Kitobni o'qish: ««Жил напротив тюрьмы…». 470 дней в застенках Киева»

Name: «Жил напротив тюрьмы…». 470 дней в застенках Киева
Author: Кирилл Вышинский
ISBN: 978-5-00155-284-0

Shrift:

До эпиграфа. Есть такой старый анекдот: «Раньше он жил напротив тюрьмы – теперь живет напротив своего дома…» Примерно шесть месяцев из пятнадцати, которые я провел в 2018 и 2019 годах в украинских тюрьмах, пришлись на заключение в главной – Киевском следственном изоляторt № 13, или в просторечии Лукьяновской тюрьме. Из окна моей камеры я мог видеть стену своего дома в Киеве. То есть почти полгода я просидел напротив своего дома, хотя, живя в нем до этого около пяти лет, меньше всего рассчитывал оказаться в Лукьяновке – был уверен, что журналистов на Украине по политическим статьям сажать не будут. В общем, все как в анекдоте – «раньше жил напротив тюрьмы…» Собственно, именно к нему и отсылает название книги, которую вы сейчас читаете.

Глава 1

Только распластавшись всем телом на земле и вдавливаясь в неё своим весом, всматриваясь в звёзды над головой, можно понять – что это было, из чего ты выскочил, как косточка из айвы.

Этот эпиграф для моей книги придумал мой друг Максим, который занимается телевидением и прекрасно мыслит образами.

Действительно, неплохо бы понять, из чего я выскочил. А выскочил я из своей теперь уже прошлой украинской жизни – меня выдавила из неё большая политика. Чужая неуёмная жажда власти.

Представьте себе, что у вас всё хорошо. Трёхкомнатная квартира в Киеве, машина, работа – причём любимая работа. Вы возглавляете редакцию информационного сайта, который быстро поднялся в рейтинге самых читаемых из шестого десятка в третий. За четыре года после 2014-го не было никаких претензий со стороны государственных органов Украины, хотя ваш сайт своим брендом «РИА Новости – Украина» даёт отсылку к крупнейшему информационному агентству России. Хорошие, дружеские отношения в коллективе.

Несмотря на то что, как говорит официальная пропаганда на Украине, идёт четвёртый год войны, претензий ни к вашему изданию, ни к вам нет. Есть, конечно, некоторые личные проблемы. Например, жена Ирина – коренная москвичка – хотя и жила на Украине в течение нескольких лет, так и не смогла привыкнуть к атмосфере истеричной русофобии. Она косметолог, и некоторые клиентки, услышав её характерный московский выговор, цедили сквозь зубы: «Ну конечно, москали у нас Крым отняли».

Все её попытки объяснить, что она лично ничего ни у кого не отнимала, заканчивались ничем. В итоге Ирина не выдержала и уехала.

Были и другие сложности. Например, друг детства, одноклассник, в 2014 году, после референдума о присоединении Крыма к России, перестал поздравлять с днём рождения, прислал СМС: «Встретимся после войны».

Да, компания, с которой в течение почти восьми лет ходил каждое воскресенье в баню, в 2014 году распалась на две части. Один из отколовшихся заявил прямо: «Мы не можем мыться с вами в одной бане. Вы – ватники, а мы – патриоты». Хотя в бане разговоров о политике было мало, в основном о футболе.

Были и более серьёзные проблемы. Так, 9 мая 2018 года один из моих друзей, глава киевского представительства Россотрудничества, шёл к памятнику героям Великой Отечественной возлагать цветы. По пути некие «радикальные патриоты» облили его зелёнкой. Зелёнка попала в глаза, обожгла сетчатку – возил друга к врачу, все обошлось. Да, нам мешали нормально работать – всех корреспондентов редакции лишили аккредитации в Раду и министерства, не пускали на пресс-конференции в госучреждения. Ничего, мы справлялись.

Но при этом хотелось верить, что этот угар национализма пройдёт и всё будет хорошо. Так было до тех пор, пока в один прекрасный – или, наоборот, не очень – день в половине девятого утра, когда я вышел из дома на парковку, два бойца подразделения силовой поддержки СБУ не провели мое показательное задержание. Маски в пол-лица, камуфляжные майки – май, Киев, жарко. Человек в штатском при них оказался следователем СБУ, предложил войти в квартиру для обыска. Я без адвоката входить отказался.

Некоторое время мы спорили, входить – не входить. Следователь понял, что меня не переспорить, скомандовал бойцам: «Пошли». Силовики закрутили мне руки, втолкнули в лифт и повезли на третий этаж, к моей двери. Так начались те 15 месяцев, что я провёл в тюрьмах Киева, Херсона и Одессы.

Только потом я узнал, что это был, наверное, самый громкий из всех политических арестов в 2018 году, а может быть, и за всё время правления на Украине Петра Порошенко.

