Kitobni o'qish: «Когда солнце погасло»
Глава 1. Трещина
1.Купол
Свет Солнца исчез так давно, что уже почти никто не помнил, существовал ли он когда-нибудь.
Вместе с исчезновением света исчезло и ощущение направления. Пространство потеряло привычную ориентацию, а вместе с ней — пропало человеческое восприятие мира.
Космос стал другим — бесконечно пустым, лишённым даже намёка на тепло. Звёзды светили холодно и отстранённо, не освещая пространство, а лишь подчёркивая его мёртвую глубину, которую невозможно было преодолеть.
Астероиды двигались медленно и величаво, они были молчаливыми свидетелями произошедшей, когда то давно катастрофы. Иногда они сталкивались — беззвучно, равнодушно, — и тогда в пустоту разлетались новые осколки, рождая в темноте хаоса причудливые орбиты ново образовавшихся небесных тел.
Среди медленно дрейфующих каменных глыб выделялся один, небольшой астероид на нем располагалась научно-исследовательская станция — крошечная точка жизни, затерянная в холодной бездне.
Её огни казались случайностью на фоне бесконечного мрака, будто кто-то упрямо отказывался признать, что эпоха людей давно закончилась.
Станция держалась из последних сил, словно забытый маяк, к которому давно никто не доплывал, она освещала своим тусклым светом бескрайний космос. Её свет был искусственным, её тепло — временным. Всё, что находилось внутри, существовало вопреки тому, что царило снаружи.
Тонкие стены отделяли жизнь от абсолютного холода космоса, где не было ни воздуха, ни звука, ни надежды на спасение. Реактор и системы жизнеобеспечения, давно выйдя за пределы всех расчётных сроков службы, всё ещё работали, а старые механизмы станции с обречённым упрямством продолжали поддерживать существование живой материи.
Защитный купол над станцией дал трещину. Она появилась у самого основания совсем недавно, но казалась, что была здесь всегда. Каждый вечер Вова смотрел на неё и думал: «Вдруг она разойдётся? И что тогда?»
Иногда ему казалось, что трещина становится длиннее, почти незаметно — миллиметр за миллиметром. Если долго всматриваться, можно было уловить это медленное движение, словно сам мир тихо расходился по шву.
В такие моменты Вова замирал, затаив дыхание, и ждал — вдруг прямо сейчас, у него на глазах, купол рассыплется, и за ним окажется то, о чём никто не хотел говорить. Он не знал, чего боится больше: того, что это может случиться… или того, что это не случится никогда.
Старый андроид, который был его нянькой, часто рассказывал, что за куполом — пустота. Там ничего нет. Вова не знал, говорит ли андроид правду или просто рассказывает очередную сказку.
Оранжерея была единственным местом на станции, где пространство казалось живым. Под прозрачным куполом тянулись ряды растений, выведенных для выживания в замкнутой экосистеме. Их листья медленно колыхались в слабых потоках воздуха, создаваемых системой вентиляции, и этот едва уловимый шорох напоминал дыхание.
Вдоль пола тянулись трубки с водой и питательными растворами, тихо пульсировали индикаторы, мерцал мягкий свет ламп, имитирующих солнечный свет. Здесь всегда было чуть теплее, чем в остальной части станции, и воздух пах иначе — влажно, густо, почти как в настоящем мире, о котором он знал только из рассказов.
Каждый вечер мальчик приходил в оранжерею, смотрел на трещину и на звёзды — такие красивые и такие далёкие. Впрочем, в том, что они действительно далёкие, он тоже сомневался. Но мама подтверждала слова андроида: звёзды очень далеко. На самом деле это не точки на чёрном небе, а огромные горячие плазменные шары.
Вова смотрел и думал: «Интересно, мир, в котором я всегда жил, был таким всегда? Или раньше всё было иначе?» Но на этот вопрос никто не хотел отвечать. Мама замолкала, и в её глазах появлялись слёзы. Андроид сразу находил причину уйти — говорил, что ему срочно нужно проверить распределение электроэнергии по секторам купола. И все расходились. А Вова оставался один.
