Kitobni o'qish: «Долг без рецепта»
Ночная смена
— Деразин есть? — спрашивает Ирина, не поднимая головы от планшета.
Бригадир Ковальчук перекладывает бумаги на столе, медленно, с расстановкой. Ей кажется, что он специально шуршит — чтобы все слышали, как он тут главный.
— Сначала разбор, — говорит он. — У вас, Одинцова, три недочёта за прошлую смену. Первый: не заполнили графу «побочные реакции» в карте двадцать третьей. Второй: расходный материал не переписан. Третий…
— По факту, — перебивает Ирина. — Графа «побочные реакции» заполняется только при наличии. Не было. Расходный материал — переписала в конце смены, но вы ушли раньше.
Ковальчук поджимает губы. Рядом сопит новенький стажёр, что-то помечает в своём блокноте. Это его второй выезд — Ирина уже забыла его имя. Серёжа? Стёпа?
— А вы, Одинцова, всё спорите, — Ковальчук складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Вот в этом и проблема.
Ирина кладёт телефон экраном вниз. Тихий щелчок пластика о пластик — единственный звук, который она позволяет себе в ответ.
— Я не спорю. Я докладываю.
Ковальчук смотрит на неё. Она держит паузу. Раньше она бы опустила глаза — сейчас ждёт. В коридоре гудит холодильник с лекарствами, и этот гул заполняет паузу лучше любых слов.
— Ваш план распределения, — Ковальчук наконец кивает на планшет, — не принимаю. Второй номер — на профилактический осмотр, а у нас вызовы падают в Седьмой квартал в последние три ночи.
— В Седьмой квартал было три вызова, — Ирина поднимает планшет, показывает цифры. — Один — гипертонический криз, два — алкогольная интоксикация. Профилактика там снизит время реагирования на семь минут. А второй номер нужен на маршруте к Сортировочной — там за последнюю неделю четыре сердечных.
Стажёр за её спиной издает короткий звук — то ли кашель, то ли одобрение. Ковальчук на это не смотрит.
— Семь минут — не аргумент, — говорит он. — Маршрут к Сортировочной — это восемь километров с учётом дороги. Ночью пробок нет.
— Есть дорожные работы, — Ирина показывает следующий экран. — Перекрыт участок у моста. В объезд — плюс двенадцать минут.
Тишина. Ковальчук молчит. Он не открывал планшет ни разу за смену — Ирина знает, что он всегда работает по памяти, но память у него не обновляется.
— Ладно, — говорит он наконец. — Второй номер — на Сортировочную. Но за прошлые недочёты — отчитаетесь письменно.
Ирина кивает. Это дёшево — письменный отчёт стоит двадцать минут, когда у неё на всё про всё до смены осталось два часа.
— Принято.
Стажёр позади неё выдыхает. Ирина оборачивается — он быстро прячет глаза в блокнот.
— Так, — она поднимается. — Разбор окончен. У меня вызов, мне нужен деразин. Кто-нибудь видел, куда подевался ящик с препаратами?
Ковальчук разводит руками:
— По документам — выписан вчера вечером. На вашу же фамилию, Одинцова.
— Не выписан, — говорит Ирина, хотя голос чуть садится. — Заказан. Есть разница.
— Заказ не оформлен, не привезён. По документам никого.
Ирина закрывает глаза на секунду. Считает до трёх.
— В аптеке на Третьей линии есть запас. Они работают круглосуточно.
Ковальчук смотрит на неё — этот взгляд уже почти похож на жалость:
— Тогда зачем вы мне это рассказываете? Езжайте.
Она уже натягивает куртку. Лямка сумки режет плечо — привычно, натренированно.
— Так, давайте по делу — у меня вызов, мне нужен деразин.
Аптека «Ночная» встречает её гулом холодильников и запахом виниловых перчаток, присыпанных парафином. Ирина толкает дверь — та поддаётся не сразу, будто держит что-то тяжёлое с той стороны.
За прилавком — мальчишка, лет девятнадцати, в белом халате поверх клетчатой рубашки. Он поднимает голову от учебника — на обложке золотыми буквами «Фармакология. Часть вторая».
— Здрасьте, — говорит он. — Мы… только что закрылись.
— Ты шутишь? — Ирина подходит ближе. — У вас надпись «круглосуточно» на дверях.
