Kitobni o'qish: «Тайна книги Аристотеля», sahifa 2

– Знаешь кто я? – спросил рыжебородый после долгого молчания.

– Боюсь, даже представить, – ответил дервиш.

После этих слов вопрошавший вдруг засмеялся, смех подхватили окружающие. Отсмеявшись, человек, сидящий в кресле задал еще один вопрос.

– Скажи мне, дервиш, что ты здесь делаешь?

– Меня, вельможный господин, тоже мучает этот вопрос. Вчера меня арестовали во время трапезы, бросили в темницу, а сейчас я стою перед тобой, – таким будет мой ответ.

– Я вижу, что язык у тебя подвешен неплохо. – заметил рыжебородый. Наверное, и умом тебя Аллах не обделил. Кто ты такой и чем занимаешься?

– Я дервиш, суфий. Брожу по свету, рассказывая на рынках и площадях поучительные истории и этим зарабатываю себе на жизнь.

– Ты уже себе представил кто я?

– Назир?

– Бери выше.

– Вазир?

– Выше!

Теперь издал смешок дервиш.

– Что тебя так рассмешило? – раздражаясь, спросил вельможа.

– Это мне напоминает историю, случившуюся с халифом Махди. Я могу рассказать, если позволите.

– Сделай одолжение.

– Халиф Махди заблудился на охоте, понесла лошадь, испугалась дикого зверя. Отстала от него свита. Он плутал по степи, пока не вышел на пастуха, пасшего своих овец, к шатру бедуина. Он был голоден, спросил у бедуина еды. Тот вынес из шатра хлеб, испеченный в горячей золе и бурдюк с остатками вина. Наполнил бедуин стаканчик и поднес Махди. Тот выпил и сказал:

– Знаешь ли ты кто я?

– Нет, клянусь Аллахом, – ответил бедуин.

– Я из слуг вельможи, – сказал Махди.

– Да ниспошлет тебе Аллах благодать в местопребывании твоем и облагодетельствует тебя, кто бы ты ни был. – ответил бедуин.

Они выпили еще по стаканчику.

– О, бедуин, знаешь ли ты кто я? – вновь спросил Махди.

– Да, ты упомянул уже, что ты из слуг вельможи.

– Нет, это не так.

– Так кто же ты?

– Я один из военачальников Махди.

– Да будет обширен дом твой, и да станут приятными посещения тебя.

Они выпили еще по стаканчику и Махди спросил:

– Бедуин, знаешь ли ты кто я?

– Да. Ты один из военачальников Махди.

– Нет, я не таков.

– Так кто же ты?

– Я халиф – повелитель верующих.

После этого бедуин завязал бурдюк и убрал его. Махди спросил:

– Зачем ты убрал вино, налей нам еще выпить.

– Нет, клянусь Аллахом из этого бурдюка ты больше не выпьешь ни капли, – отрезал бедуин.

– Почему? – удивился Махди.

– С каждым стаканчиком ты становишься все более важной птицей. Если ты выпьешь еще, пожалуй, назовешь себя посланником Аллаха, пророком. Поэтому я не решаюсь налить тебе более того, что налил.

Махди рассмеялся. В это время их окружила конница, свита халифа. Бедуин испугался, хотел бежать. Но Махди остановил его, сказав, «не бойся», и приказал щедро вознаградить его. Тогда бедуин сказал

– Свидетельствую, что ты говорил правду. Думаю, если бы ты выпил в четвертый и пятый раз, и стал бы хвастать и дальше, то выпутался бы из этого.

Махди так смеялся, что чуть не упал с лошади. И назначил пастуху кормление от казны. Так что, господин, если вы сразу назначите мне довольствие от казны, то я в отличие от бедуина легко поверю в то, что вы и есть повелитель верующих.

Рыжебородый вельможа с улыбкой выслушал рассказ и сказал.

– Ты, дервиш, несколько опережаешь события. Бедуин накормил и напоил халифа, и за это получил награду. А ты не только никаким добрым деянием не отличился в отношении меня, но еще и оскорбил моих родителей. Рассказываешь на площадях скабрезные анекдоты. Как ты посмел, как твой язык повернулся. Видно тебе надоело жить, и ты таким образом решил свести счеты с жизнью.

Слова, произносимые халифом, совсем не вязались с выражением его лица. Дервишу казалось, что он едва удерживается от смеха.