В момент, когда в моей квартире проходил обыск, в центральном офисе СБУ уже шла пресс-конференция. Там звучали рассуждения о моей подрывной деятельности, о «разветвлённой сети». Тогда же многочасовые обыски прошли в редакции, в офисе представительства «РИА Новости» в Киеве, дома у двух моих коллег. На допрос по моему делу почти сразу вызвали около 20 человек. Мало того, прошли обыски в квартирах моих отца и матери в Днепропетровске – обоим хорошо за 70 лет. Позже выяснится, что всего было проведено 10 обысков в день моего ареста и отснято более 50 часов оперативного видео. Даже по юридическим адресам пытались провести обыски!

Только потом, уже в тюрьме, я соотнёс эти события с тем, что как раз 15 мая 2018 года открылся Крымский мост. Путин проезжал по нему в большегрузном КАМаЗе, а в моей квартире и домах моих коллег шли обыски и звучали первые заявления об обмене. Всё это напоминало какое-то шоу. Какой обмен? Ведь в отношении меня даже не было выдвинуто никакого конкретного обвинения, чтобы как-то легализовать все подозрения в подрывной деятельности, да и сам арест де-юре и де-факто еще не произошел… а меня уже предлагают на кого-то обменять! Впрочем, на кого, выяснилось очень быстро. Накануне, 14 мая, украинец Олег Сенцов, сидевший в российской тюрьме по обвинению в подготовке террористического акта, начал многодневную голодовку. Сообщения о голодовке, объявленной Сенцовым в колонии, расходились и обсуждались как раз тогда, когда я препирался со следователем СБУ, не соглашаясь входить в квартиру без адвоката.

Ожидал ли я подобного развития событий? Обыски, арест, больше года в тюрьме. Если честно – нет, несмотря на то, что я прекрасно понимал: атмосфера вокруг накалена до предела. Это ощущалось в отношении к журналистам, которые не вписывались в созданную Порошенко машину пропаганды ненависти. Её главный девиз: «У нас же не гражданская, а война с Россией, и мы должны бороться со всем русским». Языком, журналистами, миром…

Я, наверное, не очень тогда прислушивался к своим предчувствиям. Хотя сигналов об обострении ситуации было более чем достаточно. В апреле 2015 года убили моего коллегу и товарища Олеся Бузину. Мы обсуждали с ним новый проект в 2014 году, и я даже хотел видеть его редактором нашего сайта «РИА Новости – Украина». Но не случилось. Олеся убили за его позицию – в том числе и за то, что он называл происходящее в Донбассе «гражданской войной», а не «российской оккупацией» и не «войной с Россией».

Уехал в эмиграцию еще один мой коллега, главный редактор сайта Strana.ua Игорь Гужва. В своё время, после Майдана 2014 года, мы с ним обсуждали, что же будет с прессой на Украине. Он был уверен: ничего хорошего не будет. Все, кто работает в ином дискурсе, чем эта машина ненависти, получат клеймо «сепаров», «ватников», «колорадов», их начнут преследовать. Если Запад осуждал попытки прежнего президента страны Януковича как-то «наехать» или одернуть оппозиционную прессу, то теперь тот же демократический, свободолюбивый Запад будет совершенно спокойно смотреть, как Порошенко уничтожает всё, что хотя бы отдалённо напоминает инакомыслие. Как видим, этот печальный и даже трагический прогноз полностью подтвердился. Отношение Запада к Порошенко было сродни тому, как много лет назад кто-то из руководителей ЦРУ сказал по поводу одного латиноамериканского диктатора: «Даже если он сукин сын, то он наш сукин сын».

Летом 2017-го в Житомире арестовали Васю Муравицкого, который писал для сайта «Украина. ру». Арестовали показательно – в роддоме, где он проведывал жену через пару дней после рождения ребенка. И все же я не очень верил, что такое может произойти со мной. Наверное, оказался наивным человеком – наивность заключалась в твёрдой уверенности, что моя профессия меня защитит. Ведь я работаю профессионально, меня не в чем упрекнуть – факты жестко проверяем, отделяем их от мнений и комментариев. За те четыре года, что работал наш сайт, его ежедневная посещаемость выросла в среднем в четыре раза – в условиях жёсткой конкуренции, под давлением мы всё равно завоёвывали читателя. Претензий со стороны контролирующих органов нет…

Но оказалось, что вовсе не обязательно работать профессионально и очень просто найти мотивы, по которым меня закроют в камере. При этом даже не задумываясь, как это убедительно обосновать в юридическом плане.

И снова 15 мая 2018 года. Обыск в моей квартире шёл около 10 часов. За это время адвокат показал мне несколько комментариев украинских депутатов и чиновников – меня сразу же предлагали обменять на Сенцова. В квартире нашли российские награды, СБУшники очень этому обрадовались, и почти сразу же фото оказались в интернете. Хотя и мне, и тем более следователю и другим участникам обыска по закону было категорически запрещено разглашать какие-либо предварительные его результаты – я за это расписался в протоколе.