Мальчишка чешет затылок, халат задирается, и она видит, что у него под ним — выцветшая футболка с каким-то принтом.
— Ну, формально мы… — он запинается. — Аппарат ночной есть. Слева от входа. Там все основные позиции.
— Мне нужен деразин. У вас есть деразин?
Мальчишка моргает. Оглядывается назад, будто спрашивая у кого-то разрешения. За его спиной подсобка — дверь приоткрыта, и оттуда тянет кофе. «Три в одном», дешёвый, растворимый — Ирина узнаёт этот запах.
— Деразин… — мальчишка листает журнал на стойке. — Это ж по рецепту, да? Какой формы?
— Экстренная. У меня пациент с отёком Квинке, я беру под свой контроль.
Мальчишка явно колеблется. Он смотрит в сторону подсобки и обратно.
— Ну, я не могу без подписи заведующего. А он… он там.
— Так позови его.
— Он не любит, когда его зовут, — мальчишка говорит это почти с уважением. — Тимофей, говорит, если нужно — зайди сам.
Ирина смотрит на часы. Прошло пять минут с момента, как она зашла. Каждая минута — это минута, которую она потом не вернёт.
— Слушай, Тимофей, — ей приходится прочистить горло. — Мне не нужен формальный отпуск. Мне нужен препарат. Сейчас. Для конкретного человека, который задыхается в квартире на Девятой Советской.
Тимофей молчит. Он смотрит на неё — как смотрят на человека, который просит сделать что-то, за что потом будет плохо.
— А без него никак? — спрашивает он.
— Без него — никак.
Из подсобки доносится шорох. Потом — скрип стула. Ирина замирает. Она знает этот звук — так скрипит старое офисное кресло, когда человек встаёт с него тяжело и медленно.
Дверь открывается.
Аптека «Ночная» на Третьей линии работает с девяносто восьмого года. Её стены помнят три ремонта, две смены владельцев и одного заведующего, который не менялся ни разу за двадцать лет. Глеб Акимов пришёл сюда сразу после провизорского, в две тысячи четвёртом. Он говорит про себя: «Я сюда врос», и это не шутка.
Сейчас он стоит в дверях подсобки, и полоска жёлтого света от лампы у него над головой делает кончики его пальцев неестественно жёлтыми. Он держит в руке кружку с кофе «три в одном» — на дне уже собирается осадок.
— Тимофей, — говорит он. — Я просил не пускать посторонних за барьер.
— Она не за барьером, — Тимофей показывает на Ирину. — Она у окна.
— За барьером отчётности, — поправляет Акимов. Он ставит кружку на край прилавка, и та стукается глухо, керамикой о пластик. — Вы кто?
Ирина называет себя. Акимов слушает, не шевелясь. Его лицо — это лицо человека, который слышал уже всё, и каждое слово отскакивает от него, как от стены.
— Деразин, — повторяет он. — По экстренному запросу бригады скорой. Форма номер шесть.
— Да, — говорит Ирина. — Экстренный запрос. У меня пациент в квартире на Девятой Советской, отёк гортани. Я могу предъявить документы.
Акимов смотрит на неё. Впервые за всё время — не через стекло, не через список препаратов, а прямо в лицо.
— Форма номер шесть предполагает, — говорит он медленно, с придаточными, как человек, который привык объяснять то, что другим кажется очевидным, — что у вас при себе есть направление, заверенное старшим врачом станции, и что вы готовы внести деразин в приложение к путевому листу в течение двух часов после выдачи. Есть направление?
Ирина молчит.
— Есть путевой лист?
Ирина молчит.
Акимов наклоняет голову — вот так просто, немного вбок, и жёлтые кончики пальцев ложатся на прилавок.
— Тогда я не имею права ничего вам дать, — говорит он. — Формально.
Она смотрит на него. Тимофей замер с тряпкой в руках над витриной, и воздух в аптеке будто бы стал плотнее. Слышно, как в шкафу за прилавком тикает реле — электрический щелчок каждые сорок секунд, как старый метроном.
— Глеб Анатольевич, — говорит Ирина. У неё голос чуть-чуть садится, и она прочищает горло. — У меня человек задыхается. Ему хуже не станет от того, что я не привезу деразин, — ему станет хуже во всех остальных случаях.
