Kitobni o'qish: «Чакра принцессы»
Глава первая
В то дивное утреннее время, когда первые лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна и разноцветные витражи, наполняли огромный тронный зал мягким золотисто-розовым сиянием, юная принцесса Элиана, неподвижно стоявшая на мраморных ступенях возле королевского трона, казалась не живым человеком из плоти и крови, а ожившей фреской, сошедшей со стен древнего собора. Её утончённая, изящная фигура, узкая и вытянутая, подобно лезвию парадного кинжала, была облачена в безупречно скроенное платье из тяжелого слоново-белого шёлка, которое струилось вниз, не собираясь ни в единую лишнюю складку.
Роскошные локоны цвета тёмного мёда, уложенные заботливыми руками придворных фрейлин, тяжелыми блестящими волнами ниспадали на её острые, хрупкие плечи, а её талия, перехваченная широким церемониальным поясом, была настолько тонкой и изящной, что казалась невероятно хрупкой, словно стебель полевой лилии, готовый сломаться от малейшего дуновения ветра.
Придворные поэты и менестрели, соревнуясь друг с другом в изысканности слога, уже успели сложить не менее дюжины вычурных сонетов и мадригалов, воспевающих её безупречную алебастровую кожу, бледную и полупрозрачную, словно дорогой фарфор, и её невероятно огромные, выразительные глаза цвета лесного ореха, обрамлённые густыми, тёмными ресницами, бросавшими на щёки длинные мягкие тени.
Она была совершенна, безукоризненна и безупречна, как дорогая кукла в фарфоровом кукольном домике, выставленная на всеобщее обозрение за толстым стеклом, и столь же далека от всего земного, простого и обыденного, как далёкая холодная звезда, мерцающая в ночной вышине. Никто не знал, какие чувства скрываются за этой отточенной маской спокойствия, да, по правде говоря, никого это и не интересовало.
Всё изменилось внезапно и необратимо во время ежегодного летнего пира, устроенного в честь окончания сбора урожая, когда на длинные дубовые столы, ломившиеся под тяжестью всевозможных яств, слуги торжественно вынесли огромные плетёные корзины с янтарным виноградом, привезённым из далёких, залитых солнцем южных провинций, где этот благородный фрукт выращивали на террасах, спускающихся к самому морю.
Принцесса Элиана, движимая не столько голодом, сколько всепоглощающей скукой, от которой не спасали ни разговоры придворных, ни притворная музыка, протянула свою тонкую, унизанную кольцами руку к ближайшему серебряному блюду и, повинуясь мгновенному, безотчётному порыву, взяла первую ягоду, самую крупную и прозрачную, светившуюся на солнце, словно капля расплавленного янтаря.
Сладкий, густой, медовый сок с лёгкой, едва уловимой мускусной ноткой взорвался на её языке, раскрываясь чем-то совершенно новым, неведомым доселе – не приторно-сладким, как те изысканные десерты и пирожные, которыми её пичкали с детства, а по-настоящему живым, пьянящим, земным и осязаемым, словно сама сущность солнечного света и плодородной земли сконцентрировалась в этой маленькой янтарной сфере.
Она, не задумываясь, потянулась за второй ягодой, затем за третьей, и каждая новая виноградинка казалась ей вкуснее предыдущей, пробуждая в глубине её существа какие-то древние, почти забытые инстинкты. Никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания на то, как быстро опустела её личная десертная тарелка, и как она, уже не сдерживая себя рамками этикета, потянулась за добавкой к вазе, стоявшей перед её соседом справа, поскольку виноград на её собственной тарелке закончился до неприличия быстро, а неутолимое, странное желание ощущать, как лопается под осторожным нажимом её ровных зубов тугая, блестящая кожица, выпуская наружу прохладный сладкий сок, становилось всё сильнее и настойчивее.
К вечеру того же дня, когда пир уже подходил к концу, а слуги начали убирать опустевшие блюда, принцесса, ощущая незнакомое доселе чувство сытого удовлетворения, смешанного с лёгким смущением, негромко попросила личного камердинера позаботиться о том, чтобы в её покоях оказались ещё три полные корзины этого восхитительного винограда.
