Kitobni o'qish: «Книга про свободу. Уйти от законничества, дойти до любви»
© ООО ТД «Никея», 2018
© Издательский дом «Никея», 2018
© Овсянников Сергий, прот., 2018
* * *
От автора
Что бы мы ни делали – совершали великие открытия или необдуманные поступки, выстраивали карьеру, влюблялись, творили или страдали, – при честном взгляде на всю нашу человеческую жизнь и даже всю человеческую историю оказывается, что один из главных ее лейтмотивов – поиск свободы. Люди постоянно стремятся к свободе и бесконечно страдают от ее отсутствия. Эта жажда захватывает все сферы жизни – от искусства и политики до физиологии и быта. Слово «свобода» – одно из самых важных человеческих слов.
Откуда это в нашей природе? И главное – как стать свободными?
В этой книге мы сделаем попытку – наверное, слабую и недостаточную – разобраться с нашей свободой.
Я – православный священник, почти 30 лет живу и служу в Амстердаме. Один наш чтец (американец по происхождению) говорит: о чем бы отец Сергий ни говорил, у него все равно все получается про свободу…
Возможно, поэтому, когда издательство попросило меня написать книгу о свободе, я решился. Решился пройти вместе с читателем путь.
Однако не стоит ждать от этой книги какого-то волшебного момента: вот дойдем мы до следующего поворота, а за ним – know how1. Плохо это или хорошо – но эта книга не задачник по математике с правильными ответами в конце. По крайней мере, с ответами в той форме, в которой мы часто хотим их найти и пристроить к жизни в качестве метода, помогающего стать свободным.
Проблема в том, что «несвободу» нельзя локализовать в определенном месте души или тела, а потом это место удалить. Несвобода разлита по нашей жизни слишком широко.
В христианстве жизнь есть пройденный путь, а не учебник моральных проблем. И пройти этот путь должен всякий, кому он определен.
Эта книга задумана как «Введение в свободу». Введение – не столько как предисловие, после которого и последует основной текст, а введе́ние – прохождение части этого пути совместно с вами, читателями. Что нужно для этого пути? Честность по отношению к себе и желание задавать вопросы. И ты сам. Если ты есть – выходи на свободу!
Вместо предисловия. О моей несвободе, или Из наблюдений заключенного
Мне выпал особый случай узнать о свободе. Повезло. Меня посадили в тюрьму. Это было во время службы в армии, в самом начале 70-х, по причине явно натянутой – «пропаганда американского образа жизни» и «непослушание начальству». Про американский образ жизни я почти ничего не знал, а «непослушание» и правда было весьма распространенным явлением. На самом деле причина в таких случаях была не важна. Важен был результат.
Результат был нужен моему армейскому начальству: оно рассчитывало, что я вернусь в строй «нормальным советским солдатом» – например, не буду обсуждать с другими неположенных вопросов.
Однако именно в тюрьме ко мне пришла свобода. Точнее, я в ней родился – в свободе. Вопреки всякой логике, вопреки очевидности страха. Ведь страх – это главное, что случается с тобой в тюрьме, в состоянии несвободы. Но оказалось, что если в страх хорошенько и напрямую всмотреться, то ему от этого становится не слишком приятно. Страх хочет уйти. И тогда остается территория, на которой может родиться свобода.
* * *
Главное в тюрьме – это запах. Прошел не один десяток лет с тех пор, как я провел определенные мне там недели и месяцы, но запах я помню хорошо… Запах советской тюрьмы – он схож с запахом сырых подвалов, сгнившей картошки и человеческих отходов. В этом, собственно, и была задача тюрьмы: сделать из человека отходы.
Если государство не живое, а только система, структура, то ему мешает свобода человека. Со свободным жить трудно – кто его знает, что он выкинет. А если вместо человека нечто послушное и управляемое, правильно отзывающееся на любой приказ, то это уже «достойный член общества». Так в 70-е годы называли хорошо управляемых. И метод, как из человека сделать управляемого, был простым – поселить в человеке страх.
В идеале страх должен был пронизывать все человеческое существо, проникать в его плоть и кровь, становиться неотделимой тенью, которая уже не будет идти позади, как бы ей и положено, а бежать, как собачонка, впереди, обнюхивая заранее все углы, ожидая, что кто-нибудь оттуда да выскочит. Это был страх ожидания неминуемого – «кого-нибудь».
Для воспитания страха меня определили поначалу в общую камеру. Днем нас водили на работу. Самое большое счастье выпадало, если наряд длился весь день и не надо было к обеду возвращаться в тюрьму, чтобы там потреблять из алюминиевой миски баланду. Как было хорошо, если кормили на стройке либо в детском садике, где мы пилили дрова. Манная каша, приготовленная для детишек, которую ребенком я ужасно не любил, – какое это счастье для зэка!
* * *
И вот, находясь в этом волшебном месте, я стал наблюдать, как здесь материализовывались страхи, терзавшие обычное гражданское население.
Нам – группе, определенной на работу, выдавался автоматчик, который покорно следовал за нами. «Шаг вправо, шаг влево, прыжок на месте – все считаю за побег и открываю огонь на поражение», – сообщал он нам каждое утро. «Договорились!» – отвечали мы ему весело.
Но, глядя на реального автоматчика, я обнаружил, что у каждого из «достойных членов общества» там, «на свободе», за пределами тюрьмы, был свой «автоматчик» – невидимый и бесплотный. Волшебство этого места заключалось в том, что материализованный и видимый всеми автоматчик был не так страшен, как его собрат-невидимка, пребывающий среди гражданского населения. Он, невидимый, контролировал не только все движения, но и мысли, он сидел в черепке у добропорядочных граждан, когда они конвоировали самих себя. Именно в тюрьме я убедился, что «полиция мысли», о которой я знал еще так мало, сильнее всего работает вне тюремных стен. Интересное я сделал открытие: люди «на свободе» подчинены жесткому самоконтролю и живут в большем страхе, чем зэки.
Своими вопросами о свободе и мыслями о невидимых автоматчиках я поделился с товарищами по камере. Кто-то из них поделился моей наблюдательностью с тюремным начальством. Меня перевели на третий этаж – в одиночку.
Я не расстроился. Мне давно хотелось побыть одному, мне казалось, что, пребывая в одиночестве, я не буду никуда спешить и наконец смогу быть самим собой. Вот тебе и пустыня, ты – один! Наконец-то я оказался в таком месте, где мог быть собой. Мечта сбылась.
* * *
Идеал бытия в пустыне исчез весьма быстро. Оказалось, что здесь я действительно один. А что можно делать одному? Уже в первые сутки выяснилось, что делать практически нечего. Спать – нельзя. На мокром цементном полу долго не пролежишь, да и в глазок камеры часовые поглядывают иногда. Увидят – поднимут ударами сапог.
Читать – нельзя. Нечего читать. Писать – нельзя. Нечем писать и не на чем писать, бумага не выдается. Что же можно? Можно думать. Свобода – думай, сколько хочешь, все время твое! Вот тогда и выяснилось, что думать я не умею. Как это – думать? Если попробовать нацелить свои размышления на физику (в то время это была моя специальность «на свободе»), то без нужных книг и собеседника нацеленность мысли ускользает почти мгновенно. Если размышления не нацеливать вообще, то в голову сразу лезет чепуха. Даже много чепухи. Но это совсем не то, что я хотел бы произвести на свет, и тем более не то, что я называл «мыслить».