Он часами смотрел на звёзды и размышлял: «Мир, в котором я живу, — это только купол, андроид, деревья в оранжерее и мама? Или он больше? Или он все же ограничен этим куполом?»
Он снова переводил взгляд на звёзды. «Но если это не точки, а гигантские шары… значит, где-то там могут быть такие же купола. И под ними живут такие же люди».
— Вокруг каждой звезды может вращаться станция со своим куполом, — как-то сказал андроид, словно подтверждая его мысли.
Вова долго думал об этом.
— Тогда почему у нашего купола нет своей звезды?
Этот вопрос не давал ему покоя. Он возвращался к нему снова и снова, как к трещине, — которая постоянно росла, становясь больше день ото дня.
Однажды Вова пришёл в оранжерею чуть позже обычного. Мама ещё не вернулась с верхнего яруса, а андроид застыл в коридоре — он отключил себя для профилактики. И мальчик снова остался наедине со своими мыслями.
Сегодня трещина показалась ему другой.
Она стала глубже, словно кто-то провёл по стеклу изнутри острым когтем. По краям разлома отслаивалась тончайшая прозрачная стружка, едва заметно поблёскивающая в свете аварийных ламп.
Вова поднёс ладонь к куполу. Стекло было холодным. Он провёл пальцами по трещине и почувствовал, как в одном месте она едва заметно вибрирует. Сквозь неё наружу выходил тонкий поток воздуха — будто с той стороны купола кто-то вдыхал его.
Он отшатнулся. Сердце бешено заколотилось.
— Это ветер, — сказал он сам себе шёпотом. — Андроид говорил, пустота не может дышать.
Но андроид говорил еще и другое: «За куполом нет ничего». Если там ничего нет, то откуда взяться ветру? И откуда взяться дыханию?
Вова вдруг понял то, о чем раньше лишь догадывался: взрослые его обманывают. Не специально, не со зла — они просто сами не знают, как всё устроено в этом мире. Мама повторяет то, что ей когда-то рассказали. Андроид — то, что заложено в его программе. А правда — вот она: дрожит под пальцами, в трещине купола.
Мальчик достал из кармана маленький обломок старой керамической пластины, который нашёл в фильтре системы водоснабжения. Он зачем-то прижал его к трещине острым краем и, надавив, медленно повёл вдоль линии разлома.
Пластина не встретила сопротивления. Трещина оказалась глубокой. Где-то в толще стекла уже образовался микроскопический канал, и поток воздуха уходил из купола с тихим, настойчивым шипением. Вова прижался ухом к стеклу. Шипение стало сильнее, и сквозь него он услышал — очень далеко, словно с другой стороны вселенной — звук. Он был похож на мелодию, сыгранную не по нотам, и повторяющую саму себя.
— Кто там? — шёпотом спросил Вова.
Трещина чуть дрогнула. И в ту же секунду в оранжерею вошла мама. Она была бледнее обычного, но улыбалась.
— Вова, иди спать. Андроид заделает трещину, и она исчезнет навсегда.
Мальчик посмотрел на неё, потом на купол. Трещина снова стала просто трещиной — не длиннее, не глубже, и она уже не дышала и не говорила.
— Хорошо, мама, — сказал он.
Но он знал, что не расскажет ни маме, ни андроиду про дыхание. И про звук — тоже. Потому что это был не только его секрет. Это был секрет двоих — его и трещины.
Утром Вова снова пришёл в оранжерею. Он прижался лбом к прохладному стеклу купола. Ему показалось, что за ночь трещина стала чуть длиннее — выросла. Теперь она тянулась от края купола почти до самого его центра.
Андроид говорил: за куполом ничего нет. Пустота. Но разве «пустота» может давить на купол? Разве «пустота» способна раздавить стекло? Вова представлял её как ничто — там не должно быть ни ветра, ни камней, ни холода. Тогда почему трещина растёт?
