Kitobni o'qish: «Тайна книги Аристотеля»

«Из ложных посылок можно вывести истинное заключение»

Аристотель

1

Во второй половине дня весеннего месяца шабана, некий дервиш, собрав вокруг себя толпу на площади, прилегающей к Суку, – главному рынку Багдада, рассказывал занимательные истории. Подавали мало, на дне чаши для подаяний, выдолбленной из высушенной тыквы, лежали два данника. Завершив очередную историю, он вновь пустил чашу по кругу, однако она вернулась пустой, тогда он сказал следующее:

– Пришел как-то к халифу один человек из числа просителей во время его аудиенции и сказал ему: «О, повелитель правоверных! Отдай мне свою мать в жены, больно у нее корма велика, нравится мне». До смерти перепуганные придворные замерли, ожидая во что выльется гнев всемогущего халифа. Но тот лишь рассмеялся и ответил наглецу: «Я бы отдал. Но ведь через это и отец мой ее любит».

После недолгого молчания раздался чей-то смешок, затем второй, и вскоре толпа, обступившая рассказчика, дружно хохотала над услышанным. В чашу посыпались монеты. Дервиш, худощавый человек средних лет, кланяясь, стал благодарить слушателей. Послышались голоса: «Расскажи, расскажи еще что-нибудь».

– Не могу друзья мои, – отказывался рассказчик, подняв руки, словно моля о пощаде. – Горло пересохло. Приходите завтра. Я буду здесь в это же время.

Толпа стала расходиться. Вскоре возле него остался только один человек, юноша лет восемнадцати.

– Ну и как это тебе нравится, – обратился к нему дервиш, – битый час я им рассказывал поэму о любви, никто даже не шевельнулся. Стоило перейти к похабным анекдотам, так сразу денежки посыпались. Что за люди?! С кем приходится дело иметь. Разговоры о прекрасном на них не действуют. Им подавай скабрезности. Увы, мой юный друг, увы, миром движут низменные инстинкты. И с этим приходится считаться.

Он пересчитал подаяние и воскликнул:

– Гляди-ка, кто-то дирхем целый не пожалел.

– Это был я, – сказал юноша, – но я как раз оценил поэму. А что, влюбленные, действительно, сгорели?

– Точно так, – подтвердил дервиш, – заживо.

– Но почему?

– Как почему? Ты что плохо слушал? Мачеха подсунула девушке заколдованное свадебное платье. В брачную ночь, когда влюбленные остались наедине, жених не смог снять с нее платье. Расстегивал пуговицы, а они застегивались снова. Он пуговицы расстегивает, а они опять застегиваются. И так продолжалось до тех пор, пока юноша, объятый внутренним пламенем неутоленной страсти, не вспыхнул от любовного жара. Как тут с собой совладать. Ну и девица, соответственно сгорела вместе с ним.

– Почему вы не изменили конец этой истории? – спросил юноша. – Ведь это в ваших силах. Вы же рассказчик. Пусть бы они были счастливы.

– Это невозможно, – категорически заявил дервиш, – во-первых, это не я сочинил. Какое я имею право, что это будет, если каждый станет перекраивать сочинение на свой лад. Во-вторых, – истории со счастливым концом,…за них, почему-то платят меньше. Наверное, от зависти. А вот когда у кого-то жизнь сложилась хуже, чем у тебя. Тут можно и расщедрится. Но ладно. Я бы с тобой еще поболтал, я вижу парень ты неглупый, но мне некогда. Дел невпроворот, да и о ночлеге надо подумать.

Потеряв интерес к разговору, он достал из котомки иголку с ниткой и принялся пришивать к халату отрывающуюся заплату. Но юноша не уходил. Он стоял в лучах заходящего солнца, и тень от его фигуры падала как раз на дервиша. Бумажный колпак последнего, покрытый изречениями из Корана, все время норовил сползти с его головы. Так, что он снял его, обнажив бритую голову. Заплату пришивал на вполне еще добротный халат. Закончив со своим делом, он поднялся и сказал все еще стоявшему в задумчивости слушателю:

– Послушай, я пришил твою тень к своему халату. Так что теперь куда я, туда и ты.

После этого дервиш засмеялся, и, забросив котомку за спину, направился в сторону ближайшего переулка. Сделав несколько шагов, он оглянулся и удивился, обнаружив, что юноша следует за ним.

– Послушай, сынок, – крикнул он, – вообще-то это была шутка. Я пошутил, это же остроумно, разве нет? Но это не означает, что ты должен идти за мной.

Юноша смущенно улыбнулся.

– Простите, я не понял, что это шутка. Да, конечно, я не буду идти за вами.

Дервиш хмыкнул и продолжил свой путь. Но в конце базарной площади вновь оглянулся. Юноша все еще стоял, не двигаясь с места.

– Эй, – крикнул дервиш, – иди сюда.

Юноша подошел.

– Тебе что, некуда пойти?

– Нет, – сознался юноша.

– Ладно, пойдем со мной, угощу тебя ужином. Все-таки ты дороже всех оценил мое искусство рассказчика. Не возражаешь?

Юноша не возражал. Они вместе покинули площадь. За ними, держась поодаль, последовал еще один человек, слонявшийся неподалеку.

Дервиш привел парня на берег Тигра. Здесь у пристани находился хан с открытой верандой.

– Здесь подают лучший кебаб во всем городе, – заявил дервиш, – и знаешь почему? Потому что хозяин каждый день самолично режет двух баранов и готовит из них еду. Если мясо остается не проданным, его отправляют в дом, где готовят еду для бедняков. Обычно здесь полно народу, интересно, свободны ли отдельные кабинеты.

– Может быть, сядем на веранде, – предложил юноша. – Здесь хороший вид и свежо.

– Там вид еще лучше, отдельные кабинеты – на лодке, – дервиш кивнул в сторону реки, где в воде стоял крытый таййар, пришвартованный к небольшой деревянной пристани, разукрашенный и расписанный яркими красками. – Здесь на веранде нельзя заказать все, что тебе вздумается. Вино, например. Ты пьешь вино?

– Вообще-то нет.

– Почему? Пророк не дозволяет?

– Дозволяет. Я не мусульманин. А вы?

– А я мусульманин. Но я мусульманин того периода, когда Мухаммад еще сам пил вино. Я брошу пить, когда достигну того же возраста, в котором пророк запретил вино, так будет справедливо, и тебе придется с этим смириться.

– Да я не против.

– Вот и хорошо.

К ним подошел администратор, приветствовал и переговорил с дервишем. Прошли за ним через веранду на пристань и по скрипучим сходням поднялись на лодку. Провожатый привел их в небольшую каюту. Столик и две лавки, небольшое оконце. От проплывающих мимо лодок образовывались волны, и плавучий кабачок покачивало.

– Какие будут пожелания? – спросил подавальщик.

– Кебаба две порции, закуски и нектар, ты знаешь, о чем я. – распорядился дервиш.

– Кебаба сегодня нет, – сказал подавальщик.

– Как это нет. – воскликнул дервиш, – я всю дорогу расхваливал ваше мясо, а его нет! А что есть?

– Рыба, мангара, не пожалеете, очень вкусно, наш повар готовит ее на решетке.

– Что это за рыба, – спросил юноша, – я рыбак, никогда не слышал.

– Это усач, – ответил дервиш, – иракцы называют ее мангара.

– Я могу сам за себя заплатить, – сказал юноша, – не надо меня угощать.

Дервиш хмыкнул.

– Вообще-то это правильно, если я вскормлю тебе твой же дирхем, это будет неправильно. Ты мне нравишься. Как тебя зовут. Меня – Хаджи-баба.

– Меня зовут Гариб.

– Гариб, – то есть чужестранец. Интересное имя у тебя. О чем твои родители думали, когда тебя называли.

– Не знаю, – ответил юноша, – когда они были живы мне не пришло в голову спросить, а сейчас уже поздно.

– Да будет земля им пухом. Ну скажи мне, чужестранец, откуда ты взялся и что тебе нужно в славном городе Аль-Мансура? Ты ведь нездешний.

В дверь стукнули, затем она отворилась и вошел подавальщик с подносом. С него на стол перекочевали свежеиспеченная лепешка, козий сыр, тарелка с овощами и зеленью, и глиняный кувшинчик, неказистый, но круглобокий. Дервиш удостоверился в сохранности печати и кивнул головой. Подавальщик взломал печать. Дервиш вдохнул аромат и спросил:

– Откуда вино?

– Сирийское, пятилетней выдержки. Рыбу подадим позже, сперва закусите сыром.

– Ладно, иди. Будешь еще учить нас, чем закусывать.

Подавальщик виновато улыбнулся, наполнил чаши вином, пенящимся фиолетовым пузырями, и удалился. Дервиш погладил кривобокий кувшинчик и произнес:

Мне говорят кривы мои бока, что ж дрогнула горшечника рука.

– За знакомство, – добавил он, поднимая чашу.

Юноша медлил.

– Тебя что смущает? – спросил Хаджи-баба. – Пить или не пить? Не бойся. В этом заведении давние традиции. Никто не донесет. Мулам сюда вход заказан.

– Дело не в этом, – ответил Гариб, – и я вообще не мусульманин, гебр.

– Тогда тем более, пей. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Надо же, восемнадцать. А выглядишь моложе. Мне вот уже сорок семь, а выгляжу на пятьдесят, это несправедливо. Свою жизнь я посвятил суфизму. Десять лет провел в ордене танцующих дервишей. А потом ушел от них.

– Почему? Разочаровались в учении?

– Да нет, просто голова кружиться стала, решил найти себе занятие поспокойнее. Ушел так сказать, на вольные хлеба. Теперь сам себе хозяин. Запомни, парень, главное, в жизни, это независимость. Как говорили древние философы, – потерять независимость много хуже, чем потерять невинность.

Гариб спросил:

– Что означает быть суфием?

– Освободиться от собственного я, – ответил дервиш.

– Мне это нравится, – сказал юноша и задал новый вопрос, – и все же ты мусульманин?

– Суфий не может быть только мусульманином. Многие люди говорят – мы верим только в Моисея или Христа. Другие верят ведам или священным писаниям. Но для суфия неважно кто сказал правду, тот или иной. Важна суть того, что было сказано. Если он находит истину в словах Заратуштры, он принимает ее. То же в Каббале, Коране, Библии. В действительности не может быть много религий, есть лишь одна. Как не может быть двух истин. Есть только один Бог и одна религия. Пей!

Поскольку юноша все еще колебался, дервиш произнес:

 
Пей, будет много мук, пока твой век не прожит.
Стечение планет не раз твой ум встревожит.
Когда умрем, наш прах пойдет на кирпичи
и кто-нибудь себе из них хоромы сложит.
 

Произнеся это четверостишие, Хаджи-баба выпил вино и поставил чашку на стол. Юноша последовал его примеру. Потом спросил:

– Какие замечательные слова. Кто это?

– Один поэт, я был знаком с ним короткое время, когда путешествовал по Ирану. Там есть такой городишко – Рей. Я жил в дервишеской ханаке. Вышел вечером во двор и увидел человека, который неотрывно смотрел на небосвод. Потом я услышал, как он произносит:

 
Как жутко звездной ночью, сам не свой
Стоишь окутан бездной мировой,
А звезды в буйном головокружении
Несутся мимо в вечность по кривой
 

Эти слова так поразили меня, что я немедленно предложил ему выпить со мной. Он, не чинясь, согласился. Мы пили всю ночь и разговаривали. И здоров же он выпить. Этот человек был кладезь мудрости, и он читал мне стихи всю ночь. И эта была лучшая ночь в моей жизни. Вообще то он назвался астрономом, сказал, что улемыобвинили его в безбожии, потому-то он продемонстрировал им, что земля крутится вокруг солнца, а не наоборот. Разъяренная толпа разгромила и сожгла его обсерваторию. Он скрывался от фанатиков и одну ночь провел в этой ханаке. Затем он отправился в хадж. Звал меня с собой, но я отказался, до сих пор жалею об этом.

Так откуда ты, мой юный друг. Что оставил и что ищешь?

Осушив чашу, юноша захмелел сразу же, в глазах его появился блеск. Он отложил хлеб, который держал в руках, и сказал:

– В Гиляне у отрогов гор есть рыбацкая деревушка. Я там родился и прожил всю жизнь. Ловил рыбу вместе с отцом. Родитель недавно умер, а мать я потерял еще раньше. В общем, я сирота.

– Это я уже понял. Почему же ты оставил сей доходный промысел? Бросил отчий дом?

Юноша усмехнулся.

– Этот доходный промысел позволяет едва концы с концами сводить. Но дело даже не в этом. Я не хочу всю жизнь быть рыбаком.

