Kitobni o'qish: «Надежда как выбор: Как сохранять ясность и стойкость в непростое время»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Маргарита Ключак

Редактор: Анна Захарова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Анна Василенко

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Аксёнова, Мария Смирнова

Компьютерная верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: shutterstock.com

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Посвящается Элиасу

 
It’s like fight, fight
keep going, keep going.
Hope and dreams
are like no, maybe not¹.
 

Бристоль, 2023 г.

Написано на зеркале

красной помадой

 
Если имеешь свое «почему» жизни, то поладишь почти со всяким «как». Человек не стремится к счастью;
к нему стремится только англичанин.
 

Фридрих Ницше.

Сумерки идолов.

Изречения и стрелы, 12²

Почему мы еще надеемся?

Прошел целый день, и вот я наконец могу сесть и написать тебе письмо. Твой вопрос не выходил у меня из головы. Во всей этой суматохе я задолжал тебе ответ. Сейчас я снова в дороге, жизнь сводится к содержимому сумки, нескольким адресам и номерам в телефоне: отели, встречи, контакты. И вот мысли снова зашевелились, заняли пространство, из которого их обычно гонят.

Итак, возвращаясь к твоему вопросу: почему мы еще надеемся? Можно ли вообще на что-то надеяться в такие времена?

Как же мне ответить? Ты страшишься того, чего и надо страшиться: перемен, которые выходят за рамки человеческих представлений. Мы живем в эпоху, когда старый порядок разрушен, а новый еще не возник и, возможно, возникнет еще не скоро. Каждое поколение считает себя уникальным, полагая, что именно его ждет конец света и апокалипсис, те или иные пророки всегда предвидели нечто подобное – но на этот раз все правда.

Так неужели разговоры людей о надежде – всего-навсего назидательная болтовня? Винтик великого иллюзионного аппарата, утешение для болванов? Ну что за идиот побежит за какой-то надеждой, за мыслью, что все как-нибудь утрясется и все страшные пророчества можно игнорировать, ведь спасительная технология уже на пороге? Разве не глупо полагать, что нам хоть и стоит задумываться, но не стоит отчаиваться, поскольку мы прогрессивные и предприимчивые, всегда находили решение и…

В какой-то момент я сбился со счета, как часто перед моими докладами (о том, какое значение для будущего демократий и либеральных обществ имеют климатический кризис, потеря биоразнообразия и искусственный интеллект) меня просили рассказать уже что-нибудь оптимистичное, хотя бы закончить на обнадеживающей ноте, а не в миноре. Как будто меня пригласили, чтобы я гарантировал всем светлое будущее. Похоже, в общении друг с другом мы чувствуем себя обязанными проявлять оптимизм и, даже сталкиваясь с ужасающими новостями, искать добро в худе. Ну расскажи что-нибудь ласковое и любезное. Подари им надежду!

Разговоры о надежде вполне в духе нынешней повестки. У многих вся карьера строится на рассказе о том, что, вообще-то, все становится лучше, человечество хорошее, все показатели идут вверх и – в зависимости от политических взглядов – солидарность и ответственность, или инновации и дерегулирование, или возрождение нации скоро, очень скоро принесут спасение. Экономический рост, технический прогресс, мировая солидарность и нравственное сознание наконец-то преодолеют кризис.

Это хромающее представление о некоем вечном блаженстве – второй завар христианской идеи, что история движется к цели, к искуплению, к Небесному Иерусалиму. Мы унаследовали эту христианскую идею и теперь называем ее прогрессом. Все беспрестанно становится лучше и лучше.

К этому праву на оптимизм прилагается мнимая претензия на счастье. В наши дни многие люди полагают, что у них есть право на жизнь в благополучии и безопасности. Историческое представление о хорошей жизни сводится к правам потребителя. Эти люди живут c концепцией безопасности и бронежилетом, с гарантией, законом о возврате, кредитным планом, защитой прав потребителей, нормативами, лицензированием и обязательной сертификацией. Любое разочарование может вылиться в жалобу, иск и обвинительный приговор.

Надежда как гарантия, светлое будущее как право потребителя?

Да, это вздор. Словесный мусор, моральная политика умиротворения. Но именно это люди и хотят слышать. И платят за это хорошие деньги. Психологи и коучи предписывают нам быть оптимистами и думать позитивно, религии предлагают свободное от страхов пространство и избавление от смерти, бизнес-тренеры, консультанты по управлению и разработчики приложений для медитации неплохо зарабатывают на подобных фразах. Люди этого хотят. Существует рынок, а значит, есть и продукты, удовлетворяющие подобный запрос. (Кстати, существует спрос и на предвестников конца света, но этот рынок рухнул бы без огромного оптимистичного нарратива, который могут обрабатывать пессимисты.)

И вот люди объединяются, чтобы ничего не видеть, не беспокоиться, отстаивать собственную позицию и не слушать тех, кто надрывает глотку. И если в итоге приходит хорошая новость, избавление, спасительная идея, глубокое озарение о человеческой природе, новая технология или эволюция, то мы понимаем, что в конце истории все протагонисты (или, по крайней мере, важнейшие протагонисты) справились с испытанием и остались целыми и невредимыми. Некоторые из них сбились с верного пути и висели на волоске, один-два (а если они от нас достаточно далеко, то и миллионы) пали жертвой обстоятельств, но в целом порядок восстановлен, все может идти по-прежнему, Одиссей вернулся домой.

Если тебя устраивает такое объяснение, то дальше мое письмо можешь не читать. Но я знаю, что такое объяснение тебя не устроит, иначе ты бы не завел этот разговор. Я не удивился, когда ты со мной заговорил. После докладов ко мне часто подходят люди твоего возраста и почти всегда задают один и тот же вопрос в различных вариациях, как будто я знаю ответ, а именно: «Есть ли еще посреди всей этой лжи надежда?» Удивился я, лишь когда ты вернулся на следующий день, чтобы задать новые вопросы. Должен признать, мне нечего возразить на твою дружелюбную настойчивость. Ты спросил меня о надежде, и тебя не удовлетворили стандартный ответ и банальные формулировки. Я тогда спешил на следующую встречу, поэтому задолжал тебе достойный ответ.