— В остальных случаях, — отвечает Акимов, — у вас есть адреналин, глюкокортикоиды, ингаляция кислорода и час до начала необратимых изменений. Деразин — это противоаритмическое. Он не для отёка гортани. У вас что, тромб?
Ирина замирает. Этот вопрос — он точный, как удар ножом по больному месту. Она не говорила о тромбе. Не говорила в заявке. Не говорила диспетчеру.
— Аритмия на фоне тромбоэмболии, — говорит она. — Отёк — вторичный. ЭКГ показало расширение интервала QT.
Акимов смотрит. На него находит пауза — долгая, тягучая, как будто он взвешивает не её слова, а что-то за ними. Он смотрит на неё — не на халат, не на бейдж, не на руки. Он смотрит ей в лицо, и Ирина понимает, что это не обычный взгляд провизора.
— Вы — Одинцова? — спрашивает он.
Она кивает.
Акимов опускает глаза. Он смотрит на свои пальцы — жёлтые в свете лампы, лежащие на прилавке, — и его лицо меняется. Не сильно. Чуть-чуть. Чуть плотнее сжимаются губы.
— Я знаю вашу фамилию, — говорит он. — Три года назад я работал в аптеке на Боровой. Ваш отец выписал рецепт на аминофиллин, и я его отпустил. Формально — по всем правилам. Формально — проверил штамп сверки. На деле — рецепт был с ошибкой, а я не заметил. Пациент умер.
Ирина не дышит. Тимофей замер с тряпкой.
— Я не знала, — говорит она.
— Я уволился оттуда по собственному желанию, — Акимов говорит это спокойно, как читает вслух инструкцию. — Потому что врача, который выписал тот рецепт, не наказали. Его не наказали даже когда выяснилось, что я не проверил как следует. А я проверил. Я помню этот рецепт. Помню подпись. Помню, что она была с усилием, как будто человек торопился и не хотел оставлять след.
Ирина опускает глаза. Телефона нет в руке — она оставила его в машине, но она всё равно сжимает кулак так, как будто он там.
— Я дам вам деразин, — говорит Акимов. — Если вы подпишете лист, что берёте всю ответственность за его применение на себя.
Ирина поднимает голову.
— Это не предусмотрено протоколом.
— Да, — подтверждает Акимов. — Не предусмотрено. Но я не могу иначе. Мне нужна бумага.
Его голос ровен. В нём нет ни жестокости, ни удовольствия — только усталость, глубокая, как тот самый осадок на дне кружки.
— Вы же понимаете, — говорит Ирина, — что если я подпишу — это конец моей карьеры. Утром придёт ревизия. Они увидят лист, которого не должно быть.
Акимов смотрит на неё:
— Понимаю.
Тимофей переводит взгляд с одного на другого. Он явно не знает, что сказать, и поэтому молчит.
— Я вам помогу, — говорит Акимов. — Но вы сначала подпишете.
Ирина смотрит на него. Ей нужно прочистить горло. Она это делает. И потом говорит:
— Вы знаете, что без рецепта я ничего не дам.
Акимов смотрит на неё. Пауза. Жёлтый свет лампы дрожит на его пальцах.
— Да, — говорит он. — Без рецепта — не дам. Но есть другой способ.
Ирина ждёт.
— Вы можете подписать лист экстренного использования, — говорит Акимов. — Я вам дам препарат, вы его примените, а утром пришлёте подтверждение от врача. Если всё сойдётся — никто не узнает. А если не сойдётся — я скажу, что вы взяли препарат без моего разрешения. Вы потеряете работу. Я — нет.
Он говорит это без эмоций. Как говорит о погоде, о том, что завтра потеплеет или похолодает.
Ирина молчит.
— Или, — говорит Акимов, — вы можете подписать лист, что берёте ответственность на себя. Тогда я дам вам препарат без каких-либо подтверждений, и вы просто привезёте мне подписанную бумагу завтра утром. Это называется «взаимное доверие». Но для этого вам придётся мне поверить.
Он смотрит на неё. Его глаза — тёмные, усталые, как у человека, который уже всё решил.
— Выбирайте, — говорит он.
Ирина смотрит на часы. Прошло уже четырнадцать минут. Она думает о пациенте, о том, как его лицо уже синеет, и о том, что она может решить это — сама, сейчас, одна.
— Давайте лист, — говорит она.