– А чего же ты хочешь? Могу предложить тебе работать со мной. Мне нужен помощник. Я научу тебя всем уловкам своего дела. У меня раньше была обезьянка. С ней больше подавали. Потом она издохла.

Юноша засмеялся.

– Вы хотите использовать меня вместо обезьянки?

– Ну что ты, мы придумаем какую-нибудь забавную сценку. Допустим, я буду тебя погружать в сон, а толпа будет задавать тебе вопросы. А ты во сне будешь на них отвечать. Что отвечать, я буду тебе подсказывать.

– Спасибо, но мне это не подходит. У меня другие помыслы.

– Интересно было бы узнать. Ну давай еще выпьем.

Дервиш наполнил чаши.

– Будем здоровы! – сказал он и выпил.

Гариб последовал его примеру, но прежде, чем выпить произнес.

– Предлагаю выпить за исполнение желаний.

Хаджи-баба согласно кивнул и спросил. – И чего же ты желаешь?

– Я ушел из дома в поисках счастья, – помедлив, произнес юноша.

– За это надо еще выпить, – немедленно предложил дервиш.

– Нет, нет, – возразил Гариб, – мне хватит, я больше не буду.

Дервиш не стал настаивать.

– Ладно. Я один выпью за твою удачу Гариб, но теперь я буду звать тебя Галиб. Был ты чужестранец, станешь – победитель. Как сказал Аристотель, – хорошее имя – половина дела. А как ты собираешься его провернуть. И что там у тебя в случае удачи. В моем понимании – счастье – это собственный дом, куча золота, красавица жена. У тебя есть, наверное, какой-то план. Поделись со стариком. Глядишь, чего-нибудь присоветую.

Юноша улыбнулся, но ответить не успел. В этот момент стукнули в дверь и появился подавальщик с большой продолговатой деревянной тарелкой, на которой лежала подрумяненная рыба, засыпанная мелко рубленной зеленью и кольцами красного сладкого лука. Он водрузил ее на стол и пожелал хорошего аппетита.

– Вы читаете чужие мысли? – спросил юноша.

– Точно так, – подтвердил дервиш, – ешь, утолим чувство голода, а затем ты мне скажешь, насколько правильно я прочитал твои мысли.

– Что-нибудь еще? – спросил подавальщик, все еще стоявший в дверях.

Дервиш потряс кувшином и вылил остатки в свою чашу.

– Принеси еще один.

Подавальщик согласно кивнул и ушел, прикрыв за собой дверь.

Принялись за рыбу.

– Когда ты ел в последний раз? – спросил дервиш, глядя, как лихо управляется сотрапезник с едой.

– Вчера вечером.

– Так сейчас тоже почти вечер. Отчего такие перерывы, питаться надо вовремя.

– Я экономлю. С деньгами не густо.

– С деньгами не густо, а мне отвалил целых дирхем. Я это оценил, парень. Как тебе рыба?

– У нас лучше готовят.

– Кто бы сомневался.

– У нас готовят рыбу с начинкой из ореховой пасты и запекают в тандыре. Очень вкусно.

Дервиш допил вино и спросил:

– Так что ты мне хотел рассказать?

– Я? – удивился юноша. – Ничего.

– Как же ничего. Ты хотел рассказать мне свою тайну. Секрет, как стать богатым и счастливым. У тебя ведь что-то есть за душой. Выкладывай.

– Простите меня, но я не могу открыться первому встречному.

– Чудак-человек, в жизни все так и происходит, потому что первый встречный – это человек, с которым тебя сводит Бог.

– И все же мы недостаточно хорошо знакомы, – возразил юноша, – со временем, может и расскажу.

– Будь по-твоему, – дервиш не стал настаивать, – я вообще-то не охоч до чужих секретов. Во многом знании, много печали. Что-то вино долго не несут. Я уже трезветь начинаю.

В этот момент появился подавальщик. За его спиной стоял хозяин заведения. Тучный вислоусый человек с мрачным выражением лица.

– Хаджи эфенди, – сказал подавальщик, – соблаговолите рассчитаться со мной.

– Я просил принести еще вина, а не счет, – удивился дервиш.

Подавальщик развел руками.

– В чем дело, Ахмад-ага, – обратился к хозяину дервиш, – с каких пор в твоем заведении ввели ограничения?

– Там пришли за тобой, – объявил хозяин.

– Кто? Я никого не жду.

– Они из мауны. Я попросил их не входить сюда, чтобы не беспокоить других гостей. Пообещал привести тебя. Пойдем.

– Какой неожиданный поворот. – заметил дервиш, и, обращаясь к юноше, – я скоро вернусь, – он поднялся бросил несколько монет на стол. Этого хватит?

– Более чем, – сказал хозяин, – не обижайся, прошу тебя. Если бы я не обещал привести тебя, они бы пришли сюда. А здесь вы вино пьете. Было бы только хуже вам.

– Ладно, пойдем. – Дервиш последовал за хозяином.

На берегу его ждали два сбира и мухтасиб. В нескольких шагах поодаль в сумеречной тени в тени платана стоял еще один человек. Когда привели дервиша, мухтасиб посмотрел в его сторону, тот кивнул головой. Верно, это был соглядатай. Сделав свое дело, он скрылся.

– Я твое лицо запомнил, – крикнул сообразительный дервиш ему вслед. – В чем дело? – спросил он у мухтасиба?

– Ты арестован, по обвинению в оскорблении повелителя правоверных, – заявил мухтасиб. – У тебя был сообщник. Где он?

– Нет у меня сообщника, – заявил дервиш, – я был один.

Мухтасиб бросил взгляд на хозяина.

– Он был один?

Хозяин неопределенно пожал плечами.

– Следуй за мной, – приказал мухтасиб.

Дервиша увели. Хозяин провожал процессию взглядом, пока они не скрылись из глаз. Затем вернулся к юноше. Тот встретил его тревожным взглядом.

– Тебе, парень, лучше уйти, – сказал ему хозяин.

– Да, я понимаю, – согласился юноша.

– Нет, не поэтому. То, что твоего друга забрала полиция, для меня ничего не значит. В моих глазах – вы честные, добропорядочные граждане, мои клиенты. Просто они могут вернуться и арестовать и тебя. Так часто бывает, так что уходи от греха.

– Благодарю вас, я так и сделаю. Вы не знаете, за что его арестовали?

– А ты?

– Понятия не имею.

– Если ты не знаешь, то я и подавно. Иди, не тяни время.

Галиб (будем и мы так его называть) встал и направился к сходням. Но там на берегу уже его ждали сбиры.

– Проклятье шайтану, как в воду глядел, – сокрушенно сказал хозяин.

– Может, мне лучше прыгнуть в реку и переплыть на другой берег, – растерянно спросил юноша.

– Хорошо плаваешь?

– Да.

– Все равно, я бы на твоем месте этого не делал. В середине реки сильное течение, и вода еще холодная. А они воспользуются лодкой. Утонешь еще, не дай бог. Ты ничего не натворил?

– Нет.

– Тогда лучше сдайся. Бог даст обойдется. Все в руках Аллаха.

Юноша обреченно пошел по сходням на берег, где его арестовали. Так неожиданно печально закончился день, не предвещавший ничего дурного.

2

Когда за спиной юноши с грохотом закрылась дверь, он оказался в сумраке. Стоял, не двигаясь, ожидая, пока глаза привыкнут к отсутствию света. Это был мрачный склеп, довольно сырой, слышно было, как где-то капает вода. В глубине помещения что-то зашевелилось. Оттуда донесся знакомый голос.

– Давно не виделись, друг мой, проходи, не стесняйся.

– Хаджи-баба, это вы? – спросил юноша.

– Я, иди сюда.

Глаза юноши наконец полностью привыкли к темноте, и он разглядел у противоположной стены лежанку и человека на ней.

– Видишь, друг мой, – сказал дервиш, – ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Ты не пожалел для меня целого дирхама, и в итоге оказался в зиндане.

– Я так не думаю, – возразил юноша.

– Это хорошо. А то меня угрызения совести мучают.

– А за что нас арестовали? – спросил юноша. – Неужели за питие вина?

– А ты не спросил у конвоиров?

– Спросил, но мне сказали – придет время, узнаешь.

– Если тебя интересует, то я могу объяснить. Тебя взяли, как сообщника. Я не сообразил, надо было тебе сразу исчезнуть, и они бы тебя не сцапали.

– Меня духанщик предупредил. Но было поздно. А вас за что взяли?

– За оскорбление повелителя правоверных. Говорил мне мой наставник шейх Ибад:

«Хаджи душа моя, не рассказывай политических анекдотов, доведут они тебя до сумы и до тюрьмы». Как в воду глядел старый хрыч. С сумой я-то давно хожу, а вот и до тюрьмы дело дошло. Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее. Ты где сегодня собирался ночевать? Не знаешь. Ну вот видишь, нет худа без добра, и крыша над головой нашлась. Сэкономим на ночлеге. Во всем при желании можно найти положительные стороны.

– А что нам грозит за оскорбление его святейшества халифа?

– Думаю, что смертная казнь.

Услышав эти слова, юноша побледнел. Впрочем, в сумраке камеры это не было заметно. Но он выдал себя, сказав:

– Что-то мне дурно стало.

– Ничего. Это пройдет, – успокоил его дервиш. – Ложись и дыши поглубже. Здесь свежий воздух, как ни странно. Видишь окошко под потолком из решетки? Здесь недалеко река, я чувствую ее дыхание и чайки кричат.

– Здесь очень сыро, – садясь на лежанку, заметил юноша.

– Так я же говорю река здесь. Тигр. Тебе легче стало?

– Да, благодарю вас.

– Ты хоть женится-то успел?

– Нет, думал успеется.

– Теперь уже вряд ли. Ты еще не успел, а я уже не успею.

– А вы собирались жениться в вашем-то возрасте?

– Я не люблю, когда мне напоминают про мой возраст, – недовольно сказал дервиш, – это единственная вещь, которая нарушает мою гармонию с окружающим миром. Если вдуматься – возраст человека вообще значения не имеет. Иной отрок умирает, а старец живет.

– Вы правы, я сказал, не подумав. Извините.

– Так зачем ты здесь, парень? – спросил дервиш. – Перед лицом смерти не гоже таится друг от друга.

– Вы меня опередили. Я бы и сам рассказал.

– Ничего, если я лежа буду слушать? – спросил дервиш. – Устал что-то сегодня. И этот арест. Прямо не знаю, что и думать. Кто-то выследил нас и настучал, куда следует. Хорошо, хоть вино допить успели. Этого бы я им не простил.

В зарешеченном оконце появились первые звезды. Дервиш расположился на лежанке, запрокинув руки за голову.

– Вы сказали, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, вы так считаете? – спросил юноша.

– Совершенно верно, – подтвердил дервиш. – И настаиваю на этом. Ситуации бывают разными. Вот, к примеру, история. Как-то царь Хосров Парвиз поехал на охоту и по дороге ему встретился человек безобразной наружности. А царь этот чрезвычайно был склонен верить в приметы. Увидев прохожего, он решил, что это не к добру, что это предвестник беды. Осерчав, он приказал своей свите поколотить бедолагу, хотел даже убить его, но пожалел. Бросили избитого на дороге и продолжили путь. Охота у Хосрова в этот день оказалась удачной, настрелял много дичи. Довольный он возвращался во дворец и вновь встретил того самого человека. Тот был теперь в плаще с башлыком, не узнанный он остановил царя, и спросил, удалась ли охота. «Еще как удалась», – ответил царь. «Не было ли у тебя перед охотой дурных предзнаменований?» – спросил человек. Царь рассказал все, как было. Тогда человек открыл лицо и спросил: «При нашей встрече мне достались побои, а тебе – удачная охота. А теперь скажи, кто из нас приносит несчастья?» Царь рассмеялся и приказал щедро наградить прохожего.

– Это вы к чему рассказали? – поинтересовался Галиб.

– Я это рассказал, чтобы изменить нашу судьбу, несмотря на столь неудачное начало. Это возможно, если, предчувствуя беду, поговорить об этом. Так что там у тебя за таинственная история?

После долгой паузы Галиб заговорил.

– Как-то я спас тонущего человека. Он провел в море несколько дней, держась за обломок корабля. Они попали в шторм. Его вынесло к берегу, я как раз стоял там, смотрел на бушующее море. Он бы утонул, если бы я не бросился на помощь. Я хорошо плаваю в любую погоду. Мне все равно волны или штиль. Вытащил его, отнес домой. Он был совсем плох, бредил и несмотря на все мои старания умер от горячки. Но перед смертью он открыл мне свою тайну. Оказывается, что на свете существует долина счастья. Слышали о такой?