– Тебя следовало бы казнить там же. – продолжал халиф. – На площади в назидание другим, тем, кто слушал тебя. Но мои люди решили поступить по закону. Арестовали, отвели в тюрьму. Тебе будет предъявлено обвинение в оскорблении чувств верующих. Поскольку я повелитель верующих, посему в моем лице оскорблены все мусульмане. Так что отсюда ты прямиком отправишься на плаху.

– Но зачем же меня в таком случае привели сюда? – спросил дервиш.

Ответа не последовало, и он сказал.

– Если повелитель позволит, я скажу кое-что в свою защиту, в свое оправдание. Наверное, меня для этого сюда и доставили. Чтобы я объяснился. Позволите.

Сидящий на троне молчал.

– Если мы толкуем о законности и дисциплине, – продолжал дервиш, – то все обстоит не так как кажется. Дело в том, что анекдот, рассказанный мной, был вынужденным. Аллах свидетель, до этого я битый час рассказывал людям прекраснейшую сказку. Но чаша для подаяний была пуста. Чтобы не умереть с голоду, пришлось рассказать грубый анекдот. Он так всем понравился, что сразу посыпались монеты. А один юноша так сразу дирхем дал.

– И ты считаешь, что это оправдывает твою дерзость? – спросил халиф.

– Нет, повелитель, меня оправдывает другое. Этот анекдот не о вашем батюшке. Да упокоит Аллах его душу. И не о вашей матушке. Пошли ей Аллах долгие годы здоровья.

– Дервиш, тебе не удастся выкрутиться, – возразил халиф. – Соглядатай слышал, что ты говорил о халифе, то есть обо мне.

– Я говорил о Харуне аль-Рашиде, – заявил дервиш, – он тоже был халиф.

При этих словах наступил тишина. Халиф посмотрел на человека, стоявшего ближе всех, это был хаджиб ал-худжаб, тот пожал плечами. Халиф тем не менее спросил у него.

– Наср аль-Кушури, зачем ты привел сюда этого человека, выясняется, что он говорил не обо мне.

Главный церемониймейстер нашелся мгновенно.

– Государь, – сказал он, – Харун аль-Рашид, ваш предок. Это в любом случае оскорбление престола, даже, если оно напрямую не касается вас. Так что этот человек должен быть казнен.

Халиф взглянул на дервиша и сказал:

– Не обессудь, братец. Я хотел тебе помочь. У меня доброе сердце. Но закон есть закон. Харун аль-Рашид – мой прямой родственник.

Дервиш тяжело вздохнул и произнес:

– «И сказал он, – можете ли вы всеми моими деньгами купить мне один день жизни, который я проживу. И не могли они этого».

– Что он там бормочет, мне не слышно? – спросил халиф у Кушури.

– Прощается с жизнью, – ответил, не думая главный хаджиб, – это видно его последнее слово.

– Но он что-то сказал про деньги.

– Повелитель, тебе послышалось. Это оборванец, нищий дервиш, суфий, откуда у него деньги? Они проповедуют аскезу.

– Ты глупец, Кушури. Аскет – не обязательно бедный человек. Вот, к примеру, наш вазир – Али ибн Иса. Он постится с тех пор, как его чуть не казнили во время заговора принца ал-Мутазза. А ведь денег у него хватает. Подойди, расспроси его. Может быть он богат этот дервиш. Разве ты не знаешь, что по закону, если у человека нет родственника, то после его смерти все его имущество отходит в казну.

– Вообще-то закон касается только людей, состоящих на вашей службе, – возразил Кушури.

– Самое время этот закон расширить. Ступай, потолкуй с ним.

– Слушаюсь, мой господин.

Главный хаджиб поправил кушак и подошел к дервишу, который, прощаясь с жизнью читал фатиху – заглавную суру Корана.

– Послушай, дервиш, – обратился он к нему, – ты что-то сказал про деньги?

– Когда?

– Ну вот только что. Кого-то там можно спасти за деньги?

– Это была цитата из одной сказки и слово деньги было в ней не главное, а что?

– Нет, ничего. Значит, денег у тебя нет?

– Если только данник завалялся в прорехе. Я сидел и ужинал, когда меня забрали, заплатил за ужин, хотя и не доел. А в чем дело?