Акимов кивает. Он достаёт из-под прилавка бланк — белый, с красной полосой сверху, таких она видела десятки. Он протягивает ей ручку.
Ирина берёт её. Кладёт кончик на бумагу.
— Я подпишу, — говорит она. — Но я хочу знать: вы помните, что три года назад — тот рецепт — его выписал мой отец?
Акимов молчит.
— Помню, — говорит он.
— Тогда вы знаете, что он умер.
Акимов кивает. Вот и всё. Он кивает, будто это давно известный ему факт, будто он ждал, когда кто-то скажет это вслух, и вот — дождался.
— Я не имею к этому отношения, — говорит он. — Я не писал того рецепта. Я его проверял. И я сделал ошибку.
Ирина подписывает.
Она кладёт ручку на прилавок. Акимов берёт лист, смотрит на подпись, потом — на неё.
— Вы отдаёте себе отчёт, что это значит? — спрашивает он.
— По факту, — говорит Ирина, — это значит, что я спасаю человека.
Она берёт коробку деразина, которую Тимофей уже поставил на прилавок, и, не оглядываясь, идёт к двери.
Тимофей смотрит ей вслед. Ирина слышит, как за её спиной Акимов складывает лист пополам — медленно, бумага шуршит, как осенний лист. Она не оборачивается.
Аптека остаётся позади. Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, резкий, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Она садится в машину, кладёт коробку на соседнее сиденье и смотрит на часы.
Девятнадцать минут.
До квартиры — десять.
Адрес — Девятая Советская, дом четырнадцать. Пятый этаж, квартира сорок четыре.
Ирина поднимается по лестнице бегом — лифт в этом доме не работает лет десять, и она уже знает: на пятом этаже пахнет кислой капустой и сыростью. Она стучит.
Дверь открывает женщина — лет сорока пяти, в халате поверх ночной рубашки, с тёмными кругами под глазами.
— Фельдшер, — говорит Ирина. — Где он?
— Там, — женщина показывает рукой вглубь квартиры. — Ему хуже, я вызвала вас, потому что…
Ирина проходит мимо неё. В комнате — душно, пахнет потом и лекарствами. Мужчина, лет пятидесяти, сидит на диване, согнувшись, уперев руки в колени. Его дыхание — свистящее, с хрипом, будто он втягивает воздух через соломинку.
— Игорь Николаевич? — Ирина опускается перед ним на корточки. — Я — старший фельдшер бригады. Вы меня слышите?
Мужчина поднимает голову. Его лицо — серое, влажное от пота. Губы слегка синие.
— Слышу, — выдавливает он. — Плохо… совсем.
Ирина достаёт из сумки коробку деразина. На секунду замирает. Она ещё не применила его. Это первый раз, когда она применяет его после подписи.
Она достаёт шприц.
— Не бойтесь, — говорит она. — Потерпите.
Мужчина кивает. Ирина обрабатывает место укола. Она знает: деразин — не самый быстрый препарат. Ему нужно три-четыре минуты, чтобы начать действовать. Три-четыре минуты, в течение которых пациент может перестать дышать.
— Я ввела, — говорит она. — Сейчас здесь.
Она смотрит на свои часы. Секундная стрелка ползёт по кругу, и всё, что она может делать, — это ждать.
— Как вы? — спрашивает она.
— Лучше, — говорит он. — Немного. Легче.
Секунды катятся. Ирина слушает его дыхание — свистящее, но уже не такое мучительное. Женщина стоит в дверях, сжав руки.
— Он у вас… — начинает Ирина.
— Сердце, — говорит женщина. — Уже было в прошлом году. Врач сказал — таблетки. Он пьёт. А сегодня, — она показывает в темноту, где на тумбочке лежат блистеры. — Видно, не помогло.
Ирина кивает. Она смотрит на монитор, который прикрепила к запястью пациента — пульс стабилен, давление падает, но в пределах допустимого. Она ждёт.
И в этот момент — а она уже расслабилась, уже начала убирать шприц, — мужчина хватается за горло. Его глаза расширяются. Дыхание прекращается — не свистом, не хрипом, а полной тишиной.
— Нет, — говорит Ирина. — Нет, нет, нет.
Она бросается к нему, тянет его на пол, запрокидывает голову. Он не дышит. Она ждёт ещё три секунды — бесконечных, как всё на свете, — и понимает: деразин не подействовал.
