Kitobni o'qish: «ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни»

Name: ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни
Author: Ольга Савельева
ISBN: 978-5-04-243886-8

Ольга Савельева

Shrift:

* * *

Введение

Проживая – это деепричастие.

Когда я придумала это название для книги, то сразу разглядела в нем прилагательное «живая» и поняла, что книга будет про него.

Не про прилагательное, а про живого человека.

ЖИВЫЕ ЛЮДИ НЕ МОГУТ БЫТЬ ВСЕ ПОВАЛЬНО ГЕРОЯМИ, НЕ МОГУТ БЫТЬ ВСЕГДА УСПЕШНЫМИ ИЛИ ЗДОРОВЫМИ. В ИХ ЖИЗНИ ЧАСТО ВСТРЕЧАЕТСЯ ЧАСТИЦА «НЕ». ОНИ КУДА-ТО НЕ УСПЕЛИ, ЧТО-ТО НЕ СМОГЛИ, ЧЬИ-ТО ОЖИДАНИЯ НЕ ОПРАВДАЛИ.

Но в эти периоды они по-прежнему живые, а возможно, даже счастливые.

Как это? Как можно быть счастливым, не обладая идеальной фигурой, огромной суммой на счетах, карьерой на зависть всем бывшим одноклассникам, семьей как с открытки?

Вот в книге и будет ответ на «Как?».

– Погоди, я не понял, это книга о слабостях? – уточняет редактор.

– Не о слабостях. А о нормальностях. Знаешь, вот я последние несколько недель хандрю. Вчера суп сварила. И это мой главный подвиг за весь день. У меня сейчас озноб и слабость, но я не слабая. Просто невозможно все время быть эффективной. Я вот разрядилась и спокойно проживаю этот период, заряжаюсь.

– То есть книга о супе?

– Книга о том, что иногда подвиг – это спасти человека. А иногда – суп. Иногда успех – это стоять перед многотысячным рукоплещущим залом. А иногда успех – это прожить свой четверг, никого не обидев, включая себя. И кулем перевалиться в пятницу. И не считать при этом, что с тобой все не так. Все так. Просто период такой.

– Давай назовем книгу «Период супа»? – шутит редактор.

– Проживая суп, – поддерживаю я юмор.

– «Проживая» звучит как «прожевывая».

– Хм… Прикольная метафора. Надо, кстати, прожевывать пищу тридцать три раза, чтобы усвоилась. С жизнью так же. Надо проживать ее подробно, чтобы лучше усвоилась реальность.

Пока я писала эту книгу, побывала в разных состояниях: и «период супа» был, и период лютой эффективности.

Жизнь – синусоида. То вверх, то вниз, то вверх, то вниз.

И эти долгожданные взлеты, когда кажется, еще чуть-чуть, и ты потрогаешь космос, и свободные падения в пропасть супа – все вместе и есть жизнь.

Вот об этом и книга.

Смейтесь. Плачьте. Читайте. Думайте. Кайфуйте. Делайте то, что шепчет сердце.

И помните, что в словосочетаниях «проживая счастье» и «проживая горе» деепричастие остается главным членом предложения – проживая…

«Проживая» – книга про живых людей, которые учатся понимать жизнь.

Ты не упадешь, пока я рядом

Папа приехал летом и научил Олю кататься на двухколесном велосипеде.

Ей давно пора было научиться, но бабушка очень боялась разбитых коленок, а дедушка был немножко провидцем, но исключительно в разрезе предстоящих травм и часто говорил: «Да она сейчас навернется».

И сразу после этих слов Олечка, как правило, послушно наворачивалась.

Поэтому ей было уже пять, даже ближе к шести, а велик – все еще четырехколесный.

Папа прилетел неожиданно. Во всяком случае, для Олечки.

Она проснулась утром, и дедушка сказал: «А у нас для тебя сюрприз». В комнату вошел папа…

Вечером Оля с папой пошли гулять.

Тут и выяснилось про велосипед. Даже стыдно на четырех колесах в таком возрасте.

– А почему дедуля не открутил колеса? – спросил папа. – Чего проще-то…

– Он боится, что я навернусь.

– А ты навернешься? – уточнил папа.

– Думаю, да. – Олечка кивнула.

Бабушка говорила, что врать нельзя – Боженька покарает. Поэтому Оля сказала правду: всегда наворачивалась, почему же в этот раз должно быть иначе?

– Не-е-ет. – Папа внимательно посмотрел на Олю. – Я же буду рядом. Пока я рядом, ты не упадешь.

ОЛЕ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛИСЬ ПАПИНЫ СЛОВА. «ПОКА Я РЯДОМ, ТЫ НЕ УПАДЕШЬ». ОНИ КАК БЫ ОБЕЩАЛИ, ЧТО ПАПА БУДЕТ РЯДОМ ВСЕГДА, ЧТОБЫ ОЛЯ НЕ ВЗДУМАЛА УПАСТЬ.

Ну или ей так показалось.

И папа был рядом, пока она крутила педали своего уже двухколесного велосипеда. Он бежал, тяжело дыша, почти задыхаясь – ведь был совсем не спортивный, – но не выпускал седло велосипеда.

Оля ехала и знала: «Папа рядом!» Ей было надежно и спокойно. Она не падала. Видимо, папа тоже был провидцем – не зря же он дедушкин сын. И она отлично проехала с папой пять кругов по школьному стадиону. А потом еще пять – уже без папы.

Оля вдруг увидела, что по полю бежит дедушка. Бежит, трясет руками и кричит: «Она же сейчас упадет!»

Видимо, магия дедушкиных предсказаний сильнее, чем папиных (наверное, потому, что дедушка старше и дольше практикуется), но Оля вдруг наехала колесом на камень (и откуда он тут взялся?) – и действительно упала.

Больно разбила коленку. Папа потом дул на нее, промывал водой, опять дул и спрашивал: «Не больно? Точно не больно?» У папы было виноватое лицо, хотя он был ни в чем не виноват.

Когда Оля падала, дедуля обычно говорил: «Хватит ныть», а бабуля мазала зеленкой, заливая ее в самое пекло ранки. Никто никуда не дул и ничего не спрашивал.

Дома бабуся хотела намазать ранку зеленкой, но папино дыхание было лучшим обеззараживающим средством.

– Мне уже не больно, – сказала Оля.

– Все равно надо помазать, чтобы нагноения не было, – сказала бабушка.

– А можно папа?

И папа делал все так аккуратно, дул на коленку, чтобы обезболить, гладил, тревожно смотрел в лицо и снова спрашивал: «Не больно?»

Нет. Не больно.

Оля плавилась от счастья от такого концентрированного внимания. Чтобы получать его, она готова была падать каждый день. Если цена любви – боль, то пожалуйста, возьмите сколько надо, можно без сдачи.

«Хоть бы папа никогда не уезжал», – думала Оля.

– Папа, ты не уедешь? – спрашивала она.

Папа отводил глаза. Взрослые всегда так делали. Не говорили, когда он приедет. Не говорили, когда он уедет. Тоже сюрприз, наверное.

А потом папа просто пропадал. Оля просыпалась, а никто не спал в большой комнате на диване. И он застелен даже так, как когда в доме нет гостей.

ПРОСТО ПРОПАСТЬ – ЭТО НЕЧЕСТНО. ЭТО БОЛЬНО. БОЛЬНЕЙ ПРОЩАНИЙ И ГОРЬКИХ СЛЕЗ В ЕГО ПЛЕЧО. БОЛЬНЕЙ, ЧЕМ УПАСТЬ С ВЕЛОСИПЕДА И РАЗОДРАТЬ КОЛЕНКУ.

И в тот раз Оля как-то вдруг почувствовала: папа скоро пропадет. Вот раз – и нет. Эта мысль сильно печалила Олю, она капризничала, часто плакала и плохо спала ночью.

Бабушка пожимала плечами, говорила: «Будто подменили ребенка».

Она имела в виду, что раньше Оля так себя никогда не вела.

Однажды под утро (часов в пять) Оля услышала копошение в большой комнате. Спросонья долго не могла понять, что происходит, потом разобрала голоса.

Папа сонно говорил, что провожать его не надо, что «вдруг Оля проснется», бабушка перечисляла, что приготовила ему в поезд и как упаковала, дедушка предлагал попробовать завести машину (в последнее время его «Москвич» подозрительно чихал на дороге).

Остановились они на том, что бабушка и дедушка проводят папу до остановки троллейбуса, который идет до вокзала.

Потом еще минут десять возни и разговоров шепотом, затем все из большой комнаты переместились в прихожую. Бабушка вздыхала над тяжестью чемодана и умоляла не забыть про пирожки. Дедушка советовал не сводить глаз с вещей и не ходить курить на станциях.

Потом они присели на дорожку.

Наконец входная дверь квартиры очень тихо открылась и так же тихо закрылась. В доме повисла тишина.

Оля лежала на кровати, по ее щекам текли слезы. «Пока я рядом, ты не упадешь» – внутри нее пульсировала эта папина фраза.

Теперь она упадет, ведь папа больше не рядом, и с каждой минутой он все дальше от нее.

От этой мысли Оле стало так больно и плохо, что она вся сжалась. А чтобы не падать, надо быть рядом с папой, а значит…

…Троллейбус № 2 курсировал от стадиона до вокзала. Папа вошел в заднюю дверь. На остановке остались грустный дедушка и заплаканная бабушка. Они подняли руки на прощание, и папа тоже махал им, глядя в заднее стекло троллейбуса. Троллейбус № 2 медленно тронулся и поехал по своему маршруту…

Но что это?

Девочка лет пяти на двухколесном велосипеде резко съехала с тротуара и помчалась за троллейбусом прямо по дороге. Машин было мало, а она так быстро, так отчаянно крутила педали, что почти догнала троллейбус.

Внутри у заднего стекла метался папа. Он жестами показывал девочке, что ей надо остановиться и вернуться домой. Очень опасно ехать прямо по шоссе, домой, Оля, домой, домой…

Троллейбусу везло со светофорами, он проскочил на зеленый целых три светофора подряд и свернул на другую улицу, где и была следующая остановка.

А девочка застряла колесом в канализационной решетке, потом светофор заставил ее пропустить машины, которые ехали наперерез, и, когда она повернула за угол, троллейбуса уже не было.

Он сбежал.

На остановке стоял папа. Он был очень злой.

– Что ты делаешь?! – спросил папа слишком строго.

– Ты сказал, что пока ты рядом, я не упаду…

– Я сейчас из-за твоих капризов опоздаю на поезд! Ну что ты творишь! Ты же уже взрослая девочка!

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Нет слова «хочу», есть слово «надо».

– Есть слово «хочу»!

– Ну тогда я хочу, чтобы ты села на велосипед и немедленно поехала к дедушке и бабушке. Они, наверное, уже с ума сходят. Тут недалеко, только по тротуару. Давай, живее! Ну!

– Папа, у меня тоже есть слово «хочу», и я хочу…

– Оля, бегом! У бабушки сердечный приступ будет! А я еще успею на поезд, если на тридцать восьмой автобус сяду. Давай…

К остановке подъехал нужный автобус, папа шустро подхватил чемодан и взбежал на подножку.

Через заднее стекло он показал ей кулак и тут же превратил его в машущую ладошку. Езжай домой. Ну же, ну…

Оля смотрела, как автобус уезжает в сторону вокзала.