Меня обрадовала твоя находчивая идея оставить мне адрес электронной почты, и с тех пор меня не отпускали эти вопросы. У меня пока нет для тебя ответа, но я уже собрался в путь, и часть его мы можем пройти вместе, если ты пожелаешь, – пусть и лишь в письменной форме.

Но в сторону риторику. Возможна ли вообще надежда в современном мире? Не будет ли циничным требовать от себя и от других изображать на лице счастливые эмоции и разглагольствовать о надежде на фоне всеобщего краха? Неужели это все, на что мы способны?

Но если ты упорно не желаешь быть частью этого заговора неведения и задаешься вопросом, какими будут следующие десятилетия, то ответ, полученный с помощью лучших научных моделей, станет весьма отрезвляющим. Если ты смотришь на будущее с глубоким беспокойством и тебе страшно, то ты абсолютно прав.

Коротко говоря, мы, человечество, находимся в тройном экзистенциальном кризисе, который дробится на бесчисленное множество более мелких, переплетенных между собой. Три взаимосвязанные ветви этого кризиса – глобальное потепление, потеря биоразнообразия и риски, связанные с цифровизацией и искусственным интеллектом. Каждая из этих ветвей способна нанести серьезный ущерб: уничтожить или по крайней мере сократить большую часть жизни на этой планете. Каждая уже сегодня приобрела огромные масштабы и имеет неисчислимые, невообразимые последствия.

Вот они, наши всадники Апокалипсиса.

Повышение температуры на три градуса (а именно к этому все и идет) может вынудить бóльшую часть человечества бежать из родных домов, способно вызвать разрушительные войны за землю и воду, изменить береговые линии, климатические системы и направления океанических течений, превратить огромные участки суши в степи и спровоцировать выброс метана в огромных количествах. Повышение температуры способно вызвать коллапс глобальной экономики и современных государств, не говоря уже о пагубном влиянии на живые организмы и целые экосистемы, которые ввиду отсутствия времени на адаптацию обречены на крах, так как цепочки видов исчезнут, оставляя глубокие бреши в сети жизни. Вместе с участившимися природными катаклизмами и экстремальными погодными условиями одно это уже стало бы своего рода апокалипсисом. (Конечно, планета вновь обретет равновесие, жизнь приспособится к изменившимся условиям – но для нас будет слишком поздно.)

То, что происходит с разнообразием видов, и скорость этого коллапса вызывают не меньший ужас. Мало того, что ежедневно вымирают сотни уникальных организмов, которые человек даже не успел открыть, – стремительное изменение и ухудшение сред обитания приводит к исчезновению ключевых видов, на которых держатся целые экосистемы. В некоторых регионах Европы из-за пестицидов и монокультур уже исчезло 80 % насекомых. В случае деградации почвы или водных ресурсов восстановление либо занимает очень много времени, либо вовсе невозможно. Микропластик не только достиг дна океана, но и уже обнаруживается в человеческом мозге и грудном молоке. Каждую минуту исчезают площади тропического леса, равные тридцати футбольным полям, и миллион тонн арктического морского льда (да-да, именно так, каждую минуту).

Цифровизация и искусственный интеллект – две разные, но взаимосвязанные силы. И то и другое таит в себе возможности и опасности, которые мы пока даже не можем оценить. В одной лишь биологии сфера применения ИИ варьируется от разработки персонализированных методов лечения на основе генетического профиля пациента до создания новейшего биологического оружия. Искусственный интеллект и цифровизация имеют и другие последствия. Так, например, западные общества в ближайшие десятилетия могут столкнуться с ликвидацией рабочих мест для человека. Многое изменится в нашем сосуществовании и политическом балансе сил. Как людям жить? И какое вообще место мы занимаем в полностью цифровизированном мире? Сможем ли мы под постоянным воздействием стимулов, захватывающих наше внимание с экранов, не допустить собственного превращения в некомпетентных нарциссов, которые деградируют в пузыре из персонализированных новостей и алгоритмических соцсетей? Как будет функционировать демократия? Кто станет принимать решения?

Как мы можем отличить правду от вымысла, а машину от человека, если ИИ все лучше стирает отличия? Когда искусственный интеллект догонит и перегонит человеческий? Уж не создаем ли мы своими руками силу, которая сделает нас ненужными? Возможно, ты знаешь балладу Гете об ученике чародея. Студия Уолта Диснея рассказала ее в виде мультфильма³ (тщательная прорисовка вручную и классическое музыкальное сопровождение). Хозяин ушел, а подмастерью нужно выполнить работу по дому, так что он оживляет метлу, ведро и тряпки. Они делают за него всю работу, но отказываются подчиняться отменяющему заклинанию и не перестают носить воду и тереть пол. Начинается потоп, и подмастерье в отчаянии («Вызвал я без знанья / духов к нам во двор / и забыл чуранье, / как им дать отпор!»⁴) вынужден позвать на помощь чародея, который одним заклинанием приводит все в порядок. У меня отчетливое ощущение, что мы все – этот ученик. Но только у нас нет чародея, которого можно позвать на помощь. Ницше сказал бы: «Мы его убили».

Потепление климата, разрушение экосистем, загрязнение океанов, потеря биоразнообразия, бум искусственного интеллекта и цифровизации всех сфер жизни – и на этом фоне за нашими границами идут старомодные убийственные войны, в которые мы вовлечены уже давно и которые грозят разрастись. Огромные потоки беженцев, бессильные государства, передающие рынку все больше демократических полномочий. Мы рубим сук, на котором сидим, и при этом поем веселую песенку.

Обычно такое поведение не считается умным, но мы-то умны. Мы даже разрабатываем научные модели, которые точно предсказывают наше будущее при условии, что мы продолжим жить как прежде, и мы продолжаем жить как прежде, а модели невероятно умные и удивительно часто оказываются правы. А даже если и ошибаются, то из-за того, что были слишком упрощенными или консервативными, тогда как развитие событий ускорилось из-за взаимодействия и симбиоза различных факторов.