Нам иногда весьма наивно кажется, что ничего не делать – означает попасть на долгожданные каникулы: все уроки отменили, домашнего задания не дали, наконец-то можно и отдохнуть! Но если нельзя читать, нельзя писать, нельзя двигаться по прямой, а можно только три коротких шага из угла в угол, нельзя разговаривать, нельзя петь песни, то это не каникулы…
Потом стали приходить мысленные предложения. Например: а не разбить ли голову об стенку? Похожую историю я слышал на экскурсии в Петропавловской крепости, как декабрист Булатов, посаженный после провала восстания в одиночный каземат, разбежался и разбил себе голову об стенку. Вскоре он умер.
Я прикинул расстояние от одной стенки до другой в своей камере. Три шага. Не разбежишься. Покалечиться – да, это, скорее всего, удастся. Но перспектива поменять камеру на больницу ничего не говорила о свободе. На свободу шансов не было.
* * *
Совершенно не обязательно, что страх в нашу жизнь влетает сокрушительным ураганом, снося на своем пути крышу. Тогда, в тюрьме, страх стал подкрадываться ко мне медленно. Медленно-медленно, как на цыпочках, как в мягких тапочках, в звериных шкурах. У Мандельштама есть такие строчки:
…не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Это точное описание того, что стало происходить тогда со мной.
Собственно, первое движение и страхом еще назвать было нельзя – будто пробежала по стенке серая тень, появилось какое-то ненужное лишнее чувство, и даже еще не чувство, а просто привкус во рту. Это было несловесное, скорее где-то в животе расположенное чувство или предчувствие: надвигается нечто, с чем тебе не справиться. Нет у тебя молодецких сил. Ты сломаешься.
А причина этого особая, нужно о ней сказать. В обычных обстоятельствах человек должен все время бежать. Он бежит и бежит, остановиться ему некогда, поскольку забот и хлопот много. Наша норма – это жизнь белки в колесе, и, как ни странно, именно это и спасает от страха. А в тюрьме бежать некуда. Нашлась та сила, которая остановила привычный бег. Началось испытание «ничегонеделанием», которое оказалось страшнее, чем мы можем себе представить.
Я уже сказал, что решил в своем вынужденном безделье начать думать. И думать я действительно начал, но быстро убедился, что желаемые мысли ко мне не приходят. И это еще совсем не так плохо, если никаких мыслей не приходит. Но, как правило, вместо размышлений на заданную тему человека тут же сковывает страх.
И наступает тяжелая минута признания: ты думал, что ты человек, и уже в силу этого ты способен думать. А тут выясняется, что нет. Что вместо «думания» к тебе приходит страх.
Так на что ты способен, когда ты один? Только на страх?
* * *
Следующее мое открытие в одиночном пространстве было таким: оказалось, что при таких обстоятельствах работают какие-то особые законы времени, и законы мышления здесь тоже особые (наверное, как в космосе). Оказалось, что в ситуации «ничегонеделания» можно и нужно все же найти какую-то активную роль, не сдаваться, не биться головой об стенку.
Здесь можно начать чувствовать, как созревает время. Наблюдать за созреванием и не отчаиваться.
Главным открытием для меня тогда было, что время бывает разным: есть время линейное, оно хорошо приспособлено для бега. Но есть и иное время – для него нашлось точное русское слово «пора». «Пришла пора» – время созревания осеннего урожая. «Пришла пора» – время созревания личности. «Пора» – время созревания мысли, когда думы, побегав по кругу, очищаются от серой ваты имитации – от псевдорассуждений на случайные темы. Такая пора пришла и в мою камеру, и думы стали кристаллизоваться и обретать плотность. Появилась плотность вопросов.
Я нашел свою тему для раздумий и свой вопрос, а именно: «Как найти свободу?»
Казалось бы, это самая естественная тема для человека, заключенного в тюрьму, но это вовсе не так. Ведь вопрос для меня не стоял как насущный, но беспочвенный: «Как отсюда выйти на свободу?» Вопрос стоял иначе: как закрепить то нетвердое еще состояние, как не потерять его, как, когда ты выйдешь «на свободу», за пределы закрытого пространства, не попасть в пространство еще худшее – туда, где за тобой присматривает невидимый автоматчик, туда, где действует внутренняя цензура? Меня уже не устраивала такая перспектива – поменять один страх на другой.
И впервые появилось ощущение, что не надо спешить, что я здесь оказался именно для того, чтобы успеть понаблюдать. Это интересное ощущение – твоя жизнь складывается не случайно, и даже в тюрьме есть смысл.
* * *
Самым сложным моментом этого этапа, почти неподъемным, стала необходимость не обманывать себя, быть честным с самим собой. Однако решение было принято, и я сделал следующий шаг: с большим усилием, но я все же смог дать первый ответ на свой вопрос: о свободе я ничего не знаю. Ничего.
Расплата за такую честность приходит быстро – приступ пессимизма. Пессимизм есть желание остановиться. Искушение – найти ручку тормоза или заорать на водителя: стой, приехали! Хотя на самом деле ты хорошо знаешь, что еще не приехали, что надо дальше. Но нет сил на это «дальше». И хочется выйти из вагона при движении на высокой скорости и остаться лежать на насыпи.
Для меня это искушение неожиданно прозвучало так: свобода – это все чьи-то выдумки, натяжки. На самом деле свободы нет, нас просто купили этим словом. Да, слово красивое, но в этой жизни и в этом теле ты никакой свободы не найдешь. Ее нет.
Всплыла в сознании цитата из Маркса-Энгельса-Ленина: «Свобода есть осознанная необходимость». Эта формула теперь требовала признания своей правоты: согласись, говорила она, ведь именно сейчас ты находишься в ситуации необходимости. Замкнутое пространство и есть та необходимость, из которой тебе некуда деться. И если ты признаешь это как «необходимость», то и рыпаться перестанешь. В этом и состоится твоя свобода.
Получалось так: «Свобода есть признание насилия над тобой» – нет, на это я согласиться никак не мог.
«Тогда застрелись», – шептал все тот же голосок. Это уже было серьезно.
* * *
Тогда и случилось событие, которое повело меня к свободе. Точнее, именно тогда начался долгий путь к свободе. Сейчас, когда прошло столько лет, я даже не буду настаивать на реальности того события. В каком-то смысле оно не было реальным. Скажу более точно: это событие не относилось к реальности той замкнутой камеры, где я оставался как заключенный, оно не имело ничего общего ни с тяжелой масляной краской ее синих стен, ни с тяжелой железной дверью с маленьким глазком, ни с тяжелым запахом отходов. Реальность как бы разделилась, и я попал в ту ее часть, где были свет и легкость. Тяжесть исчезла.
И при этом свете очень ясно прозвучали слова: свобода может быть только в Боге.
Сейчас, сегодня, мне хочется добавить красок и раскрасить это событие дополнительными деталями, наполнить психологическим переживанием. И уж если рассказывать, то со многими восклицательными знаками, призывая ангела в свидетели. Но надо быть честным: никаких деталей я не помню. Возможно, их просто не было. Была проблема. И даже не одна. Но главная заключалась в том, что «Бог» не было словом из моего лексикона. Я его не употреблял.