ПАПА ЕДЕТ ДОМОЙ, И ОЛЯ СЕЙЧАС ПОЕДЕТ ДОМОЙ. ПОЧЕМУ ИХ «ДОМОЙ» РАСПОЛОЖЕНЫ В РАЗНЫХ ГОРОДАХ? ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ЖИВУТ В ОДНОМ ДОМЕ?

Взрослые всегда отводили глаза, отвечая на этот вопрос. Они всегда отводили глаза, когда знали, что ответ Оле не понравится.

Оле очень хотелось, чтобы папа, как тогда, когда она упала, тревожно всмотрелся в ее лицо и спросил: «Тебе не больно? Не больно?» Ей было больно, очень больно, особенно там, где невозможно помазать зеленкой, и очень хотелось кому-то об этом рассказать.

Но никто не спрашивал.

Олечка села на велосипед и поехала обратно. Не надо быть провидцем, чтобы понять: дома ей очень сильно влетит.

От бабушки, у которой разболится сердце, и от дедушки, который испугается за бабушку.

Наверное, это очень приятно, когда за тебя кто-то сильно волнуется.

Оля не знала, как объяснять бабушке и дедушке. Решила, если они что-то будут спрашивать, она просто отведет глаза. А что? У взрослых же так работает…

Дома Оля пройдет мимо бабушки и дедушки, и, не отвечая на их истерические крики: «Где ты была?» – уйдет в свою комнату, ляжет в кровать, накроется одеялом и, как ни странно, крепко заснет.

Чтобы со второй попытки проснуться в этот день и снова расстроиться над диваном в большой комнате, который застелен так, будто у них нет гостей.

Нет. Не жалейте меня. Это не обо мне рассказ. У меня в детстве даже велосипеда не было…

Обогреватели

Моим финансовым коучем была тетя Оля. Я произносила это в одно слово и получалось «тетеля».

У нее что ни фраза, то тренинг личностного роста. Я жалею, что не записывала.

Например, она часто говорила: «У катафалка нет багажника». Это означало, что на тот свет денег с собой все равно не возьмешь, поэтому лучше потратить все в этой жизни и не жалеть.

А я как раз тогда копила на новую дубленку.

– Сколько накопила уже? – спрашивала теть Оля.

Я отвечала.

– О-о-о, – хохотала она. – Так ты до смерти будешь копить. И будешь или самой богатой старушкой на кладбище или в дубленке.

Я смеялась вместе с ней. Было совсем не обидно.

У теть Оли была палатка со жвачками, конфетами, сигаретами и пивом, расположенная в удачном месте: с одной стороны – завод, с другой – автосервис, до ближайшего магазина далеко.

Работяги – основной контингент покупателей.

Палатка была холодная, продуваемая всеми ветрами. Летом это было удобно, зимой – невыносимо.

Продавцом там работала моя мама, а я – на подхвате – подменяла ее, пока мама бегала оттаивать в фойе завода.

Та зима была очень теплой: и декабрь, и январь температура толклась около нуля. Для прогулок – идеально, но, когда ты весь день с девяти утра до восьми вечера сидишь в холодном жестяном коробе, все равно холодно.

Однажды тетя Оля заехала навестить нас с мамой, проболтала с нами час и сказала в качестве резюме: «Так, я все поняла, девчат, надо срочно покупать мощный обогреватель, а то такие циститы вам потом не вылечить».

То есть она поняла, что это проблема, и сразу ее стала решать. Я таких людей называю «человек-инфинитив». Они, как глагол, отвечают на вопросы «что делать?», «что сделать?». И делают. Сразу – результат. Обожаю таких людей.

Тетя Оля нашла деньги и продавца, который обещал достать два мощных обогревателя с большой скидкой.

Заплатила ему. Подождала три дня.

А он пропал. Обманул. Воришкой оказался. Тетя Оля осталась без денег, а мы – без тепла.

Она, расстроенная, приехала рассказать нам о том, что случилось, и попросить продержаться еще несколько дней.

Мы втроем сидели в палатке, грустили по поводу того, что мир населен мошенниками.

Тетя Оля хрипло спросила:

– Интересно, как с такой совестью люди спят?

– В тепле, наверное, – с сарказмом заметила я.

– Тепло обогревателя не растапливает заледеневшую совесть.

– Ну, будем считать, что им просто очень нужны были деньги.

– Нет, Оль. Им нужно было много денег, причем чужих. И как я забыла, что соперничество за ограниченное количество «всех денег мира» может стать маниакальным…

Я сразу поняла, что она имела в виду: когда ты становишься денежным маньяком и деньги для тебя получаются важнее людей, это, возможно, кратковременно делает тебя богаче, но точно не счастливее.

– А вообще, – добавила спустя минуту тетя Оля, – это хорошая новость. В каком-то смысле. Значит, я слишком долго была окружена исключительно порядочными людьми, расслабилась.

Тем не менее нам с мамой было не до красивых фраз. Мне было ужасно обидно. За маму и за себя. В те дни, как назло, еще включились морозы, работать стало совсем невозможно.

Плюс у меня случилась личная трагедия.

Молодой человек Виктор, галантно ухаживающий за мной уже несколько месяцев при помощи свиданий, комплиментов, одиноких розочек в целлофане и модных шоколадок, был случайно замечен мною в компании другой девушки.

У нее в руках была роза в целлофане и шоколадка «Сникерс». Мне стало очевидно, что Витины комплименты она уже тоже прослушала.

Я КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕ УМЕЮ УСТРАИВАТЬ СКАНДАЛЫ. ПОЭТОМУ Я ПРОСТО ПОБЕЖАЛА ДОМОЙ ПЛАКАТЬ И ВЫТЬ В ПОДУШКУ, А ВИКТОР ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО Я ИХ ВИДЕЛА В ОБНИМКУ С СОПЕРНИЦЕЙ, ОН НЕДОУМЕВАЛ, ПОЧЕМУ Я ВДРУГ ПЕРЕСТАЛА БРАТЬ ТРУБКУ.

В семнадцать лет такие предательства переживаются масштабно. Это настоящая взрослая драма, и слезы накатывают постоянно, особенно когда взгляд натыкается на чужое счастье, и на полном серьезе рассматривается перспектива уйти в монастырь после зачета во втором семестре.

В тот вторник я оставалась в палатке за главную.

Мама приболела, я решительно отправила ее домой, уверила, что справлюсь.

Мне не привыкать, да и, если честно, прямо хотелось побыть одной: при маме рыдать из-за Виктора было как-то совестно. Тем более что мама к моим ухажерам относилась с пренебрежением, говорила свое коронное: «У тебя этих Викторов еще будет знаешь сколько?»

Почему-то от такой поддержки становилось тошно, она совсем не выглядела вдохновляющей, скорее наоборот, пугала: если кругом одни «Викторы», то я точно в монастырь.

В общем, мне очень кстати было поработать одной: буду мерзнуть и страдать, подробно проживая смерть своей несостоявшейся любви.

В итоге я так и сидела в окошечке, нахохлившись, в двух пуховиках, шапке, вся заплаканная и изо всех сил несчастная.

Тетя Оля заехала внезапно и привезла обогреватели.

– Ой, ничего себе! А где вы взяли?

– Купила.

– А деньги?

– Заняла! И парня нашла, который подешевле продал.

– Опять?! А если бы снова обманул?

Мне в тот момент казалось немыслимым снова поверить человеку. Все человеки – сволочи. Они воруют чужие деньги, разбивают вдребезги чужое доверие, говорят одно, а делают другое. «Человекам нельзя верить!» – весь мой вид: пуховик, лохматость, красное от слез лицо – говорил об этом.

Тетя Оля посмотрела на меня внимательно и спросила: «Мальчик?»

Я кивнула. Слезы с готовностью потекли по щекам. И тут она обняла меня крепко-крепко: «Девочка моя, ну что ты!» А потом сказала важную и мудрую фразу, которая всю мою последующую жизнь помогает проживать сложные времена: «Если вовремя не отпустить прошлое, оно задушит будущее, детка».

Я внимательно посмотрела на тетелю и вдруг поняла, что она говорит совсем не про обогреватели…

Такой день

Вот бывают такие дни… Я сидела на полу в гостиничном номере и рыдала.

Как-то все сразу навалилось: подстава от той, кому верила, ссора с мужем, усталость, декабрь и простуда – как всегда некстати. А еще я умудрилась глубоко порезаться бумагой, рана ныла и зудела, и мне стало казаться, что я вся, с головы до пят, заштрихована бумажными порезами.

Я сидела прямо на паласе, напротив входа в ванную. Там надпись: «Если полотенце нужно поменять, бросьте его на пол».

Я чувствовала себя полотенцем, которое использовали и бросили на пол. Нужно заменить его на новое, чистое, не запятнанное жизнью…

МНЕ БЫЛО ТОШНО. ХОРОШЕЕ СЛОВО. КАК БУДТО ДУШУ ТОШНИТ НОВЫМ ЗНАНИЕМ, КОТОРОЕ ХОЧЕТСЯ ЗАБЫТЬ, НО ЭТО НЕВОЗМОЖНО.

В нашумевшем фильме «Джокер» главный герой – человек с психическим диагнозом. Он написал в своем дневнике, что худшее в этом заболевании то, что люди ожидают от тебя такого поведения, будто его (заболевания) нет. А оно – есть.

Когда у вас болит душа, это тоже не очевидно другим. Для всех вы обычный человек в коконе собственной репутации.

Например, я веселушка. От меня люди ждут обычно легкости и юмора. Но я живой человек, регулярно проживающий сложные жизненные испытания. Иногда внутри меня – топор, слякоть и болото. И ни капли легкости.

Мы ничего не знаем друг о друге.

Например, идет женщина по улице. Женщина как женщина. А она после аборта и плачет в себя. А люди вокруг думают: «Наверное, за продуктами вышла, за сметаной и колбасой».

Или идет мужчина, вчера получил бумаги из суда о разводе с любимой женщиной, но на лбу это не написано, а в душе у него – Хиросима.

Однажды я дала задание сыну: найди в интернете десять интересных фактов о чем угодно. Я хотела увлечь сына глобальной паутиной, чтобы он восхитился тем, как много она знает, насколько она всеядна и разнообразна.

Сын рассказал мне девять фактов, а десятый все никак не мог найти – буксовал. И вот он, уже уставший от новой информации, приходит ко мне и говорит:

– У машин есть колеса, и колеса эти надувают, внутри них живет давление. Так вот, оно – три бара, а чтобы сварить кофе эспрессо, нужно давление в пять раз больше.

Я не знаю, зачем это запомнила, но было ощущение, что на меня сейчас обстоятельства оказывают такое давление, что никакому эспрессо не снилось.

ВНУТРИ МЕНЯ ЖИЛ ГНЕВ. Я ЗЛИЛАСЬ НА СЕБЯ И НА ТЕХ, КТО НЕ ОПРАВДАЛ МОИ ОЖИДАНИЯ. ПРОБЛЕМА БЫЛА В ТОМ, ЧТО Я ИХ ЛЮБИЛА, А ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ПРОСТО ВЗЯТЬ И УЙТИ, ВЫЧЕРКНУВ ИХ ИЗ ЖИЗНИ, НЕ ПОЛУЧИТСЯ.

Меня всегда в таких ситуациях спасает творчество. Нырну в телефон, напишу текст – и мне получше.

Я открыла телефон и тут же увидела каскад уведомлений от разных соцсетей и мессенджеров. Я блогер, а личка у меня открыта. Мне пишут много хорошего, но и плохого пишут немало. Чаще всего плохое – это не в смысле «ах ты дрянь», а «помогите, у вас же есть аудитория».