– Не слышал. Где она находится? В какой области?

– В том то и дело, что несведущему человеку туда путь заказан. Но есть план местности и маршрут. Если выйти из Багдада через ворота Баб-аш-Шаммасия и идти никуда не сворачивая, то на исходе третьего дня можно увидеть деревья, растущие на вершине холма.

– Послушай, – зевая сказал дервиш, – парень, если ты знаешь путь к этой долине счастья, как ты ее называешь, зачем же ты связался со мной? Шел бы своей дорогой. Вместо этого сидишь в зиндане, и теперь счастья тебе не видать, как своих ушей.

– В этом то все и дело, – воскликнул юноша, – я не знаю туда дороги. Этот человек, которого я спас, в юности, был каллиграфом, переписывал книги. В книжной лавке, где он трудился ему попался один древний манускрипт. Он перелистывал ее в минуты отдыха. Это была «Тайна тайн» Аристотеля, древнегреческого философа…вы недавно его вспоминали, я еще подумал, какое совпадение…

– Я знаю, кто такой Аристотель, – перебил его дервиш, – только не помню у него такого сочинения.

– В этой книге изображен план этой местности.

– Почему же он сам не воспользовался этим планом.

– У него не оказалось достаточно денег, чтобы ее купить, это дорогая книга. И он решил срисовать карту, но успел только половину начертить, а на следующий день, придя в магазин, чтобы дорисовать оставшуюся часть, оказалось, что книгу уже купили. То есть у него была только часть карты.

– Разве нельзя было выяснить, кто купил книгу и пойти к покупателю, – спросил дервиш.

– Он так и сделал, и выяснил, что книга была куплена для библиотеки повелителя правоверных. Вы что спите?

– Нет, нет, – всхрапнув, ответил дервиш, вынырнувший из мгновенного сна, – я внимательно слушаю тебя.

– Кажется, вы мне не верите? – с обидой в голосе сказал юноша.

Не желавший поначалу открывать своей тайны первому встречному, он теперь искал доводы чтобы убедить спутника в своей правоте.

– Ну почему же, – возразил дервиш, только мне кажется, что это запутанное дело.

– Я предлагаю вам стать моим компаньоном в этом деле. Вы согласны?

– Благодарю тебя, мой юный друг. Это щедрое предложение. И видно по всему, что исходит оно от чистого сердца. Но давай сначала проясним, что ты подразумеваешь под словом – счастье. Что, по-твоему, находится в этой долине? Если золото, то я согласен. Если любовь и прочие глупости, то нам с тобой не по пути.

– Я не знаю, – признался Галиб.

– Я подумаю над твоим предложением, – сказал дервиш, – но удивляюсь я тебе. У тебя был дом. Ты жил на берегу моря. У тебя было ремесло, и худо-бедно ты зарабатывал на кусок хлеба каждый день. Ты мог бы жениться на соседской девушке, родить сына и прожить там на родине всю свою жизнь. Вместо этого ты все бросил и пришел в Багдад на поиски счастья. Это неразумно. Сознайся, что по соседству живет девушка, которая с радостью стала бы твоей женой.

– Но сами вы почему не поступили так, как советуете мне?

– Я суфий, аскет. Это моя жизнь. Мое призвание. Но ты не ответил про девушку.

– Не ответил.

– Не хочешь говорить об этом. Ну ладно. В любом случае, благодаря знакомству со мной, ты здорово продвинулся по пути к разгадке тайны.

– В каком смысле, что вы имеет в виду?

– Книга, судя по всему, находится в библиотеке халифа, а мы сидим в темнице халифа. Нам удалось сократить расстояния, отсюда до библиотеки рукой подать. Правда, между нами виселица или плаха, но это пустяки, верно?

– Я никак не возьму в толк вы шутите или смеетесь надо мной? – спросил Галиб.

– Ни то, ни другое. Я просто обозначаю положение вещей, – ответил дервиш, – однако, давай спать. Утро вечера мудренее.

После этих слов он сразу же захрапел. Галиб тоже закрыл глаза. Однако сон не пожелал прийти к нему. Он долго ворочался, пытаясь заснуть. Затем смотрел в окошко. Синь ночного неба виднелась сквозь дымку лунного света. Мысли одна за другой бередили его сознание, волнуя, не давая успокоиться. Дервиш оказался человеком проницательным. Заставил думать о том, о чем он старался не вспоминать. Когда он зашел к соседу, чтобы попросить его приглядеть за домом, дверь ему открыла младшая из его дочерей Алия.

– Все-таки уходишь, – почему-то с обидой в голосе произнесла она.

– Ухожу, – подтвердил Галиб, – ты что-то имеешь против? Чем ты недовольна?

– Вот еще. Мне все равно, – ответил Алия.

Но Галибу показалось, что глаза ее заблестели. Она хотела ему еще что-то сказать. Но в это время появился ее отец, и девушка скрылась в глубине дома. Галиб на этом воспоминании открыл глаза и увидел, что тюремную клетку заливает лунный свет из отверстия под потолком. Заснул под утро, да так крепко, что, когда проснулся, долго не мог понять, где находится. А, когда сообразил, подскочил на месте. В камере он был один. Галиб сидел на лежанке и гадал над причиной исчезновения своего товарища, – а может и не было никакого дервиша. И все ему привиделось. Иблис решил подшутить над ним. В этот момент открылась дверь, и в камеру, звеня ключами, вошел тюремный надзиратель.

– Простите, уважаемый страж дверей, – обратился к нему Галиб, – здесь со мной был еще один человек или мне привиделось?

Обращение польстило надзирателю, он осклабился в улыбке и добродушно сказал:

– Ты, парень, глаза вином бы не заливал в таком количестве, тогда бы отчет отдавал в своих действиях. Такой молодой, а уже пьяница. Нехорошо.

– Да я вообще-то не пью, – возразил Галиб.

– В таком случае я тоже трезвенник, – почему-то с грустью произнес надзиратель. – Вином от тебя несло на фарсанг, поэтому и не помнишь ничего. Приятеля твоего увели на допрос.

– А меня почему оставили?

– Откуда же я знаю, но ты не расстраивайся, за этим дело не станет. За тобой тоже придут. Ты почему не поел?

Галиб проследил направление указующего перста и увидел кружку с водой и краюху черствой лепешки.

– Когда я принес завтрак ты спал, как убитый. Не стал будить. Пожалел.

– Спасибо.

– Не благодари раньше времени. Ешь, скоро выведу тебя на прогулку.

Надзиратель вышел из камеры и закрыл за собой дверь. Галиб подошел к откидному столику у стены, взял лепешку, понюхал, потом стал есть, запивая глотками воды. Последняя слегка отдавала тиной, но другого выхода не было, иначе черствый хлеб царапал горло. Он едва успел управиться с едой, как зазвенели ключи, загремел замок, дверь открылась, и надзиратель сказал:

– Вишь, как в воду глядел. Пошли, на допрос тебя вызывают.

Юноша последовал за надзирателем.

Однако вернемся к прошлому событию. Отмотаем ленту времени немного назад. Когда пришли за дервишем было такое раннее утро, что оно еще захватывало часть ночи.

– Куда? Зачем? – спросонок бормотал дервиш, шагая по бесконечным коридорам, неся на спине тяжелый взгляд стражника. Но это был глас вопиющего в пустыне.

Его привели в большую комнату, и здесь он пробыл довольно долго, Дервишу надоело стоять, и он спросил у конвоира:

– Чего ждем? У моря погоды? Так это не ко мне, мой сокамерник в этом больше понимает. Он вырос у моря.

– Помалкивай, – цыкнул конвоир, – не твое собачье дело. Стой и жди.

– А чего сразу собачье? – возразил дервиш. – Разве нельзя вежливо ответить. Хотя в Древней Греции клялись собакой, если ты родом из Греции, то это совсем другое дело.

Что бы на это замечание ответил конвоир осталось загадкой, так как открылась в стене неприметная дверь. Оттуда выглянул человек, сделал знак, подзывая. Дервиш ощутил толчок в спину и шагнул вперед. Новый конвоир повел его по длинной крытой галерее до следующей двери, где арестанта приняли другие люди. Один из них был вооруженный гвардеец, второй – судя по дорогому платью черного цвета, придворный хаджиб. Еще несколько переходов и комнат, и он оказался в большой зале. Здесь в массивном кресле с высокой спинкой сидел рыжебородый молодой человек в дорогом халате. На голове у него была чалма из тончайшего щелка с тускло поблескивающим драгоценным камнем. Слева и справа поодаль от него стоял придворные. В руках у сидящего в кресле была чаша, к которой он периодически прикладывался.

– Знаешь кто я? – спросил рыжебородый после долгого молчания.

– Боюсь, даже представить, – ответил дервиш.

После этих слов вопрошавший вдруг засмеялся, смех подхватили окружающие. Отсмеявшись, человек, сидящий в кресле задал еще один вопрос.

– Скажи мне, дервиш, что ты здесь делаешь?

– Меня, вельможный господин, тоже мучает этот вопрос. Вчера меня арестовали во время трапезы, бросили в темницу, а сейчас я стою перед тобой, – таким будет мой ответ.

– Я вижу, что язык у тебя подвешен неплохо. – заметил рыжебородый. Наверное, и умом тебя Аллах не обделил. Кто ты такой и чем занимаешься?

– Я дервиш, суфий. Брожу по свету, рассказывая на рынках и площадях поучительные истории и этим зарабатываю себе на жизнь.

– Ты уже себе представил кто я?

– Назир?

– Бери выше.

– Вазир?

– Выше!

Теперь издал смешок дервиш.

– Что тебя так рассмешило? – раздражаясь, спросил вельможа.

– Это мне напоминает историю, случившуюся с халифом Махди. Я могу рассказать, если позволите.

– Сделай одолжение.

– Халиф Махди заблудился на охоте, понесла лошадь, испугалась дикого зверя. Отстала от него свита. Он плутал по степи, пока не вышел на пастуха, пасшего своих овец, к шатру бедуина. Он был голоден, спросил у бедуина еды. Тот вынес из шатра хлеб, испеченный в горячей золе и бурдюк с остатками вина. Наполнил бедуин стаканчик и поднес Махди. Тот выпил и сказал:

– Знаешь ли ты кто я?

– Нет, клянусь Аллахом, – ответил бедуин.

– Я из слуг вельможи, – сказал Махди.

– Да ниспошлет тебе Аллах благодать в местопребывании твоем и облагодетельствует тебя, кто бы ты ни был. – ответил бедуин.

Они выпили еще по стаканчику.

– О, бедуин, знаешь ли ты кто я? – вновь спросил Махди.

– Да, ты упомянул уже, что ты из слуг вельможи.

– Нет, это не так.

– Так кто же ты?

– Я один из военачальников Махди.

– Да будет обширен дом твой, и да станут приятными посещения тебя.

Они выпили еще по стаканчику и Махди спросил:

– Бедуин, знаешь ли ты кто я?

– Да. Ты один из военачальников Махди.

– Нет, я не таков.

– Так кто же ты?

– Я халиф – повелитель верующих.

После этого бедуин завязал бурдюк и убрал его. Махди спросил:

– Зачем ты убрал вино, налей нам еще выпить.

– Нет, клянусь Аллахом из этого бурдюка ты больше не выпьешь ни капли, – отрезал бедуин.

– Почему? – удивился Махди.

– С каждым стаканчиком ты становишься все более важной птицей. Если ты выпьешь еще, пожалуй, назовешь себя посланником Аллаха, пророком. Поэтому я не решаюсь налить тебе более того, что налил.

Махди рассмеялся. В это время их окружила конница, свита халифа. Бедуин испугался, хотел бежать. Но Махди остановил его, сказав, «не бойся», и приказал щедро вознаградить его. Тогда бедуин сказал

– Свидетельствую, что ты говорил правду. Думаю, если бы ты выпил в четвертый и пятый раз, и стал бы хвастать и дальше, то выпутался бы из этого.

Махди так смеялся, что чуть не упал с лошади. И назначил пастуху кормление от казны. Так что, господин, если вы сразу назначите мне довольствие от казны, то я в отличие от бедуина легко поверю в то, что вы и есть повелитель верующих.

Рыжебородый вельможа с улыбкой выслушал рассказ и сказал.

– Ты, дервиш, несколько опережаешь события. Бедуин накормил и напоил халифа, и за это получил награду. А ты не только никаким добрым деянием не отличился в отношении меня, но еще и оскорбил моих родителей. Рассказываешь на площадях скабрезные анекдоты. Как ты посмел, как твой язык повернулся. Видно тебе надоело жить, и ты таким образом решил свести счеты с жизнью.

Слова, произносимые халифом, совсем не вязались с выражением его лица. Дервишу казалось, что он едва удерживается от смеха.