Ведь если я и знал хоть что-то о Боге, то, скорее всего, простую истину того времени, что Бога не существует. Из этой главной проблемы вытекала вторая: если Бога нет, то каким образом свобода может быть в Боге?
Хорошо помню, что не успел я продумать до конца все логические последствия услышанной фразы, как мной овладела радость. Это была такая светлая радость, такое чувство легкости, что… я ничего не понял. Но и понимать уже не хотел. Хотелось просто быть в этом абсолютно новом чувстве и стоять под лучами радости, как под душем из солнечных лучей.
Столько света было отпущено на меня одного! Столько света…
Еще была уверенность, что это чувство теперь никуда не исчезнет, не покинет меня. Ах да, вот оно, самое существенное – постепенно стало понятно, что теперь я свободен. Свободен целиком, душой и телом. Что отныне никакой часовой, никакие издевательства не отнимут у меня свободы. Я мог дожидаться судебного разбирательства или не ждать его вовсе, я мог отправиться в лагеря – точнее, меня могли отправить, но никто не мог лишить меня радости и свободы.
Увы, это было не так. Реальность камеры быстро водворилась на свое место, отворили дверь, и меня куда-то повели. Оказывается, срок еще не вышел, и отсидка продолжалась. Чувство радости мне удержать не удалось.
Но переворот произошел. Страх тюрьмы, страх возможного унижения и издевательства, который был привычен всем заключенным, отступил. Реальность делала все возможное, чтобы этот страх вернуть на место. Но я нашел способ иметь с ним дело: надо было повернуться к нему лицом. Нельзя было уворачиваться и убегать, отступать, надо было смотреть на него в упор. У меня по явился опыт смотреть на страх пристально.
Позднее появилось множество новых вопросов, и главный – а знаю ли я хоть что-то о Боге? Если действительно признать, что «свобода может быть только в Боге», то надо начинать с того, что я не знаю о Боге ничего.
* * *
С тех пор прошло много лет, более сорока. Теперь я могу сказать о свободе больше, чем тогда. Теперь мне надо это сказать, и, главное, мне надо вновь это сказать самому себе. Ведь эта история с тех пор все разворачивается и уходит дальше и дальше, как по спирали. Оказалось, что сказать самому себе о свободе – это трудно. Это невероятно трудно, поскольку непонятно, кто есть «я сам». Понятно было (это следующее, что я пережил), что свободными не рождаются. Для того чтобы человек родился в свободе, он должен пережить нечто, как минимум пережить свою несвободу, – это была следующая ступень моего пути.
Часть 1. Потерянная Свобода
Глава 1. Как человек остался без свободы
О какой свободе мы говорим?
Нередко под «свободой» понимают жизнь, очищенную от любого давления и освобожденную от проблем. Однако свобода, о которой я буду говорить, – это нечто другое. Это – переход в иное состояние. Это состояние довольно трудно объяснить словами.
Например, мы знаем: Возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22: 39). И иногда мы делаем такое усилие – полюбить ближнего. Но обычно все наши усилия разбиваются – ближний оказывается не таким, как нам хотелось бы, и полюбить его не получается. Почему? Потому что мы его видим не так, как его видит Бог. А состояние свободы – это когда человек видит себя и других такими, какими их видит – и любит! – Бог. Это в идеале.
Или такой момент. Для нас мир вокруг состоит из проблем. А в состоянии свободы мир переворачивается – из него уходит бесконечное напряжение, постоянные обязанность и потребность эти проблемы решать. Можно сказать, что в состоянии несвободы человек видит проблему, в состоянии свободы – творческую задачу украсить этот мир.
Проблемы – это как решетка на окне: ты смотришь на весь мир из тюрьмы. К примеру, вы – родители подростка. Он ведет себя неадекватно, с ним сложно, он кричит, он делает не то, что должен, и т. п. Вы чувствуете себя в собственном доме, как в тюрьме. Человек, который находится в состоянии несвободы, видит и слышит только проблему, которую непонятно, как решать. Человек, перешедший в состояние свободы, увидит мятущегося подростка, которого, может быть, просто нужно обнять и погладить по голове.
Человек в состоянии свободы видит свою связь с другими на качественно ином уровне. Он будет делать что-то «не для того, чтобы», а потому, что «нас что-то зовет».
Если мы будем честными перед собой, то увидим, что часто делаем что-то из желания соответствовать чужим ожиданиям. Состояние свободы мы путаем с состоянием обязанности, которое, в свою очередь, рождается из страха. А страх – главный враг свободы.
Человек, однажды потеряв свободу, всеми силами пытается ее снова обрести. Потому что в этом – в свободе – его природа и его предназначение. Но очень, очень часто он идет по ложному пути. Работает локтями и расчищает вокруг себя пространство – в результате вместо свободы находит одиночество. Или – полагает, что свобода тождественна справедливости. Об эту стену часто бьются те, кто занимается поиском свободы политической.
Путь к свободе – это путь в лабиринте. Много шишек можно набить по дороге.
Но конечный пункт стоит того.
Потому что свобода равна радости. Свобода равна творчеству. Свобода равна любви.
Однако вернемся в начало лабиринта…
Откуда у людей свобода, или Как появился я?
Обычно вопрос «Как появился я?» задают дети в определенном возрасте. Вопрос, конечно, самый законный. Но этот вопрос не является частью программы полового воспитания – это скорее вопрос о судьбе человека: как и почему появился именно я (!), а не Петя и не Маша или, скажем, Ашраф из Уганды?
Из этого вопроса вырастает естественным образом и следующий: если появился именно я, то вполне вероятно, что я должен исполнить нечто, что предназначено именно мне. Насколько я знаю, такое чувство осмысленности своей жизни появляется у каждого человека, но потом, с годами, оно может быть заслонено другими чувствами, принижено и забыто.
Для меня несомненно, что смысл жизни появляется одновременно с чувством первого религиозного опыта. Здесь надо сразу сказать, что наше понятие о первом религиозном опыте часто позднее, уже во взрослом возрасте, интерпретируется ложным образом. Столкнувшись со структурами этого мира, взрослый человек обычно полагает, что именно некие «религиозные организации» (церкви) и отвечают за религиозные чувства. А это совсем не так. «Религия» в изначальном смысле – это связь человека и Бога (или богов в Древнем Риме и Греции). В какой-то момент своей жизни человек чувствует свою «религию», свою связь с Богом. Это и порождает чувство осмысленности жизни, ее неслучайность.
В Библии сказано так: И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их (Быт. 1: 27). Сколько богатства и смысла в этой фразе! Однако в ней есть вещи совсем непонятные, например: «сотворил человека» – в единственном числе, а потом это раскрывается как множественное: «мужчину и женщину сотворил их». Впрочем, на мой взгляд, удивляться в этой фразе больше всего нужно иному, а именно: «человек сотворен как образ Бога». Что это значит?
Если бы мы читали текст книги Бытия на греческом языке, то увидели бы, что там на месте русского «образ» стоит слово «икона», то есть: Бог сотворил человека, мужчину и женщину, как икону Божию. Так говорит греческий текст Библии. И наш язык это подтверждает: ведь недаром в русском языке иконы до сих пор называются «образами».