В качестве примера: летом у нас горела Сибирь, и в сети много обсуждали тот факт, что мы не тушим лес. Люди переживали, кипели возмущением, создавали петиции. Знаете, сколько раз мне в личку прислали информацию о горящих лесах, петициях, о том, что «надо что-то делать»?

Сто семнадцать.

Я посчитала от отчаяния. Мне стало казаться, что это лично моя проблема – горящий лес… Он горит, а я бездействую.

Так вот я открыла письма, а там…

Помогите, у нас хотят построить мусоросжигающий завод; помогите, маленькая Маша без вас умрет; помогите, потерялся щенок и дети плачут; помогите, у сестры сгорел дом и все имущество; помогите-помогите-помогите…

Я отложила телефон. Никто не пишет блогерам хорошие новости. Не принято это. А плохие – пожалуйста.

Тротил чужих проблем мог рвануть в любую минуту, но моя душа была заминирована личной болью, и вот это ощущение, что хуже некуда, укутывало меня спасительным безразличием.

С моей стороны это было лакированным хамством, но я никому не ответила. Не было сил.

Почитала комментарии к своим публикациям. Много восторгов, много хейта, к которому невозможно привыкнуть. Меня поражает категоричность, с которой люди выбрали видеть во мне врага и уверенность, с которой они все обо мне поняли по моим постам. Будто я поклялась протоколировать свою жизнь, а они, детективы, сопоставили события – и не сошлось. Тогда они сразу разгадали, кто я.

Тут вон порой всю жизнь веришь человеку, а через двадцать лет оказывается, что зря. А они прочли пост от тетьки незнакомой из Сети – и привет. Все понятно им…

БЫВАЮТ ТАКИЕ ДНИ, КОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО БОГ ЗАМОТАЛСЯ И ЗАБЫЛ О ТЕБЕ. И ТЫ, МАЛЕНЬКАЯ, РАСПЛАСТАЛА ЛАДОШКИ НА ХОЛОДНОМ СТЕКЛЕ ЖИЗНЕННОГО ДЕТСКОГО САДИКА И НЕ МОЖЕШЬ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ТЕБЯ ЗАБЫЛИ, А ВПЕРЕДИ – ХОЛОДНАЯ НОЧЬ И НИКТО-НИКТО НЕ ПРИДЕТ.

Я, не вставая, открыла свой рюкзак. Из него выкатился мандарин. Муж успел сунуть мне его при прощании, и этот оранжевый путешественник проехал со мной уже два города. Я очистила его и стала задумчиво есть.

Говорят, боязнь Бога делает людей хорошими, а плохие – бесстрашные грешники.

Мне хотелось бы поговорить с Богом, так сказать, взять у него интервью. Измотала меня жизненная несправедливость – интересно, Он так и задумывал? Хочется отдохнуть в беспроблемном пространстве. Это в принципе возможно для взрослого человека? А вот тот факт, что во всех моих жизненных ипостасях не бывает одновременно хорошей погоды – это только со мной так или у всех?

Я захотела еще мандарин, полезла в рюкзак, а там больше не было мандарина, зато был конверт. Его мне дала визажистка, я заезжала к ней на макияж перед аэропортом, и, пока она крутила мне локоны, я накрутила ей нервы своими проблемами.

А она у меня верующая очень, пропускает мои новости через фильтр Божьей мудрости.

Когда я уже уезжала, она за пять минут, пока я болтала с ее сестрой, набросала что-то на листках и протянула мне конвертик:

– Я там тебе высказывания из Библии выписала. Посмотри, когда время будет. Они помогут принять.

А я и забыла. Бегом же вечно, опаздываю…

И вот я открываю конверт, и первая же фраза: «Всякий человек должен быть скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев (Иакова 1:19)».

Я зависаю. В этой фразе много ответов специально для меня. Будто Он сел напротив и дает мне то самое выпрошенное интервью.

А вот и про любовь: «Любовь долготерпива и добра… Любовь покрывает множество грехов (1 Петра 4:8)».

Я вдруг понимаю, что меня давно забрали из детского сада, а я тут устроила.

Удивительно, как иногда Бог отвечает на мои вопросы прямым текстом.

Я встала, выбросила мандариновые очистки, решительно умылась, вытрясла из души эмоциональный хлам. Жизнь продолжается, надо построить лесенку важных действий и жить по ней. Простить, помириться, перестать злиться, улыбнуться.

Я заклеила бумажный порез пластырем и посмотрела на себя в зеркало. Декабрь как декабрь. Просто чуть меньше гнева. Просто чуть больше любви.

Запасное колесо

Однажды мы с подругой ехали на машине и пробили колесо. Машина стала вилять на дороге, мы испугались, припарковались на обочине.

– Ничего, – успокоила меня подруга. – У меня есть запаска.

Она имела в виду запасное колесо, которое нам любезно помог поставить вместо пробитого сердобольный водитель грузовичка.

Уже минут через двадцать мы снова ехали туда, куда и собирались, как ни в чем не бывало, и, пережив вместе стресс, с преувеличенным восторгом обсуждали, что замена колеса, вопреки ожиданиям, – это совсем не сложно. Раз – и новое колесо. Дело нескольких минут.

Буквально на следующий день я брала интервью у мамы мальчика, у которого обнаружено неизлечимое генетическое заболевание. Маму звали Валентина. Целью интервью был сбор средств на реабилитацию ее сына.

Мы отлично поговорили под камерами, а уже потом за кадром выяснилось, что живем недалеко друг от друга, и я вполне могу подвезти ее домой.

Когда мы сели в машину, Валю будто подменили. Она на интервью говорила милые, правильные и вдохновляющие вещи, вселяющие надежду на лучшее будущее, а тут, при выключенных камерах, как-то сразу ссутулилась и говорит:

– Я так устала…

Я поняла, что вот сейчас она настоящая, и только теперь началось интервью.

ОНА РАССКАЗАЛА, ЧТО НЕ МОЖЕТ РАЗРЕШИТЬ СЕБЕ СМЕЯТЬСЯ И НАСЛАЖДАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ, ЗНАЯ, ЧТО У СЫНА СМЕРТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ.

У нее не получается отвлечься от черных мыслей, силы духа не хватает на то, чтобы не плакать при сыне, а еще она больше не верит в счастье.

А еще… Она переполнена обидами на бывшего мужа.

Нет, он хороший отец, и, когда они расходились, диагноз сына еще даже не маячил на горизонте.

То есть он ушел не от диагноза, а от нее, и не надо предъявлять ему малодушие.

Нормальный мужик, просто не получилась семья. А сына он очень любит, очень.

И когда узнал, что случилось, долго не мог поверить. Бормотал: «Надо пересдать, они ошиблись, у нас в роду все здоровы…»

Валя взяла бывшего мужа и повела к генетику. Чтобы тот, аргументируя анализами, все объяснил. Бывший муж мог не верить Вале, потому что она не врач, но генетику-то он поверит точно, он же эксперт.

Генетик не знал, что муж – бывший, они выглядели вполне себе действующей парой, сплоченной общей бедой, внезапным диагнозом ребенка.

– Это из-за меня? – побелевшими губами спросил бывший муж у генетика.

Генетик сказал, что они не должны себя винить, что сломанный ген в ДНК сына – это обстоятельства, судьба, рок, если хотите, а не «что мы сделали не так».

– Вы вполне можете родить вашему мальчику здорового братика или сестричку, – заверил генетик.

Когда они вышли в коридор, бывший муж сказал Вале, что в течение месяца организует переезд из другого города на соседнюю улицу, чтобы «быть вместе с сыном».

Еще он сказал: «Мы должны теперь быть сильными, стать командой, мы должны помочь нашему мальчику с этим справиться».

Хороший бывший муж. И отец прекрасный.

Валя смотрела на него и не могла вспомнить, почему они развелись. Потому что его слова она услышала как «давай снова сойдемся».

Он переедет на соседнюю улицу, а потом в соседнюю комнату, а потом, наверное, они снова будут вместе.

Валя помнила, что они все время ссорились до развода, но не могла вспомнить почему. Диагноз сына очень быстро рассортировал жизненные события на важные и не очень. Оказалось, что те, из-за которых они ссорились, – такие неважные, что память даже не удосужилась их запомнить.

И вот, полные надежд на воссоединение семьи, Валя с сыном ждали папу.

Он выполнил свое обещание – переехал поближе к ним. И через пару дней написал Вале, что хочет с ней поговорить.

Валя намечтала, что он будет говорить о воссоединении. Нарядилась, накрасилась, накрутила локоны. Пришла на встречу.

Бывший муж, немного волнуясь, сказал, что он женился. И что у него через пару месяцев родятся дети. Сразу двойня.

То есть он выполнил предписание генетика – родить братика или сестренку старшему сыну, – но обошелся в этом деле без Вали.

Она сидела за столом в том кафе и ощущала, как внутри разливается боль.

Валя как-то сразу вспомнила, почему они постоянно ссорились: бывший муж никогда и ни в чем ее не поддерживал. В его лексиконе почти не было комплиментов, были только претензии и замечания. То есть если Валя приготовила вкусный ужин, он мог сказать, увидев, что в раковине стоит замоченная сковорода:

– Ты умудрилась сжечь сковородку?

Это вместо: «Спасибо, милая, как все вкусно!»

Вале было очень плохо.

СЧАСТЬЕ БЫВШЕГО МУЖА РАНИЛО БОЛЬНЕЕ, ЧЕМ ЕГО МИЛОСЕРДИЕ. ПОЛУЧАЛОСЬ, ЧТО ОНА ОШИБЛАСЬ, КОГДА НЕ УДЕРЖАЛА ЕГО. А ОН УШЕЛ – И ТУТ ЖЕ НАШЕЛ СВОЕ НОВОЕ СЧАСТЬЕ.

И вообще непонятно, было ли старое счастье или весь брак с Валей был ошибкой. Ошибка в ДНК судьбы…

Вале было стыдно за себя. За то, что она в принципе могла подумать, что муж хочет к ней вернуться. Напомадилась, как школьница, надеялась. Кто же в здравом уме захочет возвращаться к женщине, которая рожает детей с синдромами и сжигает сковородки, готовя ужин…

– Нет-нет-нет. – Я долго слушала Валю молча, но тут не смогла смолчать и замотала головой. – Зачем ты берешь на себя ответственность в том, в чем не виновата? Не надо с собой так, Валь. Ты нужна сыну.

– Да это я так… Люблю иногда пожалеть себя. Я работаю с психологом, знаю, что упиваться драмой и быть жертвой людям выгодно, это такая манипуляция.

– Ничего себе, какая ты осознанная, Валя!

– Да, спасибо. Знаешь, что сложнее всего пережить?

– Что?

– Мне казалось, что я особенная. Таких, как я, больше нет. И мне плохо от того, что оказалось… меня так легко заменить. Просто вот раз – и есть кто-то другой… Прям дело нескольких месяцев… дней… часов… минут.

Почему-то ассоциативный ряд вывел меня на вчерашние события с пробитым колесом. Мы там тоже произносили это выражение «дело нескольких минут».

Валя и не знала, что у мужа есть запаска…

Мысль показалась мне страшной, я отогнала ее.