На третью ночь, оставшись наконец в полном одиночестве в своих просторных, залитых лунным светом покоях, Элиана, раздеваясь ко сну при свете одинокой свечи, с ужасом и одновременно со странным, доселе незнакомым любопытством заметила, что её любимое нижнее бельё из тончайшего батиста, украшенное кружевом, стало ощутимо тесновато в бёдрах, словно за несколько дней оно каким-то непостижимым образом село.
Не веря собственным ощущениям, она медленно, стараясь не шуметь, подошла к высокому венецианскому зеркалу в резной золочёной раме, стоявшему в углу спальни, и замерла на месте, не в силах отвести взгляд. Её ноги, которые прежде напоминали две идеально прямые, почти неестественно тонкие линии, теперь начали обретать мягкие, округлые, полные очертания, плавно расширяясь от колена к бедру. Ляжки наливались упругой, тяжёлой женственностью, смыкаясь в тугую, плотную, манящую линию там, где ещё совсем недавно оставался заметный просвет, и при каждом движении эта новая плоть мягко касалась одна другой, создавая ощущение интимной, тёплой близости.
Она медленно, почти благоговейно провела ладонями по своим бокам, исследуя собственное тело, и с изумлением обнаружила, что прежде острые, выступающие косточки талии, которые она могла пересчитать по пальцам, теперь исчезли под слоем нежной, податливой плоти, которая была на ощупь тёплой, бархатистой и невероятно гладкой. Это было её тело, но совершенно новое, неизведанное, словно за одну ночь она каким-то волшебным образом переселилась в оболочку другой женщины – более полной, более мягкой и, к своему собственному удивлению, более приятной на ощупь.
– Что со мной происходит? – прошептала она в пустоту, но её рука, движимая всё тем же безотчётным импульсом, уже сама тянулась к хрустальной вазе с виноградом, стоявшей на прикроватном мраморном столике.
К концу первой же недели о поразительных метаморфозах, происходящих с принцессой, не говорил, пожалуй, только ленивый, и сплетни, словно круги по воде, расползались по всему дворцу, обрастая всё новыми домыслами и подробностями. Элиана больше не носила корсеты – они просто не сходились на её груди, которая изменилась самым невероятным образом, превратившись из двух скромных, почти незаметных полушарий, которые раньше лишь робко обозначали её женскую принадлежность, в пышную, высокую, упругую и восхитительно щедрую красоту, способную свести с ума любого мужчину.
Каждое движение принцессы, каждый вздох, каждый поворот головы заставлял этот новый, драгоценный груз мягко колыхаться под шёлком, перекатываясь и привлекая к себе внимание, и даже самая строгая, чопорная фрейлина, дававшая обет целомудрия, не могла отвести от неё зачарованного взгляда.
В тот знаменательный день, когда Элиана вышла к утреннему завтраку, впервые за долгое время без корсета, в свободном, струящемся платье из изумрудного муслина, которое мягко обтекало её новую, поразительно изменившуюся фигуру – широкую и устойчивую снизу и щедро округлую сверху, перетянутую всё ещё тонкой, но уже не болезненно хрупкой талией, – весь зал, затаив дыхание, замер в безмолвном изумлении.
И именно в эту самую напряжённую минуту, когда воздух, казалось, звенел от невысказанных слов, в высоких дверях зала появился наследный принц северного королевства Родерик, прибывший в столицу для подписания долгожданного торгового договора между двумя державами.
Он повидал на своём веку множество красавиц – холодных и надменных, утончённых и изысканных, – но ни одна из них не вызывала в нём ничего, кроме вежливого восхищения. Но когда Элиана, не обращая ни малейшего внимания на воцарившуюся вокруг суету и перешёптывания, отправляла в рот очередную ягоду, а затем, не задумываясь о приличиях, облизнула с пальца стекающий сок и рассмеялась чему-то своему, внутреннему и сокровенному, Родерик почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.