Такое прочтение этого места Библии поддерживал митрополит Антоний Сурожский. Он часто говорил, что при сотворении человек был как новенькая красивая икона. Но со временем икона постарела, покрылась пылью и грязью, потрескалась, да так, что из-за царапин и темноты уже и лика не разглядеть – какой же святой был изображен на этой иконе, был это образ мужчины или женщины? А может быть, это был ангел?
Человек был маленьким ребенком, сияющим от счастья, а потом пришло бремя созревания – трудность в определении себя и своего места в жизни. Радость оказалась потерянной, и образ Божий в человеке потускнел и потух.
Но в таком случае что же это такое – образ Божий в человеке?
Образ есть отражение полноты, или так: через образ полнота просвечивается, виднеется, прослушивается. По-настоящему, во всей полноте, свободен только сам Бог. Ведь Бог сотворил мир, а для творения, для любого акта творчества нужна свобода. И этой свободой Бог одарил человека. Еще учителя древней христианской Церкви говорили, что образ Божий – это и есть свобода! Именно поэтому в самом начале мира человек мог творить так же, как творил Бог. В Библии об этом рассказано так: Бог творит мир через слово: да будет! – восклицает Творец. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. …И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной… И стало так (Быт. 1: 3, 14–15).
Далее, когда мир уже сотворен, человек тоже произносит «творческие» слова – дает имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым (Быт. 2: 20). Человек, как сотрудник и со-творец Бога, становится во главе мира животных, птиц и растений. Так появляется мир – через слово Божие и слово человеческое. Так появляюсь я – в тот момент, когда мне надо дать имя чему-то или кому-то. Не обязательно, что это вновь будут имена для всех живущих, достаточно, если я дал имена своим переживаниям. Так появился я.
Ледниковый период, или Как появился страх?
Рай, райская жизнь… Кажется, что в раю не было времени: дни творения имеют свой отсчет, а потом наступает день седьмой, и длится вечная суббота – райская жизнь без конца и края! Субботний покой в завершение творения – гармоничная и радостная жизнь. Потом у человека останется только смутное воспоминание об этой гармонии, заповедь «помни день субботний» есть напоминание о мире гармонии, напоминание о рае.
Но далее происходит катастрофа, как будто в мир жизни и гармонии приходит период оледенения, замерзания, словно на райский сад Эдем наползает ледник, и вся жизнь замирает – человек теряет образ Божий. Наступает ледниковый период человеческой истории.
В Библии следует длинный рассказ о грехопадении. Что же мы называем этим словом – «грехопадение», что там происходит? Давайте еще раз внимательно перечитаем эту сцену.
Ева и Адам попали под власть очарования обманщика – змея. Он посулил им знание: В день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. Очень заманчивый посул: у вас будет знание, и тогда вы будете как боги! Как же здесь не соблазниться! Однако ведь недаром у сатаны есть еще другое имя – лукавый, прельститель. Лестью можно многого добиться («спой, светик, не стыдись!»), но в корне лести лежит ложь. А ложь искривляет путь, делает его кривым, как лук – «лукавым».
По сути дела, эти слова прельстителя – просто провокация. Увы, и человек поддается ей.
И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. Интересно, какое же такое особое, чудесное знание дали человеку плоды этого дерева?
И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги (Быт. 3: 5–7).
Вот это уже неожиданно! Пойти на такой серьезный риск, потерять райский сад из-за непослушания только для того, чтобы узнать, что ты – голый?! Действительно, это совершенно неожиданный поворот дела! Мы и не предполагали, что если ты голый, но это еще не является «знанием», тогда это вовсе не страшно. А вот если получил знание – ты есть голый! – тогда все проблемы сразу и начинаются.
Нагота первых людей – по толкованию митрополита Филарета Московского – приравнивалась к их изначальной красоте. Позднее, после падения, эта красота скрылась и стала невидима для человека, подменилась страхом и стыдом. Поскольку появилось «знание» о своей наготе. Судя по всему, это был совершенно новый тип знания, ранее неизвестный райскому миру. Видимо, это было то новое знание, которое преимущественно располагалось в голове.
Посмотрим, что последует за этой сценкой поедания плодов.
И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся. Вот как интересно, оказывается, что появилось не только знание о своей наготе – и теперь человеку от этого знания никуда не деться, – но еще появился страх: «я убоялся»! Я – голый, и мне страшно! Надо прятаться.
Печальное знание приобрел человек.
И еще появляется ложь, ведь она – спутница страха. Ложь, когда человек убеждает сначала себя в чем-то, особенно в своей «правоте», в праве действовать именно так согласно своей правоте, а потом уже можно и других постараться убедить в том же. Вот хороший пример. Бог спрашивает Адама: скажи, кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть? Вопрос задан прямой: откуда пришло твое знание о наготе? Кто подсказал тебе, что ты наг? Ведь единственный способ получить такое знание – отведать плодов запрещенного дерева. Но Адам не дает прямого ответа. Вместо этого он строит цепочку причинных связей: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел (Быт. 3: 9–12). То есть это надо понимать следующим образом:
«Да, я ел плоды от дерева, – говорит Адам. – Но разве это моя вина, моя инициатива? Я знаю, кто на самом деле виноват, кто причина всему. Ты, Бог, дал мне жену. А потом она дала мне плоды от дерева. И только поэтому я их попробовал».
То есть кто же в конце концов стоит во главе этой логической цепочки, кто первопричина?
«Ты, Бог, и являешься причиной моего греха». Так говорит Адам.
Замечательная логика! Человеческая логика, которая уже не знает свободы, а знает только страх. Боязнь наказания диктует такую логику. Кончилась человеческая свобода, на ее место пришел страх.
* * *
Так был затемнен в человеке образ Божий, так из творца он стал ремесленником.
Но в каждой жизни есть момент, когда человек вспоминает о своей свободе. Он вспоминает – точнее, ему дается шанс вспомнить! – что страх не есть первопричина и перводвигатель наших действий, но есть следствие потерянной свободы.
Действительно, свобода – образ Божий в человеке! – по причине пришедшего ледникового периода, оледенения рая – ущербна в нас, она никогда не присутствует в полноте, а разбита на мелкие осколки. Но эти осколки свободы все же есть, эти кусочки можно собрать в острова, более того, можно найти достаточно большой кусок свободы, материк, чтобы действовать на нем в нужный момент жизни. Но для этого нужно трудиться. Это и есть труд человека: восстановление своей свободы, собирание ее по отдельным кусочкам.
Глава 2. Свобода, страх и рабство
Страх в темноте и на свету
Чего мы боимся больше всего на свете? Ответ будет зависеть от того, сколько нам лет. Корней Чуковский в книге «От двух до пяти» точно подметил ситуацию детства – маленький ребенок просит: «Не туши огонь, а то спать не видать!»
Темнота пугает, поскольку для маленького именно в темноте живут вещи неизвестные и страшные. Все вещи живые, но в темноте их жизнь по-особому непредсказуема. И лучше предотвратить их выходки хотя бы таким простым и наивным способом – оставить включенным свет.