– А еще, знаешь… – Валя смотрела в окно. – Вот мы уже несколько лет живем с сыном вдвоем, боремся: реабилитации, больницы, операции, коляски. Это сейчас моя жизнь, единственная. Я знаю, что это неправильно, что я должна развиваться еще в каких-то ипостасях, но у меня, знаешь, как-то не хватает ресурса. Пока отвезешь его в школу, потом в магазин метнешься, еду приготовишь, потом за сыном – и с ним в бассейн, потом на ЛФК, затем уроки, я к вечеру с ног валюсь. Не представляю, где здесь впихнуть время на себя. Так вот… Бывший муж, у которого новые дети и новая жена, иногда, когда мы ссоримся из-за чего-то, грозит забрать старшего сына себе и при этом говорит фразу: «Ну вот что, ну вот что ты такого делаешь, чего я не смогу?»

И эта фраза – больнее пощечин. Она берет – и обесценивает всю Валину жизнь, а миссию сдувает до последней капельки энергии.

Бывший муж, наверное, не имеет в виду ничего такого плохого и уж тем более не хочет обидеть, просто говорит о том, что отвезти ребенка на плавание или к логопеду может не только Валя.

Самое страшное в этом для Вали – что он прав. Эта миссия служения своему ребенку, выдуманная ею как новый смысл, получается никакая не миссия, а просто перечень функций, которые может выполнять кто угодно.

Я опять мотаю головой.

– Нет-нет-нет, Валя, что ты такое говоришь! Ты нужна своему мальчику. Ты его главная реабилитация, ты! То, что ты – рядом, а не бассейн и тренажеры. Потому что твоя связь с сыном – его главная скважина любви, надежды, энергии и веры в себя. Кто угодно теоретически может отвезти его в бассейн, это да, но никто не заменит маму.

Мы с Валей поплакали немножко еще около ее дома, а потом она вытерла слезы и побежала к сыну. Потому что папа привезет его минут через двадцать, а у нее не готов ужин.

Я ехала домой и думала о том, что потребность быть уникальным – это, наверное, нормальная потребность любого человека.

У МЕНЯ НЕДАВНО БЫЛ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, И КАЖДЫЙ ВТОРОЙ ПОЗДРАВЛЯЮЩИЙ ЖЕЛАЛ МНЕ «БЫТЬ ТАКОЙ, КАКАЯ Я ЕСТЬ» И «ОСТАВАТЬСЯ СОБОЙ». ЭТО ОНИ О ЧЕМ? О ТОМ, ЧТО Я УНИКАЛЬНАЯ? МЫ ВСЕ УНИКАЛЬНЫЕ. НО УНИКАЛЬНОСТЬ НЕ РАВНО НЕЗАМЕНИМОСТЬ.

Пару месяцев назад мне позвонила знакомая, которая работает ведущей. Так вот, она сломала ногу и попросила провести мероприятие за нее.

А я уже сто лет не работаю ведущей, растеряла все навыки, поэтому говорю:

– Не уверена, что справлюсь.

– Лучше ты, чем пустая сцена, – пошутила знакомая.

– Ну да, в соревновании с пустой сценой я побеждаю уверенно, а вот в соревновании с профессионалами…

– Оль, в нашем бизнесе полно халтурщиков. Они напористые и наглые и стоят порой дороже профессионалов. И это обидно. Я очень хорошо понимаю, что я прекрасный профессионал, но незаменимых нет.

Я отлично справилась и хорошо провела то мероприятие, кстати. Не без форс-мажоров, конечно, но тем не менее.

Я и про писательство свое так говорю в блоге: друзья, спасибо, что читаете. Я очень рада, что вам нравится. И что, если я пропаду хоть на сутки, вы будете скучать по моим текстам. Но никаких иллюзий у меня нет. Если я так и не вернусь, например, то вы очень быстро замените эту пустоту кем-то не менее интересным. Потому что незаменимых нет. Ведущих, писателей и даже, наверное, мужей и жен.

Но я вам так скажу. Даже если у меня есть запаска, я постараюсь крутиться в этой жизни как можно дольше.

Потому что заменимость не означает, что нас не за что любить. Есть за что.

Например, за то, что мы есть.

Я все могу

Мы тем вечером очень долго гуляли с детьми. Ну правда долго – больше трех часов. В последние полчаса они придумали догонялки по сугробам. Бегали, прыгали, макали друг друга в снег. Мокрые все насквозь. Пока носились, вспотели – и выпили всю воду, которую мы взяли с собой.

Собираясь на прогулку, мы всегда берем бутылочку 0,33 с розовой крышкой, Катину любимую. Вот никакую другую бутылочку Катя (ей пять лет) не признает категорически – только с розовой крышкой.

Вот ее и выпили.

Я стала загонять детей домой. Ведь мокрые же – снег во время игрищ попал и за шиворот, и в сапоги. Дети отказывались наотрез. Мокрые, но румяные, они кричали: «Ну еще минуточку-у-у!»

И так все полчаса.

Наконец я проявила строгость и топнула ногой. И через пять минут мы ввалились домой. Голодные, холодные, мокрые.

Я была сосредоточена: у меня «мильон дел». Всех раздеть. Надеть сухое. Мокрое рассортировать: грязное – в стирку, не грязное – в сушку, голодное – на кухню, ужинать.

Плюс я сама носилась вместе с ними, и, если честно, я тоже мокрая и голодная.

Я бегаю по квартире как электровеник: развешиваю шапки и варежки, запускаю стирку, на плите уже разогревается плов – надо помешать, чтоб не пригорел.

Катя в этот момент решает налить в свою любимую бутылочку (с той самой розовой крышкой) воды.

У нас на кухне кулер. Она стала наливать, но не рассчитала и перелила. Дернулась – и вода разлилась вокруг кулера.

– Ой, мам, я разлила, вытри тут, пожалуйста… – зовет растерянно Катя.

– Ага, сейчас. – Я мешаю плов.

Катя идет вылить из бутылочки лишнюю воду в раковину, но неудачно наклоняет бутылку, вода проливается около раковины.

– Ой, мама, я и тут разлила, прости. Вытри, пожалуйста…

– Ага, сейчас. – Я закидываю джинсы сына в стирку, вытащив из карманов ключи и конфеты. Параллельно вытираю воду около кулера.

Теперь Катя идет к кулеру долить разлитое.

Я решаю ей помочь. Наливаю нужное количество, нетерпеливо протягиваю бутылку – на, бери.

Через пару секунд я выпускаю ее из рук, не убедившись, что Катя взяла ее, а Катя отвлеклась на платье и не взяла. Бутылка падает на пол и выливается…

– Ну Катя! – в сердцах восклицаю я. В этом возгласе и осуждение, и раздражение, и усталость.

Мол, сколько можно! Ты за минуту трижды пролила воду! У меня миллион других дел, кроме как ходить за тобой по дому и воду вытирать.

Я не произнесла это все дословно, но с таким чувством сказала: «Ну Катя!» – что она все поняла.

Я вытираю очередную лужу и говорю дочери сердито:

– Наливай давай, только аккуратнее.

А Катя в ответ:

– Мам, налей ты, я не смогу. Я три раза не смогла… Я, кажется, ничего не смогу.

ЗНАЕТЕ, Я ВСЕГДА ГОВОРЮ: МАТЕРИНСТВО – ЭТО БЫТЬ РЯДОМ С РЕБЕНКОМ НЕ КРУГЛОСУТОЧНО, А В САМЫЕ ВАЖНЫЕ МОМЕНТЫ: КОГДА БОЛЬНО, КОГДА СТРАШНО, КОГДА ОДИНОКО, КОГДА ПЛОХО.

Я вдруг услышала в голосе пятилетнего ребенка такое глобальное разочарование в себе и обреченность, что мне стало не по себе. Просто невероятно, как она расстроилась! Вот прямо солдатиком на моих глазах спрыгнула в пропасть комплексов!

Я отложила все дела (мокрую тряпку, лопатку для сковородки, нерассортированные вещи), присела на колени и посмотрела дочери в глаза:

– Ты все сможешь. Слышишь? ТЫ СМОЖЕШЬ ВСЕ. А если что-то не получится, то попробуешь снова и сможешь со второй попытки. С третьей. С седьмой. Но ТЫ СМОЖЕШЬ. Никогда и никому не отдавай веру в то, что ты можешь. Ты можешь все, Катя! Повтори!

– Я могу все!

– Именно так. Бери бутылочку и налей воды.

Катя послушалась и налила воды. Она все время оглядывалась на меня, я ее страховала, но у нее получилось.

– Ну? Что я говорила? У тебя получилось!

– Это потому, что ты была рядом.

– Катя, я всегда буду рядом, даже если не стою в шаге от тебя. Вот смотри.

Я вылила воду в цветок и снова протянула дочери бутылочку.

– Катя, налей воды снова!

А сама в это время вышла в коридор. Катя налила.

– Ну! Вот видишь. Я рядом, Кать. Всегда. Вот тут, – я похлопала ее по сердечку. – Даже если я в соседней комнате или на другой планете. Я рядом. Поняла? Запомнила?

– Да.

– Что самое важное ты запомнила?

– Ты всегда рядом. Я все могу.

– Умница.

– Ты сожгла плов…

– Да, Кать. – Я слышу запах подгоревшего риса и мяса и смеюсь. – И это тоже я могу…

Полтора часа

Есть такой старый фильм с Робином Уильямсом в главной роли – «Этим утром в Нью-Йорке».

Там про мужчину, Генри, кажется, который внезапно узнал на плановом медицинском осмотре, что у него в мозгу аневризма.

А мужчина был такой склочный, язвительный, ябеда, вечно писал негативные отзывы, все его раздражало.

И вот он стал ругаться с врачом: «Сколько мне осталось? Сколько?» Врач был вообще случайный, на подмене, и ничего не должен был ему говорить, но Генри его так достал, что он ляпнул: «Девяносто минут».

Просто увидел в журнале заголовок «Девяносто минут готовится индейка» – и вот ляпнул.

Весь фильм Генри пытается исправить ошибки, которые наворотил по жизни, за оставшиеся полтора часа. С женой, с которой у него холодная война, с сыном, которому он не простил, что тот выбрал танцы, а не юриспруденцию, с братом…

ПОЛТОРА ЧАСА – ОЧЕНЬ МАЛО, ЧТОБЫ ИСПРАВИТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ, НО ВПОЛНЕ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ ЗАДУМАТЬСЯ О НЕЙ И ЗАМЕТИТЬ, КАК МНОГО НУЖНО ИСПРАВИТЬ.

Перед Новым годом вокруг меня каждый год (каждый!) такая концентрированная движуха, будто люди за полтора часа пытаются наверстать то, до чего руки не доходили весь год.

Я всегда поражаюсь: почему это все надо делать в последний момент? Почему 29 декабря? Будто Дед Мороз – это такой строгий экзаменатор, который придет и спросит: «Ну что ты там?» А потом влепит «неуд» в жизненную зачетку.

А ведь это просто день, после которого во всяких заявлениях в графе «дата» мы будем писать новые цифры – и все, а 31 декабря – это просто четверг, а не экзамен.

В том фильме есть классный момент, когда врач пытается понять, все ли с пациентом Генри в порядке, и спрашивает:

– Какой сегодня день недели?

А Генри отвечает с грустью, будто прозревает:

– Господи, я столько их потратил зря, этих дней недели…

В фильме есть забавная фраза, мне она нравится: «Все семьи нормальные, пока их хорошенько не узнаешь». Ха-ха, воистину так.

А еще врач, у которой сложный жизненный надлом и вообще худший день в жизни. Ей очень плохо, она звонит маме и говорит правду:

– Мам, сегодня худший день в моей жизни.

А мама:

– Когда ты мне выпишешь лекарства? Когда? Ты же врач!