«Входящие, оставьте упованья»⁵. Кажется, «Ад» Данте стал нашим будущим. Общества, которые я знаю и в которых живу, то есть преимущественно европейские, уже давно привыкли бояться будущего словно вируса.

Будущее в наших широтах больше нельзя считать само собой разумеющимся, как это, возможно, было еще 100 лет назад. Тогда миллионы людей верили, что идеологии раз и навсегда помогут решить все мировые проблемы. Да, будет битва, причем кровавая, но в итоге победят арийцы, господствующая раса, рабочий класс, пролетариат, христианство, ислам, империя, рынок. Люди всерьез полагали, что именно в этот момент будут решены все экзистенциальные проблемы. Если болезни можно победить с помощью прививок, то так же можно преодолеть голод и нищету, а значит, мир наконец-то полностью подчинится человеческому контролю и управлению.

Во времена таких ожиданий было очень легко надеяться. Но мы уже не живем в эпоху наивной веры в будущее. Последние два столетия показали, что глупые надежды и вера в неправильные вещи ведут к катастрофам. Пожалуй, самые жестокие и кровавые периоды истории – результат самых пылких надежд. Миллионы людей, которые надеялись на победу господствующей расы, единственной истинной религии, империи или диктатуры пролетариата и были готовы ради этого пойти по трупам, по ужасному количеству трупов, выставляют надежду в сомнительном свете. Надежда всегда имеет моральную составляющую, поскольку связана с представлениями о хорошей жизни, а моральные представления имеют свойство меняться. Они могут исчезнуть или превратиться в свою противоположность так же быстро, как то или иное состояние или любой человек в сталинской России.

Надежда, как показывает практика, – это здорово и хорошо, но те, кто надеется и верит в неправильные вещи, становятся соучастниками пыток и массовых убийств, нравится им это или нет. И нельзя потом оправдывать себя тем, что идеология, эта коллективная история, казалась правильной или что ты ничего не знал, что тебе ничего не сказали. Когда речь идет о насилии, о смертельном насилии, нельзя списывать все на свои ощущения.

Несколько лет назад я брал интервью на радио у пожилой переводчицы русской литературы, приятной женщины, которой было уже под 80. Ее отец был австрийским коммунистом, и, когда в 1930-е годы на его родине шли гонения на коммунистов, всю семью пригласили в Москву и поселили в знаменитой гостинице «Люкс», где жили все почетные гости из-за рубежа. И где Сталин мог за ними приглядывать.

Переводчица рассказала о своем детстве в этом странном месте, где колоссальный идеализм и надежда на лучший мир смешивались со страхом перед тайной полицией и внезапными бесследными исчезновениями друзей и знакомых. Сама она в молодые годы тоже была ярой коммунисткой и видела в Советском Союзе Новый Иерусалим, но однажды лишилась иллюзий и вернулась в Австрию – страну, которую едва знала.

С тех пор она переводила русскую литературу, но в места детства не возвращалась.

Я задал ей вопрос:

– Как вы себе объясняете, что проект, в который вы так глубоко верили вместе с миллионами людей, проект, в который столько человек в разных странах вкладывали мечты и надежды, оставил настолько длинный кровавый след в истории?

Наступило молчание.

Мы были в прямом эфире. Все еще молчание. В такие моменты начинаешь нервничать, если ничего не происходит. На радио подобную тишину в эфире называют Dead Air. Но переводчица сидела и долго обдумывала мой вопрос, а потом ответила очень просто:

– Я всю жизнь размышляла над этим, каждый день. И сегодня могу сказать вам одно: я не знаю.

Она, как и миллионы людей, посвятивших себя идеалам, в конце концов поняла, что усилия были напрасными, что они впустую потратили время и надежды или, еще хуже, стали пособниками убийц и все ради благой цели, которая отдалялась, пока не исчезла совсем. В XX и в начале XXI века миллионы оказались на руинах мечты и надежд. По сей день люди ежедневно покидают дома под бомбежками и в своем отчаянии часто глубоко и жгуче надеются, даже если некоторые из их надежд – фантазии о мести.

Похоже, надежда любит руины. Но это настолько прописная истина, что к ней уже из принципа нужно относиться с недоверием. На самом деле все наоборот. Когда у людей есть надежда, они способны преодолеть многое и не потерять ее. А в богатых и мирных обществах многие живут без надежды (нам еще предстоит выяснить, почему так происходит).

Извини за суровый урок реализма, но, именно когда ты задаешься вопросом о возможности надеяться, тебе нельзя исходить из ложных предпосылок или блаженных иллюзий. Необходимо ясно осознавать, в каком положении мы находимся и что нас ожидает, в каком мире ты будешь обращаться к своей надежде.

Так неужели надежда невозможна? Скажем так: если ты в поиске мудрой формы надежды, возможности надежды, то важно понять свою позицию и признать, что надежда связана с рисками и эти риски делают тебя уязвимым.

Один из таких рисков заключается в том, что невозможно заранее узнать, окажутся ли усилия оправданны и не будут ли твои надежды растоптаны или перевернуты до неузнаваемости. Политические надежды требуют долгого исторического дыхания, ведь лишь немногие люди, которые в прошлом пытались что-то изменить, действительно достигли своего.

И все же мы живы, а я могу написать тебе это письмо – лишь потому, что бесчисленное множество людей до нас надеялись, верили и боролись за то, что казалось абсолютно неслыханным и нереалистичным. До нас не дошли имена большинства этих героев и героинь, и лишь немногие из них добились того, за что боролись. Многие умерли в полной уверенности, что ничего не добились, что их надежды не оправдались. Но они были звеном цепи безнадежных надежд, и благодаря этому сегодня существуют страны, в которых люди могут свободно высказывать мнение и вместе определять свое будущее (по крайней мере, в теории).