– Тебя следовало бы казнить там же. – продолжал халиф. – На площади в назидание другим, тем, кто слушал тебя. Но мои люди решили поступить по закону. Арестовали, отвели в тюрьму. Тебе будет предъявлено обвинение в оскорблении чувств верующих. Поскольку я повелитель верующих, посему в моем лице оскорблены все мусульмане. Так что отсюда ты прямиком отправишься на плаху.

– Но зачем же меня в таком случае привели сюда? – спросил дервиш.

Ответа не последовало, и он сказал.

– Если повелитель позволит, я скажу кое-что в свою защиту, в свое оправдание. Наверное, меня для этого сюда и доставили. Чтобы я объяснился. Позволите.

Сидящий на троне молчал.

– Если мы толкуем о законности и дисциплине, – продолжал дервиш, – то все обстоит не так как кажется. Дело в том, что анекдот, рассказанный мной, был вынужденным. Аллах свидетель, до этого я битый час рассказывал людям прекраснейшую сказку. Но чаша для подаяний была пуста. Чтобы не умереть с голоду, пришлось рассказать грубый анекдот. Он так всем понравился, что сразу посыпались монеты. А один юноша так сразу дирхем дал.

– И ты считаешь, что это оправдывает твою дерзость? – спросил халиф.

– Нет, повелитель, меня оправдывает другое. Этот анекдот не о вашем батюшке. Да упокоит Аллах его душу. И не о вашей матушке. Пошли ей Аллах долгие годы здоровья.

– Дервиш, тебе не удастся выкрутиться, – возразил халиф. – Соглядатай слышал, что ты говорил о халифе, то есть обо мне.

– Я говорил о Харуне аль-Рашиде, – заявил дервиш, – он тоже был халиф.

При этих словах наступил тишина. Халиф посмотрел на человека, стоявшего ближе всех, это был хаджиб ал-худжаб, тот пожал плечами. Халиф тем не менее спросил у него.

– Наср аль-Кушури, зачем ты привел сюда этого человека, выясняется, что он говорил не обо мне.

Главный церемониймейстер нашелся мгновенно.

– Государь, – сказал он, – Харун аль-Рашид, ваш предок. Это в любом случае оскорбление престола, даже, если оно напрямую не касается вас. Так что этот человек должен быть казнен.

Халиф взглянул на дервиша и сказал:

– Не обессудь, братец. Я хотел тебе помочь. У меня доброе сердце. Но закон есть закон. Харун аль-Рашид – мой прямой родственник.

Дервиш тяжело вздохнул и произнес:

– «И сказал он, – можете ли вы всеми моими деньгами купить мне один день жизни, который я проживу. И не могли они этого».

– Что он там бормочет, мне не слышно? – спросил халиф у Кушури.

– Прощается с жизнью, – ответил, не думая главный хаджиб, – это видно его последнее слово.

– Но он что-то сказал про деньги.

– Повелитель, тебе послышалось. Это оборванец, нищий дервиш, суфий, откуда у него деньги? Они проповедуют аскезу.

– Ты глупец, Кушури. Аскет – не обязательно бедный человек. Вот, к примеру, наш вазир – Али ибн Иса. Он постится с тех пор, как его чуть не казнили во время заговора принца ал-Мутазза. А ведь денег у него хватает. Подойди, расспроси его. Может быть он богат этот дервиш. Разве ты не знаешь, что по закону, если у человека нет родственника, то после его смерти все его имущество отходит в казну.

– Вообще-то закон касается только людей, состоящих на вашей службе, – возразил Кушури.

– Самое время этот закон расширить. Ступай, потолкуй с ним.

– Слушаюсь, мой господин.

Главный хаджиб поправил кушак и подошел к дервишу, который, прощаясь с жизнью читал фатиху – заглавную суру Корана.

– Послушай, дервиш, – обратился он к нему, – ты что-то сказал про деньги?

– Когда?

– Ну вот только что. Кого-то там можно спасти за деньги?

– Это была цитата из одной сказки и слово деньги было в ней не главное, а что?

– Нет, ничего. Значит, денег у тебя нет?

– Если только данник завалялся в прорехе. Я сидел и ужинал, когда меня забрали, заплатил за ужин, хотя и не доел. А в чем дело?

– Ничего, это все упрощает.

Кушури повернулся, чтобы вернуться к трону. Дервиш, глядя в удаляющуюся спину царедворца, вдруг сообразил, как можно продлить свое существование.

– Но я знаю, где есть деньги и много, – громко сказал он, – сокровища!

Кушури не обернулся. Он вернулся к халифу, но не успел ничего сказать. Халиф молвил:

– Я все слышал и оказался прав. Эй, дервиш, – крикнул он, – Мы тебя слушаем. Где деньги?

– Повелитель, простите мне мою дерзость, – сказал дервиш, – но что я получу взамен, огласите условия сделки.

– Ты что же, наглец, решил диктовать мне условия? – побагровел халиф.

– Ни в коем случае, я просто хочу узнать, какие вы мне поставите условия.

– А-а ну это другое дело, мы сохраним тебе жизнь.

– Я скажу, повелитель, но тайна не моя, повелитель, то есть у меня есть компаньон, его тоже задержали вместе со мной. Я за него тоже прошу.

– Все-таки дервиш, ты дерзок, – нахмурился халиф.

– Что вы, мой господин, просто это необходимое условие. Это клад заколдован. Найти его под силу только этому юноше. При моем общем руководстве, конечно. Дело в том, что ключи к этим сокровищам находится в вашей библиотеке, но это загадка, ее надо разгадать.

– Приведите второго, – приказал халиф.

Кушури сделал знак, и один из стражников отправился выполнять приказ. Наступило долгое молчание. За окном светало. Халиф отчаянно зевал и не пытался скрыть это в отличие от остальных присутствующих в этом зале. Дервиш лихорадочно соображал, как ему сохранить лицо перед юношей. Можно сказать, что его пытали, поэтому он выдал тайну, но тогда нужны следы побоев. Или лучше сказать, что их разговор подслушал тюремщик. Пока дервиш сочинял достоверную отговорку, привели Галиба и поставили рядом с ним. Однако лгать не понадобилось. Вернее, дервиш получил отсрочку, ибо халиф заснул на своем троне. Кушури, поймав удивленный взгляд арестанта, сказал вполголоса:

– Не мудрено, застолье длилось всю ночь, а уж выпито было сколько, удивляюсь, что он раньше не заснул.

Он сделал знак. Два дюжих раба-нубийца приняли халифа за руки и ноги, аккуратно переместили на паланкин и унесли в высочайшие покои.

– Что здесь происходит? – спросил Галиб.

– Стой и молчи, – едва слышно ответил дервиш. – Я только что спас нашу жизнь от неминуемой смерти. Но за это придется заплатить немалую цену.

– Вы что там шепчетесь? – подозрительно спросил Кушури.

– Мой друг беспокоится о здоровье повелителя, – не задумываясь, ответил дервиш.

– Не надо беспокоиться, – ревниво возразил главный церемониймейстер, – и без вас есть кому беспокоиться, идите пока. Завтра продолжим. Эй, стража, отведите их в темницу.

* * *

– Что случилось? – спросил Галиб, когда они вернулись в камеру. – Кто это был, неужели халиф? Почему нас вызвали к нему?

– Ну что тебе сказать, мой юный друг. – тяжело вздохнув, сказал дервиш. – Если взглянуть с одной стороны, то ситуация такова, что ее можно расценить, как милость, ибо сотни просящих и страждущих, годами не могут попасть на аудиенцию к правителю. А нас он принял сразу. Но я не буду вводит тебя в заблуждение, ибо сказал мудрец – если тебя позвал правитель, ты уйдешь от него худшим, чем пришел. Такова природа власти. Если она тебя призывает, то вовсе не для того, чтобы облагодетельствовать, одарить, ей от тебя что-то понадобилось.

– Я задал простой вопрос, а вы пустились в долгие рассуждения, – заметил Галиб. – Что же понадобилось халифу от нас?

Многословие дервиша его насторожило.

– Ты предпочитаешь лаконизм? – заметил дервиш. – В таком случае знай, что халифу понадобилась моя голова. То есть он хотел отделить ее от туловища. Наверное, ты теперь захочешь узнать почему? Так я отвечу, хотя это уже будет не лаконизм. У нашего повелителя напрочь отсутствует чувство юмора. Ему донесли мою шутку, про то, как человек пришел к халифу…

– Да, да, я помню, – прервал его Галиб.

– Представь себе, она ему не понравилась.

– Я его понимаю, кому же понравится, когда оскорбляют его мать.

– Ну вот видишь, у тебя тоже нет чувства юмора. А ведь это моя лучшая шутка. Видел, как смеялись люди на площади. К тому же речь шла не о матери нынешнего халифа, а о матери Харуна аль-Рашида. Это анекдот. Народная выдумка. Никто не хотел никого оскорблять. Харун аль-Рашид, чью мать якобы оскорбили, это понял и превратил этот инцидент в шутку. Потому что у него было чувство юмора. А у нынешних правителей его нет. Измельчали.

– То есть вас хотели казнить?

– Да.

– А зачем позвали меня на допрос? Чтобы я присутствовал на казни? Мне бы этого не хотелось.

– Тебе не хочется смотреть на мою казнь. А вообрази, каково мне в этом участвовать. Но ты же не хочешь, чтобы меня казнили?

– Нет, конечно, нет! – воскликнул Галиб.

– В этом то все и дело, парень. Я договорюсь о том, чтобы тебя и меня пустили в книгохранилище, чтобы ты спокойно порылся в завалах и нашел своего Аристотеля. Ты рад?

– Еще не знаю, – озабоченно произнес Галиб, – как-то одно с другим не вяжется. Смертный приговор и книгохранилище. Что вы им сказали?

Галиба вдруг осенило.

– Подождите-ка, вы им все рассказали? Да как вы могли? Я ведь вам доверился.

– А что мне оставалось? – оправдывался дервиш. – Войди в мое положение. На кону была моя жизнь.

– Я даже не знаю, что сказать.

– А ничего не говори. Во всем надо видеть положительные стороны. Сам посуди. Если бы не я, как бы ты попал в книгохранилище халифа, туда простым смертным вход воспрещен. Во-вторых, тебя ведь не особенно интересуют деньги?

– Меня они вообще не интересуют.

– Ну вот видишь. Тебе не на что сердиться. Халифу нужны деньги, а тебе счастье. В твоей сказочной долине мы найдем и то, и другое.

– А, если там нет денег?

– Главное, пообещать, а там или осел сдохнет, или падишах. Я рассказывал тебе этот анекдот, как молла обещал падишаху научить осла говорить по-человечески?

– Спасибо, не нужно рассказывать. Я уже догадался.

– Сообразительный.

– Не без этого.

– Сердишься на меня?

– Не знаю. Вы меня поставили в безвыходное положение.

– Безвыходное положение, это когда над твоей шеей повис топор палача.

– Вы говорите о крайностях. Еще скажите – раз мы живы, уже хорошо.

– Видишь, ты уже схватил суть. Действительно сообразителен. Но я еще склоняюсь к учению кадаритов. Все начертано в небесных скрижалях. Все предопределено. Ладно, друг мой, давай отложим этот разговор, я устал, немного вздремну. Ночь выдалась беспокойной. А ты подумай над моими словами.

Произнеся эти слова, дервиш лег и мгновенно заснул. Галиб из-за чувства досады заснуть не мог. Мерял шагами камеру, расхаживая из угла в угол. Безмятежный храп сокамерника свидетельствовал о здоровом сне и отсутствии угрызений совести из-за совершенного предательства. Его следовало бы удавить, по законам жанра, чтобы не выдал тайну. Впрочем, он ее уже выдал. Да и наш романтический юноша на подобную жестокость был не способен. К тому же, если быть справедливым, удушение следовало бы начинать с себя. Кто его тянул за язык. Как можно было рассказать сокровенную тайну первому встречному. Пить вино больше не буду, – зарекся Галиб.

Между тем наступило утро. В оконце под потолком вдруг проник солнечный луч. «Какая хорошая камера, – невольно подумал юноша. – И лунный свет сюда заглядывает, и солнечный». Тут он вспомнил слова нового знакомого о том, что во всем нужно находить положительные стороны, и рассмеялся. В этот момент лязгнул ключ в замке, дверь узилища открылась и появился надзиратель. В руке он держал кувшин и лепешку.

– Ваша еда, – объявил он.

– В кувшине, надеюсь, не вино? – спросил Галиб.

– Ишь чего захотел, – рассердился надзиратель, – вина ему подавай. Шутишь? Еще раз так пошутишь, в карцер отправлю. Поднимай своего дружка, сейчас на прогулку пойдете.