– Ничего, это все упрощает.

Кушури повернулся, чтобы вернуться к трону. Дервиш, глядя в удаляющуюся спину царедворца, вдруг сообразил, как можно продлить свое существование.

– Но я знаю, где есть деньги и много, – громко сказал он, – сокровища!

Кушури не обернулся. Он вернулся к халифу, но не успел ничего сказать. Халиф молвил:

– Я все слышал и оказался прав. Эй, дервиш, – крикнул он, – Мы тебя слушаем. Где деньги?

– Повелитель, простите мне мою дерзость, – сказал дервиш, – но что я получу взамен, огласите условия сделки.

– Ты что же, наглец, решил диктовать мне условия? – побагровел халиф.

– Ни в коем случае, я просто хочу узнать, какие вы мне поставите условия.

– А-а ну это другое дело, мы сохраним тебе жизнь.

– Я скажу, повелитель, но тайна не моя, повелитель, то есть у меня есть компаньон, его тоже задержали вместе со мной. Я за него тоже прошу.

– Все-таки дервиш, ты дерзок, – нахмурился халиф.

– Что вы, мой господин, просто это необходимое условие. Это клад заколдован. Найти его под силу только этому юноше. При моем общем руководстве, конечно. Дело в том, что ключи к этим сокровищам находится в вашей библиотеке, но это загадка, ее надо разгадать.

– Приведите второго, – приказал халиф.

Кушури сделал знак, и один из стражников отправился выполнять приказ. Наступило долгое молчание. За окном светало. Халиф отчаянно зевал и не пытался скрыть это в отличие от остальных присутствующих в этом зале. Дервиш лихорадочно соображал, как ему сохранить лицо перед юношей. Можно сказать, что его пытали, поэтому он выдал тайну, но тогда нужны следы побоев. Или лучше сказать, что их разговор подслушал тюремщик. Пока дервиш сочинял достоверную отговорку, привели Галиба и поставили рядом с ним. Однако лгать не понадобилось. Вернее, дервиш получил отсрочку, ибо халиф заснул на своем троне. Кушури, поймав удивленный взгляд арестанта, сказал вполголоса:

– Не мудрено, застолье длилось всю ночь, а уж выпито было сколько, удивляюсь, что он раньше не заснул.

Он сделал знак. Два дюжих раба-нубийца приняли халифа за руки и ноги, аккуратно переместили на паланкин и унесли в высочайшие покои.

– Что здесь происходит? – спросил Галиб.

– Стой и молчи, – едва слышно ответил дервиш. – Я только что спас нашу жизнь от неминуемой смерти. Но за это придется заплатить немалую цену.

– Вы что там шепчетесь? – подозрительно спросил Кушури.

– Мой друг беспокоится о здоровье повелителя, – не задумываясь, ответил дервиш.

– Не надо беспокоиться, – ревниво возразил главный церемониймейстер, – и без вас есть кому беспокоиться, идите пока. Завтра продолжим. Эй, стража, отведите их в темницу.

* * *

– Что случилось? – спросил Галиб, когда они вернулись в камеру. – Кто это был, неужели халиф? Почему нас вызвали к нему?

– Ну что тебе сказать, мой юный друг. – тяжело вздохнув, сказал дервиш. – Если взглянуть с одной стороны, то ситуация такова, что ее можно расценить, как милость, ибо сотни просящих и страждущих, годами не могут попасть на аудиенцию к правителю. А нас он принял сразу. Но я не буду вводит тебя в заблуждение, ибо сказал мудрец – если тебя позвал правитель, ты уйдешь от него худшим, чем пришел. Такова природа власти. Если она тебя призывает, то вовсе не для того, чтобы облагодетельствовать, одарить, ей от тебя что-то понадобилось.

– Я задал простой вопрос, а вы пустились в долгие рассуждения, – заметил Галиб. – Что же понадобилось халифу от нас?

Многословие дервиша его насторожило.

– Ты предпочитаешь лаконизм? – заметил дервиш. – В таком случае знай, что халифу понадобилась моя голова. То есть он хотел отделить ее от туловища. Наверное, ты теперь захочешь узнать почему? Так я отвечу, хотя это уже будет не лаконизм. У нашего повелителя напрочь отсутствует чувство юмора. Ему донесли мою шутку, про то, как человек пришел к халифу…

– Да, да, я помню, – прервал его Галиб.