Вова ловил себя на мысли, что мама тоже боится этого вопроса. Что будет, если трещина пойдёт дальше?
Он закрыл один глаз и, уткнувшись носом в стекло, стал смотреть на самую большую звезду через трещину. Звезда казалась разрезанной пополам.
«Вдруг, — подумал Вова, — это не трещина на куполе, а трещина во всём мире. И если она дойдёт до противоположного края, мир распадётся на две части, как перезревший плод, упавший с дерева».
На мгновение, он вспомнил старые видеозаписи, которые ему показывал андроид. Там были города без куполов. Небо — без трещин. Люди выходили на улицу без скафандров. Но когда он спросил маму, правда ли это, она сказала:
— Это сказки для андроидов, чтобы они не грустили.
Вова не поверил. Потому что андроид никогда не грустил. Андроид только проверял электроэнергию и говорил про «пустоту» за куполом.
Каждый вечер мальчик смотрел на звёзды и на трещину и думал об одном и том же: «Если звёзды — это такие же миры, как наш, но без куполов, значит, можно жить без купола. А если нельзя — значит, звёзды не миры. Тогда мама обманывает про гигантские шары. Или андроид обманывает про «пустоту». Или обманывают все… кроме трещины. Трещина не обманывала. Она просто становилась длиннее».
2. Стержни
Спустя несколько дней, вечером после ужина, он случайно подслушал разговор. В коридоре мама разговаривала с андроидом.
— Сколько ещё сможет продержаться купол? — спросила мама.
— Не знаю, — ответил андроид. — Но, судя по моему анализу, не больше трёх месяцев. Самое страшное даже не это. Стержни перегреваются. Если не предпринять никаких мер, всё закончится гораздо быстрее.
Вова тогда не знал, что это за стержни, но само слово зацепилось за что-то знакомое в его сознании. Он вдруг подумал: надо разобрать ручку для письма и проверить. Потрогать стержни. Он не понимал, почему это казалось ему таким важным.
«Старый андроид, скорее всего, опять что-то напутал», — решил он.
Вова сидел у двери, прижавшись спиной к холодной стене, и вслушивался в разговор мамы с андроидом. Их голоса звучали приглушённо: мама говорила почти шёпотом, а андроид отвечал своим ровным, неизменным голосом, превращавшим любые слова в инструкцию.
— Три месяца… — повторила мама. — Это если ничего не делать?
— Если ничего не делать — три месяца, — подтвердил андроид. — Но я не учитывал нагрев стержней. Это ускоряет процесс. Точный прогноз дать не могу. Скажем так: от двух недель до полутора месяцев.
— А если попытаться что-то сделать?
— Что именно? — переспросил андроид. — Тогда результат предсказать невозможно. Может, купол простоит ещё полгода. Может — год. А может, не рухнет вообще. Но для этого нужно отключить систему охлаждения и полностью перепрограммировать распределение энергии. Без специального оборудования я сделать этого не смогу.
— Ты говорил, что стержни можно заменить.
— Говорил. Но новые стержни там, — андроид, указал куда-то вверх, за пределы купола.
А Вова точно знал, что за куполом «пустота». И нет никаких стержней. Потому что там настоящая «пустота».
Мама резко выдохнула. Вова узнал этот звук — так она делала, когда хотела заплакать, но не позволяла себе.
— Не вспоминай про это, — сказала она. — Не сегодня.
— Хорошо, — согласился андроид. — Не сегодня.
Дальше они говорили ещё тише, и Вова перестал разбирать слова. Он осторожно закрыл дверь и прошёл в комнату.
Стержни… Он уже слышал это слово раньше. Андроид иногда говорил: «Проверить работоспособность стержней» или: «Температура стержней в допустимом диапазоне». Но Вова никогда не задумывался, что именно это значит. Ему казалось, речь идёт о каких-то металлических деталях. Но сейчас, услышав слова о перегреве стержней, он вдруг вспомнил тонкие стержни в маминой ручке, которой она писала в блокноте. И Вова запутался. О каких всё-таки стержнях они говорят? О тех, что где то там? Или о тех, которыми мама пишет?