Ребекка Солнит пишет, что надежда зачастую амбивалентна и ее трудно распознать, поскольку она плетет собственную, так сказать, подземную сеть незаметных на первый взгляд историй и связей. «Арабская весна» 2011 года, когда сотни тысяч людей осмелились мечтать о лучшем мире без замшелых диктаторов и массово вышли на улицы, была вдохновлена американским борцом за права Мартином Лютером Кингом двумя поколениями ранее. И цепочка вдохновения из книг, встреч и совместных надежд тянется еще дальше в прошлое, от Кинга к Махатме Ганди, ко Льву Толстому и радикальным протестам британских суфражисток, которые в начале XX века боролись за избирательные права для женщин и, в свою очередь, обращались к примеру Французской революции. Это похоже на корневую систему, прорастающую сквозь века, подземную грибницу, причем видим мы лишь ее плоды – грибы, внезапно появляющиеся из земли.

Однако «арабская весна» не привела к долгосрочным позитивным изменениям в регионе, скорее наоборот. Во время мятежа погибло 60 000 человек, также к его последствиям относят переворот в Ливии и страшную гражданскую войну в Сирии. В наши дни большинство арабских стран Средиземноморского региона находятся в отчаянном положении, а политика государств как никогда авторитарна. Получается, лучше не надеяться? Или нам нужно более долгое историческое дыхание, чтобы понять, какое влияние этот акт коллективной надежды и коллективного расширения возможностей оказал на конкретное поколение – вдохновил ли он надеяться дальше, надеяться смелее или же исчез в забвении, которое диктатура накладывает на жизнь?

Политическая реализация больших надежд всегда трудна и скучна, она приносит разочарование, а результаты никогда не признаются всеми сторонами. Реалисты будут настаивать на том, что хоть какое-то решение лучше его отсутствия, идеалисты – жаловаться, что их мечты предали. Миротворческие процессы в Колумбии и Руанде сегодня подвергаются критике, но благодаря им меньше людей становятся жертвами политического преследования и многие семьи начинают строить свое будущее. И пусть эти процессы постоянно заходят в тупик и редко обретают долгосрочное решение, это, по крайней мере, хотя бы ненадолго позволяет детям расти в мирное время и демонстрирует, что можно договориться даже при самых глубоких разногласиях. Это тоже имеет значение.

Все сбывшиеся надежды меняются и искажаются под воздействием косности реальности. И очень легко забыть о том, как много было достигнуто. То, что еще вчера казалось невозможным, уже на следующий день после воплощения в жизнь часто воспринимается нами как устаревшее и само собой разумеющееся, как плохая копия наших идеалов. Европейский союз, например, не только крайне непопулярен, но и очень-очень далек от идеала и даже от истинной демократии. Тем не менее еще 100 лет назад абсолютно нелепой казалась идея, что враждующие государства, уничтожившие в войнах миллионы людей, образуют союз, который будет стоять на страже самого долгого периода мира на континенте. Это, конечно, связано не только с надеждой, но и с опытом мировых войн. Порой травма, обоснованный страх и сильное совместное переживание открывают ранее немыслимые политические возможности.

Вот что я хотел сказать тебе во время нашего последнего разговора, когда не смог дать удовлетворительного ответа на твой вопрос: катастрофические обстоятельства довели нас до грани отчаяния и спустя более сотни лет несбывшихся надежд и провалившихся идеологий стало в принципе труднее на что-либо надеяться. И все равно: неплохо напоминать себе, что надежда способна проникать в реальность и менять ее.

Однако для многих моих собеседников эта способность недосягаема. Будущее превратилось в угрозу. Несмотря на все достижения последних десятилетий, несмотря на рост и богатство, науку и развлечения, несмотря на спортивные площадки и частные дома, асфальтированные дороги, супермаркеты и рестораны, несмотря на плоские экраны и чартерные рейсы, несмотря на два поколения мирной жизни, многие люди хотят избежать будущего, потому что для них оно не принесет ничего хорошего.

Гораздо сложнее надеяться, когда живешь в обществе, которое стремится не допустить завтрашнего дня, которое не хочет иметь ничего общего с изменениями, которое сделает все, чтобы не потерять накопленное, и которое надеется главным образом на то, что все останется как прежде, поскольку бытует мнение: все не может стать еще лучше, еще богаче, еще безопаснее, еще свободнее и еще круче.

Но все меняется, стремительно и разрушительно, так же странно, как декабрьский день прошлой зимой, когда температура была +25 градусов, а солнце по-летнему низко висело над горизонтом. Мир вышел из равновесия. Нам страшно. Поэтому мы ищем предводителей и партии, которые пообещают, что ничего не изменится и людям не надо меняться, так как мы нормальные, приличные и всегда были правы. И все, что сейчас нужно сделать, – возвести вокруг страны хорошую высокую стену и депортировать всех, кто на нас непохож. И вот тогда вновь воцарится порядок, и вот тогда мы вспомним, какими должны быть мужчины и женщины, кто патриот, а кто чужак и как отличить одно от другого. Drill, baby, drill⁶.

Становится все труднее надеяться в обществах, где одна половина хочет вернуться в прошлое, которого никогда не было, а другая с фанатичной уверенностью утверждает, что проект западных обществ изначально был аморальным и злым, основанным лишь на угнетении, ненависти, рабстве, разрушении и вообще есть не что иное, как заговор с целью геноцида.

Ограниченность мышления правых товарищей отталкивает так же, как самоуверенность новоявленных защитников всех добродетелей. Лишь немногие из них имеют широкое видение будущего, а если они и задаются этим вопросом, то, как на конвейере, штампуют антиутопические картины. Это вполне объяснимо с учетом проблем, с которыми мы сталкиваемся, но также означает, что мы учимся видеть будущее исключительно как ужасное, опасное место.

Кстати, эти строки я пишу тебе из поезда. Над пейзажем, лениво проплывающим в окне, нависли тяжелые темные тучи. Сто пятьдесят лет назад, когда поезда были еще диковинкой и манили искателей приключений, на ярмарках существовали аттракционы, где человек сидел в купе неподвижного вагона, а за окном плыла панорама пейзажа, нарисованная на огромных ватманах и приводимая в движение заводной рукояткой. Для многих посетителей ярмарок это было единственным путешествием в жизни. И в этой поездке на нарисованных панорамах всегда светило солнце, потому что люди ехали к свету, в лучшее будущее.