– Мам, я по другому поводу…

– По какому другому? Где мои лекарства?

Нет поддержки, нет. А так хочется…

Робин Уильямс снялся в этом фильме незадолго до смерти. Говорят, этим фильмом он попрощался со всеми. Передал нам с экранов очень важную мысль.

Генри спросил врача:

– А как бы вы прожили свои последние девяносто минут?

Она ответила:

– Я бы попыталась стать счастливой.

Он улыбнулся и подарил ей свои часы, которые отсчитывали его девяносто минут. Как бы сказал: «Ну так займитесь этим просто так, не потому, что живете последние полтора часа».

Хороший фильм. Он для меня про то, что жизнь не должна быть имитацией счастья. Про то, что любить человека – это замечать его чувства, слышать его слова, уважать его желания.

А еще он про то, что не надо откладывать ничего на потом, чтобы не пришлось жить концентрированно последние полтора часа. Жить надо прямо сегодня, потому что вторник, а не потому, что скоро Новый год.

Займитесь счастьем просто так…

Новое море

Я выросла на Балтике. Балтика – это холодное море. Примерно восемнадцать градусов.

Я всегда долго вхожу в воду, медленно привыкаю. Зайду по колено, постою. Потом еще шаг, еще и еще.

Для меня это холодная, леденящая реальность. Я ее впитываю по шажочку, а не одним махом. Я знаю, что, когда привыкну, полюблю ее, буду долго плавать и не захочу выходить. Но пока привыкаю, испытываю стресс. Иногда подвываю, иногда мычу сама с собой: «А-а-ай, как холод-д-д-дно».

Аня сейчас проживает свежий развод.

– Я в порядке, – часто говорит она. Хотя всем понятно, что это не так.

НЕТ НИЧЕГО БОЛЕЕ ОЧЕВИДНОГО, ЧЕМ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ОБИДЕЛСЯ, НО ГОВОРИТ, ЧТО НЕ ОБИДЕЛСЯ. И ЧЕМ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ В ПОРЯДКЕ, НО УВЕРЯЕТ, ЧТО В ПОРЯДКЕ.

Мы с Аней покупаем кофе.

– Вам с сиропом? – спрашивает бариста у Ани.

– С, – отвечает она.

А он не расслышал это «с» и решил, что без. Сделал без сиропа.

Аня попробовала свой кофе и говорит:

– Вы как мой бывший муж – тот тоже никогда меня не слушал. Наверное, у мужиков уши внутрь.

Я молчу. Бариста, конечно, вообще ни при чем. За что его обижать?

Или едем с ней в метро. Там на экране показывают сюжет про собачку.

– Я тоже хотела собаку, лабрадора, но ему весь брак было плевать, чего я хочу. Знаешь, что он сделал в день развода? Купил собаку. Угадай какую?

– Догадываюсь.

– И в соцсеть выложил. Угадай, кому этот контент адресован?

– Нютик, если ты хочешь собаку, почему не купила себе лабрадора?

– Я не хочу уже.

Я знаю, что развод по уровню стресса равен потере. Ну, то есть боль от развода с мужем равносильна боли, какая была бы, если бы он умер. Это очень страшная мысль на самом деле. Но нужно входить в новую холодную реальность. По шажочку. Привыкнуть к ней и полюбить. И выходить не захочется.

Я как-то смотрела фильм о принятии новой реальности. Он такой… артхаусный, но мне очень зашел. Просто я смотрела его после похорон близкого человека, и мне казалось, что он снят немножко про меня.

Там у мужчины умерла жена, и он писал письма в вендинговую компанию. Это та компания, которая аппараты ставит со сладостями: газировкой, круассанами, конфетами.

Вот один аппарат стоял в больнице в отделении интенсивной терапии – там, где пытались спасти его жену после аварии, но не смогли.

Парень этот, вдовец, так подробно-подробно писал им: «Уважаемая вендинговая компания, ваш аппарат, расположенный по адресу… не выдал мне конфеты, хотя я оплатил их. Наверное, это не так важно, но десять минут назад у меня умерла жена, и я очень хотел те конфеты».

Он еще описывал в этих письмах свою жизнь, и было понятно, что он не в порядке. Хотя сам он при этом сидел в офисе, в костюме, весь такой обычный менеджер, внутри шел процесс разрушения старой реальности и принятия новой, к которой надо привыкнуть. Стоять и мерзнуть, знать, что войти в новое все равно придется. И не сопротивляться этому.

В том фильме он еще делал много странных вещей. Например, дергал стоп-кран электрички. Ни с того ни с сего. Или технику разбивал. Бегал по пляжу, махал руками, как чайка. Танцевал на улице. Ну, всякое.

А в конце становится ясно, что с ним нормально все, просто он так учился дышать без нее.

НИКТО ЖЕ НЕ ЗНАЕТ, КАК ПРОЖИВАТЬ ГОРЕ ПРАВИЛЬНО. ГЛАВНОЕ – ПРОЖИВАТЬ. ГЛАГОЛ ДЕЙСТВИЯ. ЖИВИ, КАК ПОЛУЧАЕТСЯ.

– Знаете что? – рассердился тогда бариста на Аню. И хотел еще что-то сказать, гневное, но я стояла за ней, помотала головой и умоляюще сложила руки.

– Просто добавьте сироп, – тихо попросила я.

Он услышал. Понял, что Аня… ну, тяжело ей. И сделал кофе с сиропом. Спасибо ему.

Когда кто-то ведет себя непривычно, необычно, делает какие-то странности, я не спешу с осуждением или высмеиванием. Я сразу думаю, что он, наверное, привыкает к своей новой Балтике. Ему сейчас «ай-как-холод-д-д-дно». И никак не согреть его, можно просто побыть рядом, подождать, когда он полюбит свое новое море. И добавить сироп, чтобы было чуть слаще.

Яблоко

Когда Наташе было пятнадцать, она стояла на перекрестке и собиралась перейти дорогу. В этот момент прямо у нее на глазах на большой скорости столкнулись две машины. В той аварии были погибшие.

Наташа тогда даже помогала спасать раненых, автоматически выполняла чьи-то команды. Этот эпизод навсегда врезался ей в память.

Наташа давно выросла, вышла замуж, родила троих детей. Но у нее с того времени пунктик: они с мужем оба водят автомобиль, но никогда не находятся в нем вместе. Потому что Наташа знает, что по статистике автомобиль – самый опасный вид транспорта, и не может забыть насколько.

Люди обычно боятся самолетов, но на дороге гибнет каждый день столько людей, что представить страшно.

Поэтому если случится авария, то пострадает только один из них – Наташа или муж – и дети не останутся сиротами. Это, конечно, странно выглядит в глазах других людей. А Наташа считает, что это решение вполне справедливо и оправдано здравым смыслом.

Припаркуем историю Наташи на минуту.

Муж Милены болен раком. Давно и серьезно. Борьба идет уже несколько лет.

Они вместе прошли очень сложный путь. Сначала мужу долго не могли поставить диагноз, лечили от другого. Потом диагностировали рак желудка с метастазами в брюшине.

Начали лечение. Химиотерапии. Операция. Ремиссия. Выдох.

Потом он вернулся. В смысле, рак. Метастазы уже и в легких.

Опять химия. Прогнозы разные. Надежда точно есть.

Сейчас они проходят очередную химиотерапию. Я говорю во множественном числе, потому что Милена – хорошая жена и всегда рядом. Это испытание они проходят вместе.

БОЛЕЗНЬ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛА МУЖА МИЛЕНЫ. СДЕЛАЛА ЕГО ТРЕВОЖНЫМ, ХМУРЫМ, РАЗДРАЖИТЕЛЬНЫМ. РАНЬШЕ ОН БЫЛ СОВСЕМ ДРУГИМ. ВЕСЕЛЫМ, ЛЕГКИМ, АКТИВНЫМ.

Сейчас он боится выходить из дома. Химиотерапия разрушила ему иммунитет: заболеть теперь очень просто, а вылечиться сложно. Поэтому пока давай посидим дома – минимизируем риски.

Милена сидит дома вместе с Максом. Считает, что странно это будет выглядеть, если муж дома борется с раком, а она зажигает где-то. А еще Макс боится, что она «принесет вирус из метро». Поэтому если можно не ходить, лучше не ходить…

Дома скучно. Ничего не происходит. Они разговаривают о симптомах рака, о пригоревшей каше и о проверке счетчиков. Тоска.

Когда кто-то звонит и спрашивает «Как дела?», Милена отвечает, как Макс. Потому что все их дела – это его болезнь.

Им нужно было достать правильные витамины. Милена спросила: «У тебя нет никого, кто поможет?» Я достала. Милена в тот же день подъехала забрать.

– Милеш, как ты? – спрашиваю я.

– Макс нормально, тромбоциты вот низкие были, при таких химию нельзя. А нам уже пора, там же важна регулярность. У него же низкодифференцированый рак, агрессивный очень. Но мы пересдали – и все вроде хорошо, готовимся вот к очередной химии. Во вторник…

– Ясно, а ТЫ как?

Милена вдруг поднимает на меня наполненные ужасом глаза.

– Она меня победила, Оль.

– Кто «она»?

– Его болезнь. Сожрала меня. Ну посмотри, что со мной стало.

– Слушай, ты похудела, тебе идет…

– Перестань, а? – Милена морщится, как от зубной боли. – Я сейчас уйду, если ты будешь чушь нести. Я не похудела, а высохла. Знаешь, как яблоко. Если его оставить на подоконнике, оно скукожится, состарится, соки из него уйдут. Вот этому яблоку ты сейчас говоришь «похудела».

– Прости. – Я смущаюсь, потому что не знаю, что говорить правильно.

– У меня вопрос, Оль. Что ты подумаешь обо мне, если я уйду от Макса? Вот сейчас уйду, после очередной химии, в разгар болезни.

– Ну-у-у. – Я так боюсь опять что-то ляпнуть, что молчу, но получается еще хуже. – Подумаю, что что-то случилось…

– Все, я ухожу. – Мила порывисто встает со стула. – Не надо говорить вежливые и обтекаемые фразы. Скажи правду!

Я молчу.

– Все, ясно. Пока. – Мила выходит из-за стола.

– Я подумаю, что это немножко предательство, – выпалила я.

Мила зло смотрит на меня.

– Хорошо. – Я сдаюсь. – Без «немножко». Моя первая реакция будет – ощущение, что это предательство. Но мир слишком сложный, не черно-белый. Вторая моя мысль будет такая: «Раз она так поступила, значит, у нее были причины».

– А нет причин. Я просто больше не могу.

– Ну, это тоже причина.

– Мы семь лет в этом, Оль. Семь лет рак моего мужа – это несущая конструкция нашего брака. Вчера у меня был нервный срыв. Из-за фильма. Мы с ним любим скачать кино и посмотреть фильмец, пока дети спят или в школе. Так вот вчера я сделала попкорн, а он скачал фильм про… рак. Документальный какой-то. И у меня нервный срыв. Я сначала орала на него, а потом зачем-то вытряхнула попкорн в окно. В состоянии аффекта. Кино – это единственная отдушина. Возможность прожить два часа не в диагнозе, а чьей-то другой жизнью. А он и в эту, другую, жизнь подсовывает мне свой рак. Я так кричала на него. Представляешь?

– Ты? Кричала? Нет, не представляю.

– Будто это была не я. А это и была НЕЯ. Кажется, я больше не могу.

– Не можешь что?

– Жить так не могу. И уйти не могу. Вот ты спрашиваешь, как я? Вот так. «МИЛЕНАНЕМОГУ».

