой начинается вечная, беспросветная тьма, за которой нет ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний, ни надежд, ни страхов, ни самого существования, но вместе с этой болью, вместе с этой усталостью, вместе с этим полным, опустошающим изнеможением в его груди росло и крепло, пульсировало и ширилось нечто иное, нечто, что он не испытывал уже очень, очень давно, — то самое чувство завершённости, то самое ощущение закрытой страницы, перевёрнутого листа, законченной главы, чувство того, что один этап его бесконечного, изматывающего пути наконец-то пройден, окончательно и бесповоротно, и что впереди, за этой проведённой чертой, за этим рубежом, его ждёт нечто совершенно новое, нечто, ради чего стоило вынести все эти годы страданий, все эти месяцы изнурительных тренировок, все эти дни и ночи, наполненные болью, страхом, отчаянием и робкой, едва тлеющей, но никогда не угасающей до конца надеждой.

Внутри пещеры, в этом выдолбленном в скале убежище, которое за восемь лет стало для него почти что частью его самого, царил тот особый, призрачный полумрак, который создавали светящиеся грибы, росшие на стенах и потолке, испуская мягкое, голубовато-зелёное сияние, похожее на свет далёких звёзд, пробивающийся сквозь толщу воды, и в этом загадочном, потустороннем освещении Орлан ждал его, стоя спиной ко входу, как изваяние, высеченное из древнего, покрытого патиной времени камня, как монумент, воздвигнутый в честь давно забытых богов, как страж, замерший на пороге вечности. Его высокая, костлявая фигура, закутанная в тёмные, тяжёлые одежды, ниспадавшие до самого пола многочисленными складками, казалась неподвижной, безмолвной, но в то же время наполненной какой-то скрытой, тщательно оберегаемой, сдерживаемой с огромным усилием силой, той самой силой, которую Кайан научился распознавать в людях за годы своего обучения, той силой, которая не проявляет себя явно, но присутствует всегда, как подводное течение, как напряжение перед грозой, как молчание перед бурей.

Наставник стоял, глядя на тот самый старый, выцветший, испещрённый загадочными символами гобелен, который висел на стене пещеры с тех самых пор, как Кайан впервые переступил её порог, и который он бесчисленное количество раз пытался разгадать, понять, расшифровать, но так и не смог до конца постичь его тайный смысл, его скрытое послание, его зашифрованное пророчество, хотя теперь, после всего, что он узнал и пережил, линии и узоры на гобелене казались ему почти знакомыми, почти понятными, почти говорящими с ним на языке, который он начинал различать сквозь шум собственных мыслей. В позе Орлана, в том, как он склонил голову, как расслабленно, но в то же время напряжённо опустил плечи, как чуть ссутулился, словно неся на себе невидимую, но непомерную тяжесть, было что-то от человека, который прощается с чем-то очень важным, чем-то, что было неотъемлемой частью его самого на протяжении долгих, долгих лет, чем-то, что он охранял и берёг, и что теперь должен был отпустить навсегда.

— Подойди, — произнёс Орлан, не оборачиваясь, и его голос, отразившись от неровных каменных стен пещеры, прозвучал глухо, приглушённо, как будто доносился из-под толщи земли, из тех самых тёмных, холодных глубин, где, по древним поверьям и легендам, обитают души умерших, не нашедшие покоя, не завершившие свой земной путь, не сумевшие порвать те невидимые нити, что связывают их с миром живых. — Мне нужно показать тебе кое-что перед тем, как ты уйдёшь. Кое-что, что ждало этого момента, ждало тебя, очень и очень долго.

Кайан, превозмогая боль в измученном теле, боль, которая, казалось, пропитала каждую клеточку его существа, став его неотъемлемой частью, подошёл ближе, и когда он оказался рядом с наставником, достаточно близко, чтобы видеть мельчайшие детали гобелена, каждый стежок, каждую нить, каждый символ, тот, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от древней ткани, протянул руку к каменной стене, к той самой стене, на которой висел гобелен, и нажал на один из выступающих камней, казавшийся абсолютно ничем не примечательным, ничем не отличающимся от десятков других камней, составлявших кладку, но на самом деле, как теперь понимал Кайан, скрывавшим в себе секрет, который ревниво охранялся все эти годы. Раздался низкий, утробный, вибрирующий скрежет, какой издаёт старая, рассохшаяся мельница, начинающая вращать свои тяжёлые жернова после долгого, томительного простоя, и часть стены, та, что находилась прямо за гобеленом, медленно, с явным усилием, с натужным стоном камня, трущегося о камень, начала отъезжать в сторону, открывая взору Кайана узкую, тёмную, загадочную нишу, выдолбленную в толще скалы, о существовании которой он не подозревал все эти восемь лет, хотя, как ему казалось, он изучил каждый дюйм, каждый уголок, каждую трещину их пещерного жилища, но которая, как выяснилось, была от него скрыта, утаена, как утаивают от ребёнка подарок до наступления праздника.