Момент засыпания и просыпания сам по себе есть чудесный момент, особенно просыпание, когда сознание и тело, каждое по-своему, пытаются определить то место и тот мир, в котором они находятся. Тело пытается опознать знакомые и незнакомые уголки кровати и комнаты, а сознание проверяет тот мир, куда попал человек. Если же человек еще маленький, то ему зачастую надо преодолеть страх, прежде чем все вещи займут свои привычные места, ведь это происходит не в одно мгновение. Привычка постепенно расставляет вещи в мире и избавляет от страха.
Маленький человек вырастает, и страх вещей в темноте меняется на страх сделать что-то не то, не справиться с чем-то, пойти не туда… В общем, на страх ситуаций, где от нас нужна ответственность.
Оказывается, как в темноте для ребенка, так для взрослого человека страх – это прежде всего страх своих фантазий: как бы чего не случилось – именно того, чего я больше всего и боюсь! Для взрослого этот страх – в необходимости отвечать за свой поступок, за написанное письмо, за сказанное слово, за каждое большое или маленькое сделанное дело…
И за всем этим стоит та самая изначальная ситуация, когда Бог спрашивал: где ты, Адам, почему ты от меня спрятался? Это однажды уже было в нашей жизни – когда мы были Адамом и Евой.
Мы можем и вовсе не знать истоков этого, предполагать, что пытаться избежать ответственности – вполне нормально и естественно для человека. Мы не думаем, что мучительный поиск ответа на вопрос «где ты, Адам?» стоит в основе нашего человеческого бытия в этом мире. Однако так оно и есть: определение себя в этом мире, попытка найти свое место – это начало религиозного осознания человеком своей жизни. И как это бывает трудно сделать, и как это страшно и разрушительно – не ответить Богу на Его вопрос. Не найти себя.
* * *
Наверное, самый главный страх человека – страх смерти. Потому что в смерти потеря свободы максимальна.
Был такой случай в жизни Льва Толстого: на него напал страх, «арзамасский ужас», как он сам его назвал. Документальных следов ужаса почти не осталось, известно только, что произошло что-то ужасное в плохонькой комнате той гостиницы, где Толстой остановился на ночлег в Арзамасе в сентябре 1869 года. Сохранился отрывок из письма к жене: «Было 2 ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас, такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытывать».
Мы так и не знаем, рассказал ли Лев Николаевич жене подробности о своем ужасном чувстве, поскольку никаких записей не осталось. Есть только неоконченный рассказ, так и не опубликованный при жизни писателя, который называется «Записки сумасшедшего». С героем этого рассказа именно в Арзамасе происходит нечто, как две капли воды похожее на историю самого Толстого – он слышит голос смерти и приходит в ужас.
«Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало все. Мне так же, еще больше страшно было. „Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь“. – „Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут“. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть».
Герой рассказа каким-то чувством понимает, что изначально мир смерти не знал – Бог ее не сотворил. Однако смерть в мире есть.
После этого случая Толстой всю жизнь ищет ответа на вопрос: что же делать со смертью в этом мире, когда ее не должно быть?!
Кстати, интересный момент – героя рассказа в той ситуации спасает забавный случай. Он начинает молиться и вдруг пугается, что кто-нибудь может его увидеть за таким непочтенным для интеллигентного человека занятием – ведь он крестится и кланяется до земли. К нему внезапно приходит другой тип страха. Он пугается, что его сейчас поднимут на смех. В этот момент герою становится смешно: и этот мелкий страх на какой-то момент отгоняет «арзамасский ужас».
О том, что смех может победить страх, говорили многие. Смех помогает человеку выйти из той ситуации, где он один и ему страшно. Это может показаться странным, но смеющийся человек никогда не одинок. Так и к герою Толстого приходит невидимый зритель и развлекает его: «Как будто это развлекло меня, развлек страх, что меня увидят. И я лег».
Однако Толстой прав: есть в жизни смерть, и главное – он, человек, беззащитен перед ней, никто не может ему помочь, никто не может спасти, никто за него и вместо него эту смерть не переживет. Прав он и в том, что смерти не должно было быть.
Возможно, смерть – это и есть самое главное последствие потери свободы. И тогда получается, что путь к свободе – это есть путь к воскресению из мертвых.
* * *
Итак, исчезла свобода – тут же появился страх. Последствия катастрофичны! Ведь жить в страхе очень опасно: душа может не выдержать такого состояния и будет, как птица в клетке, биться о решетку, пока не повредит крылья. А душа с обломанными крыльями долго не проживет.
Что же делать? Как вернуться к свободе? Это очень-очень трудно! Можно, например, от этого страха спрятаться – надо же как-то выживать! Способов спрятаться достаточно много, подчас нам кажется, что самый простой из них – притвориться страусом и зарыть голову в песок («ушел в себя»). Но есть еще более простой способ спрятаться от страха – это стать рабом.
Действительно, если проблема свободного человека заключается в том, что надо держать ответ за события своей жизни, то самое простое – эту ответственность передать другому – хозяину, а самому перейти на положение раба. Ведь рабство есть оборотная сторона свободы, и переход от свободы к рабству совершается без особого напряжения сил. Такой переход может произойти на разных уровнях – и на личном уровне отдельного человека, и на уровне целого народа.
Например, такой переход случился с израильским народом.
Несвобода в египетской пустыне
Кому приходилось бывать в Синайской пустыне, в монастыре св. Екатерины или на горе Синай, тот вспоминал, скорее всего, блуждание древнего израильского народа по этой пустыне в течение 40 лет. А ведь пустыня не настолько уж велика, в наши дни турист-паломник добирается до Синая на комфортабельном автобусе или такси за считаные часы. В таком случае спрашивается: что же делал здесь народ в течение 40 лет? Ведь из той же Библии мы знаем, что путь туда – из Ханаана в Египет – Иаков со своим семейством проделал за пару недель. Так почему же обратно надо было идти долгие 40 лет?
Потому, что столько лет должно было пройти, чтобы никто из выросших в рабстве в Египте не вошел в свободную страну, которую тогда же и назвали обещанной землей, «землей обетованной». Только два исключения сделал Бог – для Халева и Иисуса, сына Навина, – им было дозволено войти в страну обетованную, в страну свободы. Потому что, как сказал Бог, «в них иной дух» (об этом подробно рассказано в книге Числа, глава 14, стих 20 и далее). «Иной дух» означает, что это не тот рабский дух, который пытается всякий раз при возникшей трудности загнать народ обратно в Египет, но дух, ориентированный на свободу.
Вся история путешествия израильского народа из рабства к свободе полна жалоб этого народа и желания повернуть назад. Только успели они двинуться в путь, как увидели, что их преследуют египтяне. …и весьма устрашились и возопили сыны Израилевы к Господу, и сказали Моисею: разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне? что это ты сделал с нами, выведя нас из Египта? Не это ли самое говорили мы тебе в Египте, сказав: оставь нас, пусть мы работаем Египтянам? Ибо лучше быть нам в рабстве у Египтян, нежели умереть в пустыне (Исх. 14: 10–12). И все же, несмотря на заверения народа, что в рабстве быть им лучше, Господь, который вывел народ Свой из рабства, всякий раз дает им и спасение. Чудо происходит и в этот раз – войска фараона потоплены.
Прошло полтора месяца. И вновь повторяется история, вновь просыпается желание вернуться в Египет. И возроптало все общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона в пустыне, и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы все собрание это уморить голодом (Исх. 16: 2–3).