– Ну, раз живешь, значит, можешь?

– Я чувствую себя такой сволочью, когда даже думаю об уходе. Но я правда об этом думаю. Нет сил больше. Нет ресурса. Я совсем не понимаю, где их взять. Его болезнь сожрала и меня. Она победила. Но если я уйду, я себя не прощу. Я тогда НЕЯ. Предатель. Сволочь. Дрянь. Значит, выбора нет. Надо остаться. А как? Если каждый день кажется наказанием и немножко убивает меня. Макс совсем другой. Может часами рассказывать, где болит, как болит. Это основное событие в его жизни. А меня уже трясет от этой информации. А самое страшное знаешь что? Что это навсегда. У него рак. Его не вылечить на сто процентов. Даже если он будет в ремиссии, он будет внутри. То есть всю жизнь придется жить в напряге, в страхе. Когда я думаю об этом, хочу в окно…

Я не знаю, что сказать.

ЖИЗНЬ ОЧЕНЬ НЕОДНОЗНАЧНА. БЕЛОЕ НИКОГДА НЕ КИПЕЛЬНО-БЕЛОЕ, А ЧЕРНОЕ НИКОГДА НЕ ОЗНАЧАЕТ ТОЛЬКО ТЬМУ. ЛЮДИ СМОТРЯТ НА ЛЮБУЮ СИТУАЦИЮ С РАЗНЫХ КОЛОКОЛЕН РАЗНОЙ ВЫСОТЫ.

Глядя на Миленину колокольню, все видят болезнь ее мужа и ее служение, а саму ее не видят. А она с этой колокольни уже вниз смотрит и жалеет, что она низковата для полета в вечность.

Я рассказываю Милене про Наташу, ту, которая никогда не садится с мужем в одну машину.

– К чему ты? – не понимает Милена.

– К тому, что многим Наташа кажется странной. А она знает, что делает. Если машине суждено попасть в аварию, то один их них спасется. Я к тому, что твой возможный уход – это не обязательно предательство. Просто болезнь – это же авария. Авария, в которую попала вся семья. И живет в ней много лет. Может, просто пришло время выбирать, и ты вынуждена выбрать себя и выйти из авто. Хотя бы для того, чтобы поднимать детей. Потому что если остаться там, то твоих сил не хватит на всех. Такое тоже может быть. И вы вдвоем сойдете с дистанции в этой аварии. А по отдельности больше шансов выжить.

– Но люди вокруг этого не поймут. Осудят.

– Они и не должны. Поймут только те, кто попадал в аварию…

– А себя как простить?

– Слушай, ты же не бросаешь его. Ну, в смысле, не отказываешь ему в помощи. Просто меняется его статус, и у тебя появляется личное пространство. В котором нет рака. Ты заслужила это пространство.

– Ну он же не виноват, что болен.

– Конечно, не виноват. И ты не виновата. Никто не виноват, что болен. Но любая болезнь – это трансформация. И Макс сейчас другой. Сложный, смотрящий вглубь себя, не интересующийся ничем, кроме рака. А ты-то не больна. А живешь так, как будто его метастазы – в тебе. Не надо две жизни класть на плаху одной болезни. Ты гораздо лучше сможешь ему помочь, если будешь в ресурсе. А для этого тебе нужно иметь возможность отдыхать: от диагноза, обязательств, от него. Это можно в принципе сказать про любого человека, а для того, кто живет как ты, это особенно актуально. Вот увлечения какие-то, хобби… Не знаю, ты же на танцы ходила. Ходишь?

– Какие танцы? Шутишь? Сил нет.

– Так и не будет, ты же все скважины закрыла. Открыт люк, куда усвистывает энергия. А восполнять как? Необязательно уходить от мужа. Просто выйди из этой машины. Выбери себя. Время пришло. Ты будешь рядом, когда нужна ему, но когда нет химии или операций, ты будешь там, где много воздуха и вдохновения. Это как… Ну, выйти из больничной палаты и подышать. Ты заслужила. Такой сомнительный подвиг – умереть на коврике его койки в приступе самопожертвования. Он не оценит. И дети не оценят.

– Авария, говоришь… – Милена задумчиво смотрит перед собой. – Танцы, говоришь… Пандемия же, ничего не работает. Макс говорит: если можно не ходить, лучше не ходить.

– Он прав. Ему лучше. А тебе? А если ты с ума сойдешь, это тоже лучше? А это, видимо, в комплекте идет с домоседством и гарантированным отсутствием вируса. Где ты, Милен. Где ТЫ? Найди себя, верни на игровое поле. И не пешкой, а королевой ситуации. Яблоку надо вернуть соки, и об этом может позаботиться само яблоко. Пока больше некому.

– Спасибо за витамины, Оль.

– Пожалуйста. Обращайся. – Я кивнула на коробочку. – У меня девочка знакомая в фармацевтике.

– Я не про эти. Я про разговор…

– А. Ну за ними тоже обращайся. Иногда просто поговорить с тем, кто не обесценит, вставляет круче любых витаминов. Я таких собеседников называю люди-витамины.

– У меня сегодня в этом плане прям комбо, витаминный заряд, – смеется Милена.

Так приятно слышать ее смех.

– Милена, как ты?

– Я? Знаешь, лучше.

– Вот. Вот это правильный ответ. Я сначала спросила «Как ты?», а ты рассказала про тромбоциты у Макса. А на вопрос «Как ты?» надо отвечать, как ТЫ. А чтобы было, что ответить, надо, чтобы была ты. И твоя жизнь.

– Знаешь, – говорит Милена уже в дверях. – Я в детстве сожрала всю упаковку аскорбинок, чтобы не заболеть перед соревнованиями. Думала, чем больше витаминок, тем больше шансов. И заболела все равно. Понимаешь?

– Так ненавязчиво меня еще никто не отшивал, – смеюсь я.

Очень важно в любых жизненных обстоятельствах жить так, чтобы было что ответить на вопрос: «Как ТЫ?»

Костюм

Я была подростком лет шестнадцати или семнадцати и самой прилежной в мире девочкой, пока не случились первые влюбленности.

Мама не пускала меня на свидания с мальчиками. Считала, что мне рано.

– Ты не пускаешь меня на свидания! – ныла я.

– Только с мальчиками, которые мне не нравятся, – возражала мама.

– А тебе все не нравятся. Даже отличники!

Я злюсь. Бунтую. Сбегаю на свидания обманом.

Однажды мы даже подрались с мамой в прихожей. Ну как подрались… Мама схватила меня за плащ, а я пыталась вырваться и вырвалась, но плащ порвался по шву в районе рукава.

– Вот и ходи оборванкой! – кричала мама вслед, в закрывающиеся двери лифта.

Сложные времена. Денег нет. Мама работает на двух работах, но не хватает ни на что. Вечно еле сводим концы с концами.

Папа периодически устраивается на работу, но его тут же увольняют. За пьянство. Он пьет лихо, постоянно и обреченно, но при этом уверен, что в любой момент может бросить. Все как у профессиональных алкоголиков.

Я мечтаю о море, платье и новом плаще. Этот – штопаный, и шов на рукаве заметен.

Одни капроновые колготки ношу месяцами. Когда умерли бабушка и дедушка – папины родители, с которыми я жила все свое детство, – вопрос наследства возник не сразу: все проживали серьезный стресс из-за того, что вмиг кардинально поменялись судьбы большого количества родственников.

Например, моя. Я резко переехала в большой город из маленького, стала жить с родителями, пошла в новую школу.

Когда прошло время и все немного адаптировались к ситуации, вопрос наследства окончательно назрел, и папа полетел его делить в маленький город.

Там были квартира, дача, машина. Это все теперь принадлежит двум братьям, один из которых – мой папа.

Мама замерла. Если обналичить половину этого наследства в деньги, можно закрыть все финансовые дыры, сделать ремонт в квартире и прожить какое-то время без панического безденежья.

Мама ждала папу, предвкушая финансовое… облегчение собственной участи. Эта участь называлась «я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик».

МАМА УСТАЛА БЫТЬ СИЛЬНОЙ, ДОБЫТЧИКОМ. ОНА ПРОСТО ХОТЕЛА НА РУЧКИ, НО ХОТЕТЬ НА РУЧКИ – ЭТО СЛАБОСТЬ, НЕ СВОЙСТВЕННАЯ СИЛЬНЫМ ЛЮДЯМ. ПОЭТОМУ МАМА СКРЫВАЛА, ЧТО ХОЧЕТ ЭТОГО, ДАЖЕ ОТ САМОЙ СЕБЯ.

Папа вернулся с дележки наследства с ковром и сервизом. И все. Никакого облегчения, в общем, не случилось. Мама плакала. Нет, даже выла. Ковер? Сервиз? И все? А деньги?! Очень нужны деньги.

Папа был пьян. Бормотал что-то про деньги, но не разобрать. Мама поняла, что его киданули. И не просто киданули, а с треском. Кинули в него ковром и сервизом. И кто? Собственный брат!

Мама в приступе бешенства позвонила папиному брату.

– Как ты мог? – кричала она в трубку. – У нас же дети! Ты не его кинул, ты детей кинул!

Оказалось, что все не так, как кажется. Они договорились, что брат будет высылать отцу его долю по мере возможности. Заработает – отправит. Заработает – отправит. То есть деньги будут, но размазанные во времени невнятными необязательными траншами. Это лучше, чем ничего, но хуже, чем половина наследства.

Мама положила трубку. Ну вот почему в ее жизни все так: счастье размазано во времени невнятными необязательными траншами. От этого его как-то совсем не заметно в общем временном массиве, и большую часть жизни мама ощущает себя несчастной.

Спустя месяц брат выслал отцу деньги. Папа ходил на почту снимать их со сберкнижки и на обратном пути купил мне огромную шоколадку.

– О, – удивилась я, увидев шоколад, ведь папа обычно ничего мне не дарил. – Откуда у тебя деньги?

– От верблюда, – засмеялся папа.

Я пошла и рассказала маме про верблюда.

Я не хотела закладывать отца, думала, мама обрадуется, что брат не обманул.

Да и просто, когда папа был пьян, мы с мамой дружили против него – это была тактика выживания: объединить истерики, рассредоточить злость.

Но мама в ответ на мою новость рассердилась и нахмурилась.

– Что не так? – не поняла я. – Здорово же, что дядя потихоньку выплачивает долг.

– Ты что, не понимаешь? Он их пропьет! – мама сказала это с такой злостью, будто это я виновата в папиной болезни.

– Может, мы у него попросим, и он нам их отдаст? – предложила я.

– Ага. Много он тебе отдал?

Мама решительно пошла на кухню к отцу. Я услышала громкую ругань: значит, сейчас поорут до вздувшихся вен, а потом будут нервно курить каждые пять минут и пить валокордин.

– Что вы орете? – Я вбежала на кухню разнимать родителей.

– Мама украла мои деньги! – сказал папа.

– Не украла, а забрала. Надо же на что-то жить. И это не твои деньги. Ты когда в последний раз покупал дочери что-то? Это ее деньги.

– Отдай! – взвизгнул папа. – Это мои деньги! Мое наследство. Мне нужен костюм. Я устроился на работу. Там дресс-код. На эти деньги я куплю костюм, а уже с зарплаты…

Я услышала про костюм. Костюм – это надежда. Это про какую-то настоящую работу, где дресс-код, начальник и зарплата. Это про нормальную жизнь, где мой папа – не спившийся алкоголик, а сотрудник компании, который ходит на работу в настоящем пиджаке и брюках.