Вова оглядел комнату. Он знал: пишущая ручка лежит в ящике стола, где мама хранит дорогие для неё вещи — те, что она называла памятью.
Он вытащил из кармана монетку, которую когда-то дала она ему, и сказала с улыбкой:
— Береги её. Это память. Когда-нибудь купишь конфет.
Но «когда-нибудь» так и не наступило. Монетка осталась. А память — о чём она? Вова этого не знал.
С помощью монетки он выкрутил винты из крепления для замка и открыл ящик. Осторожно взял ручку за колпачок, потянул на себя — и она выскользнула. С глухим стуком упала на пол, а колпачок остался у него в руке.
Вова поднял ее, разобрал. Внутри, в металлическом корпусе, были два тонких, серебристых стержня. Вова осторожно потрогал их пальцем. Холодные. Совсем холодные. Даже прохладнее, чем воздух в комнате.
— Ничего не греется, — прошептал Вова. — Старый андроид чего-то путает. Или обманывает.
Он вставил стержни обратно в ручку, задвинул ящик на место и прикрутил монеткой винты. Но крепление замка больше не держалось крепко. Теперь любой, кто войдёт в комнату, это сразу заметит.
Вова сел на кровать и уставился в потолок.
«Стержни в ручке холодные. А стержни, о которых говорил андроид, греются. Значит, это разные стержни. Андроид говорил о чем то другом. Или…» Он вдруг понял, что не знает, где находятся те стержни. Под полом? В стенах? Может, они спрятаны на нижних уровнях станции, куда меня не пускают?
Вова встал, подошёл к стене и прижал к ней ладонь. Стена была тёплой. Раньше он не замечал этого — или замечал, но думал, что так и должно быть. Теперь он знал: тепло — это не нормально. Тепло — это значит, стержни греются. Где-то там, внутри стены. Внутри того, на чём держится купол.
— Две недели, — сказал Вова вслух. Его голос прозвучал словно чужой, не принадлежащий ему.
Он лёг на кровать, закрыл глаза и попытался представить, как рушится купол. Но в голову лезло другое: мамино прерывистое дыхание — то самое, когда она едва сдерживала слёзы. «Не вспоминай про это. Не сегодня».
— А завтра можно? — подумал Вова. — Или послезавтра? Или когда купол рухнет, тогда уже поздно будет бояться?
В эту ночь он не спал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как где-то далеко, в недрах станции, что-то гудит. Возможно — стержни.
Раньше он никогда не замечал этого гула. Или просто не обращал на него внимания. Но теперь каждый звук станции казался ему признаком скрытой опасности.
3. Решение
На следующий день, за завтраком, мама сказала:
— Нужно выйти в эфир и подать сигнал бедствия. Иначе мы не выживем.
Андроид долго молчал, словно просчитывал последствия. Затем ровным голосом произнёс:
— В прошлый раз, когда станция выходила на связь, сюда прилетел корабль. Но это была не спасательная операция.
Вова поднял на него взгляд.
— Всех наших жестоко избили и силой затолкали в трюм корабля, — продолжил андроид. — Тебя и совсем маленького Вову спасло только то, что в тот момент вы находились на складе нижнего уровня. Поэтому вас не нашли.
Мама медленно покачала головой и возразила:
— А может, и нет.
— Вряд ли, — ответил он. — Они забрали все новые стержни и оборудование, необходимое для обслуживания реактора. После их ухода станция начала медленно умирать.
Андроид на секунду замолчал.
— Я тебе не говорил, — добавил андроид. — Они убили Боба.
Мама сглотнула и сказала:
— Я догадывалась. Я видела кровь на полу и его талисман,…а он никогда не расставался с ним, всегда носил на шее. Но у нас нет выбора. Мы всё равно умрём. А если не выйдем в эфир, то упустим шанс на спасение.