– Он всю ночь не спал, – ответил Галиб, – его халиф вызывал на аудиенцию.

– Меня это не касается, – возразил надзиратель. – У меня распорядок.

В кувшине была вода. Галиб разломил лепешку пополам и разбудил дервиша.

– В кувшине вино, надеюсь? – спросил Хаджи-баба.

– Я тоже так подумал, но нет.

– А ты знаешь о том, что Иса Масих превращал обыкновенную воду в вино.

– Нет, не знаю. Но думаю, что он в таком случае разбогател.

– Нет, он был пророк у людей Писания. Бессребреник. Надо бы знать такие вещи.

3

Халифы почти никогда не женились, поскольку не было никого равного им по положению, поэтому любой брак был для халифа мезальянсом, он не мог жениться, не уронив своего достоинства. Отсюда в мусульманской империи была вечная путаница в вопросах наследования престола. Матерями халифов часто становились тюркские либо греческие рабыни. Одна из них сейчас расхаживала по залу. Ее звали Саида умм Валад, придворные прозвали ее Шааб, что означало – неприятность. Ей было немного за сорок. Для своих лет она все еще была красива и стройна. В одежде доминировали шелковые ткани с золотым и серебряным шитьем. Пурпурный головной платок ниспадал на плечи. Главный церемониймейстер некоторое время наблюдал за ней, затем сказал:

– Прошу тебя, кахрамана, займи свое место. Все уже собрались. Ждут, когда я их позову.

Остановилась, смерила сердитым взглядом главного церемониймейстера.

– Удивляюсь я твоей дерзости, хаджиб. – заметила она. – Ты хочешь сказать, что я должна знать свое место. Как смеешь ты говорить такие слова матери халифа.

– У каждого в жизни есть свое место, – заметил Кушури, потупив взор.

– Ты хочешь сказать, что мое место за занавеской, – не унималась женщина.

– Прости, кахрамана, я всего лишь прошу тебя сесть туда, где ты обычно сидишь.

Он указал на возвышение в стороне, завешенное прозрачной тканью. – Сейчас сюда войдут люди они не должны видеть твоего лица. Каким бы ни было твое положение, правила поведения женщин определены шариатом. А вообще в философском смысле, действительно в жизни у каждого есть свое место.

Саида фыркнула.

– Не смеши меня, хаджиб, тоже мне философ выискался. Моя родина Эллада – родина философии. А ваши философы дальше стен мечети ничего не видят.

Он прошла и села на отведенное ей место. Этот занавес когда-то использовали, чтобы скрыть халифа от взглядов подданных, этим подтверждалась сакральность его личности. Но он уступил это место своей матери, пожелавшей присутствовать на заседаниях дивана.

Оттуда донеслось:

– Кажется, я просила заменить ткань на более прозрачную.

– Я заменил, кахрамана.

– Но мне ничего не видно. А значит, и меня не видно. Я бестелесна, как дух, голос из-за занавески.

– Это не так, кахрамана. Видны твои очертания. Прозрачней ткани не существует. Проще снять ее вообще. А этого делать нельзя. Ты, кахрамана, единственная женщина за всю историю халифата, которая присутствует на заседаниях дивана.

– Неправда, я слышала, что пророк всегда советовался со своей женой.

– С которой из них? – не без сарказма осведомился церемониймейстер. – Их было девять.

– С главной – Хадиджой.

– Возможно, но она не присутствовала на заседаниях дивана. Эта честь выпала только тебе.

– О, господи, – взмолилась Саида, – за двадцать лет, я так и не смогла привыкнуть к тому, что живу среди мусульман. Ну где эта свора, зови их. Мало того, что я прихожу первой, сижу за занавеской, как прокаженная, так я еще должна ждать их.

– Тебе вовсе не обязательно присутствовать.

– Ладно, попридержи язык, я лучше знаю, что мне делать. Если бы я не присутствовала на заседаниях дивана, все эти вазиры, пользуясь добротой моего сына, давно бы разграбили эту страну. Зови их.

Кушури вздохнул, сделал знак привратнику, и тот открыл двери. В зал вошли двое сановников, поклонились занавеске и замерли в почтительном молчании. Эти были вазир Али ибн Иса – семидесятилетний старик, худой, высокий и разодетый в пух и прах назир ал-Фурат – пятидесятипятилетний человек плотного телосложения. Али ибн Иса был главой правительства, но ал-Фурат его ни во что не ставил, обращался к нему без должного уважения. Вазир был бессребреник, мзды не брал, жил скромно на жалование. Ал-Фурат был очень богатым человеком и жил на широкую ногу. За ними появились еще несколько министров по каждому ведомству: хранитель халифской печати, главный казначей и глава войск – исфахсалар.

После долгой паузы раздался голос Саиды.

– Ну что, как воды в рот набрали, говорите, я слушаю.

Вазиры переглянулись, затем оба посмотрели на Кушури. Тот едва заметно пожал плечами.

– А что говорить, кахрамана? – развязно спросил ал-Фурат.

– Докладывайте, как обстоят дела в государстве.

– Но повелителя еще нет, – кивая на трон, возразил ал-Фурат, – разве совещание пройдет без него?

– Мой сын появится с минуты на минуту, – в голосе зазвучали нотки раздражения, – докладывайте. Главный вазир, я тебя слушаю.

Задумавшийся о чем-то Али ибн Иса невольно вздрогнул и выпалил: «Бюджет…». Саида тут же его перебила:

– Я заметила, что каждое заседание дивана начинается с одного и того же слова. Это слово – бюджет. Бюджет, бюджет, я слышать его больше не могу. Ну что у нас опять с бюджетом?

– Дефицит, кахрамана.

– А вот это второе слово, я его тоже слышать больше не могу. Почему у нас вечный дефицит бюджета?

– Тебе ли этого не знать, кахрамана.

– На что ты это намекаешь, вазир?

– Я ни на что не намекаю, я хочу сказать, что ты присутствуешь на всех заседаниях дивана, и тебе ли не знать, что такое дефицит бюджета.

– Я знаю, что это такое, но не понимаю, почему это происходит. Разве налоги не собираются?

– Налоги собираются, но дефицит – это когда расходы больше доходов. То есть государство тратит больше, чем зарабатывает, – начал объяснять вазир, повышая голос.

– Не так громко, вазир, у меня и так с утра голова болит.

Ал-Фурат до этого стоявший молча, довольный тем, что все раздражение вылилось на соперника, решил вступить в разговор, он подмигнул Али ибн Исе и сказал:

– У нас, кахрамана, тоже с утра головы болят.

– Возможно, – заметила Саида, – только головы у нас болят по разным причинам, у меня от переживаний, а у вас видно от похмелья.

– Ты, ал-Фурат, за себя говори, – возразил Али ибн Иса, – я, кахрамана, не пью вина. А кроме этого еще соблюдаю каждодневный пост в течение дня.

– Зря ты мне напоминаешь об этом, – произнесла Саида, – я и так все хорошо помню. Все знают, что пост ты соблюдаешь, потому что принял обет. Из-за того, что остался жив после неудавшегося заговора против моего сына. Ведь ты тогда поддержал этого поэта, принца Мутазза. Поста мало, на твоем месте я бы еще заточила себя в стенах дома или лучше цитадели. В благодарность господу, за то, что тебе сохранили жизнь.

– Я его не поддерживал, – возразил Али, – я просто сказал, что и у него есть права на престол. И это была правда. Я всегда говорю правду. А с арестами и ты неплохо справляешься, кахрамана. Я и так просидел год в заключении в твоей тюрьме. Совершенно безвинно.

– А еще бы я на твоем месте не дерзила, – не унималась мать халифа, – и придержала бы язык. Кто знает, не придется ли тебе вновь оказаться под моим присмотром. Кстати, ал-Фурат, к тебе это тоже относится.

Последний, услышав свое имя, поклонился. В это время раздался шум. Бряцая оружием, в зале появилась стража. За ней в окружении личных телохранителей вошел халиф ал-Муктадир. Все упали ниц. Было видно, что Саида за занавеской тоже склонилась в глубоком поклоне. Халиф сел на трон, сделал знак хаджибу. Ему немедленно поднесли чашу с водой. Он долго жадно пил. Перевел дыхание, сделал движение пальцами. Двое слуг за спиной стали двигать опахалами. Все внимательно следили за происходившим у трона. Наконец халиф кивнул церемониймейстеру, и тот объявил о начале заседания. Поскольку никто не решался начать первым, ал-Муктадир заговорил сам. Держась за лоб, сказал:

– Уф-уф, что же так жарко с утра. Кажется, вы о чем-то говорили до моего появления. Продолжайте, я послушаю.

Али ибн Иса кашлянул и сказал без обиняков:

– Мы говорили о дефиците бюджета. Нужны деньги, а казна пуста.

– Ну почему так сразу, – недовольно сказал халиф, – разве нельзя начать с чего-нибудь отвлеченного, поговорить о каких-нибудь приятных вещах, а потом переходить к делу. Так нельзя, я должен настроиться на деловой разговор, а ты сразу хватаешь меня за горло и требуешь денег.

– Упаси меня Аллах, хватать повелителя за горло, – возразил Али ибн Иса.

– Это я в переносном смысле. Фигурально. Ладно, нет денег. Что дальше. Сегодня нет, завтра будут. Зачем из этого делать проблему.

Но Али ибн Иса не унимался.

– Нам нечем платить жалование.

– Подождать надо с выплатой.

– Речь идет о жаловании войскам. Безопасность страны часто зависит от таких, казалось бы, пустяков, как своевременная выплата жалования. Тот, на кого ты рассчитываешь, должен быть доволен своей жизнью. В этом случае меньше вероятности, что он тебя предаст. А тому, кто не хочет кормить свою армию, рано или поздно приходится кормить чужую.

– Постоянно слышу одно и то же, – недовольно сказал Муктадир, – нет денег, нет денег. Интересно, что это случае делал мой отец?

Задав вопрос, халиф повернулся к занавеске. Оттуда немедленно послышалось:

– У твоего отца не бывало таких случаев.

– Почему? – спросил халиф.

– Думаю, потому что у него были другие вазиры.

– Смею напомнить, госпожа, что я был уже вазиром при вашем муже, – встрял в разговор Али ибн Иса, – и все старания прилагал для того, чтобы сберечь и приумножить казну. Халиф Мутадид умер, оставив после себя девять миллионов динаров. И моя заслуга в этом бесспорна.

– В том, что он умер? – спросила Саида.

– В том, что он скопил столько денег.

– Это правда, – согласилась Саида, но поправилась, – я говорю про деньги, а не про твои заслуги. Мой муж собирался отлить камень из золота и установить его у ворот, но смерть помешала ему. Да упокоит господь его душу.

– Тоже мне жена нашлась, безродная рабыня, – едва слышно произнес ал-Фурат.

Али ибн Иса, стоявший рядом, бросил на него его укоризненный взгляд.

– Что ты там бормочешь, вазир, – спросила Саида, от цепкого взгляда которой не укрылось это действие.

– Нет, ничего, госпожа. Я просто в уме высчитываю наши доходы и расходы

– Так вслух считай, чтобы и мы слышали.

– Не хочу мешать, тут кое-кто о своих бесспорных заслугах говорит.

– Ты меня имеешь в виду? – спросил Али ибн Иса.

– Тебя, кого же еще. Разве не ты отменил налоги в Мекке. Лишил казну поступлений, а теперь экономишь, подсчитываешь гусей на пруду, как бы им лишнего зерна не насыпали. Сколько денег паломники оставляют в Мекке. Товары там караванами продаются и все теперь беспошлинно.

– Кораном предписано несколько налогов, – возразил главный вазир, – а именно – харадж, джизья и садака. Их я не трогал. Отменил только косвенные и только для Мекки. Это священный город. Почему мекканцы должны платить налог на виноградную лозу, если там никто не пьет и не производит вина. Зато там теперь славят повелителя. А паломники разносят это по всему миру.

Наступила долгая тишина. Нарушил ее халиф вопросом:

– Это все конечно хорошо. Но я не услышал главного, – почему у моего отца хватало денег, а у меня – нет. Кто может ответить на этот вопрос?

– Позволь мне, повелитель, – сказал ал-Фурат, – всегда так получалось, что путаница между лунным и солнечным календарями из-за их несоответствия позволяла собирать налоги чаще, чем один раз в год. Оттого и денег было больше. Но как-то раз твоему отцу на прогулке бросилось в глаза, что пшеница на лугах еще стоит зеленая, а налоги уже стали поступать в казну. Лунный календарь отменить было нельзя из-за религиозных убеждений. Тогда он приказал привести налоговый календарь в соответствии с солнечным. Налогов, естественно, стало меньше. Теперь мы пожинаем плоды этого великодушного решения, то есть ограничены в средствах.