– Ты врешь! Врешь! Никакой костюм ты не купишь, ты купишь водку. – Мама, растрепанная, взбешенная, не собиралась отдавать добычу.

Она совсем не верила в папу, совсем. Наверное, потому, что вера работает на топливе поступков. Постоянное разочарование прохудило мамину веру, и внутри больше нет ни грамма надежды, только злость.

МАМА ДАВНО ЖИВЕТ С КОЛЛЕКЦИЕЙ НОЖЕЙ, ТОРЧАЩИХ В СПИНЕ ПО САМУЮ РУКОЯТКУ. ЭТО МЕТАФОРА, КОНЕЧНО. КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ОНА РЕШАЛА ПОВЕРИТЬ ПАПЕ, ПАПА ВСАЖИВАЛ ЕЙ В СПИНУ ОЧЕРЕДНОЙ ПОСТУПОК-НОЖ. ТАК ГЛУБОКО И БОЛЬНО, ЧТО МАМА БОЛЬШЕ НЕ ЖДЕТ ОТ НЕГО НИ ДЕНЕГ, НИ ХОРОШИХ ПОСТУПКОВ, НИ КОСТЮМОВ.

А мне шестнадцать. Я постоянно влюбляюсь, и в меня – влюбляются. И мама не пускает меня на свидания. Хочется, чтобы все вокруг влюблялись, потому что любовь, очевидно, лучше ругани. И пусть мама тоже влюбится и займется уже своей жизнью, а в мою не лезет.

Думаю, папе без поддержки никогда не выкарабкаться из ямы. Конечно, он сам себе ее вырыл, сам упал и сам страдает, но…

Вдруг он правда хочет все исправить и купить костюм? Костюм – это заявка на «я хочу начать новую жизнь». Очень сложно начинать ее под аккомпанемент криков: «Ничего у тебя не получится».

Папа купит костюм, его возьмут на работу, и он вот такой – успешный и в костюме – снова понравится маме. Они влюбятся, а у меня будет нормальная семья.

Я подошла к маме и сказала почти по слогам, холодно, твердо и решительно:

– Это его деньги.

– Он пропьет.

– Это останется на его совести.

– У меня прохудились сапоги. У тебя нет плаща. – Мама вдруг заговорила хнычущим голосом.

– Дай ему шанс.

– Он обманет.

– А вдруг нет? А вдруг он купит костюм? И все изменится!

– Не купит.

– Купит. – Я верю в папу. – Отдай ему деньги.

– Нет.

– Ты же минуту назад сказала, что это не его, а мои деньги. Отдай их мне, и я отдам их ему!

– Нет. – Мамино «нет» становилось все более неуверенным.

– Отдай деньги папе.

В кухне воцарилось тягучее молчание.

Мама тяжело дышала и выглядела так, будто готова меня послушаться, но не до конца решилась.

– Отдать? А я с чем останусь?

Я тогда не могла сформулировать ответ. Мне шестнадцать, я еще не умею говорить складно. Тут нужна какая-то важная фраза, но я не могу ее придумать.

Я просто выдираю у мамы из рук деньги и отдаю отцу. Мама плачет, психует, нервно курит каждые пять минут и пьет валокордин.

Та ситуация снилась мне много раз. Мама заглядывала ко мне в сны и спрашивала: «А я с чем останусь?» Я просыпалась и искала правильный ответ.

Вот прошло десять лет, потом еще десять. Все давно пережито и забыто, но… Я недавно нашла его. Тот ответ. Он завалялся в совсем другой ситуации, очень похожей на эту, но она не про деньги. Я его поймала.

Мамы давно нет, и я не могу ей его вернуть, поэтому жду, когда она опять придет в мой сон и спросит, отдавая папе папины деньги:

– А я с чем останусь?

И я отвечу:

– С осознанием правильного поступка, мам.

Это осознание ценнее денег, выше обид и важнее справедливости. Понимаешь? Папа не купил костюм, а пропил те деньги. Это были его деньги, его выбор, на что их потратить, и его ответственность.

А с тобой, мам, осталась твоя правда и чистая совесть. На них, конечно, не купишь ни сапоги, ни плащ, зато…

Зато я не мучусь чувством вины, что мой папа остался без костюма (трамплина в новую жизнь) из-за нас. Что плащ и сапоги нам оказались важнее, чем протянуть руку поддержки человеку в беде.

Нет, не оказались. Я дала ему шанс, а он конвертировал его в спирт. Теперь у меня есть новый опыт и новый нож в спине, зато нет чувства вины. Нормальная сделка.

Мама устроилась на третью работу, а я – на свою первую. Очень хотелось те пресловутые сапоги. И плащ. И выжить.

Но, несмотря на новый опыт, фраза все равно актуальна. Мне до сих пор кажется, что человеку в беде очень важно показать, что ты веришь в его новый костюм…

Невкусный торт

Я купила торт. Дорогой. На заказ. На картинке он выглядел отлично, а на деле – ну так. Странно. На вкус – вообще приторно-сладкий, невозможно есть. Все поковыряли в тарелках и отложили. Никому не понравилось.

Я заплатила деньги молча. Восемь тысяч рублей. Ну честно – недешево.

Со стороны кондитера не было запроса на критику, поэтому я не давала обратную связь. Он спросил только:

– Торт привезли вовремя? Не помяли?

– Вовремя, – ответила я. – Не помяли.

Вот и все. Поговорили.

За восемь тысяч я купила себе знание, что к этому кондитеру я больше ни ногой. И если кто-то спросит: «Что это за торт?» – я отвечу: «Это от вот этого кондитера. Не рекомендую».

Вдруг спустя неделю кондитер спросил: «Ну как вам торт?»

Я обрадовалась. Мне не хотелось его обижать, но дать развивающую обратную связь хотелось.

Я сказала: «Знаете, он был слишком сладкий, приторный, ягоды совсем не чувствовались» – и прислала фотку, где у гостей полные тарелки несъеденного торта.

Кондитер ответил: «Спасибо вам, что делаете меня лучше». И на следующий день прислал мне палетку зефирок ручной работы, нежных и вкусных, с запиской: «Дайте мне еще один шанс» – и макарунки (пироженки такие), где был принт в виде кота из «Шрека» с большими глазами, типа извиняется.

Я рассмеялась. И с радостью дала и второй, и третий шанс, потому что все мы – люди, созданные для ошибок, по ступенечкам которых идем к осознанности.

Я ТОЖЕ ЖИВОЙ ЧЕЛОВЕК И МОГУ ОШИБАТЬСЯ. И Я ХОЧУ, ЧТОБЫ, КОГДА Я ОШИБУСЬ, У МЕНЯ БЫЛ ВТОРОЙ ШАНС. ЭТА МЫСЛЬ ГРЕЕТ МЕНЯ И ПОМОГАЕТ СПРАВИТЬСЯ СО СТРАХОМ ОШИБОК.

Этот текст не про кондитеров, а про то, что, если бы люди умели разговаривать про свои чувства с уважением к чужим границам и эмоциям, мы бы не так боялись ошибаться и спрашивать про свой торт: «Вам понравилось?»

Потому что невкусный торт – это не гарантированный скандал, пятно на репутации и минус один клиент, а возможность узнать свои слабые места, стать лучше и лояльность, основанная на уважении при виде того, как человек использовал шанс исправить свою ошибку.

Я читала как-то интервью с Сильвестром Сталлоне, в котором он рассказывал про своего пса Буклиса.

У Сталлоне в жизни был совсем безденежный период: двадцать шесть лет, нет работы, денег, перспектив – зато есть одни штаны, спадающие с него от того, что Сильвестр худющий и вечно голодный, и еще есть пес, который любит его безо всяких условностей.

И вот его личное «дно» случилось в день, когда он продал этого пса (своего лучшего друга) за пятнадцать баксов. Потому что есть было нечего.

А потом случилось настоящее чудо: сценарий «Рокки» и мгновенная популярность Сталлоне.

Его первый гонорар был пятнадцать тысяч долларов. Огромные деньжищи для человека, который привык подрабатывать за пятерку.

Схватив деньги, Сталлоне первым делом побежал к новому хозяину Буклиса, чтобы выкупить его.

Но тот был ушлый дядька, за взлетом Сталлоне следил и поэтому сказал:

– Хочешь назад свою собаку? С тебя пятнадцать…

– Долларов?

– Тысяч долларов!

Сталлоне, не задумываясь, отдал весь гонорар и вернул друга. И они долго были счастливы тем, что есть друг у друга.

В интервью Сталлоне потом скажет: «Он стоит каждого отданного за него цента, ребят».

Нашу личность во многом определяет именно то, как мы исправляем свои ошибки.

Три судьбы

Детский развлекательный центр. Каникулы. Детей – полно.

В одном из отсеков центра организована анимация. Человек в ростовом костюме смешного бычка (символ года) безуспешно пытается организовать спортивные соревнования детей, но по факту из-за того, что дети разновозрастные и хулиганистые, никакой дисциплины нет и толку от соревнований тоже – так, галдеж под присмотром аниматора получается.

Одна мама оставила там сына и сбежала за кофе. Но мальчик у нее очень капризный и неуправляемый, он мешает аниматору, всячески препятствует соревнованиям, задирает детей.

«Бычок» только и делает, что разнимает драки этого мальчика или пытается утихомирить его, призвать к порядку.

Как только мама вернулась, вспотевший аниматор отвел ее в сторонку и, сняв голову бычка, сказал ей: «Вы больше не оставляйте ребенка без присмотра или научите его себя вести».

Мама покорно кивает, берет сына за руку, тянет к выходу, тот упирается, ногами-руками, выгибается, а потом – случайно задевает кофейный стаканчик, и кофе проливается на ее футболку.

Вижу, что мама готова зарыдать. Я достаю салфетки, протягиваю ей, сама вытираю руку мальчика, а он грубо вырывается и убегает на качели.

А мама, низко-низко опустив голову, трет футболку, и видно, что дело не в надежде влажными салфетками отчистить ее, а в том, что она не хочет поднимать голову, чтобы кто-то увидел ее слезы.

– Никто и никогда, – вдруг говорит она, – никто и никогда из взрослых не сказал мне: «Мы не справляемся с вашим мальчиком». Не сказал честно: «Мы злимся, мы обижаемся, мы чувствуем бессилие, что мы такие взрослые, такие мудрые, такие профессиональные, но не можем справиться с ребенком!» Никто и никогда не сказал мне что-то вроде: «Нам страшно, что вдруг это с нами что-то не то. Мы не справляемся с ним».

Мама вытерла слезы, сделала глоток кофе и продолжила:

– Вместо этого они говорят: «Заберите его. Научите его». А у него целый букет диагнозов и аутичный спектр, СДВГ, это дефицит внимания и еще что-то там. Много чего было написано в его карте, когда мы его усыновляли. Но я думаю, что главный его диагноз – недолюбовь. Его бросили родители и не любил никто целых пять лет. Он думает, что люди вокруг созданы для боли. Чтобы отбирать, чтобы обижать. Он со всеми дерется, потому что не подозревает, что бывают другие формы коммуникации, кроме драки. А потом вот мы образовались в его жизни. У нас много нерастраченной любви.