– Представь себе, она ему не понравилась.

– Я его понимаю, кому же понравится, когда оскорбляют его мать.

– Ну вот видишь, у тебя тоже нет чувства юмора. А ведь это моя лучшая шутка. Видел, как смеялись люди на площади. К тому же речь шла не о матери нынешнего халифа, а о матери Харуна аль-Рашида. Это анекдот. Народная выдумка. Никто не хотел никого оскорблять. Харун аль-Рашид, чью мать якобы оскорбили, это понял и превратил этот инцидент в шутку. Потому что у него было чувство юмора. А у нынешних правителей его нет. Измельчали.

– То есть вас хотели казнить?

– Да.

– А зачем позвали меня на допрос? Чтобы я присутствовал на казни? Мне бы этого не хотелось.

– Тебе не хочется смотреть на мою казнь. А вообрази, каково мне в этом участвовать. Но ты же не хочешь, чтобы меня казнили?

– Нет, конечно, нет! – воскликнул Галиб.

– В этом то все и дело, парень. Я договорюсь о том, чтобы тебя и меня пустили в книгохранилище, чтобы ты спокойно порылся в завалах и нашел своего Аристотеля. Ты рад?

– Еще не знаю, – озабоченно произнес Галиб, – как-то одно с другим не вяжется. Смертный приговор и книгохранилище. Что вы им сказали?

Галиба вдруг осенило.

– Подождите-ка, вы им все рассказали? Да как вы могли? Я ведь вам доверился.

– А что мне оставалось? – оправдывался дервиш. – Войди в мое положение. На кону была моя жизнь.

– Я даже не знаю, что сказать.

– А ничего не говори. Во всем надо видеть положительные стороны. Сам посуди. Если бы не я, как бы ты попал в книгохранилище халифа, туда простым смертным вход воспрещен. Во-вторых, тебя ведь не особенно интересуют деньги?

– Меня они вообще не интересуют.

– Ну вот видишь. Тебе не на что сердиться. Халифу нужны деньги, а тебе счастье. В твоей сказочной долине мы найдем и то, и другое.

– А, если там нет денег?

– Главное, пообещать, а там или осел сдохнет, или падишах. Я рассказывал тебе этот анекдот, как молла обещал падишаху научить осла говорить по-человечески?

– Спасибо, не нужно рассказывать. Я уже догадался.

– Сообразительный.

– Не без этого.

– Сердишься на меня?

– Не знаю. Вы меня поставили в безвыходное положение.

– Безвыходное положение, это когда над твоей шеей повис топор палача.

– Вы говорите о крайностях. Еще скажите – раз мы живы, уже хорошо.

– Видишь, ты уже схватил суть. Действительно сообразителен. Но я еще склоняюсь к учению кадаритов. Все начертано в небесных скрижалях. Все предопределено. Ладно, друг мой, давай отложим этот разговор, я устал, немного вздремну. Ночь выдалась беспокойной. А ты подумай над моими словами.

Произнеся эти слова, дервиш лег и мгновенно заснул. Галиб из-за чувства досады заснуть не мог. Мерял шагами камеру, расхаживая из угла в угол. Безмятежный храп сокамерника свидетельствовал о здоровом сне и отсутствии угрызений совести из-за совершенного предательства. Его следовало бы удавить, по законам жанра, чтобы не выдал тайну. Впрочем, он ее уже выдал. Да и наш романтический юноша на подобную жестокость был не способен. К тому же, если быть справедливым, удушение следовало бы начинать с себя. Кто его тянул за язык. Как можно было рассказать сокровенную тайну первому встречному. Пить вино больше не буду, – зарекся Галиб.

Между тем наступило утро. В оконце под потолком вдруг проник солнечный луч. «Какая хорошая камера, – невольно подумал юноша. – И лунный свет сюда заглядывает, и солнечный». Тут он вспомнил слова нового знакомого о том, что во всем нужно находить положительные стороны, и рассмеялся. В этот момент лязгнул ключ в замке, дверь узилища открылась и появился надзиратель. В руке он держал кувшин и лепешку.

– Ваша еда, – объявил он.

– В кувшине, надеюсь, не вино? – спросил Галиб.