– Но мой отец поступил справедливо.

– Несомненно, хвала ему.

– А что скажет главный вазир?

– Необходимо уменьшить расходы, – заявил Али ибн Иса, – проблема не в том, сколько мы получаем, а в том сколько мы тратим. А тратить мы должны меньше, чем зарабатываем. А у нас получается, наоборот.

– К чему эти прописные истины? – перебил его ал-Фурат. – Говори, что предлагаешь.

– Я скажу, если меня не будут перебивать, – вспылил главный вазир.

– Ал-Фурат, не перебивай его, дай сказать, – заметил халиф.

– То, что он говорит, знает каждый ребенок. Пусть дело говорит, не отнимает у нас время, – не унимался ал-Фурат.

– Я предлагаю сократить штат чиновников. По каждому министерству на тридцать процентов, а кое-где и на сорок, – заявил Али.

– Откуда такая точность? – язвительно спросил ал-Фурат.

– От расчетов, кстати твой аппарат можно сократить на все пятьдесят. Все равно этого никто не заметит. Кроме того, я предлагаю урезать расходы на содержание двора.

– Что ты хочешь этим сказать, Али? – раздался голос Саиды. – Предлагаешь ограничить нас в еде и питье? Если ты постишься целыми днями, это не значит, что и другие должны последовать твоему примеру.

– Нет, кахрамана, но я ежемесячно отпускаю на ваши расходы шестьдесят две тысячи динаров, а между тем любой человек может прийти к дверям гарема и купить самые изысканные кушанья. То есть еда и питье в таком избытке, что ваши слуги торгуют ими.

– Значит, вазир, ты предлагаешь за счет гарема восполнить дефицит халифата?

– Не только. Я предлагаю ограничить в расходах всех без исключения.

– И даже халифа? – спросил ал-Фурат с издевкой.

– И даже халифа, – запальчиво ответил Али, – но не по причине экономии, а по причине его здоровья. Ибо я считаю, что эмир верующих неумерен в потреблении напитков и еды, обильной специями. Посмотрите, какое у него красное лицо.

Все посмотрели на халифа, отчего тот зарделся еще больше.

– Я не думаю, что это из-за специй, – заметил ал-Фурат.

– Хватит пялиться на меня, – рассердился Муктадир, – себя давно в зеркале видели?

– Вельможи погрязли в роскоши, – не унимался главный вазир, хотя Кушури делал ему знаки, – недавно я послал секретаря с пустяковым поручением, так ему пришлось ждать полчаса, чтобы перейти дорогу, процессия не давала ему перейти дорогу, и это была свита Назука, начальника мауны. Факельщики, меченосцы, откуда столько денег у этого жалкого выскочки. А я вам скажу откуда. Из тех денег что мы ему отпускаем на содержание полиции. Но он тратит их на свое содержание. А мы сетуем, почему в Багдаде нет порядка. Поэтому после наступления темноты, на улицу не выйдешь.

Вазир замолчал, переводя дух. Паузу заполнил халиф.

– Вообще-то я не ем острой пищи, мне только мускус добавляют немного в кушканадж.

– Это удивительно, учитывая, что только на мускус я ежемесячно отпускаю триста динаров, – не унимался Али ибн Иса.

Муктадир нахмурился и строго сказал:

– Полагаю, что ты тотчас же отправишься на кухню, расскажешь управляющему, что между нами произошло, и отстранишь его отдел.

Вазир поклонился и ни слова не говоря направился к выходу. Когда он был у самых дверей, халиф окликнул его, смеясь сказал:

– Вернись, не стоит этого делать. Может быть эти деньги нужны им, чтобы прокормить свои семьи. Это же такая малость.

Вазир вернулся на свое место. Наступила тишина. Пауза длилась так долго, что Саида, не выдержав кашлянула за занавеской. Муктадир, начинавший дремать, встрепенулся и спросил:

– Так, на чем мы остановились, Али?

– Я говорил о том, что чиновники погрязли в роскоши.

– Опять он за свое, – вступил ал-Фурат, – я понимаю, откуда у тебя такая навязчивая идея. Ты постишься целыми днями, следовательно, твой аскетичный взор весь остальной мир воспринимает не иначе, как погрязший в роскоши. Ты же сам скряга. Посмотри, как ты одет, где ты купил эту одежду, в лавке старьевщика? Не подобает вазиру ходить в одежде простолюдина.

– Вазир украшает то, что он носит, а не наоборот, – возразил Али.

– Я с этим не спорю, но мир так устроен, что не могут быть все равны. У кого-то в похлебке пусто, а у кого-то в кармане густо. Это принцип неравенства.

– Это ты верно подметил, – похвалил халиф, – молодец. Продолжай. Может быть у тебя есть дельные советы, предложения по бюджету?

– Да, повелитель, у меня есть предложения, я привел с собой человека, который готов нам ссудить миллион динаров на год. И не надо никого утеснять в расходах. Мы сразу же начнем выплату войскам.

– Вот видишь, Али, – обращаясь к главному вазиру, сказал халиф, – бери пример с Фурата. Какие вопросы он решает, а ты все подсчитываешь, сколько мускуса украли поварята, сколько корма съели гуси. Я даже слышал, что ты уменьшаешь количества воска для свечей с увеличением светового дня. Не к лицу вазиру заниматься такими мелочами. Ты должен мыслить в государственном масштабе. Ведь ты главный вазир Аббасидского халифата.

– Да простит меня повелитель, – возразил Али, – но я радею не о собственном доме, а о твоем. Кто-то должен заботиться и об этом. Все с мелочей начинается. Малые причины имеют великие следствия.

– Ну хорошо, хорошо, не обижайся. Скажи лучше, что ты думаешь о предложении Фурата?

– Я скажу, когда услышу, что этот человек потребует в обеспечение кредита. Просто так только соседи друг другу одалживают, да и то не всегда.

– Он просит дать ему на откуп налоги Вавилона, – ответил ал-Фурат.

– Я так и думал! – воскликнул Али. – Налоги Вавилона за год составят три миллиона.

– Что же ты в этом году не собрал три миллиона? – язвительно спросил ал-Фурат.

– В этом году был плохой урожай, это всем известно.

– Вот видишь, как у тебя все просто, – неурожай и твоя совесть чиста. А человек берет на себя риски, поэтому хочет заработать. Это сделка. Он может разориться, а может заработать. Он финансист.

– Я думаю, что это справедливо, – сказал халиф, – но у Али, видимо, есть свое предложение.

– Я бы назвал этого человека не финансист а ростовщик, и я категорически против, – запальчиво произнес Али, – считаю, что ты, повелитель, должен внести собственные деньги. Или кахрамана может это сделать.

– Твоя дерзость, вазир, переходит все границы! – воскликнула Саида. – Или ты сошел с ума от постоянного голода, между прочим мой врач считает, что от неумеренных постов люди глупеют, потому что мозг, лишенный питания, уменьшается. У меня есть, конечно, небольшие сбережения, я отложила на старость, но не столько, чтобы одалживать целому государству. Я надеюсь, что мой сын примет правильное решение и не позволит разорить ни свою мать, ни государство.

Халиф мрачно смотрел на советников, наступила долгая пауза, после которой Муктадир произнес.

– Что-то у меня разболелась голова. Может быть отложим решение этого вопроса. Все на сегодня. Если больше нет предложений.

В этот момент главный хаджиб приблизился к высочайшему уху и шепнул:

– Государь, там за дверью стоят эти двое, которых арестовали за оскорбление вашей матушки, тот вчерашний дервиш, который говорил о несметных богатствах.

– Я совсем забыл, – оживился халиф, – давай их сюда.

Кушури сделал жест привратнику, стоявшему у дверей, и тот ввел в зал двух арестантов.

– Это еще что такое? – вполголоса ни к кому не обращаясь, спросил Али ибн Иса.

– Не знаю, самому интересно стало, – ответил ал-Фурат.

– Я не с тобой говорю, – огрызнулся Али.

Ал-Фурат пожал плечами и весь обратился во внимание. Выгодная сделка могла ускользнуть у него из рук. Между тем Кушури по мановению руки халифа завел разговор с дервишем:

– Значит, ты, дервиш, утверждаешь, что знаешь, где находятся несметные сокровища?

– Точно так, эфенди, вот этот юноша не даст мне соврать, – подтвердил дервиш.

– Ты подтверждаешь? – обратился Кушури к юноше.

Поскольку последний медлил с ответом, дервиш сказал тихо ему:

– Если не подтвердишь, головы наши отделятся от туловища.

– Все равно казнят, когда обман раскроется, – так же тихо шепнул ему в ответ Галиб.

– Ну пока раскроется, поживем, глядишь и выход найдем. Я тебе рассказывал притчу о двух лягушках, упавших в кувшин с молоком?

– Что они там шепчутся? Я ничего не слышу, – спросил халиф

– Государь, видимо они советуются, открывать им тайну или нет, – пояснил Кушури.

– Разве у них есть выбор?

– Конечно, отдать сокровища или умереть.

– Так скажи им об этом.

Этот короткий диалог прозвучал достаточно громко, ничего передавать не пришлось. Юноша выступил вперед и сказал:

– Вообще-то это моя тайна, но я имел неосторожность рассказать о ней этому болтливому дервишу, он сказал вам. Завтра я думаю весь Багдад будет об этом знать.

– Не беспокойся, мы этого не допустим, – возразил Кушури, – иначе багдадцы бросят свои дела и отправятся на поиски сокровища. Сколько вам нужно времени, чтобы обернуться?

– Вы, эфенди, несколько опережаете события. – сказал Галиб. – Мы еще даже не знаем, где находится долина.

– Значит, он нас обманул, – воскликнул Кушури, – палача сюда!

– Подождите, не надо горячиться, – поспешил заявить дервиш, – мой юный друг волнуется и недостаточно связно излагает свои мысли. Нам известно направление, в котором надо двигаться.

– Да, и, учитывая, что земля круглая, можно двигаться в любом направлении. Надо позвать сюда палача.

– Вы очень остроумный человек, эфенди, но позвольте мне договорить.

– Кушури, дай ему договорить, – вмешался халиф, кажется, его забавляла эта сценка. – И с чего ты взял, что земля круглая?

– Ваш предок халиф ал-Мамун, как-то увидел во сне Аристотеля, и тот сказал ему об этом.

– Нам нужен план местности, – заявил Галиб, – у меня есть листок с половиной плана. Тот, кто рассказал мне об этом, не успел дорисовать вторую половину.

– И где мы возьмем вторую половину?

– В книгохранилище повелителя, в одной из книг.

– В какой?

– Он не помнит названия, – вмешался дервиш.

Галиб бросил взгляд на товарища и согласно кивнул головой.

– Но он вспомнит, как только увидит обложку.

– Это одно из сочинений Аристотеля…, – сказал Галиб, но дервиш его тут же перебил.

– Видите, он уже начал припоминать. То есть, как только мы окажемся в книгохранилище, я неправильно выразился, чем быстрее мы окажемся среди книг, тем быстрее, тем короче окажется путь к сокровищам. И еще одна важная вещь, – добавил дервиш и замолчал.

– Ну, – терпеливо сказал халиф.

– Сокровища откроются только ему, – Хаджи-баба указал на юношу.

– Это еще почему? – недоверчиво спросил Кушури.

– Так предначертано, некий звездочет прочитал его имя в небесах. И в этом нет ничего удивительного. Разве не знаете историю про Алладина и волшебную лампу?

– Кто же ее не знает, – заметил Кушури.

– Ну вот, он был избран, и этот юноша тоже. Это я говорю на тот случай, что, если кто-то найдет план и решит им воспользоваться.

– Ладно, довольно пустых разговоров, – сказал халиф, – дайте им все необходимое, все что они попросят и заприте в книгохранилище. Сколько вам понадобится времени?

– Это зависит от количества книг.

– В таком случае вы проведете там всю оставшуюся жизнь, – заметил Кушури.

– В таком случае нам понадобятся помощники, пара рабов.

Кушури посмотрел на халифа, тот кивнул головой. Приказав заключенным следовать за ним, Кушури направился к дверям. Муктадир встал, намереваясь тоже покинуть тронный зал.

– Повелитель, как быть с финансистом, – осведомился ал-Фурат, – отказать?

– Пусть ждет, успеем отказать. Вы свободны! – сказал халиф и пошел к выходу.

– Не уходи, сын мой, – воскликнула Саида.

– Ну что еще? Мама, совещание закончилось, я хочу отдохнуть.

– Это займет несколько минут.