Ирина вытаскивает телефон. Он лежит экраном вниз на сиденье машины — она видит его через окно, но это сейчас неважно.
— Вызывайте реанимацию, — говорит она женщине. — А я возвращаюсь в аптеку.
Дверь захлопывается. Ночной воздух бьёт её в лицо, как только она выбегает на улицу, и она знает: в следующий раз, когда она переступит порог той аптеки, она будет торговаться не за препарат — она будет торговаться за своё прошлое.
Окно без ответа
Ирина выбегает из аптеки, сжимая в кармане телефон, который вибрирует без остановки.
Каблуки стучат по мокрому асфальту. Под рёбрами всё ещё стоит картинка: мужчина на кушетке, серое лицо, пустой флакон в её руке. Маяк аптеки — зелёный крест над крышей гастронома — мигает ей вслед, но она не оборачивается.
Через три квартала она останавливается у витрины ночного магазина. Стекло холодное, в нём отражается её лицо — бледное, с размазанной тушью. Телефон в кармане затихает. Она достаёт его: три пропущенных от Акимова, одно сообщение. Она не открывает. Смотрит на экран, пока тот не гаснет, и идёт дальше.
Аптека встречает её тишиной. Лампы гудят ровно, навязчиво. Тимофей высунулся из подсобки, держит пачку бумаг, застыл с открытым ртом.
— Вы вернулись? А препарат?
— Глеб Акимович здесь?
— В кабинете. А что случилось?
Она проходит мимо, не отвечая. Дверь в кабинет приоткрыта. Полоска света ложится на линолеум, рассекая его надвое.
Акимов сидит за столом. Пальцы перебирают бумаги — длинные, жёлтые от света. Тонкая кожа на костяшках натянута, как пергамент. Он не поднимает головы, но слышит, как она входит. Слышит, как дышит — часто, сбивчиво.
— Выдал, — говорит он, не отрываясь от бумаг. — Получили. Что ещё?
— Он не дышит.
Пальцы замирают. Он поднимает голову.
— Кто?
— Пациент. Мужчина. Я ввела деразин — и он перестал дышать.
Тимофей появляется в дверях позади неё, замирает с пачкой бумаг в руках. Акимов смотрит на Ирину, и его лицо остаётся неподвижным. Он медленно кладёт бумаги на стол, складывая их в ровную стопку.
— Реакция?
— Мгновенная. Сразу остановка.
— Записали время?
— Да. Четыре тридцать две.
Он кивает, берёт ручку, открывает журнал. Чернила ложатся на бумагу с сухим скрипом.
— Я хочу посмотреть запись.
— Какую запись?
— Какую вы сделали, когда выдавали. Время. Дозу. Серию.
Акимов не поднимает головы. Рука замирает над журналом.
— Порядок оформления я соблюл. Это вы уверены, что взяли то, что нужно?
— Это деразин. Я проверила. Флакон был запечатан, маркировка чёткая.
— Значит, проверка не сработала, — говорит Акимов спокойно, ровно. — Бывает. Ваша подпись на листе есть.
Что-то переворачивается у неё под рёбрами. Тимофей делает шаг вперёд, бумаги в его руках шелестят.
— Глеб Акимович, может, она не так ввела? Может, дозу перепутала? У людей бывает, я знаю, был случай на моей практике…
— Она сказала — по инструкции. Я ей верю.
Акимов поднимает глаза, и она не знает, что читается в них — тёмных, усталых, без блеска. Он говорит спокойно, чеканя каждое слово:
— Но есть формальность: если подтверждение сойдётся, я обязан заявить. Правила есть. Я их не пишу, я их выполняю.
Она отводит взгляд. Видит на столе его руку — кончики пальцев жёлтые, на костяшке свежая царапина, будто задел что-то острое. Он закрывает журнал и убирает его в сейф. Щелчок замка — короткий, металлический.
— Проверю по журналу, — говорит он, поворачивая ключ, — и отдам лист. Завтра.
— Мне нужно сейчас.
— Завтра.
Слово падает между ними, тяжёлое, как дверь тюремной камеры. Она прочищает горло. Оно саднит, будто наглоталась пыли.
— Я могу посмотреть журнал? Просто посмотреть. Я не буду ничего менять.
— Формально — нет. Он для ревизора. Если он увидит следы чужого прикосновения — будут вопросы.