Мусорщик в рассветных сумерках

Он приходит каждое утро, очень рано, когда встает солнце. Я вижу его издалека, сначала как темную точку в луче фонаря, затем под следующим фонарем, пока он наконец не подъезжает к контейнерам. Он ставит тележку в устойчивое положение и начинает спокойно и методично перебирать мусор, оставленный мной и другими постояльцами отеля. Отбирает все, что можно переработать, упаковывает в пластиковые пакеты и грузит на тележку. Дело занимает около двадцати минут, к тому времени уже светает. Мужчина худой и мускулистый, одет в джинсы, бейсболку и футболку с надписями, которые я не могу разобрать на расстоянии. Возможно, ему лет сорок, а может, и меньше – такая жизнь быстро старит. Он укладывает груз и отправляется в обратный путь. Завтра он вернется.

Привет из Боготы. Из моего гостиничного номера на восьмом этаже открывается вид на город. Под окном небольшой парк, где подростки играют в футбол, а рядом пункт сбора мусора. Здесь у меня много времени на размышления, потому что гулять по городу в одиночку слишком опасно. От своей стеклянной крепости я могу вызвать такси и поехать на встречу с людьми, которые живут за заборами с колючей проволокой под напряжением, на входе – вооруженный охранник в форме. Здесь все совсем не так, как в Европе. Но один раз я все же отправился на прогулку, как сделал бы дома. Недалеко от отеля свернул на маленькую сонную улочку с домами за высокими заборами и с решетками на окнах, и через некоторое время появился парень на мотоцикле, решивший несколько раз объехать меня по кругу. Я пошел быстрее, и он исчез. С тех пор я почти не выхожу из отеля один. Я не похож на здешних людей и не знаю, как себя вести. Я легкая мишень.

Я приехал сюда работать над выставкой. Она называется Violencia y memoria (life is sacred) – «Насилие и память (жизнь священна)». Этой выставкой мне хочется показать историю, которая состоит из насилия и воспоминаний. Около полувека в Колумбии бушевала жестокая гражданская война. Большая часть страны была отрезана от мира и находилась под властью герильи, наркоторговцев и ополченцев, которые с неописуемой жесткостью карали за любое сопротивление, несогласие и даже косой взгляд. Их противники подвергались пыткам, приводившим к смерти, или просто исчезали. Когда занятые партизанами села после боя переходили под контроль ополченцев, те убивали каждого, кто всего лишь предложил партизанам стакан воды. Вернувшись, партизаны наказывали всех, кто продавал еду солдатам.

Убийство за убийством. Огнестрельное оружие, мачете, бензопилы. Волны пыток, изнасилований и смертей. Фермеры, которые были вынуждены выращивать коку, а потом смотреть, как солдаты уничтожают их поля и урожай. Теракты и убийства политиков и журналистов в больших городах. Тысячи молодых мужчин, которых расстреливали коррумпированные солдаты, чтобы переодеть трупы в партизанскую форму и получить от государства премию за отстрел, – вакханалия неизбывного насилия, в котором человеческая жизнь ничего не стоила, омрачила существование двух поколений.

И все-таки это место не безнадежно. Ни для фермеров, потерявших все, ни для коренных жителей, чей уклад был разрушен, ни для сборщиков мусора из Боготы – 40 000 человек (преимущественно мужчин), которые каждое утро на рассвете отправляются на поиски чего-то сто́ящего среди выброшенных остатков былой роскоши. Я заметил это, когда приезжал в Боготу 10 лет назад. Теперь, когда война с партизанами официально завершена, страна встала на путь перемен, хотя насилие будет продолжаться еще долго. Многие из бывших борцов за свободу стали профессиональными наркопроизводителями, которые больше не выдвигают политических требований и с которыми невозможно договориться. Они продолжат свою деятельность.

Страна встречает грядущее с огромным грузом за плечами, и все-таки люди ждут будущего. Они с невероятным упорством движутся вперед, постоянно изобретают себя заново и не согласны сдаваться. Меня восхищают художники, которые на фоне ужаса борются за то, чтобы облечь события в стране и собственные переживания в определенную форму, будь то обвинение, свидетельство или видение будущего. Одна из таких людей – Ноэми Перез. Ее студия расположена в небольшой квартире на двенадцатом этаже небоскреба. Картины такие большие, что она хранит их в скрученном виде.

Ноэми долго разворачивает на полу одну из гигантских панорам, над которой работает, и мне едва хватает места, чтобы встать перед картиной. Я смотрю на джунгли, нарисованные древесным углем. Огромные стволы деревьев, разлапистые корни, ветвистые кроны с листьями и лианами, а между ними темные тучи. Уголь хорошо подходит для маленьких картин, потому что в этой технике можно создать атмосферные и драматичные сцены. Но этот лес размером два на шесть метров и черный уголь производят невероятные контрасты и сгущаются в туман, который плывет между деревьями, как дым из невидимой выхлопной трубы или дымохода.

Между монументальными деревьями художница яркой пряжей вышила ящериц, птиц, мелких млекопитающих и цветы, крошечные пестрые пятна на черно-белом пейзаже. Когда мои глаза потихоньку привыкают к буйной растительности на полотне, я замечаю еще кое-что: маленькие хрупкие фигуры, прорисованные тонкой линией, практически очертания. Это люди идут сквозь джунгли, спасаясь от насилия, разрушившего деревни, в поиске лучшей жизни там, где больше не придется жить в страхе.

«Если хочешь понять нашу гражданскую войну, то нужно посмотреть “Фрагментос”», – говорят мне сразу несколько друзей. Так что я беру такси и еду в исторический центр, прямо к президентскому дворцу и памятнику гражданской войны. Этот мемориальный центр был создан по проекту художницы Дорис Сальседо. Сначала я захожу во двор, где стоят руины дома, построенного в XVII веке. Неприметный пандус ведет в большое помещение в форме куба. Стены белые, и, кроме фильма о создании мемориала, смотреть тут не на что. Я вежливо спрашиваю у экскурсовода, как мне понять этот монумент.