Муктадир вздохнул и вернулся на трон.

* * *

– Что это было? – произнес ал-Фурат, выйдя из зала. – Мы теперь в сказки верим. Два мошенника рассказывают небылицы, и им внимают.

Но вазир не удостоил его ответом. Смерил взглядом и ушел. Ал-Фурат покачал головой и направился за ним.

– Али, не спеши, нам все равно по дороге.

Но тот, не оборачиваясь, поднял руку и сделал знак, означающий, мол, отстань от меня. Ал-Фурат пожал плечами и поманил пальцем дожидавшегося его катиба. Когда тот, приблизился, попросил найти иудея-ростовщика и передать, что дело затягивается, и ему придется подождать некоторое время.

– На мой глаз, – сказал секретарь и отправился выполнять поручение.

А ал-Фурат, не торопясь отправился по своим делам. Он никогда никуда не спешил.

* * *

– Сын мой, ты огорчаешь меня, – сказал Саида, когда все ушли и остались только

рабы с опахалами, слуги с внутренних покоев и охрана у дверей. – Ну что ты морщишься?

Она вышла из-за занавески.

– Мама, я сам огорчен до невозможности, – ответил Муктадир, – головная боль может огорчить кого угодно. Поэтому я и морщусь. Не принимай это на свой счет.

– Ты очень много пьешь, – назидательно произнесла Саида, – от этого у тебя и болит голова. Все ясно, как белый день. Я не понимаю, почему ты обрекаешь себя на такие страдания. Все очень просто – не пей, и голова болеть не будет.

– Мама хватит. Мне и так тяжело.

– Возьми, выпей, – она протянула ему чашу, что держала в руках.

– Что это?

– Лимонный сок со льдом, лед уже растаял. Он поможет.

Муктадир сделал глоток и скривился.

– Какая кислятина, – он отложил чашу. – Давай закончим этот разговор.

– Вот как ты со мной разговариваешь, неблагодарный, ведь ты обязан мне жизнью, – с упреком произнесла Саида.

– Этот факт, мама я не могу оспорить, даже при желании, – согласился халиф, – ты меня родила.

– А я не об этом сейчас. Твое отец как-то застал тебя в компании сверстников, тебе было семь лет, и ты, забавляясь, раздавал им виноград, лежащий перед тобой. Он приказал казнить тебя. Я вымолила твою жизнь.

– Мама, прости, мне кажется, ты впала в преувеличение. Я не могу поверить в то, что отец решил предать меня смерти только за то, что я угощал друзей виноградом. Да это просто смешно.

– Твой отец рассудил иначе. Он сказал, что детям в этом возрасте свойственна жадность, тебе она не свойственна, значит, став халифом, ты разбазаришь все государство. Поэтому, чтобы этого не случилось, тебя следует умертвить. Кстати, насчет государства он оказался прав. Нам нечем платить жалование армии.

– Это говорил мой отец? – удивился халиф. – Мама ты ничего не путаешь? Прошло много времени.

– Я еще в своем уме, сын мой. Мне не так много лет. Напоминать о возрасте женщине – невежливо.

– Извини, я хотел сказать, ты уверена, что он является моим отцом?

– Вот это тот случай, когда извинение хуже проступка. Как смеешь ты оскорблять мать. Я не знала других мужчин, кроме твоего отца. Я вырвала тебя из рук палача, отвела в сторону нанесенный над твоей головой топор.

– Зря ты это сделала, по крайней мере, я бы избавился от головной боли. О Аллах, ну почему у меня так болит голова?!

– Пить надо меньше. Сколько тебе можно повторять?

– Но у моих надимов не болит голова.

– Это оттого, что они пьют на дармовщину. От дармовщины голова никогда не болит. Кроме того, ты им еще и платишь жалование за то, чтобы они ежедневно пьянствовали с тобой. У кого будет болеть голова при таких условиях? У тебя, сын мой, есть два способа избавиться от головной боли. Первый – это пить на дармовщину, а это невозможно. В нашем государстве ты единственный человек, который не может себе это позволить.

– А второй?

– Бросить пить.

– Я так и знал, что ты это скажешь.

– Твой отец не пил вина, почему ты пьешь, не могу понять.

– Это очень просто.

– Просвети мой разум.

– Мой отец был чистокровный араб, а я наполовину грек. А греки – твои земляки, любили выпить.

– Сын мой, я пришла поговорить с тобой о серьезных вещах.

– Как? Я думал, что мы закончили уже разговор. Ну что еще?

– Ты должен избавить нас от Мутазза.

– Зачем, он совершенно безобиден. Он тронулся умом. К тому же он поэт.

– Я хочу тебе напомнить, что это человек, устроивший дворцовый переворот. И, если бы ему удалось удержаться на троне, ты бы был казнен.

– Но он теперь совершенно безобиден. И я не хочу мстить.

– Речь идет не о мести. Ты должен избавиться от соперника.

– Разве он мне соперник сейчас?

– Да, мой дорогой, у него больше прав на этот престол, чем у тебя. Если с тобой что-нибудь случиться, он в любой момент может захватить власть. Что тогда будет со мной, с твоими детьми?

– Хорошо, я подумаю об этом, – согласился халиф, чтобы прекратить этот разговор. – А сейчас, прошу, оставь меня. От этого разговора у меня еще больше голова разболелась.

– Хорошо, я ухожу.

Саида сделала несколько шагов и остановилась, произнеся:

– А вот и он, легок на помине. Посмотрите, как беспрепятственно он проходит в твои покои.

– Это не мои покои. Это аудиенц-зал. Наверное, перепутал двери. Пропустите его! – приказал он стражнику, который пытался вытолкать вошедшего человека.

* * *

Вошедший был красивый мужчина лет сорока, с бородой изрядно тронутой сединой. Длинные волнистые волосы были схвачены на затылке тонким ремешком. Его отстраненный взгляд выдавал в нем человека не от мира сего. Муктадир с улыбкой взирал на него. Он был уверен, что неудачливый соперник давно тронулся умом и живет в своей собственной реальности. Слуги отступили, ал-Мутазз прошел в зал и остановился, не доходя до трона. Халифу ал-Муктадиру он приходился двоюродным дядей. Когда умер ал-Мутадид, отец ал-Муктадира, последний был еще слишком мал, чтобы наследовать своему отцу. Трон должен был занять ал-Мутазз, но погрязшие в коррупции придворные во главе с ал-Фуратом, опасаясь прозорливого дееспособного монарха, не допустили его к власти. Мутазз был слишком умен и проницателен. Всех устраивал несмышленыш, за спиной которого можно было стряпать свои дела и разворовывать государство. Они возвели на престол несовершеннолетнего ребенка, который, в силу возраста не имел прав на престол. Кади Ал-кудат, главный судья Багдада, выступивший в защиту закона, был убит. Но другая группа царедворцев, поддержанная Али ибн Исой, совершив дворцовый переворот, восстановила справедливость. Однако Мутазз продержался на троне всего три дня. Его мятеж не был поддержан большинством. Ал-Муктадир был мал в то время, и его память не сохранила неприятных воспоминаний о заговоре дяди. Ему было 13 лет, когда его возвели не престол. Вся радость от нового положения для него заключалась лишь в том, что он избавился от необходимости ходить в школу.

Они разглядывали друг друга. Один с любопытством. Другой с удивлением. Саида стояла в стороне. Не уходила, не желая оставлять сына наедине с опасным бунтовщиком. Наконец халиф спросил:

– Зачем ты встал так рано, Мутазз? Тебе же не нужно проводить эти бесконечные невыносимые совещания.

– Я не вставал, – ответил Мутазз, – поскольку не ложился.

– Вот как? – не удержалась Саида. – И чем же ты занимался, замышлял новый заговор?

– Нет, кахрамана, – не оборачиваясь, сказал принц, – я наблюдал за звездами, думал, записывал стихи.

Саида открыла рот, чтобы произнести еще одну колкость, но не успела. Халиф воскликнул:

– Так прочитай же нам скорее. Это так интересно присутствовать при рождении стихов.

Мутазз не заставил себя уговаривать. Он продекламировал.

 
Вставай сотрапезник, хлебнем-ка в потемках
предрассветной мглы, пока не наступило утро,
или оно уже настало, я вижу плеяды на небе.
Белые, как стопы мертвеца, виднеющиеся под саваном.
 

– Хорошее начало, – одобрительно сказал халиф, – а конец слишком мрачен.

– А я думаю, в самый раз, – заметила Саида. – Возможно, наш поэт увидел свое будущее.

– Если ты имеешь в виду смерть, то мы все там будем, – ответил Мутазз, – эта чаша не минует никого.

– Да, но было бы лучше, если бы ты поменьше напоминал нам об этом. Было бы лучше, если бы ты, открывая рот, произносил что-нибудь жизнеутверждающее.

– Я учту твои пожелания, кахрамана. Хотя это будет нелегко. Бытие определяет сознание. А мое существование отравлено страхом смерти.

– Ну, ну, зачем же ты так, – сказал халиф, – тебе нечего бояться. Ты под моим покровительством.

Саида взглянула на сына и стремительно удалилась. Мутазз произнес ей вслед вполголоса:

 
Как легко ты идешь, приносящая смерть,
Надо бегством спастись, благочестье обресть,
Раньше я сомневался, теперь убежден,
Пусть не дьявол она, но послал ее он.
 

– Я не расслышал, – сказал халиф, – что ты сказал, повтори.

– Пустое. Это стихи.

– Повтори громче, – настаивал халиф, – я люблю стихи.

На мгновенье Мутазз, задумавшись, произнес:

 
Как прекрасна сонная вода
Лотос на поверхности пруда
День, расширив влажные зрачки
Смотрит на тугие лепестки.
 

– Да, ты верно подметил, – согласился халиф, – я тоже обращал на это внимание, только выразить не мог. Сколько раз бывало пируешь всю ночь, а, когда рассветет, отставишь кубок, подойдешь к пруду, а там тот самый лотос – символ забвения. И вдруг на тебя нахлынет чувство, и ты стоить и смотришь на сонную гладь пруда, а слов нет, чтобы выразить его красоту. Хорошо, если на ум придут слова какого-нибудь поэта. Вот, например.

После короткой паузы Муктадир произнес:

 
Утром сладостней вино, опьянение слаще,
Пусть оно нас осенит, счастьем настоящим.
 

Замечательно сказано, верно. Только не помню, кто сказал.

– Это мои стихи, – заметил Мутазз.

– Ну вот видишь, – обрадовался халиф, – а я и не знал. Видишь, как мы близки с тобой, я читаю стихи даже не зная, что их написал ты. Ты вот что, приходи пировать ко мне, прямо сегодня и приходи.

– Благодарю.

– А теперь прощай! Я должен немедленно пойти и лечь, иначе я засну прямо здесь. И, кстати, моя головная боль прошла от беседы с тобой. Ты благотворно на меня действуешь.

Муктадир ушел в сопровождении свиты. Мутазз остался один в пустом зале. Вполголоса произнес

– Милосердие к побежденным, узурпатор добр к побежденному противнику, как иначе объяснить то, что я жив до сих пор.

 
Тайны свои мне откроет земля
Хотя и сама-то не знает о многих
 

Странно, что я не испытываю к нему ненависти, – подумал он и подошел к трону, дотронулся до него. Мутазз знал, что Муктадир оказался игрушкой в чужих руках. Уходя из зала, он декламировал.

 
Наш хозяин бурдюки на свет выносит
Чаши наполняет перед каждым
Дважды он нас выпить не попросит
Пей, коли душа горит от жажды.
 

Он вышел из диван-хане и направился в дворцовый парк. Здесь он прислонился к одному из тенистых деревьев и стоял так, разглядывая птиц в кроне деревьев. Вскоре появилась девушка, она прошла мимо, бросив на него короткий взгляд. Мутазз улыбнулся и кивнул ей. Это была рабыня из свиты Шааб. Таким образом он назначал ей свидание.

Две недели назад он, будучи в изрядном подпитии заснул на скамье в этом парке. Проснулся оттого, что кто-то стоял над ним и спрашивал: «Господин, вы живы? Не стоит спать здесь, вы можете заболеть, погода холодная»

Он открыл глаза, увидел склонившуюся над ним девушку. Лицо ее было закрыто, но большие черные глаза прекрасны. Воображению поэта ничего не стоило дорисовать в уме черты ее лица.

– Как ты красива, – сказал он.

– Не смейтесь надо мной, мое лицо закрыто, как вы можете знать, – кокетливо ответила девушка и повторил, – не спите здесь, вы можете заболеть.

– Не беспокойся, – сказал он, – Господь милостив к пьяницам и заблудшим, я не заболею.

Но в самом деле почувствовал озноб во всем теле.