Позднее, в VII веке, епископ Церкви на Крите, Андрей, переложил эту жалобу израильтян поэтическим языком в своем Великом покаянном каноне:
«Свиное мясо, котлы и египетскую пищу ты предпочла пище небесной, душа моя, как древний безрассудный народ в пустыне»2.
Опять происходит чудо: народу дана «манна небесная» и перепелов ветер нанес в пустыню, так что хватило всему народу – ешьте, сколько хотите. Но крепко сидит в них страх, и желание убежать назад не исчезает. Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок; а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших (Числ. 11: 5–6).
Жалобы вспыхивают вновь и вновь. Весь путь оказывается только дорогой страха и тревоги. Потому и хочется назад, в несвободу, где была определенность, хотя бы выраженная гастрономической константой. Зачем надо идти куда-то вперед, если позади осталась страна, где давали рыбу с чесноком? Зачем искать лучшее? Израильский народ становится бабой из сказки о золотой рыбке, которая требовала все больше и больше для себя, а ведь начала с простого корыта…
Здесь важна одна деталь: Моисей вовсе не является революционером, который решил освободить свой народ от гнета и построить новый лучший мир в стране обетованной. Он не организовывал партию борьбы за права угнетенного класса рабов, но он выполнял волю Божию. Это говорит о том, что Богу не нужны рабы – вот открытие, которое сделал Моисей.
Бог пообещал страну обетованную избранному народу Своему не просто как свободную площадку, где продукты растут в изобилии, но как некое приданое, которое получает в браке молодая семья. Важно вот что: невеста не могла быть рабыней. Здесь работал закон древнего права, принятого тогда в мире: только свободный имел право на заключение брака, причем с другим свободным человеком.
Вся история Ветхого Завета – это история избрания невесты и попытка ее, невесту, сохранить в чистоте. Не случайно самая красивая книга о возлюбленной – Книга Песни песней – по иудейской традиции читается на пасху, на праздник исхода иудейского народа из Египта.
Что делать с рабской кровью?
Кровь раба – вещь очень трудно изживаемая. Не случайно в 90-е годы в постсоветском пространстве были так популярны слова Чехова о том, что рабскую кровь следует выдавливать по капле. Я приведу полностью эту пространную цитату из его письма к А. С. Суворину: «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…»3
В этом высказывании есть противоречие, которое не так просто заметить с первого прочтения. А именно, остается вопрос: ведь если молодой человек раб и по природе, и по обстоятельствам – в чем же главная причина его рабского состояния? В том ли, что он родился в рабстве (как сын крепостного, а не как дворянин), или поскольку он был воспитан как раб – на чинопочитании, «на целовании поповских рук и поклонении чужим мыслям»?
Для Чехова, равно как и для Толстого, как для многих людей того времени, рабство – скорее вопрос воспитания. Они, исповедующие идеи века Просвещения, были уверены, что если человека научить быть свободным, то он таковым и будет всю свою оставшуюся жизнь. Именно поэтому русская интеллигенция XIX века находилась под очарованием идеи воспитания народа – интеллигенция «шла в народ», чтобы его научить и «образовать».
Сейчас уже вполне очевидно каждому думающему человеку, что реальность значительно сложнее, чем предполагал Жан-Жак Руссо и прочие «просвещенцы». Просвещения как образования явно недостаточно для того, чтобы в результате получился свободный человек. Ведь, с одной стороны, в каждом по природе есть та самая рабская кровь – поскольку человек изначально отпал от свободы, то есть от Бога. И это не богословские выкладки или теория, а честная попытка заглянуть в себя: загляни, и увидишь страх, который обратил всякую свободу в паралич.
Но, с другой стороны, человеку указан и путь возвращения к свободе. Только проходит этот путь не через образование и не через европейское воспитание. Оказывается, этот вид знания не пересаживается из головы в голову. Оказывается, человеку предстоит долгий путь открытия себя. И, только пройдя этот путь, он получает шанс на второе рождение в свободе.
* * *
Тот отрывок из письма Чехова к Суворину, который я привел, предваряет признание писателя, что сам он шел к свободе долго. «Кроме изобилия материала и таланта, нужно еще кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость – это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было».
Чехов говорит, что если писатели-дворяне могут обладать чувством личной свободы по рождению, то писателю-разночинцу – каковым был и он сам (хотя и родился в купеческой семье) – нужно проделать трудный путь от рабства к свободе, «выдавливать из себя по каплям кровь раба».
Но возможно ли это, если рабство дано человеку по природе? Как Адам пытается скрыться от вопроса о своем месте, так и разночинец скрывается, прежде всего, от необходимости дать ответ о своем предназначении. Разночинец был обязан зарабатывать на жизнь своим трудом, а в то время это означало зачастую одно – просить. Просить, «целовать поповские руки», ходить без калош (то есть пачкать салоны), лицемерить Богу и людям только из сознания своего ничтожества. Вот самое важное, что лежит в замесе рабской крови, – осознание своего ничтожества. Какой уж тут ответ о своем предназначении…
* * *
А где же тогда «образ Божий»? Вот что на самом деле ищет в себе человек, и его предстоит и нам найти, если мы хотим обрести свободу.
Молодой человек, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая. Да, в этом указан если не весь путь человека, то, по крайней мере, его начало. Надо проснуться и задать себе вопрос: а что это значит – «настоящая человеческая кровь»? Как отличить ее от рабской подделки?
Я не берусь научить кого бы то ни было, как быть свободным, я рассказываю, как можно организовать себя и пространство вокруг себя, чтобы вспыхнуло некое пламя, в котором бы сгорела рабская природа человека. И проснулась новая и невиданная.
Часть 2. Найти себя
Глава 3. Что такое быть собой
Повесть о настоящем человеке
Итак, перед нами вопрос: как найти в себе «настоящую кровь» и как отличить ее от рабской подделки?
В советское время была популярна книга «Повесть о настоящем человеке» автора Бориса Полевого. Герой повести, летчик Алексей Мересьев, был сбит фашистами в воздушном бою. При падении самолета он чудом остался жив, но его ноги были покалечены. Он оказался один в зимнем лесу без всякого пропитания, со ступнями ног, кости которых были раздроблены. Шансов выжить в такой ситуации практически не было. Но летчик встал и пошел, преодолевая дикую боль и голод. Так несколько дней брел он по заснеженному лесу, по заметенной зимней дороге. Потом уже не было сил идти, и тогда он пополз. В конце концов он добрался-таки до землянок, где скрывались от немцев жители соседней деревеньки. Те подобрали раненого летчика, и вскоре деду Михайлу, у которого «было доброе лицо Николы-угодника немудреного сельского письма», удалось переправить Мересьева на большую землю. Но все же ноги летчику пришлось ампутировать. И вот Мересьев, потеряв обе ноги, уже на протезах, преодолев не только боль, но и сопротивление медицинской комиссии, возвращается в летный полк и продолжает сражаться с заклятым врагом – с фашистами.