Вова сидел за столом и сжимал ложку так сильно, что пальцы побелели. Он смотрел в тарелку — в ней была серая масса, которую он ненавидел. Но сейчас он не чувствовал её вкуса. Слова падали на него, как камни: «Корабль. Забрали силой. Убили Боба».
Боб. Вова знал это имя. Мама иногда говорила о Бобе — «Боб любил петь», «Боб научил меня чинить плеер», «Боб всегда смеялся, даже когда было страшно». Вова думал, что Боб ушёл за купол. Или улетел. Или просто исчез, как исчезают люди в старых сказках, которые андроид называл «историческими записями».
Теперь Вова знал правду. Боба убили. И талисман — Вова видел его в ящике стола: маленький металлический кружок на цепочке. Мама сказала: «Он никогда не расставался с ним». Если талисман остался на станции… значит, Боба действительно убили.
Вова поднял голову.
— Мама, а если они прилетят снова? Они же убьют нас?
Мама не ответила сразу. Она смотрела на Вову, и в её глазах было что-то, чего он никогда раньше не видел. Не страх. Не боль. Что-то другое. Усталость. Такая глубокая, будто она держала на плечах весь купол.
— Мы погибнем, если не выйдем на связь, — сказала она. — Или убьют нас они. Какая разница, Вова? Трещина растёт. Стержни греются. Через месяц-два купол рухнет, и мы умрём в любом случае. А если выйти в эфир — может быть, кто-то нас услышит. Может быть, не все люди, которые летают на кораблях, такие жестокие, как те.
— Те, которые убили Боба, — сказал андроид. — Такие же люди как вы. С теми же лицами, что и у вас. Я видел. Они смеялись, когда избивали наших.
— Замолчи, — тихо сказала мама.
— Я констатирую факт, — не повышая голоса, ответил андроид. — Вы просили правду. Я храню данные. Те люди, которые прилетели в прошлый раз, не отличались от вас. У них были руки, ноги, глаза. Они тоже ели, пили, спали. Они тоже говорили «мы хотим помочь». А потом они убили Боба. И забрали новые стержни, при помощи которых мы могли бы восстановить энергоснабжение станции. Теперь стержней нет. Даже если никто не прилетит — купол рухнет.
В комнате стало очень тихо.
— И поэтому, — продолжил андроид, — я считаю, что выходить на связь бессмысленно. Но я всего лишь старый андроид. Я не умею надеяться. А вы умеете. Наверное.
Вова посмотрел на маму. Она закрыла лицо руками. Плечи её дрожали — но она не плакала. Или плакала без звука.
— Мам, — сказал Вова. — А если мы просто уйдём? За купол? Пока трещина маленькая?
Мама убрала руки. Глаза у неё были красные, но сухие.
— За куполом пустота, Вова, — сказала она. — Андроид не врал. Там нет воздуха, нет тепла, нет жизни. Только холод. Ты замёрзнешь и задохнёшься меньше чем за минуту.
— Но там же были люди! — возразил Вова. — Был корабль! Значит, внутри него есть воздух?
Мама и андроид переглянулись. Впервые в жизни Вова увидел, как они смотрят друг на друга так, будто молча советуются.
— Да, — медленно сказала мама. — Внутри корабля есть воздух. Но чтобы попасть туда, корабль должен прилететь. Или мы должны сами его построить. А мы этого не умеем.
Она грустно улыбнулась.
— Есть ещё один вариант, — произнёс андроид. — Чтобы нас забрали. Как забрали остальных.
Вова опустил голову и уставился в тарелку. Серая масса остыла и покрылась плёнкой.
— Тогда я не хочу выходить на связь, — сказал он.
— А я хочу, — ответила мама. — Потому что другого шанса нет. Прости, Вова.
Она встала из-за стола и вышла. Андроид остался сидеть, бесшумный и неподвижный, словно его отключили.