– Кто ты, и что ты здесь делаешь? – в свою очередь спросил он.

– Я из свиты госпожи. Она послала меня с поручением.

– Как тебя зовут?

– Зинат, – сказала девушка и убежала.

Несколько дней он провалялся с простудой, затем выздоровев, купил красивую шкатулку с благовониями из Мисра и подарил ей, в благодарность за то, что она спасла ему жизнь. Так он сказал ей. Зинат была рабыней из Индии. Она часто ходила через этот парк с поручениями, а он ждал ее и уговаривал прийти к нему на свидание. Пока наконец она ответила согласием.

4

Кушури привел кладоискателей к дверям книгохранилища. Велел слуге открыть дверь. Пропустил арестантов вперед, и сам вошел следом. Галиб ахнул, взирая на ряды книг от пола до потолка. Книги были везде. Вдоль стен, на стеллажах, на поддонах. Помещение своими сводчатыми потолками напоминало хамам, только воздух был тяжелый, спертый.

– Чего здесь только нет, – заметил дервиш, беря в руки первый попавшийся манускрипт.

– Это точно, – подтвердил Кушури горделиво.

– А что повелитель так много читает?

– Между нами говоря, он совсем не читает, – несколько понизив голос, сказал главный церемониймейстер, – эти книги стал собирать Харун-аль-Рашид, тот самый, о чьей матушке ты так неудачно пошутил.

– Кто ж знал, что у вас в Багдаде на каждом шагу шпионы, – сокрушенно сказал дервиш, – ну признайтесь, разве это не смешно, на площади все потешались.

Губы Кушури дрогнули в улыбке, но опытный царедворец справился с собой.

– Уж коли сам Харун-аль-Рашил не рассердился…

– Довольно об этом, – строго сказал Кушури.

– Это Платон? – перевел разговор дервиш, тыча пальцем в обложку. – Который интересно философ или математик? Хотя, что я говорю, математика звали Плотин. А этот учитель Аристотеля, кстати, где он лежит?

– Кто?

– Аристотель.

– Откуда же я знаю.

– Разве здесь нет каталога?

– Понятия не имею, о чем ты, – раздраженно ответил главный хаджиб.

Ему уже надоел этот разговор. Позади была бессонная ночь, и он безумно устал. Халиф спал, надо было и ему воспользоваться этой передышкой, поскольку его образ жизни целиком и полностью зависел от халифа – они спали и бодрствовали в одно и то же время. Появились слуги. Они принесли два свернутых тюфяка.

– Мы что здесь спать будем? – на всякий случай уточнил дервиш.

Но Кушури, не ответив, направился к выходу.

– А еда? – бросил вдогонку дервиш.

– Сейчас принесут, – этот вопрос глава хаджибов не оставил без ответа.

– И вино.

Кушури повернулся, удивляясь наглости дервиша.

– Вино?! – переспросил он.

– Повелитель приказал обеспечить нас всем необходимым. Вино необходимо. На кону большие деньги, а вино – обостряет ум. Повелитель дословно сказал – все что они попросят, – мы просим вино.

– Ты дервиш, похоже, в кости с судьбой играешь, – хмыкнул Кушури и ушел.

Однако вино тем не менее прислал. Узкое горлышка глиняного кувшина выглядывало из корзины. Кроме вина в корзине оказался шмат вареной телятины, сыр, луковица, да пара лепешек.

– Я тут вспомнил Платона, – сказал дервиш, – так вот, он распознавал людей с первого взгляда. Когда он жил в Риме, у женщины, бывшей в его доме, пропало ожерелье. Платон созвал всех рабов и, поглядев каждому в лицо, указал на одного, тот признался и принес украденное ожерелье. Нам бы его умение сейчас как раз пригодилось, поглядели бы на обложку фолианта и все, нашли. Итак, что мы ищем? Напомни название.

– «Сокровищницу тайн» Аристотеля, – отозвался Галиб.

Он уже перебирал книги, разглядывая обложки.

– Псевдо-Аристотеля, – поправил его дервиш. – Надо окошко открыть, дышать нечем.

Он подошел к одному из небольших окон, сложив стопку книг, встал на них и с усилием отворил створку, издавшую ужасный скрип. В помещение ворвался свежий воздух.

– Кажется, его никогда не открывали, – заметил дервиш, высунув голову наружу,

он оглядел окрестности. – Бегством отсюда не спастись. В это отверстие только голова пролезает. Зато вид хороший. Виден Тигр. Кстати, внизу зверинец, там тоже тигр ходит. Я надеюсь, халиф не скормит нас своим зверушкам.

Дервиш вдруг засмеялся.

– Что вас так рассмешило? – спросил юноша. – Неужели вам смешно?

– Да, представь себе. Внизу тигр и вдали Тигр. Любопытное совпадение. Разве это не смешно?

Галиб не успел ответить. Открылась дверь, и в книгохранилище вошел хаджиб с двумя рабами.

– Это помощники для вас, – произнес он.

– Помощники – это хорошо. – сказал дервиш. – А читать они умеют?

Хаджиб посмотрел на рабов, те отрицательно покачали головами.

– Не надо, – сказал дервиш – пусть уходят.

Хаджиб пожал плечами. Увидев открытое окно, указал на него:

– Открывать запрещено.

– Книги необходимо проветривать, чтобы не испортились, – возразил дервиш. – а нам надо дышать свежим воздухом чтобы не задохнуться.

Хаджиб хмыкнул и ушел, ничего не сказав. Рабы последовали за ним. Дервиш вновь взглянул на окно.

– Солнце высоко, – заметил он, – наверное, уже полдень.

– И что? – раздражаясь спросил Галиб. – Вы куда-то торопитесь?

– Нет, мой юный друг. В полдень я обычно обедаю. И не собираюсь изменять своим привычкам. В моем возрасте они создают иллюзию полноценной жизни.

Дервиш взял корзину, пошел сел под открытым окном. Сложил несколько томов сочинений античных мыслителей, накрыл бумажным полотенцем. Достал припасы, увенчал их кувшином, сломал с него глиняную печать.

– Нет худа без добра, – сказал он, вдыхая пряный фруктовый аромат и предложил Галибу присоединиться к трапезе.

– Я не буду пить, – отозвался юноша.

– Ну так просто поешь, да и вода здесь имеется. Воды хочешь?

– Да.

– Тогда поторопись, пока она не превратилась в вино.

Угроза подействовала, юноша подошел и сел рядом. Поскольку ножа не было, дервиш рвал хлеб, сыр и мясо руками. На корзине висели две глиняные кружки. Свою он наполнил вином и повторил:

– Нет худа без добра. За это и выпьем.

– Вы что имеете в виду?

– То, что я пью вино из запасов повелителя верующих. Когда бы мне еще выпала такая удача.

– Счастливый вы человек. Вам так мало нужно для хорошего расположения духа.

– Верно, а ты мой друг слишком мрачен. Нельзя так долго предаваться унынию в твоем возрасте. Веселись. Все идет, как ты задумал. Неужели ты все еще сердишься на старика?

– Признаться, да, – согласился юноша.

– Это же несправедливо и лишено логики! – воскликнул дервиш. – Наша встреча была предназначена судьбой. Как иначе ты бы попал сюда в книгохранилище. А сейчас ты уже на полпути к своему счастью. И это расстояние ты преодолел с моей помощью.

Галиб не выдержал и рассмеялся.

– Будь по-вашему, признаю. Правда над нами занесен меч палача. Но это мелочи, верно?

– Это что было – ирония?

– Сарказм.

– Тогда уж лучше скажи дамоклов меч.

– Это несущественно, меч или дамоклов меч, главное, что нас могут казнить. А вы вместо того, чтобы искать план, сидите и пьете вино.

– Кстати, о плане. – заметил Хаджи-баба, ты можешь показать его, чтобы я знал, чего искать. Ты ведь не будешь делать из этого секрет?

– Какой уж секрет, скоро весь Багдад об этом знать будет, к тому же мы теперь компаньоны.

Юноша вытащил из потайного кармана лоскут тонкой кожи, на котором была изображена карта, вернее часть ее.

– Ты сам это нарисовал?

– Это было у моряка, он отдал ее мне.

– Ты выловил его из моря?

– Верно.

– И соленая вода не уничтожила этот рисунок? – недоверчиво спросил дервиш.

– Это не рисунок. Это карта. Она выжжена на коже. Видимо ножом или другим раскалённым острым предметом, – шилом, гвоздем

– Что ж, это разумно. И что здесь нарисовано? Просвети мой разум. Моряк ведь объяснил тебе?

– Верно. Это Багдад. Вот бойницы стен. Это Сирийские ворота, он так сказал. Это дорога. В трех днях пути от Багдада находится холм. Вот он. На нем оливковая роща. Это половина карты. Вторая половина находится в книге. И ее надо найти. И мы этим сейчас займемся. Вы уже поели?

– Да сейчас только допью эту чашу.

Галиб кивнул. Он встал, поблагодарил за еду, и направился в дальний угол, где принялся перелистывать и перекладывать с места на место книги. Дервиш сказал ему вслед:

– Зря ты пренебрегаешь вином. Ты знаешь, что сказал поэт

 
Совершило вино деяние
Подобное деянию утра во тьме
И пошел путник во тьме, ведомый вином
Словно, руководствуясь дорожным знаком.
 

– Хорошо сказано, как считаешь?

– Хорошо, – отозвался юноша, – вы будете искать Аристотеля?

– Я всю жизнь его ищу.

– Я имел в виду книгу.

– Псевдо-Аристотеля, буду конечно. Только вот вино допью.

– Вы что собираетесь прикончить весь кувшин? Может быть оставить до ужина?

– Ни в коем случае, – возразил Хаджи-баба, – вина многолетней выдержки нужно выпивать сразу за одно застолье. Потому что они, соприкоснувшись со свежим воздухом быстро скисают. Так что вернись к столу, подождет твой псевдо-Аристотель.

– Спасибо, я не буду.

– Ну что же, придется мне одному испить эту чашу до дна. Как сказал поэт

 
О жизнь, мой виночерпий злой, довольно подливать,
Поистине из кубка готов я выплеснуть напиток горький твой.
 

Галиб удивленно обернулся.

– Нет, нет, это я не то стихотворение вспомнил. Лучше сказать -

 
Гора и та вина хлебнув, пошла бы в пляс,
Глупец, кто про вино лишь клевету припас,
Ведь это дивный дух, что оживляет нас.
 

– Мясо жестковато, ты не находишь?

Галиб не ответил, он перелистывал книгу.

* * *

Три дня пленники провели в книгохранилище. Они нашли «Поэтику» Аристотеля и еще несколько сочинений, в том числе «Логику», «Метафизику» и сочинение «О душе». Но «Сокровенных тайн» не было.

– Я же говорю, что у него нет такого сочинения, – заявил дервиш.

– Ну и что?

– Как что, это не его сочинение.

– Какая разница, – возразил Галиб, – рисунок-то в этой книге. Кто бы ее не написал.

– Верно, – согласился дервиш, – но ты уверен, что она здесь имеется?

– Как я могу быть уверен.

– Вот тебе на, что же мы здесь делаем?

– Он сказал мне, что книга была куплена для повелителя верующих. Халиф – повелитель верующих?

– Повелитель, – подтвердил дервиш задумчиво.

Ему в голову пришла мысль, толкнулась, но скрип дверей спугнул ее, и дервиш силился вернуть ее обратно. Скрип возвестил о приходе главного церемониймейстера. Рядом с ним стоял слуга с корзиной в руке, из ткани топорщась выглядывало горлышко кувшина.

– Ну как дела? – спросил Кушури.

– Очень хорошо, – ответил дервиш. – Да хранит вас Аллах. С таки питанием и питьем я готов провести здесь всю оставшуюся жизнь.

– Книгу нашли?

– Нет, но мы ищем, и обязательно найдем.

– Выпивки больше не будет, – заявил хаджиб ал-худжаб.

– Почему, ваша светлость?

– Она отрицательно влияет на вас, питание тоже придется урезать.

– Почему, ваша светлость?

– Потому что вы должны думать не о том, чтобы остаться здесь на всю жизнь, а о том, чтобы, как можно быстрее покинуть это место. Это Аристотель, у тебя в руках?

– Так точно, но не то сочинение.

– Ищите, – заявил Кушури, – вы не будете сидеть здесь долго. Сегодня пятница. Времени у вас до понедельника. Потом вам отрубят головы. Халиф ждет от вас известия. Его донимают с одной стороны ал-Фурат с ростовщиком, с другой стороны Али ибн Иса, который требует денег на жалование войскам. Не понимаю зачем я все это вам рассказываю. Понедельник – крайний срок, так что поспешите.