В этой нише, на грубо отёсанной, покрытой слоем пыли каменной полке, лежал предмет, завёрнутый в плотную, почерневшую от времени, местами истлевшую ткань, и когда Орлан, бережно, трепетно, словно величайшую драгоценность, словно священную реликвию, словно саму жизнь, взял этот предмет в свои длинные, узловатые руки и начал медленно, слой за слоем, разворачивать его, Кайан почувствовал, как воздух в пещере словно бы сгустился, стал тяжелее, плотнее, наполнился той самой вибрацией, той самой энергией, которая всегда предшествовала появлению чего-то, связанного с его даром, с его проклятием, с его способностью видеть то, что скрыто от глаз обычных людей, то, что находится за гранью обычного восприятия, то, что принадлежит миру вероятностей, миру незримых нитей, миру, из которого, как он теперь знал, приходят видения будущего.

То, что открылось его взору, когда последний слой ткани бесшумно упал на каменный пол, было не просто оружием, не просто инструментом для убийства, не просто предметом, созданным для войны. Это было произведение искусства, шедевр, созданный, казалось, не человеческими руками, не человеческим умением, не человеческим талантом, а самими стихиями, самим временем, самой судьбой, решившей воплотиться в форме клинка, в форме холодной стали, в форме предмета, несущего в себе одновременно и смерть, и спасение, и проклятие, и благословение. Клинок был длинным, чуть более трёх футов от рукояти до остро отточенного острия, и его форма, слегка изогнутая, грациозная, хищная, напоминала не то саблю, не то катану, но с какими-то неуловимыми, едва заметными отличиями, которые делали его уникальным, единственным в своём роде, непохожим ни на что из того, что Кайан когда-либо видел в своей жизни, а видел он, надо сказать, немало. Металл, из которого он был выкован, имел странный, тёмно-серый оттенок, напоминающий цвет грозового неба перед бурей, перед самой страшной, самой разрушительной бурей, и по всей его поверхности, от гарды до самого острия, бежали тонкие, едва заметные, причудливые линии, которые, как Кайан с удивлением и трепетом понял, были не выгравированы, не вырезаны, не нанесены каким-либо инструментом, а словно бы вплетены в саму структуру металла, в саму его молекулярную решётку, в саму его суть, образуя узор, отдалённо напоминающий тот, что он видел на гобелене, — узор вероятностных линий, узор судьбы, узор того самого невидимого, непостижимого мира, с которым он был связан неразрывной, незримой нитью с самого рождения.

— Это — «Разрыв», — произнёс Орлан, и в его голосе, когда он произносил это имя, это название, это обозначение, звучала та особая, благоговейная интонация, с какой говорят о чём-то священном, о чём-то, что нельзя называть всуе, о чём-то, что требует уважения, почтения и, возможно, страха. — Клинок, выкованный из метеоритного железа, упавшего с небес, из холодных, безжизненных просторов космоса, в те далёкие, легендарные времена, когда на этой земле ещё не было ни королевств, ни баронов, ни самой человеческой цивилизации, когда миром правили иные, непостижимые силы, о которых теперь помнят лишь древние легенды и полустёртые письмена. Но не это делает его особенным, Кайан. Не металл, не форма, не острота лезвия. Любой кузнец, обладающий достаточными знаниями, умениями и талантом, может переплавить метеоритное железо и выковать из него оружие, которое будет острее обычной стали, будет дольше держать заточку, будет звонче петь в бою. Секрет этого клинка в другом. В том, что он режет не плоть.