В ней не было ни капли той кукольной правильности, той безжизненной застылости, которую он привык видеть во всех дворцовых красавицах. В ней была жизнь. В её мягких, полных ляжках, в её тяжёлой, зовущей груди, в том, как она наслаждалась едой без границ, без стыда и без оглядки на условности, он увидел настоящую женщину, а не холодную мраморную статую. Он влюбился мгновенно, безоговорочно и навсегда.
Аристократки, которые ещё неделю назад с плохо скрываемым злорадством злословили о её чрезмерной стройности, теперь кусали кружевные платочки от жгучей, испепеляющей зависти, не в силах выносить того, что они видели. Они видели, как округлились и налились бёдра принцессы, как её грудь теперь тяжело и волнующе покачивалась при ходьбе под тихий, интимный шелест ткани, и они тихо шептались в своих будуарах, пытаясь найти разгадку. «Посмотрите на неё, – шипела герцогиня де Лорж, сжимая в кулаке веер с такой силой, что костяшки её пальцев побелели, – она ест как конюх, как простолюдинка, а её фигура становится только лучше, только соблазнительнее с каждым днём!».
Другие принцессы, измученные многолетними диетами, доведшие себя до полуобморочного состояния, смотрели на Элиану с болезненным, почти религиозным восхищением, когда та на балу в охотку, не смущаясь ничьих взглядов, съела целую тарелку засахаренных фруктов, не переставая при этом очаровательно улыбаться принцу Родерику, стоявшему неподалёку. Она расцветала на глазах у всего двора, с каждым съеденным кусочком становясь всё более женственной, всё более полной жизни, всё более желанной, и в то время как весь женский свет изнывал от зависти к её невероятному, феноменальному метаболизму, одна лишь Элиана знала, что она просто наконец-то разрешила себе быть счастливой. И, кажется, её новое тело это обожало.
Она больше не считала ягоды. На восьмой день своего удивительного преображения слуги, повинуясь её молчаливому желанию, начали приносить виноград прямо в ванную комнату, потому что Элиана отказывалась покидать тёплую, ароматную воду, а её пальцы, розовые от пара и горячей воды, безостановочно тянулись к хрустальной вазе, стоявшей на краю мраморной ванны. Принц Родерик, которому по этикету отвели покои в отдалённом восточном крыле дворца, каждое утро находил благовидный предлог, чтобы пересечься с ней в оранжерее или на полукруглой винтовой лестнице, и каждый раз его взгляд, словно притягиваемый невидимым магнитом, срывался с её лица вниз, на то место, где платье особенно сильно натягивалось на округлых бёдрах, а затем резко взлетал к потолку, будто он безмолвно молил небо о спасении от этого сладостного наваждения.
Элиана, разумеется, заметила это на третий день его визита. Стоя перед высоким зеркалом во весь рост, она медленно, с любопытством исследователя повернулась боком и тихо ахнула.
Её ягодицы, которые прежде были почти отсутствующими, плоскими и неприметными, теперь выдавались назад так округло, упруго и вызывающе, что между ними и изящным изгибом поясницы образовалась глубокая, тёплая ложбинка, в которую, казалось, можно было положить целую ладонь. Она осторожно провела рукой по своему животу – он оставался плоским и подтянутым, но теперь это был не голодный, втянутый живот тростинки, а сытый, довольный, округлившийся живот женщины, которая знает вкус хорошего выдержанного вина и тёплых медовых лепёшек с орехами.
– Ваше высочество, – тихо, стараясь не нарушать её уединения, сказала камеристка Марго, протягивая ей очередную кисть янтарного винограда, – у вас на платье треснул боковой шов.
Элиана взяла виноград и улыбнулась собственному отражению. Впервые в жизни её улыбка не была вежливой, заученной или вымученной. Она была настоящей, чуть ленивой, чуть сладострастной, как у кошки, которая только что вылакала целое блюдце густых сливок и теперь довольно щурится на солнце.
Она вышла к обеду в новом платье – специально сшитом за одну ночь тремя лучшими придворными портнихами, которые клялись, что за всю свою долгую практику никогда не видели, чтобы женская фигура менялась так стремительно и так красиво.