— Ты можешь мне помочь? — спросил Вова шёпотом.
— Я не умею надеяться, — повторил андроид. — Но я умею считать. Вероятность того, что те, кто прилетит, окажутся добрее тех, кто прилетал в прошлый раз — меньше трёх процентов. Вероятность того, что купол рухнет раньше, чем кто-то прилетит — около семидесяти процентов. Вероятность того, что вы оба умрёте, если никого не просить о помощи — сто процентов. Выбирай сам.
— Я ребёнок, — сказал Вова. — Я не должен выбирать.
— Именно поэтому ты и выжил в прошлый раз, — ответил андроид. — Потому что ты был ребёнком и не выбирал. А мама выбирала. И она выбрала уйти на нижний уровень и спрятаться. И выжила. А те, кто выбрал выйти — умерли или их забрали. Теперь мама снова должна сделать свой выбор.
Вова встал.
— Я пойду к ней.
— Иди, — сказал андроид. — Только запомни: если она выйдет на связь, не прячься на нижнем уровне в этот раз. Спрячься в оранжерее. Там есть люк. Я покажу тебе. На всякий случай.
Вова кивнул и пошёл к маме.
Он не знал, что скажет. Может быть, просто обнимет. Может быть, попросит не выходить на связь. Может быть, скажет, что боится не смерти, а того, что их будут бить, как Боба.
Но когда он вошёл в комнату, она уже сидела у коммуникатора и медленно, нажимая пальцем на клавиши, набирала код вызова.
— Мама, — сказал Вова. — Подожди.
— Нельзя ждать, — ответила она, не оборачиваясь. — Прости, Вова. Я не хочу здесь умиреть. Я хочу умереть там, где есть небо. Настоящее. Без трещин.
Она нажала последнюю кнопку. Коммуникатор зашипел. А потом заиграла музыка — тихая, красивая, как колыбельная.
«Сигнал ожидания или прощания», — подумал Вова.
Он сел рядом с мамой на пол, положил голову ей на колени и закрыл глаза.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — ответила мама. — И я люблю тебя. Поэтому я и подала сигнал о помощи.
4. Ожидание
Сигнал ушёл, но ответа не было. Всё текло как обычно. Вова ходил наблюдать за трещиной и смотреть на звёзды. Андроид на нижнем уровне занимался ремонтом энергосистемы. А мама… она целыми днями лежала и читала книгу.
Как-то Вова спросил:
— Что за книга? Может, почитаешь мне?
Мама ответила:
— Эта книга — о любви. Тебе ещё рано.
Вова подумал: «Странно. Почему?» — и пошёл смотреть на звёзды.
После выхода в эфир, первые три дня Вова ждал, что вот-вот что-то случится — загудит сирена, задрожит пол, андроид скажет «приближается корабль» или мама об этом закричит. Но ничего не произошло.
Купол не рухнул. Трещина не выросла. Стержни — те, настоящие, глубоко под полом, — продолжали греть стены, но Вова уже привык к этому теплу. Он даже перестал проверять ладонью температуру стен.
На четвёртый день он решил, что корабль не прилетит. Сигнал ушёл в пустоту и растворился. Или его никто не услышал. Или услышали, но не захотели отвечать.
Странно, но Вова почувствовал облегчение. И сразу за ним — вину. Мама ведь надеялась. А он рад, что никто не ответил? Значит, он рад, что они умрут здесь, под рухнувшим куполом?
Он отогнал эту мысль и пошёл в оранжерею.
Трещина сегодня была красивой. Искусственное освещение — Вова называл его солнцем, как и мама — ложилось на стекло так, что разлом становился ярким, контрастным. Казалось, его края распадаются на спектр, словно радуга. На мгновение возникало ощущение, что по этой тонкой линии можно пройти до самого верха купола.