— Глеб Акимович. Пациент не дышит. Я ввела ему препарат, который вы мне выдали. И теперь вы говорите мне «завтра»?
Тишина. Тимофей переминается с ноги на ногу. Потом Акимов смотрит на Тимофея.
— Выйди.
Тимофей молча исчезает. Дверь за ним закрывается с мягким щелчком. Акимов смотрит на Ирину.
— Вы знаете, кто я? — спрашивает он.
— Вы провизор.
— Я провизор, который три года назад выдал препарат по рецепту вашего отца. Павел Сергеевич Одинцов.
Она не двигается. Где-то в подсобке гудит холодильник — ровно, монотонно.
— Я не понимаю, — говорит она.
— Рецепт был формальный, но тот препарат — для сердца. Пациенту стало плохо. Проверка решила, что рецепт поддельный. Я был последним, кто его подписал. Я потерял должность старшего провизора.
Он говорит это ровно, как читает вслух чужую бумагу. Смотрит в стол — не на неё.
— Ваш отец умер.
— Да.
— Вы знали, что он выписывал этот рецепт?
Ирина кладёт телефон на край стола экраном вниз. Встаёт.
— Я не знала.
— Не знали, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Ну что ж. Формально это ничего не меняет.
Она смотрит на него. Он поднимает руку, поправляет край бумаги. Ей кажется, что он сейчас скажет что-то ещё, но он молчит.
— Мне нужно знать, что было в ампуле, — говорит она.
— Что было в ампуле, я уже записал. — Он открывает ящик стола, достаёт папку. — А что будет с вами — это вы сами решаете.
Она молчит, глядя на папку и на его пальцы, которые не выпускают её. Тишина в кабинете становится плотнее. Она слышит, как гудит лампа над столом.
— Можно посмотреть журнал? — говорит она.
Тишина. Он медленно кладёт папку на стол.
— Сначала скажите, кто вы, — говорит он.
— Я сказала. Я фельдшер.
— По паспорту. Вы — Одинцова. Дочь того, кто меня сдал.
Она отводит взгляд.
— Это не была моя вина.
— А чья? — спрашивает он, не повышая голоса. — Вы знаете, что рецепт выписывался под давлением?
Она смотрит на него. Впервые за весь разговор он поднимает голову и смотрит прямо на неё — тёмные глаза, усталые, без блеска.
— Вы знали, — говорит он.
Она не отвечает.
— Вы знали, что ваш отец выписал тот рецепт не сам, — продолжает он, и голос его становится тише и жёстче. — Вы знали, что его шантажировали. Долгом за лечение вашей матери.
Она сглатывает. Горло сжимается, и она ждёт, пока оно отпустит, прежде чем ответить.
— Это не его вина.
— Угу. И не ваша. Но кто-то должен подписать, что препарат выдан верно. — Он кивает на лист на столе. — Я подписал. Вы подписали. Теперь пациент не дышит.
Он замолкает. Реле щёлкает ещё раз.
— Кто-нибудь видел, как вы брали флакон? — спрашивает он.
— Да.
— Кто?
— Женщина. Родственница пациента.
Он кивает, как будто это ожидаемо.
— Она видела, что вы взяли именно деразин?
Ирина смотрит на него. Он смотрит на неё, и в его взгляде нет обвинения.
— Видела, — говорит она. — Я брала при ней.
— Хорошо. Это хоть что-то.
Он отводит взгляд и открывает сейф. Щелчок — тот самый, пластик о пластик. Он достаёт папку, кладёт её на стол.
— Вот журнал, — говорит он. — Смотрите. Но то, что вы там увидите, вам не понравится.
Она подходит к столу. Запах парафина усиливается — или это её собственное дыхание. Она садится напротив, и стул скрипит под ней — старый, с расшатанными колёсиками.
— Садитесь, — говорит он, хотя она уже сидит.
Он открывает журнал, отодвигает его к ней. Страницы шелестят, жёлтые, истрёпанные по краям.
— Здесь записано, что я выдал вам деразин, доза 0,3, номер серии 04А. Ваша подпись есть. — Он переворачивает страницу. — А здесь — то, что было в сейфе до вас.
Он переворачивает ещё одну страницу и указывает пальцем на написанное от руки.