– Посмотрите, на чем стоите, – говорит она просто.

Пол сделан из металлических пластин с неровной поверхностью, похоже на смятую простынь на незаправленной постели. Я все еще ничего не понимаю.

– Пойдемте, – предлагает экскурсовод. – Фильм все объяснит.

Я возвращаюсь пятнадцать минут спустя, подавленный и онемевший. Теперь я понимаю, на чем стою. Шестьдесят девять тонн пулеметов, которые партизаны сдали после заключения мирного соглашения, были переплавлены. Из металла отлили плитку. А затем эту плитку передали женщинам, пережившим сексуальное насилие во время войны. Они взяли в руки кувалды и вбили, вдолбили, впечатали в металл эмоции и пережитый опыт. Вот на чем я стою. На оружии, которое убивало, на страдании жертв, на новом начале.

Как я способен надеяться перед лицом разрушения?

Здесь, в Боготе, я задаюсь другим вопросом: а что вообще означает способность надеяться? Как люди в подобных обстоятельствах не сдаются, а продолжают жить, любят, рожают детей, восхищаются случайно встреченной красотой и даже находят силы начать все сначала?

Здесь становится понятно, что надежда отличается от оптимизма и она не пассивна. Эти люди не ждали, что все наладится, даже не понимали, застанут ли при жизни лучшие времена, но все равно продолжали увеличивать семьи и всеми средствами пытались не только выжить, но и найти новые пути: сквозь джунгли, насилие и отчаяние прочерчивали новые карты своего будущего.

Меня это поражает, поскольку я не могу вспомнить, чтобы в моем детстве кто-то мечтал о лучшем будущем. Родители и их друзья говорили об угрозе ядерной войны и об исчезновении лесов (это особенно болезненная тема для немцев, так как мы любим свой лес, хотя бы в теории), о дырах в озоновом слое и других проблемах. Ребенку в таких условиях сложно разглядеть светлое будущее.

Возможно, это особая немецкая, европейская и западная болезнь и она объясняется событиями недавнего прошлого; я родился спустя 25 лет после окончания Второй мировой войны.

Ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, а также система концентрационных лагерей по всей Европе двойным ударом разбили надежду, что человек может стать человечнее благодаря техническому и моральному прогрессу. Оказалось, верно обратное. Эти ужасные вакханалии смерти были жестоки по-разному, но у них есть нечто общее: они обе – продукт высокоразвитой цивилизации. Наука и эффективное управление, современные технологии и здравый смысл обернулись против людей и начали разрушать жизни.

Ядерная бомба и газовые камеры продемонстрировали: науку, которая вообще-то должна улучшать мир и обогащать наше понимание природы, можно использовать для создания эффективнейших машин убийства. Сложная система организации концентрационных лагерей с железнодорожным сообщением, принудительным трудом и системой окончательного отбора в крематории функционировала по промышленным принципам. Вот только эти фабрики производили трупы, пепел и золотые зубы, а врачи ставили эксперименты на живых людях. Внезапно возникли сомнения, что плоды человеческого разума приведут людей к прогрессу. Люди перестали верить сами себе. До этого варварство всегда воспринималось как отсутствие цивилизации. А теперь пришлось признать, что цивилизация может превратиться в варварство.

В Колумбии я увидел другое отношение. Худшее уже произошло, самые большие страхи оправдались, угроза не миновала. Твоя жизнь ничего не стоит, будущее совершенно неопределенно и не застраховано от произвола каких-нибудь бандитов – ниже падать некуда. Остается только созидать. А что дальше? Дальше можно отреагировать по-взрослому, обрести взрослую надежду, которая начинается с осознания: когда-нибудь я умру, но сейчас я жив и у меня есть только одна, нынешняя, жизнь и сиюминутные желания. И именно эти желания делают меня социальным существом, потому что направлены на других людей. Мне нужно общество, чтобы быть собой.

Давай поговорим о том, что такое надежда и что она точно собой не представляет. Это слово по-разному звучит в предложениях «Надеюсь, завтра будет солнечно» и «Она потеряла всякую надежду». Надеяться, что нечто произойдет или не произойдет, не только человеческое свойство. Пес, например, попрошайничает под столом в надежде получить что-то вкусное (плохой мальчик!). Смиренное выражение морды собаки с поднятыми бровями и трогательным взглядом снизу вверх очень напоминает мимику человека (или наоборот?).

Это не та надежда, о которой ты меня спрашивал. Сидеть и ждать, что жизнь бросит тебе косточку, очень просто. Это когда думают брюхом, выражают собственное желание, чтобы произошло одно, а не другое. Чтобы светило солнце и не шел дождь, чтобы удалось получить вкусненькое, может, даже побольше, чем получится у остальных.

Иметь надежду, жить с надеждой – это что-то более интересное и необычное. В любой, даже самой отчаянной ситуации люди продолжают надеяться: в концентрационных лагерях и камерах смертников, во время войны и голода, смертельно больные или преследуемые под угрозой уничтожения.

Конечно же, это может быть побегом от реальности, глупой, ослепляющей надеждой, когда отказываешься принимать суровую действительность. Так надеются дураки. Поэтому Карл Маркс называл религию «опиумом для народа». И в то же время, возможно, лишь такая надежда способна вдохновлять людей упорно менять мир перед лицом непреодолимых трудностей, видеть себя в светлом будущем, когда это кажется невозможным.

Зачастую лишь в ретроспективе становится понятно, какие надежды оправдались, а какие нет. Порой надежда напрасна, по крайней мере так кажется здесь и сейчас, но оценить это можно, лишь когда жизнь прожита или еще позднее, когда уляжется пыль истории и станет видна большая картина. Но разве это означает, что лучше с самого начала не питать надежд?