ОДНАЖДЫ В КАКОМ-ТО КИНО ПРИЕМНЫЙ МАЛЬЧИК, ЗНАЯ, ЧТО ОН ПРИЕМНЫЙ, И ВИДЯ, КАК СЛОЖНО С НИМ ПРИЕМНОЙ МАМЕ, СКАЗАЛ ЕЙ: «ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, МАМ, ЧТО ТЫ НЕ МОГЛА ИМЕТЬ СВОИХ ДЕТЕЙ». А МАМА В ОТВЕТ: «С ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛ? Я МОГЛА, ПРОСТО МЫ С ПАПОЙ ПОДУМАЛИ, ЕСЛИ В МИРЕ СТОЛЬКО БРОШЕННЫХ, СТРАДАЮЩИХ ДЕТЕЙ, МЫ МОЖЕМ ВЗЯТЬ И СОГРЕТЬ ХОТЯ БЫ ОДНОГО ИЛИ ДВОИХ И ИСПРАВИТЬ ЧЬЮ-ТО СУДЬБУ К ЛУЧШЕМУ».

Вот и мы так. Мы готовы его любить, но ему пять лет – и у него нет авторитетов.

Так часто бывает с детьми, выросшими без родителей, но с огромным количеством запущенных диагнозов, которые не лечили никак. Он колючий, злой и невыносимый в ответ на любовь. Неуправляемый. Он не знает, что это – любовь. Это как… пытаться накормить свежеиспеченным вкуснейшим хлебом того, кто ел только сырые картофельные кожурки.

А я простой обычный человек. И муж мой тоже. Он так и отвечает на вопрос: «Кем вы работаете?» – говорит: «Мы работаем обычными людьми».

А сейчас я вот уволилась, чтобы быть просто мамой. Знаете, мне тоже страшно и непонятно, и я в вечном кризисе, что я плохая мать. Что я не могу сыну объяснить, что так себя вести нельзя. Он с нами меньше года, и я не знаю, сколько времени нужно, чтобы стать для него значимым взрослым, к которому стоит прислушаться. Он отталкивает мой хлеб, ищет свои кожурки.

Просто мне некому сказать: «Заберите его, научите». Хотя и я тоже, очевидно, не справляюсь с ним.

Я молча забираю. Рыдаю. И учу. Говорю с ним, объясняю, пока хватает терпения. Верю, что получится.

– Господи, какая вы крутая! – с восхищением говорю я. – Я бы так не смогла.

– Да уж, – хмыкнула она и в последний раз протерла футболку. – Так облажаться могу только я.

– Я не про…

– Я поняла. Спасибо за поддержку. Мы пойдем…

Она пошла к качелям, взяла сына на руки, и они отправились к гардеробу.

Мне хотелось догнать ее и обнять. И сказать, что она герой. И что невооруженным взглядом виден ее… хлеб. Но я постеснялась.

Как часто в жизни все совсем не так, как кажется.

«Бычок»-аниматор думает, что это плохая мама, не способная приструнить своего ребенка.

«Она ленивая и совсем не занималась воспитанием», – вероятно решил он.

А по факту она и ее муж – герои, которые забрали сложного мальчика из детдома, чтобы любить. Любить и вместе проживать сложности, лечить диагнозы и решать проблемы. Пробовать хлеб.

Этот малыш просто не умеет любить. Он умеет хулиганить – и вот так привлекать к себе внимание. Раньше по-другому в его ситуации просто не получалось.

А теперь его любят просто так, безусловно, а он не знал, что так бывает. Не может поверить, что за внимание больше не надо бороться и соперничать, можно просто подойти – и обнять маму. И она с благодарностью обнимет в ответ.

Потому что только через бесконечные порции любви, безвозмездно отправленные транзитом от сердца к сердцу, можно научить любить маленького человечка и стать для него самым значимым в мире взрослым.

А там, где живут три любящих сердца, к лучшему будут исправлены сразу три судьбы.

Уместно

В моем детстве любовь выражалась прямолинейно, иногда даже слишком. Мне не говорили: «Я тебя люблю», говорили: «Ноги не промочила?» Это тоже «люблю», просто спряжение другое. А еще говорили: «Ешь чеснок, чтобы не заболеть». Я ела чеснок и почти никогда не болела.

В этом тоже была любовь, просто она распылялась в воздухе микрочастицами заботы, и собрать ее ладошками и предъявить в качестве доказательств было невозможно.

Я ВЫРОСЛА ВО ВЗРОСЛУЮ БАРЫШНЮ, НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩУЮ О ТОМ, ЧТО ПРО ЛЮБОВЬ НАДО ГОВОРИТЬ СЛОВАМИ, А НЕ ПОСТУПКАМИ. ПОСТУПКИ – ОНИ ЖЕ МАСШТАБНЕЙ СЛОВ И ДОХОДЧИВЕЙ. РАЗВЕ НЕТ?

Например, я не говорила своему жениху: «Я тебя люблю», я варила ему суп. Суп лучше, чем «люблю». Полезнее. Без «люблю» вполне можно прожить, а без супа желудок заболит, загремишь в больницу – зачем такие проблемы?

Мой жених говорил, что ему не хватает моей любви. Вот именно той, которая из слов. Супа хватает и стираных рубашек тоже, а вот слов – не хватает.

Я думала, это он так говорит для красного словца. Преувеличивает. Он уже практически взрослый брутальный дядька, с бородой и сорок третьим размером ноги, зачем ему эти ути-пути?

Оказалось, что в любви нуждаются все, независимо от размера ноги и наличия бороды. Что слова – очень важный ингредиент любви, без них пресно, грустно и холодно, даже если сидишь около плиты, на которой стоит пятилитровая кастрюля готового супа. Это работает оркестром, звучит в унисон, и все важно вместе – суп и люблю.

Однажды мой жених взбрыкнул и ушел. По-настоящему, с вещами, и грустным голосом по телефону: «Да не о чем нам больше говорить».

Я, королева супов и глажки, не понимала, что не сработало. Где в этой гирлянде разлом, где не горит лампочка?

На прощанье он назвал меня снежной королевой. Было неприятно. Я догадываюсь, что он имел в виду, но в сказке это злая колдунья с заледеневшей льдинкой вместо сердца.

Я поплакала и пошла к подруге, которая в браке уже много лет. Она для меня эксперт: во-первых, старше, во-вторых, мудрее, в-третьих, это ее четвертый брак, но на этот раз счастливый.

«Надо перецеловать много жаб, прежде чем встретишь своего принца», – говорит она. Но вот мне, в отличие от нее, повезло: я как-то сразу начала с принца, без жаб. Но он собрал чемодан и ушел.

Что делать? Не хочу никаких жаб.

– Что я делаю не так? – спрашиваю я.

– Знаешь, мужики обычно говорят в лоб, – подсказывает подруга. – Там не надо ничего домысливать. Он тебе что говорил?

– Ничего, – я пожала плечами.

– Так не бывает. У собранных чемоданов всегда есть причина.

– А нет! Он говорил, что ему от меня слова «люблю» не хватает, – не сразу вспомнила я.

Подруга посмотрела на меня выразительно. Мол, ну и что тут непонятного?

«А, ясно!» – радостно кивнула я. Написала жениху смс: «Я тебя очень люблю и скучаю».

Тем же вечером он вернулся. Сразу после работы приехал. С цветами.

«Надо же, как просто», – поразилась я. И увлеченно стала заваливать его своими «люблюхами».

ТАК КАК Я ЗАБЫВАЛА О НЕОБХОДИМОСТИ ГОВОРИТЬ О ЛЮБВИ, У МЕНЯ НА ТЕЛЕФОНЕ СТОЯЛИ НАПОМИНАЛКИ, А НА ХОЛОДИЛЬНИКЕ ВИСЕЛ СПИСОК ПРОДУКТОВ, ГДЕ СРАЗУ ПОСЛЕ КЕФИРА И ЯБЛОК ДОПИСАНО «НЕ ЗАБЫТЬ ЛЮБЛЮ». ЕЩЕ БЫЛИ ЦВЕТНЫЕ СТИКЕРЫ-НАПОМИНАЛКИ НА РАБОЧЕМ СТОЛЕ.

Однажды на даче (это было уже сильно после, но как метафора – пойдет) мы заказали камаз песка. Песок – это и игра для детей, и стройматериал, и удобрение.

Нам привезли целый камаз, но во внеурочное время, и в итоге водитель сгрузил его не с того края участка. Если бы мы были на месте, мы бы ткнули пальцем, куда сгружать.

Но нас не было, пальцем никто не тыкал, мы приехали – а прям при входе гора песка. Ни пройти – ни проехать. Мы злились.

Ну, то есть песок по-прежнему и игра, и стройматериал, и удобрение, но нам два дня пришлось перетаскивать его в правильное место, мы намучились, натерли руки до мозолей и устали от своего песка.

Вместо ожидаемого счастья мой жених в ответ на мои нескончаемые «люблю» стал злиться. Однажды я спросила:

– Что приготовить – я тебя люблю – на обед: картошку или макароны?

А он такой:

– Да хватит уже!

«Что хватит? – не поняла я. – Картошку или макароны?» Странный, ей богу.

Однажды мне сильно влетело от начальника на работе. А я была не виновата. Точнее, виновата, но в том, что поверила исполнителю, который подвел. Начальнику были неинтересны причины, ему был нужен результат, а результата не было.

Он кричал на меня так, что объяснять что-то про исполнителя не было смысла. Я пришла в свой кабинет и разрыдалась. В этот момент звонит жених. Он услышал по голосу, что я в отчаянии.

– Что-то серьезное? – спросил он.

– По работе, – буркнула я.

Когда вышла с работы, он стоял и ждал меня. На морозе. С букетом цветов, которые были завернуты в газету. Газета – это как бы одеялко, для тепла.

Увидев меня, он стал неловко сдирать газету, чтобы букет был презентабельным, но запутался. И это было так трогательно и нелепо, что я засмеялась и говорю: «Оставь, так даже интереснее: букет-сюрприз. Дома узнаю, что там за цветы».

И вдруг внутри такое острое желание сказать ему «люблю», что просто невероятно. Я говорю, страстно и искренне: «Люблю!» Невозможно держать в себе.

А в другой раз мы пошли гулять по парку, не рассчитали время и ушли глубоко-глубоко в лесной массив, и у меня замерзли уши, потому что я была без шапки.

Я не люблю шапки, ношу их крайне редко, если уж минус тридцать. А тут плюс пять, какие шапки? Но уши замерзли, а до метро обратно – еще час, и он снял свою шапку и надел мне. Сказал: «Твои уши важнее моих». А мне почему-то так смешно стало. И опять внутри – вот то жгучее, рвущееся с губ «люблю».

Потом мы поехали на дачу, и у нас по пути в электричке украли деньги, мы долго шли по путям, проголодались и на станции купили хот-дог. Нам хватило только на один.

А раньше лотки такие были ароматные, и около вареных сосисок и умопомрачительно пахнущих сдобой булочек стояли три бутылочки: белая, красная и желтая.

– Вам майонез, кетчуп или горчицу? – спрашивал обычно продавец, выясняя, что добавить в ваш хот-дог.

Я обожала горчицу, а жених – ненавидел. Но он взял хот-дог с горчицей и кетчупом, по моему вкусу. И почти его не ел. Я удивлялась: «Что это он совсем не проголодался, что ли? Мы же почти весь день не ели».

Он говорил: «Ешь», а сам смотрел в сторону.

Я уже потом узнала, что он просто хотел, чтобы я поела и мне было вкусно. Сам был зверски голоден, но я для него важнее.

Вот я стою, перемазанная горчицей, и мне так важно сказать ему это прямо сейчас:

– Я тебя люблю.

Ну просто невозможно молчать. А он улыбнулся и говорит:

– Вот сейчас уместно.