— Одна ампула деразина, серия 04А, была списана неделю назад как просроченная. По маркировке — да, её срок истёк вчера. Но по факту она была в холодильнике, в отделе возвратов. По бумагам её нет. По бумагам она не существует.
Ирина смотрит на страницу. Буквы расплываются перед глазами, но она заставляет себя читать. Деразин. Серия 04А. Списана. Просрочена. Число — четверг, прошлая неделя.
— Как она могла быть у меня?
— Я не знаю. — Он закрывает журнал и убирает его обратно в сейф. — Но утром ревизор придёт, и этот факт может стать проблемой. Не только для вас.
Она не отвечает. Телефон лежит экраном вниз, но она не тянется к нему.
— Что мне делать? — спрашивает она.
Акимов качает головой.
— Я не советчик. Я провизор. Мне завтра сдавать смену.
Он встаёт, подходит к окну, смотрит на тёмную улицу. В стекле отражается его лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами. Голос звучит глухо, но чётко:
— Есть один рецепт, который я хранил три года. Он выписан вашим отцом. Я не знаю, зачем я его держу. — Он поворачивается к ней. — Если вы хотите разобраться, вам придётся посмотреть на него.
Он достаёт из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги, кладёт его на стол. Бумага шуршит, ложится на дерево с мягким звуком.
Она смотрит на него. Бумага старая, желтоватая, с печатью и подписью — размашистой, неровной, будто рука дрожала.
— Это рецепт отца, — говорит она.
— Да.
Она не берёт его в руки. Она смотрит на подпись, и пальцы её сами сжимаются в кулак.
— Он выписан под давлением, — говорит она тихо. — Я знаю. Я видела, как он плакал, когда подписывал.
Акимов молчит. Тимофей за дверью не двигается, и воздух становится тяжелее.
— Я не знаю, кто его шантажировал, — говорит она. — Я искала. Не нашла.
Акимов смотрит на неё, и его лицо не меняется.
— Рецепт уже выписан на другого человека, — говорит он.
Она поднимает глаза.
— Кого?
Он молчит. Потом говорит:
— Я не знаю, кто принял этот рецепт после меня. Но есть запись в журнале. Третья копия. Я её хранил, чтобы найти.
Он замолкает. Ирина смотрит на рецепт, на его пальцы, которые сжимают край.
— Это не случайность, — говорит она.
Он не отвечает. Он смотрит на неё, и она не знает, что он видит.
— Не случайность, что вы здесь, — говорит он наконец. — Я думал, вы не приходите за деразином. Я думал, вы придёте за рецептом.
Ирина встаёт.
— Мне нужно к пациенту, — говорит она.
— Вас уволят, — говорит он.
— Значит, уволят.
Она берёт телефон со стола — экраном вниз — и выходит. Тимофей стоит в коридоре с пачкой бумаг, и его лицо белое, как стена за его спиной.
— Вы вернётесь? — спрашивает он.
Она не отвечает. Дверь захлопывается, и в аптеке остаётся только он и Акимов.
Акимов смотрит на лист экстренного использования. Ваша подпись есть. Он складывает бумагу в папку и закрывает сейф.
— Она вернётся, — говорит он, но в его голосе нет прежней уверенности.
Ирина идёт по коридору. Ноги тяжёлые, как будто к каждой привязали по мешку с песком. Она сворачивает в приёмный покой — стеклянная дверь, кафель, запах хлорки, который здесь не перебивает даже табак. Женщина сидит на стуле у стены, сжалась, обхватив себя руками. Ей лет шестьдесят, седые волосы собраны в пучок, на коленях — клетчатая сумка с торчащим из неё свёртком. Она поднимает голову, когда Ирина проходит мимо.
— Ну что? — голос хриплый, сорванный. — Что говорят?
Ирина останавливается.
— Ещё ничего не известно. Ждём результатов.
— Результатов, — женщина качает головой, и в её голосе слышится что-то горькое. — Я же говорила ему: не ходи. Сердце у него слабое, ему операции нельзя, а он всё равно. Таблетки эти дурацкие, народные, травки какие-то заваривал.
— Простите, — говорит Ирина. — Кто вам сказал?
— Муж. Он мне всё сказал. Что вы ему укол сделали — и он отключился. Я ему говорила: не ходи на ночь глядя, у него давление, ему нельзя никаких уколов. А он всё равно пошёл. Он всегда так — не слушает. Пойдёт и сделает по-своему.