Он присел на корточки и посмотрел на искусственное солнце сквозь неплотно сжатые пальцы. Свет дробился, распадался на тонкие лучи. Он медленно свёл пальцы ближе — и свет стал тусклее, мягче, почти послушным. На мгновение ему показалось, что он может управлять им, сдвигая и раздвигая пальцы.
— Если бы я был маленьким, то поверил, что это волшебство,— сказал он сам себе, — но я уже не маленький. Я знаю: это просто трещина. И солнце не настоящее. И радуга тоже.
Андроид на нижнем уровне стучал чем-то металлическим. Вова спустился к нему по узкой лестнице — туда, куда раньше заходить запрещали. Теперь запретов не было. Маме было всё равно, а андроид сказал: « Можешь только смотреть, но не прикасайся ни к чему руками».
Там, внизу, стояла тяжёлая, почти тропическая жара. Вентиляторы гудели на пределе — Вова помнил, как андроид говорил, что это значит: система охлаждения не справляется. Вдоль стен тянулись толстые кабели, и даже он видел, что с ними что-то не так — местами они потемнели, а изоляция подплавилась.
В центре помещения, за металлической решёткой, стоял большой цилиндр с множеством труб. Андроид назвал его реактором и сказал, что это «сердце станции», то, что даёт свет и тепло.
Один из маленьких круглых «глазков» — так Вова про себя называл смотровые технологические окна реактора — светился слабым красноватым светом. Андроид сказал, что раньше такого не было. Это означало, что с реактором происходит что-то неправильное. На панели управления беспорядочно мигали огоньки тревожных индикаторов, хотя, по словам андроида, раньше они всегда горели ровно и спокойно.
Вова не знал физическое значение слов «давление» и «температура», но понял: когда огни мигают так беспорядочно, это значит — всё выходит из нормы. Реактор всё ещё работал. У них был свет, тепло и воздух. Но андроид больше не был уверен, что сможет удерживать «сердце» станции в стабильном состоянии и контролировать устойчивость работы реактора.
— Там стержни, — сказал андроид, показывая на красный свет из смотрового окна. — Их нужно заменить. Но других у нас нет.
— А эти? — Вова показал на второе окно.
— Они уже не работают. Я, их отключил. Купол держится только на одном блоке.
— На одном? — Вова посмотрел. — А сколько должно быть?
— Три, — ответил андроид. — по 192 стержня в каждом. Два блока я вывел из эксплуатации. Остался только один. И стержни в нём греются. Когда они перегреются — всё.
— А что значит «всё»?
— Купол рухнет. Воздух уйдёт. Температура опустится до минус двухсот семидесяти градусов. Ты потеряешь сознание через тридцать секунд. Умрёшь через две минуты. Или еще хуже — произойдет взрыв реактора и на мгновение под куполом загорится новое солнце.
— Будет больно?
Андроид задумался дольше, чем обычно.
— Я не знаю. Я не умею чувствовать боль. Но люди, которые описывали замерзание, говорили, что сначала очень холодно, а затем становится тепло и хочется спать. Наверное, это не очень больно. А если произойдет взрыв — мы испаримся, не успев ничего почувствовать.
— Хорошо, — сказал Вова. — А мама?
— Мама тоже умрёт.
— Это хорошо, — повторил Вова. — Что мы будем вместе.
Он поднялся наверх и зашёл в мамину комнату. Она лежала на диване, укрывшись пледом, хотя в комнате было очень тепло. Книга лежала у неё на груди. Вова подошёл поближе — мама не спала, просто смотрела в потолок.
Она повернула голову и посмотрела на него долгим, каким-то очень отстранённым взглядом.
—Ты опять читаешь про любовь? — спросил Вова.
Мама не ответила. Она снова уставилась в потолок. Книга медленно сползла с её груди на пол. Вова поднял её. На обложке были нарисованы двое — они держались за руки. Ни оружия, ни космоса, ни купола. Двое, мужчина и женщина, на фоне жёлтого круга — настоящего солнца.
— Я умею читать, — сказал Вова. — Я сам прочитаю.