Надежда – это всегда еще и неуверенность. В странах, которые стали очень благополучными за последние десятилетия, эта неуверенность вызывает особенно сильное сопротивление. Многие люди убеждены, что у них есть все основания получить те или иные блага в будущем. Они работали, платили налоги и делали то, что от них требовалось. Так что у них есть право на хорошее будущее. В такой стране, как Колумбия, эта идея кажется особенно абсурдной. Страшные истории жертв военных действий показывают: у тебя нет права на идеальное будущее, на хорошее будущее, да и на будущее в принципе. У тебя вообще нет прав.

Права не падают нам в руки при рождении, они выдаются обществом, в котором мы растем, неважно, люди мы или волки. Стая устанавливает права, обязанности, иерархию, союзы, стратегии, взаимосвязи, механизмы власти и отношения. За пределами стаи эти права не действуют, применимо только право сильного и случайная эмпатия чужаков. И лишь некоторые права могут быть гарантированы государством или другим могущественным субъектом. Право на хорошее будущее к ним не относится, это величина другого порядка.

Люди – единственные животные, которые распространяют права своей группы на всех представителей собственного вида в принципе. Но это в лучшем случае лишь цель, и она всегда зависит от того, хочет и может ли общество защищать права того или иного человека и бороться за них. Так что ни у кого нет автоматического права на что-либо, право – всегда аспект функционирующей группы, а это значит, что права скуднеют, когда группа не функционирует должным образом. Когда коллектив, в частности государство, больше не может гарантировать и обеспечивать права. Какие права мог получить колумбийский фермер от своих палачей?

Не исключено, что ты действительно заживешь в хорошем будущем или хотя бы проведешь в нем часть жизни. Но перспективы у этого слабые, и ты точно не найдешь инстанцию, где можно отсудить право на хорошее будущее. Ни один суд на свете не удовлетворит твое ходатайство, не поможет ни один парламент, ни одна армия. Тебе нужно это принять, иначе ты никогда не сможешь обрести взрослую надежду. Эта надежда, вероятно, совсем не такая, как ты себе представляешь, но это лучшее, что я могу тебе предложить: искру интеллектуальной честности и систематических размышлений среди сырых эмоций и громких заявлений в лицо отчаяния и ужасных событий. Это осознание освобождает, но причиняет боль. У всего есть цена.

Итак, в начале этого пути надо осознать, что права и гарантии имеют так же мало общего с надеждой, как и оптимизм. Спроси колумбийцев после 53 лет гражданской войны: ни у кого нет права на светлое будущее или хорошую жизнь, но в интересах каждого признать и обеспечить это право. И сохранить искру человечности можно несмотря ни на что. Здесь соединяются эмпатическое и политическое мышление.

Эта искра в корне отличается от права на лучшее будущее, от машинальных воззваний к надежде в книгах и подкастах, ток-шоу и интервью. Все хотят выступать от имени надежды, особенно если подразумевают обратное. Власть означает контроль над надеждами и страхами людей. Никто не станет пропагандировать безнадежность. Поэтому надеждой вновь и вновь злоупотребляют политики, священники, пасторы, техногуру, раввины, муллы, пророки, жулики и скользкие личности всех мастей.

Разве не странно, что, несмотря на все хорошие новости, нам так часто не хватает надежды? Нам, жителям богатых стран, в которых люди ни в чем не нуждаются (по крайней мере, по сравнению с поколением наших бабушек и дедушек). Сегодня мы богаче, чем когда-либо, дольше живем и остаемся здоровыми, реже хороним детей, не голодаем, во многих странах нет войн, но почему же мы все равно живем без надежды? И почему тогда даже перед лицом смертельной опасности, под обстрелами, надеются жители и Украины, и сектора Газа? Почему надежду можно встретить в самых неожиданных местах и как люди так истово и доверчиво надеялись в те времена, когда жизнь была гораздо более хрупкой и опасной?

Так неужели надежда лучше всего цветет на руинах и мусорных свалках? Заманчиво полагать, что надежда – капитал бедных и угнетенных, но это было бы слишком просто. Есть много неимущих людей, которые оказались в отчаянном положении и потеряли надежду или даже никогда ее не имели. Я недавно читал о молодом человеке, который попал в преступную группировку в Швеции, видел смерть десятков друзей и торговал наркотиками. Он рассказывал о своем детстве в многоэтажном доме в пригороде Стокгольма. У местных детей не было надежды на лучшую жизнь. Насилие, наркотики, насильственная смерть и смерть от передозировки – вот и все, что они знали. Этому не было видно ни конца ни края. Тот парень смог избавиться от оков, лишь когда пришел в церковь и начал заботиться о других. Жизнь без надежды похожа на ад на земле, и в нем живут разные люди, неважно, сколько у них денег. Бедность – не предпосылка для надежды, многие живут в достатке или даже богаты и все равно полны надежд. И тем не менее я бы сказал, что сегодня мы живем в обществе, в котором надежда рассеивается как дым.

«Так, значит, раньше было лучше?» – можешь спросить ты с ироничной усмешкой. Нет. В прошлое нельзя вернуться, и нет, раньше не было лучше, ностальгия не для меня. Мне важно понять, как надежда возможна в настоящем, и для этого сначала надо разобраться, как она менялась и как менялись обстоятельства, при которых вообще возможно надеяться. Ответ на этот вопрос я пока не могу тебе дать, отчасти из-за того, что у меня он еще не готов.

Несколько лет назад я пришел утром в школу выступать перед классом. Школьникам было примерно по 16, и они, казалось, либо еще не проснулись, либо тихо страдали от бурлящих гормонов – но я должен был что-то рассказать им о сотой годовщине Первой мировой войны. Это было в 2014 году, сразу после начала конфликта в Донбассе. Чтобы взбодрить ребят, я громко задал им вопрос: «Если бы Германия завтра объявила войну России, кто из вас пошел бы добровольцем?»

Последовала безмолвная, но впечатляющая реакция: неподвижность и шоковое остолбенение. Дети смотрели на меня не как на человека, задавшего глупый вопрос, а как на иностранца, говорящего на другом языке, или на машину, которая въехала в стену класса и остановилась в груде обломков. Они явно пытались понять ход моих мыслей. Я попробовал спросить еще раз, и тогда они поняли, что я совершенно серьезен, что вопрос действительно обращен к ним. Никто не поднял руку.