Орлан взял клинок за рукоять, сжал её своими длинными, бледными пальцами, и прежде чем Кайан успел что-либо сказать, что-либо сделать, как-либо отреагировать, быстрым, неуловимым, размытым движением провёл лезвием по своей собственной ладони, прямо по центру, по линии жизни, по линии судьбы. Кайан вскрикнул, дёрнулся вперёд, ожидая увидеть кровь, ожидая увидеть, как плоть разойдётся под остротой металла, как из раны хлынет алая, горячая жидкость, как на каменный пол упадут первые тёмные капли, но ничего этого не произошло. Клинок прошёл сквозь ладонь Орлана, как проходит нож сквозь туман, как проходит солнечный луч сквозь прозрачную воду, как проходит мысль сквозь сознание, не оставляя после себя ни раны, ни крови, ни даже малейшего следа на бледной коже. Наставник поднял руку, медленно повернул её ладонью вверх, показывая её Кайану, и на его ладони действительно не было ни царапины, ни пореза, ни какого-либо другого признака того, что по ней только что провели острейшим лезвием, способным, казалось, рассечь саму реальность.

— Он режет не плоть, — повторил Орлан, и его бледные, почти бесцветные глаза, встретившись с глазами Кайана, горели тем самым холодным, потусторонним огнём, который появлялся у него в моменты, когда он говорил о вещах, выходящих за пределы обычного человеческого понимания, о вещах, которые обычные люди назвали бы магией, волшебством, колдовством, но которые на самом деле были лишь частью более глубокой, более сложной, более древней реальности. — Он режет линии вероятности. Он перерезает нити судьбы. Он рассекает само будущее, саму возможность, сам шанс на существование. Когда ты сражаешься этим клинком, ты не просто наносишь раны своему противнику, не просто проливаешь его кровь, не просто причиняешь ему боль. Ты уничтожаешь его возможные варианты будущего, ты отсекаешь те вероятностные линии, которые ведут к его выживанию, к его победе, к его спасению, к его триумфу. И когда все его линии будут перерезаны, когда у него не останется ни одного шанса на благоприятный исход, ни одной возможности избежать своей участи, смерть придёт к нему сама, без твоего участия, без твоего удара, без твоего прикосновения, как приходит она ко всему, чьё время истекло, чей срок завершён, чья судьба исчерпана до дна.

Кайан смотрел на клинок, не в силах отвести от него взгляд, не в силах даже моргнуть, и в его груди, в его душе, в его сознании боролись два чувства, два противоположных, взаимоисключающих переживания: с одной стороны, благоговение перед мощью этого оружия, перед его непостижимой, противоестественной силой, перед его способностью изменять саму реальность, само мироздание, и с другой стороны, глубокий, животный, инстинктивный ужас перед его природой, перед его сущностью, перед его предназначением. Оружие, которое убивает не тело, а судьбу. Оружие, которое стирает из реальности не человека, а его будущее, его возможности, его шансы. Оружие, которое делает саму смерть лишь следствием, лишь финальным аккордом, лишь неизбежным, предопределённым итогом того, что было предрешено в тот самый момент, когда клинок впервые коснулся невидимых нитей, связывающих всё живое с его вероятным будущим.

— Возьми его, — сказал Орлан, протягивая клинок Кайану рукоятью вперёд, и в этом жесте, простом и торжественном одновременно, было что-то от древнего ритуала, от передачи священного знания, от вручения ключей к непостижимой силе. — Он твой. Ты заслужил его своим трудом, своей болью, своей кровью, своей упорной, неотступной, несгибаемой волей. И он, — наставник сделал короткую, многозначительную паузу, наполнившую пещеру звенящей, напряжённой тишиной, — он сам выбрал тебя. Он ждал тебя. Он знал, что ты придёшь.

Кайан медленно, с трепетом, с замиранием сердца протянул руку, и в тот самый момент, когда его пальцы сомкнулись вокруг рукояти, обтянутой какой-то странной, холодной на ощупь, гладкой кожей, которая, как он догадался с содроганием, была кожей не животного, а чего-то иного, чего-то, о чём ему не хотелось думать, о чём его разум отказывался размышлять, он почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь, как электрический разряд, пронзивший каждую клеточку его существа, каждый нерв, каждое волокно, каждую мысль. Клинок в его руке внезапно ожил, засветился тем самым тёмно-серым, грозовым, пульсирующим светом, который исходил от металла, и линии на его поверхности, те самые линии, которые Кайан сначала принял за неподвижный узор, начали двигаться, перетекать, переплетаться, изменяться, образуя новые, всё более сложные, всё более замысловатые конфигурации, которые, как он с удивлением и восторгом понял, реагировали на его собственные вероятностные линии, на его собственную нить судьбы, вплетаясь в неё, соединяясь с ней, становясь её продолжением, её частью, её отражением.