— Не надо, — тихо сказала мама. — Не сейчас.
Вова отложил книгу на стол. Потом сел на пол рядом с мамой и положил голову на край дивана. Она машинально погладила его по волосам.
— Странно, — сказал Вова. — Почему любовь — это рано? Разве про неё нельзя узнать в любом возрасте?
— Можно, — ответила мама. — Но книги про любовь часто заканчиваются плохо. А ты и так знаешь, что нас ждёт. Зачем тебе ещё одна печальная история?
— А у нас будет плохой конец?
Мама перестала гладить его по голове.
— У нас не будет конца, Вова, — тихо сказала она. — Конец — это когда что-то заканчивается. А у нас… просто всё остановится. Как старые механические часы.
Вова посмотрел на неё и подумал: «Она говорит странные вещи. Раньше она так не говорила. Это книга её изменила или ожидание?» Но вслух ничего не сказал. Он встал, поправил плед и пошёл в оранжерею.
5. Корабль ESK
Звёзды сегодня были особенно яркими. Или ему просто казалось. Вова смотрел на них и думал: «Возможно, рядом с одной из этих звёзд, есть станция с таким же куполом и там живёт такой же мальчик. И он тоже смотрит на трещину. И у него тоже мама читает книгу о любови и говорит ему «тебе ещё рано». А внизу, андроид перебирает стержни в старом реакторе.
— Привет, — прошептал Вова в стекло. — Если ты там есть — не бойся. Наверное, это нормально — ждать конца. Все чего-то ждут. Мы ждём, когда трещина разрушит купол. Ты, может быть, ждёшь что-то другое. Главное — чтобы было кому помахать на прощание.
Он помахал рукой звёздам. Ни одна звезда не мигнула в ответ. Но Вова почему-то улыбнулся. В первый раз за много дней.
Однажды, Вова, как обычно, сидел в оранжерее. И вдруг он заметил, что одна из звёзд стала увеличиваться. Она росла, становилась всё ярче и больше.
Вова понял: это приближается корабль. Хотя раньше никогда не видел ни одного корабля.
Он побежал к маме с криком:
— Корабль! Корабль!
Все трое собрались в оранжерее и наблюдали. У мамы было приподнятое настроение — до тех пор, пока андроид не сказал:
— Это корпорация ESK. Я прочитал на борту. Это не люди. Это андроиды.
Корабль приблизился настолько, что занял полнеба. Он завис прямо над куполом, закрывая звёзды. Теперь и Вова разглядел на его борту буквы. Большие, белые, на чёрном фоне. Он не умел читать быстро, но буквы были простыми: ESK
Мама замерла. И словно пытаясь услышать, что то другое, спросила у андроида.
— Там точно нет людей?
— Буквально, — ответил андроид. — Кораблём управляют андроиды. Такие же, как я, но более новые модели. На таких кораблях нет людей. Только машины. И их много.
— Зачем андроидам куда-то лететь? — спросил Вова. — Им же не нужен воздух. Им не нужен купол.
Андроид посмотрел на Вову.
— Им нужны стержни, — сказал он. — И другие ресурсы. Корпорация ESK занимается добычей. Они собирают всё, что можно использовать. Они не ищут — они извлекают ценные ресурсы из руин, из машин, из тел.
Он на мгновение повернул голову, будто прислушиваясь.
— После того как погасло Солнце, производство почти исчезло. Новые системы больше не создаются — их собирают из остатков старых технологий. Металл устаёт. Полимеры распадаются. Любой механизм со временем выходит из строя. А биология продолжает работать. Поэтому люди для них стали универсальным ресурсом. Ткани используют в системах охлаждения и фильтрации. Нервные узлы — в нестабильных вычислительных контурах, где искусственные системы работают хуже живых. Живые организмы ценятся особенно высоко: они дольше сохраняют функциональность и способны к самовосстановлению. Всё остальное перерабатывается без потерь.
Он посмотрел прямо на Вову.