Человек преодолел боль, преодолел свою усталость и голод, преодолел физическую потерю ног и вернулся к «норме» жизни, а потому и получил звание «настоящего человека». На этом примере в советское время воспитывали всех нас: ты должен победить себя! Хочешь ты или не хочешь – но вставай и делай! Не можешь? Тогда стисни зубы и ползи вперед, перешагнув через «не могу». Это была боевая романтика, перенесенная в повседневную жизнь. Мы – народ – верили такой романтике и совершали подвиги, трудовые и боевые, ибо всякое случалось в той советской жизни. Нашими героями, кроме летчика Мересьева, были Павка Корчагин из повести «Как закалялась сталь» и «советский писатель» Джек Лондон с его любовью к жизни. Покоя было мало, покой нам только снился. Мы жили не столько реальностью, сколько лозунгами, один из которых был: стисни зубы, и пусть они крошатся, но ты преодолей себя и ползи!
Во всей этой ситуации была вещь, о противоречивости которой поначалу мы не задумывались и заметили эту странность намного позднее. А именно для моего круга «начинающих христиан» со временем стал важным не изначальный вопрос «как победить себя?», а другой: если такой нешуточный бой идет внутри человека и если внутри нас самих один человек побеждает другого, то как отличить, кто из них «настоящий»?
Я не могу сказать, что ситуация преодоления своей пассивной стороны была плохой школой жизни: преодолевать расслабленность, нерешительность или нежелание действовать, не соглашаться на депрессивную жизнь «овоща» – это действительно было хорошо. Но что было вовсе не так хорошо – так это то, что общая атмосфера настраивала на постоянное избиение какого-то внутреннего врага (впрочем, и внешнего тоже. Мы дрались во сне и наяву). Мир был поделен на своих и врагов. Мы редко осознавали, что врага, который сидит внутри тебя, скорее надо пожалеть, чем избивать в кровь и до потери сознания. Почему надо относиться к нему по-другому – об этом чуть ниже. Но вопрос о правомерности такого избиения встал для меня одновременно с вопросом о вере. Повернуться к вере – в этом тоже было преодоление инерции, ведь надо было преодолеть сложившееся общее мнение, что верующим в советском государстве быть просто неприлично. Только малоумки могли клюнуть на выдумки попов – таково было стандартное мнение. Лозунг отношения к верующим провозгласил еще Остап Бендер: «Вы не в церкви, здесь вас не обманут».
Но преодоление советских стандартов в конце концов произошло, и пришло понимание, что лозунги лишь только подменяют жизнь, а жизнь надо осуществлять. Настоящая жизнь еще не сводится к преодолению физической боли и физического голода. «Настоящий человек» – летчик Маресьев – еще не есть настоящий в том смысле, что главная задача его жизни, как это выразил он сам, была «бить врагов». Не враги должны определять жизнь человека. Человека определяет что-то более глубокое, возможно, его призвание, – такими были мои размышления. Постепенно я утвердился во мнении, что человек должен становиться человеком и без своих врагов. Более того, если душа человека находится в постоянном бою, то ему далеко еще до того «настоящего», о котором говорил Чехов. Настоящая кровь должна течь в жилах, а не только проливаться в бою.
* * *
Так вошли мы в область христианской веры. «Мы» – я имею в виду тех, кто пришел к вере и в Церковь в самом начале 70-х годов. В то время сменился наш взгляд на жизнь, и в задаче того времени – «преодолеть себя» – акцент сместился со слова «преодолеть» на слово «себя». Само понятие «себя» приобрело многогранность и стало сложным, значительно более сложным, чем это представлялось прямолинейному комсомолу 60-х годов. И главным стал вопрос: а кто же ты есть сам?
Во многом этому переходу – от взгляда на врага в себе к попытке осознать себя – содействовал апостол Павел, который рассказал нам о внутреннем человеке. Мы начали читать Новый Завет и пришли в изумление: это было так красиво и так не похоже на призыв к насилию над собой! Оказалось – по апостолу Павлу, – что внутренний человек не есть враг, а есть желанное состояние.
Посему мы не унываем; но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется (2 Кор. 4: 16). То есть, перевел я апостола Павла на свой язык, внутренний человек стремится быть новым человеком – таким, как его видит и любит Бог!
Кто ты есть?
В 70-е годы я мечтал о встрече с митрополитом Антонием Сурожским, проповеди которого мне были известны, они ходили в самиздатовских списках. Мне казалось, что он знает какую-то тайну жизни, о которой у других людей только смутное представление. Первая встреча с владыкой произошла в самом конце 70-х – он приезжал тогда в Россию. Но настоящее знакомство состоялось уже в Лондоне, куда я приехал после учебы в Ленинградской духовной академии в январе 1989 года – продолжать свои занятия библеистикой. Полтора года я служил дьяконом в лондонском соборе и ходил каждую неделю на беседу к владыке – он готовил меня к священству. Вот тогда я и почувствовал установившуюся дружбу с ним; позднее я определил это так: у нас возникло общее молчание.
Вскоре после моего рукоположения в 1990 году владыка Антоний Сурожский написал прошение в Патриархию и отправил меня служить в Амстердам. Меня перевели, предупредив, что зарплаты не будет, никто в этом и не сомневался. Но перед расставанием – это не было собственно расставанием, я знал, что буду приезжать, что буду исповедоваться, но тем не менее была такая традиция – я попросил напутственное слово, сказав: «Владыка, что бы ты мне посоветовал перед началом служения в амстердамском приходе?» Он ответил: «Первое – не подражай ни мне, ни кому-либо еще. Второе – не имитируй молитву. Третье – учись быть собой».
С тех пор именно этим я и пытаюсь заниматься.
* * *
Попробуйте быть собой, не играя какую-либо роль. Попробуйте остаться наедине с собой хоть небольшой отрезок времени, и вы поймете, как сложно это исполнить. Не случайно многие хитроумные технологии современного мира направлены на простую задачу – избавить человека от необходимости оставаться один на один с самим собой. «Если мы не способны быть собой, если мы только имитируем свое существование, то становимся фиктивными подставными существами. А с такой нереальной личностью Бог ничего не может сделать», – говорил владыка Антоний.
* * *
Как-то раз на глаза мне попалась замечательная притча. Ее автором был персидский поэт и суфий XV века Абдуррахман Джами. Стихотворение называлось «Рассказ о простаке». Начинается оно так:
…Кочевник в город некогда попал,
Он в городах доселе не бывал,
И там, в густой толпе многоязыкой,
Чуть не оглох от гомона и крика…
Вполне естественно, что человек, большую часть своей жизни проведший в пустыне, попав в ситуацию большого города – будь то какая-либо столица прошлого или современный мегаполис, – искренне боится потерять себя, ведь он – простак; а потому он говорит сам себе:
…В такой толпе, как знать,
И сам себя могу я потерять.
Тут мне нужна особая примета,
Чтобы узнать, опомнясь, я ли это?..
Простак становится мудрецом и придумывает блестящий выход. Перед тем как лечь спать, он достает из своего мешочка тыкву, которую носит с собой, и привязывает ее к своей ноге. И после этого засыпает, зная, что, когда проснется, его тыква будет с ним, и он таким образом себя не потеряет. Однако случилась беда: ему попался городской шутник, который, увидев все это, оценил ситуацию и, тихонечко подойдя к простаку-кочевнику, отвязал тыкву, а потом лег рядом и привязал ее к своей ноге. Кто бы мог предвидеть такую развязку – какой блестящий и в то же время коварный ход! И вот наш простак просыпается в ужасе: «Где же я?!» И он кричит:
…Эй, ты! Вставай, неверный!