Не пойми меня неправильно: готовность умереть за Отечество с моральной точки зрения ни в коем случае не лучше полного непонимания со стороны детей. Мы оба согласимся, что тот, кто хочет умереть за Родину, также готов убивать за нее по приказу каких-то стариков и лишь множит страдания. Общества, в которых молодежь больше не рвется на поле боя, многого достигли.

Меня интересует не столько моральная оценка, сколько изменения в сознании людей. Что произошло между летом 1914 года, когда прадеды всем классом шли записываться в добровольцы, и сегодняшним днем, когда правнуки сначала даже не поняли вопроса, возможно, потому, что идея пожертвовать собой ради некой абстракции типа Родины им максимально не близка? Это хорошо или плохо? Но это не самое интересное. Гораздо важнее понять: что происходит с человеком, если он больше не может ответить на этот вопрос? И как это связано с надеждой?

Что изменилось в обществе, где никто больше не готов приносить себя в жертву? Это признак морального прогресса, развития цивилизации и усвоенных уроков истории? Или же все наоборот и мы ошибочно воспринимаем случайное и несправедливое историческое преимущество Запада как результат культурного превосходства?

В богатых обществах, в странах глобального Севера я постоянно встречаю разочарованных, раздосадованных, удрученных людей. В ходе дискуссий меня вновь и вновь поражает тот факт, что люди из среднего класса, которые ни в чем не знают недостатка, чувствуют себя обманутыми, боятся и злятся. Они постоянно ищут виноватых: население Земли, миграцию, элиты, Кремниевую долину, изменение климата. На самом же деле их злит то, что больше не работает старый социальный договор послевоенного времени: экономика постоянно растет и если ты постараешься, то будешь жить лучше, твои дети будут богаче тебя.

Это чудесное правило было нарушено. Экономический рост, похоже, не бесконечен и имеет побочные эффекты. Никто больше не может гарантировать, что дети будут жить лучше родителей, что мы все будем богатеть, что на земле навсегда воцарится мир, который позволит нам спокойно жить в обществе потребления. Более того, люди больше не уверены, что с моральной точки зрения всегда были на верной стороне. Вот отсюда и разочарование, и ярость.

В либеральных кругах разочарование еще глубже. Потребление поглощает наш мир, личные привилегии уже не результат усердия и таланта, а итог нескольких веков социального угнетения и колониализма, эксплуатации и разрушения в феерических масштабах. Многие воспринимают это как предательство, предательство самой идеи общества и человечества.

Разочарование так называемого Запада – это пробуждение из послевоенной и нефтяной спячки, в которой он пребывал многие десятилетия, когда экономика непрерывно росла, потребитель был всегда прав, войны шли где-то далеко, разрушение и насилие были перенесены на другие континенты, как и разрушение природы из-за промышленного производства. Надежда была частью системы, ведь, по сути, капитализм, либерализм и социализм – инструменты для производства осмысленного будущего и миссионерских фантазий. С их провалом появляется чувство обманутости.

Этим обществам разочарованных противопоставлены общества униженных, особенно в бывших колониях, где люди были лишены исторического права распоряжаться собственной судьбой. Вновь и вновь отношения власти создаются извне, углубляются старые обиды и зависимости. Униженные пытаются отомстить за унижение войнами и насилием, стремятся очиститься от прошлого, отменить его.

Это верхушка айсберга, ведь то, что люди делают с другими людьми, лишь малая часть проблемы. А в это время климатическая катастрофа и уничтожение биоразнообразия идут своим чередом, и, похоже, мало что может предотвратить системный крах глобализации, который происходит из-за давления на хрупкие системы, ориентированные исключительно на приобретение выгоды. Мало оснований для надежды.

На нас оказывают давление эти обстоятельства и все то, что мы рассматриваем как цивилизационные или нравственные достижения, – демократия, права человека, а теперь еще и признание прав природы. Вполне возможно, что мы будем жить во времена войн и беспорядков, у нас будет меньше денег и уверенности в завтрашнем дне. Изменение климата, вероятнее всего, приведет к изменению общества и новой расстановке политических сил. Такие перемены редко бывают плавными и никогда – разумными.

Вот в каких рамках мы находимся. Дальше будет сложнее. У предыдущих двух поколений дела шли лучше в экономическом плане, да и вообще. Повезло родиться. Жили во время экономического бума. Теперь это в прошлом. Из-за этого можно потерять надежду, начать обвинять предыдущие поколения и оплакивать свою судьбу, сдаться или стать циничным или же, что очень популярно, развернуто пояснить, почему все это делает нас жертвами и кто тогда преступник. Разделить людей на виновных и невиновных, угнетателей и угнетенных, гегемонов и подчиненных. Но это слишком легко, это своего рода моральная леность, которая может привести лишь к летаргии, стерильному нарциссическому перформансу.

Итак, ты спросишь: «Может ли интеллигентный человек вообще надеяться в таких условиях?»

На нашу жизнь не распространяются права потребителя, у нас вообще нет прав, жизнь просто с нами случается, и максимум, что мы можем сделать, – наметить пути развития. Права – это плод коллективной фантазии. И нет, я не хочу таким образом принизить их значимость, наоборот. Коллективные фантазии покрывают человеческий мир паутиной историй, придают ему структуру и рисуют карту, благодаря которой нам легче ориентироваться.

Эти коллективные фантазии называются «культура», «язык», «музыка», называются «стыд» и «позор», «честь» и «хвала», называются «нормально» и «ненормально», «чисто» и «нечисто», «хорошо» и «плохо». Они определяют нас, и права человека – неотъемлемая часть мирской и гуманистической коллективной фантазии, а именно: поиск лучшей жизни и надежда в нем играют решающую роль. Я вспоминаю о коллективных фантазиях, когда речь заходит о том, можем ли мы надеяться и в будущем.

На сегодня все. До скорой встречи.