– Ишь чего захотел, – рассердился надзиратель, – вина ему подавай. Шутишь? Еще раз так пошутишь, в карцер отправлю. Поднимай своего дружка, сейчас на прогулку пойдете.

– Он всю ночь не спал, – ответил Галиб, – его халиф вызывал на аудиенцию.

– Меня это не касается, – возразил надзиратель. – У меня распорядок.

В кувшине была вода. Галиб разломил лепешку пополам и разбудил дервиша.

– В кувшине вино, надеюсь? – спросил Хаджи-баба.

– Я тоже так подумал, но нет.

– А ты знаешь о том, что Иса Масих превращал обыкновенную воду в вино.

– Нет, не знаю. Но думаю, что он в таком случае разбогател.

– Нет, он был пророк у людей Писания. Бессребреник. Надо бы знать такие вещи.

3

Халифы почти никогда не женились, поскольку не было никого равного им по положению, поэтому любой брак был для халифа мезальянсом, он не мог жениться, не уронив своего достоинства. Отсюда в мусульманской империи была вечная путаница в вопросах наследования престола. Матерями халифов часто становились тюркские либо греческие рабыни. Одна из них сейчас расхаживала по залу. Ее звали Саида умм Валад, придворные прозвали ее Шааб, что означало – неприятность. Ей было немного за сорок. Для своих лет она все еще была красива и стройна. В одежде доминировали шелковые ткани с золотым и серебряным шитьем. Пурпурный головной платок ниспадал на плечи. Главный церемониймейстер некоторое время наблюдал за ней, затем сказал:

– Прошу тебя, кахрамана, займи свое место. Все уже собрались. Ждут, когда я их позову.

Остановилась, смерила сердитым взглядом главного церемониймейстера.

– Удивляюсь я твоей дерзости, хаджиб. – заметила она. – Ты хочешь сказать, что я должна знать свое место. Как смеешь ты говорить такие слова матери халифа.

– У каждого в жизни есть свое место, – заметил Кушури, потупив взор.

– Ты хочешь сказать, что мое место за занавеской, – не унималась женщина.

– Прости, кахрамана, я всего лишь прошу тебя сесть туда, где ты обычно сидишь.

Он указал на возвышение в стороне, завешенное прозрачной тканью. – Сейчас сюда войдут люди они не должны видеть твоего лица. Каким бы ни было твое положение, правила поведения женщин определены шариатом. А вообще в философском смысле, действительно в жизни у каждого есть свое место.

Саида фыркнула.

– Не смеши меня, хаджиб, тоже мне философ выискался. Моя родина Эллада – родина философии. А ваши философы дальше стен мечети ничего не видят.

Он прошла и села на отведенное ей место. Этот занавес когда-то использовали, чтобы скрыть халифа от взглядов подданных, этим подтверждалась сакральность его личности. Но он уступил это место своей матери, пожелавшей присутствовать на заседаниях дивана.

Оттуда донеслось:

– Кажется, я просила заменить ткань на более прозрачную.

– Я заменил, кахрамана.

– Но мне ничего не видно. А значит, и меня не видно. Я бестелесна, как дух, голос из-за занавески.

– Это не так, кахрамана. Видны твои очертания. Прозрачней ткани не существует. Проще снять ее вообще. А этого делать нельзя. Ты, кахрамана, единственная женщина за всю историю халифата, которая присутствует на заседаниях дивана.

– Неправда, я слышала, что пророк всегда советовался со своей женой.

– С которой из них? – не без сарказма осведомился церемониймейстер. – Их было девять.

– С главной – Хадиджой.

– Возможно, но она не присутствовала на заседаниях дивана. Эта честь выпала только тебе.

– О, господи, – взмолилась Саида, – за двадцать лет, я так и не смогла привыкнуть к тому, что живу среди мусульман. Ну где эта свора, зови их. Мало того, что я прихожу первой, сижу за занавеской, как прокаженная, так я еще должна ждать их.

– Тебе вовсе не обязательно присутствовать.

– Ладно, попридержи язык, я лучше знаю, что мне делать. Если бы я не присутствовала на заседаниях дивана, все эти вазиры, пользуясь добротой моего сына, давно бы разграбили эту страну. Зови их.