Я по твоей вине погиб, наверно!
Ты это или я? Коль ты не я —
Откуда тыква у тебя моя?
А если это ты, так это что же —
Где я? Кто я теперь? Ответь мне, Боже!4
Ужас и страх охватывают человека, который понимает, что теперь он потерял сам себя и, может быть, навеки. Для городского жителя такая проделка – только шутка, он славно посмеялся над простаком. Но в сказках и притчах, как известно, дурак-простак обладает философским качеством, которое, увы, чаще всего потеряно сожителем толпы. Шутник смеется над другим человеком, но даже не видит, как много тыкв привязано к каждому, да и к нему самому.
По таким тыквам-ярлыкам нас определяют в обществе, в толпе.
Homo ludens. Тыквы и роли
В упомянутой нами цитате из Чехова говорится о некоем молодом человеке, который «сын крепостного, певчий, гимназист и студент» – этот список дает нам только факты биографии; а вот «целование поповских рук» и «сознание своего ничтожества» – это уже относится к роли, которую молодому человеку выдали, и он ее принял – не смог не принять. Роль в большой мере определяется зрителем, который одновременно будет контролировать, хорошо ли ты играешь свою роль, не уклонился ли в вольнодумство.
Надо признать, что нам редко достается роль Гамлета, которую, по некоторой своей наивности и незрелости, мы полагаем героически-красивой и забываем про трагичность его короткой жизни, делаем мысленную рокировку далеко в сторону от шекспировского принца, ближе к театральному Гамлету Пастернака:
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
Такая сцена выглядит красиво. Но только до той поры, до тех строк, где выявляется, что Гамлет будет играть роль распятого толпой Христа:
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.
Какими разными бывают роли, которые мы играем! Нидерландский историк и философ Йохан Хейзинга написал целое сочинение, посвященное игре, – Homo ludens, «Человек играющий». Книга была опубликована в 1938 году и произвела настоящую революцию в культурологии. Дело в том, что Хейзинга увидел (и показал другим), что игра лежит где-то в глубине самой культуры. Более того, поскольку игрой заняты не только люди, в особенности растущие люди, но и малые животные, то явление игры более древнее, более могучее, чем культура человека, как понимаем ее мы.
Игры и роли нужны, чтобы человек вышел из сумрака непонимания своего пути на то место, где есть свет своего призвания, своей судьбы. Ведь о чем, собственно, греческий театр или театр Шекспира? Он всегда был о человеке и его судьбе, потому этот театр и трагичен.
Тема игры тоже была одним из открытий моего поколения в 70-е годы. До этого наше отношение к игре было скорее подозрительным: игры – это только для маленьких. Мы – взрослые и, следовательно, должны заниматься «серьезными» вещами. Правда, при таком «взрослом» утверждении было неясно, почему же в Евангелии дети ставятся в пример взрослым и утверждается, что если… не будете как дети, не войдете Царство Небесное (Мф. 18: 3). Этот вопрос оставался нерешенным.
Объяснение необходимости игры и нашел Хейзинга. Он сказал очень простую вещь: чтобы играть, надо быть свободным. Его определение было таково: игра есть свободное действие. Как это просто сказано! И как сложно такую свободу обрести…
В свободной игре ребенок берет на себя роль и живет в ней. Кончилась игра, кончилась и роль. Но роль – это не тыква. Давайте дадим определение, что мы будем называть «ролью», а что – «тыквой», чтобы не запутаться. Итак, тыква – это то, что прирастает к сути человека, и тогда человеку кажется, что без нее он теряет себя, теряет свое представление о судьбе – как это случилось с бедным путешественником из притчи, как это случается с рабами. А роль – это результат свободной игры человека, очень важная составляющая его жизни.
Мне кажется, на этом месте читатель захочет задать прямой вопрос: «Так что же хорошо для нас, а что плохо? Тыквы или роли? Игра – это хорошо или плохо?» Но в жизни редко бывает однозначная ситуация, и ответ редко бывает простым и единственным. Так и сейчас, есть два ответа. Первый: игра – это хорошо. Если игра действительно есть свободное действие. Второй: игра – это плохо. Плохо, если роль не была выбрана свободно, но определена обстоятельствами, ситуацией, другими людьми.
Что такое «целование поповских рук»? Если целование происходит из осознания своего ничтожества, или из лести, заискивания, или «потому, что так надо, хотя и противно», то это скорее тыква (я есть ничтожество, червяк). Но если человек понимает и чувствует, что дело не в том, какова «поповская рука», а в благословении, которое человек получает через призванного к тому священника, тогда – в конечном счете – целование восходит к поцелую самого благословения, а не руки, и это меняет тыкву на роль. Роль человека, как это определил Гавриил Романович Державин, – быть Царем и рабом одновременно. Через осознание нынешней роли раба – вверх, к звездам, к Царству! Человек у Державина говорит: «Я царь – я раб – я червь – я бог!»5 Человек, которому доверена задача связывать собой миры: «Я связь миров, повсюду сущих».
* * *
Людей, которые не играли бы какие-то роли, не существует. Не надо считать, что «играть роль» – это какое-то человеческое бремя. Это просто факт нашей жизни. Только очень важно осознавать, что это – роль, важно ее любить и играть с творчеством и удовольствием. Беда начинается тогда, когда появляется ложь. Когда человек не способен сам на себя посмотреть. Когда человек своей ролью скрывает от себя и других что-то очень важное в своей природе.
Кстати, меньше всего ролей играет ребенок. То есть он играет постоянно, но, в отличие от взрослого, он знает, что это игра. Он знает, что из игры можно легко выйти. Кто-то сказал, что переходный возраст начинается тогда, когда человек продолжает играть, но уже ни себе, ни кому другому в этом не признается. Игра продолжается, но человек делает вид, что это и есть жизнь.
А вот играть свою роль и чувствовать, что эта роль тебе мала, ты должен ее перерасти, – это неплохо, это есть важный момент переживания жизни.
Трагедия «песочного человека»
Настоящая беда приходит тогда, когда тыквы прирастают к человеку так прочно, что их уже и не отвязать. Повесить на себя ярлык немудрено, а вот освободиться от него потом бывает невозможно.
Таково свойство ярлыка – он прирастает сначала к коже, становится маской, потом проникает внутрь и далее меняет суть самого человека.
У Рэя Брэдбери есть замечательный фантастический рассказ, который называется «Песочный человек». Некий космический путешественник попадает на Землю, и оказывается, что у него нет облика, нет формы, он нечто «неозначенное». По чистой случайности его космический аппарат приземляется в саду, где играет мальчик, который видит, что из блестящего «апельсина» появляется нечто, но он никак не может это «нечто» определить, не может увидеть его точные формы. Существо переливается красками и формами, и мальчик вдруг вспоминает свой сон (а сон всегда очень трудно разглядеть, его надо как бы подсматривать краешком глаза) и понимает: «О! Я тебя знаю! Ты песочный человек! Я видел тебя сегодня во сне». Песочный человек – персонаж из сказки, приходящий к детям, которые не хотят спать: он бросает им в глаза песок, чтобы они потерли свои глазки и заснули.
Bepul matn qismi tugad.