— Теперь слушай меня внимательно, — голос Орлана стал серьёзным, даже мрачным, и в нём появилась та особая, зловещая, предостерегающая нота, которая всегда предвещала разговор о чём-то чрезвычайно важном и чрезвычайно опасном, о чём-то, что требовало полного сосредоточения, полного внимания, полного понимания. — То, что я сейчас скажу тебе, я не говорил никогда и никому. Ни единой живой душе. Я хранил это знание в себе долгие годы, и оно, как яд, как медленный, незаметный, но неотвратимый яд, разъедало меня изнутри, отравляло мои мысли, отнимало мой покой, лишало меня сна, но я не имел права ни поделиться им, ни избавиться от него, ни забыть его. Теперь же, когда ты готов, когда твоё обучение завершено, когда ты доказал свою силу, свою волю, своё право на это знание, я передам его тебе, ибо без этого знания твоя миссия обречена на провал, а ты сам — на смерть, на бессмысленную, напрасную, глупую смерть, которой ты не заслужил.

Орлан опустился на каменное ложе, на это холодное, твёрдое, неудобное ложе, служившее ему постелью на протяжении многих лет, жестом пригласив Кайана сесть напротив, и когда тот, всё ещё сжимая в руке клинок, ощущая его тяжесть, его холод, его пульсирующую энергию, расположился на холодном камне, наставник начал говорить, и его голос, тихий, но в то же время наполненный какой-то странной, гипнотической, завораживающей силой, заполнил всю пещеру, проникая в самые глубины сознания Кайана, в самые потаённые уголки его разума, оставляя там отпечатки, которые не сотрутся уже никогда, которые останутся с ним до конца его дней.

— Ты помнишь ту ночь, Кайан. Ту ночь, когда они пришли в твою деревню. Ту ночь, когда они убили твою семью, твоих друзей, твоих соседей. Ту ночь, когда они увезли твою возлюбленную, твою Лиану, ту единственную, ради которой ты готов был жить и умереть. Ты думал, что это были просто бандиты, просто шайка наёмников, промышляющих работорговлей и грабежами, просто дикие, жестокие люди, движимые жаждой наживы. Но это не так. То, что пришло в твою деревню той ночью, было гораздо страшнее, гораздо опаснее, гораздо могущественнее, чем любая шайка головорезов, чем любая банда разбойников, чем любое скопление отбросов общества. Это был элитный карательный отряд, состоящий из ста отборных воинов, каждый из которых прошёл через десятки сражений и вышел из них победителем, каждый из которых убил больше людей, чем ты видел за всю свою жизнь, каждый из которых был обучен искусству войны с детства. Они были лучшими из лучших, элитой среди убийц, и их возглавлял человек с обожжённым лицом — тот самый, которого ты поклялся найти и убить, тот самый, чей образ преследует тебя в кошмарах все эти годы. Его зовут Гэрион, и он — правая рука барона Вэйна, одного из самых могущественных, самых жестоких, самых безжалостных владетелей во всём королевстве.

Кайан почувствовал, как его сердце сжалось в груди, как кровь запульсировала в висках с удвоенной, с утроенной силой, как воздух стал вдруг горьким и тяжёлым, как клинок в его руке стал словно бы тяжелее, словно налился свинцом, впитав в себя ту ярость, ту ненависть, ту жажду мести, которая вспыхнула в его душе при упоминании имени человека, которого он ненавидел больше всего на свете, человека, ради убийства которого он был готов пройти через все круги ада. Барон Вэйн. Это имя было ему незнакомо, он никогда не слышал его раньше, никогда не встречал его в книгах, в разговорах, в легендах, но теперь, услышав его впервые, он почувствовал, как оно, словно раскалённое клеймо, словно печать, словно проклятие, выжигается в его памяти, в его сознании, в его душе, становясь неотъемлемой частью его существа, его цели, его предназначения, его судьбы.