Кушури вздохнул, сделал знак привратнику, и тот открыл двери. В зал вошли двое сановников, поклонились занавеске и замерли в почтительном молчании. Эти были вазир Али ибн Иса – семидесятилетний старик, худой, высокий и разодетый в пух и прах назир ал-Фурат – пятидесятипятилетний человек плотного телосложения. Али ибн Иса был главой правительства, но ал-Фурат его ни во что не ставил, обращался к нему без должного уважения. Вазир был бессребреник, мзды не брал, жил скромно на жалование. Ал-Фурат был очень богатым человеком и жил на широкую ногу. За ними появились еще несколько министров по каждому ведомству: хранитель халифской печати, главный казначей и глава войск – исфахсалар.

После долгой паузы раздался голос Саиды.

– Ну что, как воды в рот набрали, говорите, я слушаю.

Вазиры переглянулись, затем оба посмотрели на Кушури. Тот едва заметно пожал плечами.

– А что говорить, кахрамана? – развязно спросил ал-Фурат.

– Докладывайте, как обстоят дела в государстве.

– Но повелителя еще нет, – кивая на трон, возразил ал-Фурат, – разве совещание пройдет без него?

– Мой сын появится с минуты на минуту, – в голосе зазвучали нотки раздражения, – докладывайте. Главный вазир, я тебя слушаю.

Задумавшийся о чем-то Али ибн Иса невольно вздрогнул и выпалил: «Бюджет…». Саида тут же его перебила:

– Я заметила, что каждое заседание дивана начинается с одного и того же слова. Это слово – бюджет. Бюджет, бюджет, я слышать его больше не могу. Ну что у нас опять с бюджетом?

– Дефицит, кахрамана.

– А вот это второе слово, я его тоже слышать больше не могу. Почему у нас вечный дефицит бюджета?

– Тебе ли этого не знать, кахрамана.

– На что ты это намекаешь, вазир?

– Я ни на что не намекаю, я хочу сказать, что ты присутствуешь на всех заседаниях дивана, и тебе ли не знать, что такое дефицит бюджета.

– Я знаю, что это такое, но не понимаю, почему это происходит. Разве налоги не собираются?

– Налоги собираются, но дефицит – это когда расходы больше доходов. То есть государство тратит больше, чем зарабатывает, – начал объяснять вазир, повышая голос.

– Не так громко, вазир, у меня и так с утра голова болит.

Ал-Фурат до этого стоявший молча, довольный тем, что все раздражение вылилось на соперника, решил вступить в разговор, он подмигнул Али ибн Исе и сказал:

– У нас, кахрамана, тоже с утра головы болят.

– Возможно, – заметила Саида, – только головы у нас болят по разным причинам, у меня от переживаний, а у вас видно от похмелья.

– Ты, ал-Фурат, за себя говори, – возразил Али ибн Иса, – я, кахрамана, не пью вина. А кроме этого еще соблюдаю каждодневный пост в течение дня.

– Зря ты мне напоминаешь об этом, – произнесла Саида, – я и так все хорошо помню. Все знают, что пост ты соблюдаешь, потому что принял обет. Из-за того, что остался жив после неудавшегося заговора против моего сына. Ведь ты тогда поддержал этого поэта, принца Мутазза. Поста мало, на твоем месте я бы еще заточила себя в стенах дома или лучше цитадели. В благодарность господу, за то, что тебе сохранили жизнь.

– Я его не поддерживал, – возразил Али, – я просто сказал, что и у него есть права на престол. И это была правда. Я всегда говорю правду. А с арестами и ты неплохо справляешься, кахрамана. Я и так просидел год в заключении в твоей тюрьме. Совершенно безвинно.

– А еще бы я на твоем месте не дерзила, – не унималась мать халифа, – и придержала бы язык. Кто знает, не придется ли тебе вновь оказаться под моим присмотром. Кстати, ал-Фурат, к тебе это тоже относится.

Последний, услышав свое имя, поклонился. В это время раздался шум. Бряцая оружием, в зале появилась стража. За ней в окружении личных телохранителей вошел халиф ал-Муктадир. Все упали ниц. Было видно, что Саида за занавеской тоже склонилась в глубоком поклоне. Халиф сел на трон, сделал знак хаджибу. Ему немедленно поднесли чашу с водой. Он долго жадно пил. Перевел дыхание, сделал движение пальцами. Двое слуг за спиной стали двигать опахалами. Все внимательно следили за происходившим у трона. Наконец халиф кивнул церемониймейстеру, и тот объявил о начале заседания. Поскольку никто не решался начать первым, ал-Муктадир заговорил сам. Держась за лоб, сказал:

– Уф-уф, что же так жарко с утра. Кажется, вы о чем-то говорили до моего появления. Продолжайте, я послушаю.