Она смотрит на Ирину, и в её взгляде — не обвинение, а что-то другое. Усталость. Она смотрит на свои руки, на тёмные вены, на обручальное кольцо, которое врезалось в палец. Потом поднимает глаза.
— А вы, значит, та самая фельдшер? — спрашивает она.
— Да.
— Молодая. Красивая. А он у меня — он не молодой уже. Ему семьдесят два. Вы знали, что ему семьдесят два?
— Нет, — говорит Ирина. — Я не знала.
— А я знала. Я с ним сорок лет живу. Я знаю, что у него давление, что сердце, что ему нельзя никакой химии. А вы пришли и укололи. И всё.
Она замолкает и смотрит на свои руки. Пальцы её сжимают край клетчатой сумки, и она не разжимает их, даже когда голос её становится тише.
Ирина стоит перед ней, и в горле у неё сухо. Она хочет что-то сказать, но не находит слов.
— Я… Мне очень жаль, — говорит она наконец.
— Жаль, — женщина усмехается. — Жаль — это когда на похоронах говорят. А он ещё не умер, — она делает паузу. — Пока не умер.
Она поднимает на Ирину глаза, и в них стоят слёзы, которые она не даёт пролиться. Она сжимает губы, и они становятся тонкими, как нитка.
— За что ему это? — спрашивает она. — За что? Он всю жизнь вкалывал, нас троих детей поднял, внуков нянчил. А теперь лежит там, и я не знаю — встанет он или нет.
Ирина молчит. Она смотрит на женщину, на её руки, на клетчатую сумку, и чувствует, как что-то тяжёлое оседает внутри.
— Врачи придут, — говорит она. — Они сделают всё возможное.
— Врачи, — женщина качает головой. — Врачи — это вы. Вы пришли, вы сделали. И всё.
Она замолкает и отводит взгляд. Ирина стоит ещё секунду, потом поворачивается и идёт к выходу.
В коридоре её догоняет голос:
— А вы хоть знаете, что это была за ампула?
Ирина останавливается.
— Что?
— Ампула. Та, что вы ему вкололи. Вы хоть знаете, что в ней было?
Ирина оборачивается. Женщина смотрит на неё, и в её глазах — что-то странное. Не обвинение. Вопрос.
— Деразин, — говорит Ирина. — Я проверила. Маркировка была чёткой.
— Деразин, — женщина повторяет слово, будто пробует его на вкус. — А вы знаете, что он принимает сердечные препараты? Что ему нельзя ничего с адреналином? Что у него аллергия на лидокаин?
Ирина смотрит на неё, и внутри у неё всё холодеет.
— Откуда вы знаете?
— Я знаю, потому что я его жена. Я знаю, потому что он мне сто раз говорил. Врачи ему запретили всё, что с адреналином. Говорили: «Если случится приступ — только нитроглицерин, только под язык. Больше ничего».
Она замолкает. Ирина стоит в дверях, и в голове у неё шумит.
— Деразин, — говорит она. — В деразине нет адреналина.
— А в чём он есть? — спрашивает женщина. — Вы знаете?
Ирина молчит. Женщина смотрит на неё, и в её взгляде — что-то новое. Она расправляет плечи, и голос её становится твёрже.
— Я знаю, что он был на таблетках от давления, — говорит она. — И что ему нельзя было ничего, кроме того, что ему прописали. А вы пришли и вкололи что-то. И теперь скажете мне, что это «деразин»?
Она замолкает. Ирина стоит, не двигаясь.
— Я, может, и не врач, — говорит женщина. — Но я не дура. Я видела, как вы доставали ампулу. Она была обычная, не цветная. А деразин — он розовый.
Ирина смотрит на неё, и в голове у неё щёлкает.
— Что? — говорит она.
— Я говорю, деразин — он розовый. Я видела его, когда у моей сестры аллергия была, ей вкололи деразин. Ампула розовая, как маркер. А та, что вы достали — она была прозрачная, как вода.
Ирина молчит. Она вспоминает ампулу — стеклянную, прозрачную, с белой этикеткой. Деразин. 0,3. Серия 04А. Она вспоминает, как держала её в руках, как проверяла маркировку, как читала название. Она вспоминает, как смотрела на свет, проверяя на осадок. Прозрачная. Как вода.