Али ибн Иса кашлянул и сказал без обиняков:

– Мы говорили о дефиците бюджета. Нужны деньги, а казна пуста.

– Ну почему так сразу, – недовольно сказал халиф, – разве нельзя начать с чего-нибудь отвлеченного, поговорить о каких-нибудь приятных вещах, а потом переходить к делу. Так нельзя, я должен настроиться на деловой разговор, а ты сразу хватаешь меня за горло и требуешь денег.

– Упаси меня Аллах, хватать повелителя за горло, – возразил Али ибн Иса.

– Это я в переносном смысле. Фигурально. Ладно, нет денег. Что дальше. Сегодня нет, завтра будут. Зачем из этого делать проблему.

Но Али ибн Иса не унимался.

– Нам нечем платить жалование.

– Подождать надо с выплатой.

– Речь идет о жаловании войскам. Безопасность страны часто зависит от таких, казалось бы, пустяков, как своевременная выплата жалования. Тот, на кого ты рассчитываешь, должен быть доволен своей жизнью. В этом случае меньше вероятности, что он тебя предаст. А тому, кто не хочет кормить свою армию, рано или поздно приходится кормить чужую.

– Постоянно слышу одно и то же, – недовольно сказал Муктадир, – нет денег, нет денег. Интересно, что это случае делал мой отец?

Задав вопрос, халиф повернулся к занавеске. Оттуда немедленно послышалось:

– У твоего отца не бывало таких случаев.

– Почему? – спросил халиф.

– Думаю, потому что у него были другие вазиры.

– Смею напомнить, госпожа, что я был уже вазиром при вашем муже, – встрял в разговор Али ибн Иса, – и все старания прилагал для того, чтобы сберечь и приумножить казну. Халиф Мутадид умер, оставив после себя девять миллионов динаров. И моя заслуга в этом бесспорна.

– В том, что он умер? – спросила Саида.

– В том, что он скопил столько денег.

– Это правда, – согласилась Саида, но поправилась, – я говорю про деньги, а не про твои заслуги. Мой муж собирался отлить камень из золота и установить его у ворот, но смерть помешала ему. Да упокоит господь его душу.

– Тоже мне жена нашлась, безродная рабыня, – едва слышно произнес ал-Фурат.

Али ибн Иса, стоявший рядом, бросил на него его укоризненный взгляд.

– Что ты там бормочешь, вазир, – спросила Саида, от цепкого взгляда которой не укрылось это действие.

– Нет, ничего, госпожа. Я просто в уме высчитываю наши доходы и расходы

– Так вслух считай, чтобы и мы слышали.

– Не хочу мешать, тут кое-кто о своих бесспорных заслугах говорит.

– Ты меня имеешь в виду? – спросил Али ибн Иса.

– Тебя, кого же еще. Разве не ты отменил налоги в Мекке. Лишил казну поступлений, а теперь экономишь, подсчитываешь гусей на пруду, как бы им лишнего зерна не насыпали. Сколько денег паломники оставляют в Мекке. Товары там караванами продаются и все теперь беспошлинно.

– Кораном предписано несколько налогов, – возразил главный вазир, – а именно – харадж, джизья и садака. Их я не трогал. Отменил только косвенные и только для Мекки. Это священный город. Почему мекканцы должны платить налог на виноградную лозу, если там никто не пьет и не производит вина. Зато там теперь славят повелителя. А паломники разносят это по всему миру.

Наступила долгая тишина. Нарушил ее халиф вопросом:

– Это все конечно хорошо. Но я не услышал главного, – почему у моего отца хватало денег, а у меня – нет. Кто может ответить на этот вопрос?

– Позволь мне, повелитель, – сказал ал-Фурат, – всегда так получалось, что путаница между лунным и солнечным календарями из-за их несоответствия позволяла собирать налоги чаще, чем один раз в год. Оттого и денег было больше. Но как-то раз твоему отцу на прогулке бросилось в глаза, что пшеница на лугах еще стоит зеленая, а налоги уже стали поступать в казну. Лунный календарь отменить было нельзя из-за религиозных убеждений. Тогда он приказал привести налоговый календарь в соответствии с солнечным. Налогов, естественно, стало меньше. Теперь мы пожинаем плоды этого великодушного решения, то есть ограничены в средствах.

– Но мой отец поступил справедливо.

– Несомненно, хвала ему.

– А что скажет главный вазир?

– Необходимо уменьшить расходы, – заявил Али ибн Иса, – проблема не в том, сколько мы получаем, а в том сколько мы тратим. А тратить мы должны меньше, чем зарабатываем. А у нас получается, наоборот.

– К чему эти прописные истины? – перебил его ал-Фурат. – Говори, что предлагаешь.

– Я скажу, если меня не будут перебивать, – вспылил главный вазир.

– Ал-Фурат, не перебивай его, дай сказать, – заметил халиф.

– То, что он говорит, знает каждый ребенок. Пусть дело говорит, не отнимает у нас время, – не унимался ал-Фурат.

– Я предлагаю сократить штат чиновников. По каждому министерству на тридцать процентов, а кое-где и на сорок, – заявил Али.

– Откуда такая точность? – язвительно спросил ал-Фурат.

– От расчетов, кстати твой аппарат можно сократить на все пятьдесят. Все равно этого никто не заметит. Кроме того, я предлагаю урезать расходы на содержание двора.

– Что ты хочешь этим сказать, Али? – раздался голос Саиды. – Предлагаешь ограничить нас в еде и питье? Если ты постишься целыми днями, это не значит, что и другие должны последовать твоему примеру.

– Нет, кахрамана, но я ежемесячно отпускаю на ваши расходы шестьдесят две тысячи динаров, а между тем любой человек может прийти к дверям гарема и купить самые изысканные кушанья. То есть еда и питье в таком избытке, что ваши слуги торгуют ими.

– Значит, вазир, ты предлагаешь за счет гарема восполнить дефицит халифата?

– Не только. Я предлагаю ограничить в расходах всех без исключения.

– И даже халифа? – спросил ал-Фурат с издевкой.

– И даже халифа, – запальчиво ответил Али, – но не по причине экономии, а по причине его здоровья. Ибо я считаю, что эмир верующих неумерен в потреблении напитков и еды, обильной специями. Посмотрите, какое у него красное лицо.

Все посмотрели на халифа, отчего тот зарделся еще больше.

– Я не думаю, что это из-за специй, – заметил ал-Фурат.

– Хватит пялиться на меня, – рассердился Муктадир, – себя давно в зеркале видели?

– Вельможи погрязли в роскоши, – не унимался главный вазир, хотя Кушури делал ему знаки, – недавно я послал секретаря с пустяковым поручением, так ему пришлось ждать полчаса, чтобы перейти дорогу, процессия не давала ему перейти дорогу, и это была свита Назука, начальника мауны. Факельщики, меченосцы, откуда столько денег у этого жалкого выскочки. А я вам скажу откуда. Из тех денег что мы ему отпускаем на содержание полиции. Но он тратит их на свое содержание. А мы сетуем, почему в Багдаде нет порядка. Поэтому после наступления темноты, на улицу не выйдешь.

Вазир замолчал, переводя дух. Паузу заполнил халиф.

– Вообще-то я не ем острой пищи, мне только мускус добавляют немного в кушканадж.

– Это удивительно, учитывая, что только на мускус я ежемесячно отпускаю триста динаров, – не унимался Али ибн Иса.

Муктадир нахмурился и строго сказал:

– Полагаю, что ты тотчас же отправишься на кухню, расскажешь управляющему, что между нами произошло, и отстранишь его отдел.

Вазир поклонился и ни слова не говоря направился к выходу. Когда он был у самых дверей, халиф окликнул его, смеясь сказал:

– Вернись, не стоит этого делать. Может быть эти деньги нужны им, чтобы прокормить свои семьи. Это же такая малость.

Вазир вернулся на свое место. Наступила тишина. Пауза длилась так долго, что Саида, не выдержав кашлянула за занавеской. Муктадир, начинавший дремать, встрепенулся и спросил:

– Так, на чем мы остановились, Али?

– Я говорил о том, что чиновники погрязли в роскоши.