После обыска и протокола на меня надели наручники и повезли в одно из зданий Центрального управления СБУ на улице Владимирской. Там я прождал часа полтора-два, пока следователь и прокурор оформляли документы о том, в чём я подозреваюсь. Из «подозрения» (так на Украине называется обвинительный документ) я узнал, что меня обвиняют в публикации статей на подконтрольном мне сайте. Не в написании или подготовке статей, а именно в их публикации. И это тянуло на государственную измену! Стало окончательно ясно, что ближайшую ночь я проведу в изоляторе временного содержания (ИВС) – осталось только гадать, в каком из двух киевских, полиции или СБУ. Адвокат, мой старый приятель, съездил ко мне домой, привёз всё самое необходимое – эти вещи уместились в небольшой косметичке. Я сам попросил его об этом, поскольку был уверен, что проведу в камере ночь, ну, может быть, две, а там всё прояснится. Вот он и взял только то, что стояло на полке в ванной – бритву, зубную щётку, пасту….

И тут следователь нас ошарашил: «Собирайтесь, мы едем в Херсон». Я ничего не понял – почему из Киева вдруг в Херсон?

– Вы невнимательно читали подозрение, – сказал следователь. – Там сказано, что вас задерживают по делу, которое находится в производстве Управления СБУ по Крыму и Севастополю. В связи с этим и производится передислокация в Херсон.

Вот так – мое дело о виртуальном преступлении, совершённом в виртуальной среде, интернете, ведёт виртуальное Управление СБУ по Крыму и Севастополю. Ведь никакого украинского СБУ в Севастополе нет и быть не может! А вот в Херсоне оно есть. Нет преступления – оно только на бумаге, в виртуальном пространстве. И в этой странной виртуальной реальности – реальный я, в наручниках, в машине, которая всю ночь везёт меня в Херсон.

Вот в этот момент я и почувствовал себя косточкой, которую выдавили из айвы, когда стали готовить варенье. Помните, я в самом начале привел эпиграф, придуманный моим другом Максимом? Айва – это Украина с её странными пересекающимися параллельными реальностями. И из этой общей реальности меня выбросили, выщелкнули. И началась совсем другая жизнь, в которой мне ещё предстояло сориентироваться.

…Меня везли в Херсон – я ехал в оперативной машине, а не в автозаке, руки были скованы наручниками, и рядом со мной сидел простой оперативник. Рядом с водителем – тот самый следователь, что проводил у меня обыск и который потом будет руководить всей следственной группой, майор Просняк. Ехали всю ночь, с короткими остановками. Причём оперативник рядом со мной был далёк от вида классического охранника – не очень спортивный, в штатском. Но сразу заявил:

– Со мной не забалуешь, я сначала стреляю, потом разговариваю.

Так он попытался навести на меня страху. В машине я начал понимать – из Херсона в Киев была делегирована огромная группа людей для обысков у меня и моих коллег. Водитель, что меня вёз, второй или третий день спал по три-четыре часа. И я старался разговаривать больше, чтобы этот человек не заснул по дороге – глупо бы получилось….

Мне спать не хотелось совсем – после обыска адреналина в крови хватало на четверых.

Всю дорогу говорил: со следователем – о том, какое специальное учебное заведение он закончил. С охранником – о роли веры в жизни человека. Даже когда приехали в Херсон, в управление, наш диспут продолжался. Охранник оказался ницшеанцем, для которого бог – ум и религии нет. Любой верующий для него – просто слабый человек, который все свои ошибки пытается оправдать верой в бога, не желая сам отвечать за свои поступки. Это доморощенное ницшеанство показалось мне смешным, глупым и недалёким, происходившим только от непонимания того, что значит жизнь человека.

Наверное, очень необычно выглядело продолжение этого ночного разговора с охранником в 9 утра в кабинете, где уже собирались следователи. Похоже, они смотрели на это с недоумением – человека везут арестовывать, а он со своим охранником рассуждает о вопросах веры и безверия. И это в то время, как ему грозит от 12 до 15 лет тюрьмы. Впрочем, тогда я ещё этого не знал, не имел полного представления о том, что меня ждёт впереди…

Теперь о первой реакции на мой арест в России и на Украине. На Украине меня сразу объявили пропагандистом пророссийских идей, почти что «наёмником оккупантов». Конечно, я видел не все украинские новости (первые два дня после ареста – практически без новостей), но из того, что я видел – меня практически никогда не называли журналистом, только «русским пропагандистом». Иногда называли еще главным редактором, чтобы обозначить должность, но журналистом – никогда. Украинские сообщения о моем аресте напоминали пародию на картину Репина из школьного учебника «Арест пропагандиста». Никого не волновало, о чем писал наш сайт, соблюдали мы стандарты журналистики или нет – просто поставили клеймо.

Другой была реакция в России на мой арест. Глава МИД Сергей Лавров сразу же заявил, что «Вышинского на Украине арестовали только за то, что он выполнял свои профессиональные обязанности».

Затем появилось сообщение: «В Кремле считают, что арестованный глава «РИА Новости – Украина» Кирилл Вышинский должен быть незамедлительно освобождён, поскольку его арест является нарушением всех международных норм». Об этом заявил пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков в ответ на вопрос украинского журналиста, почему Москва не хочет обменять Вышинского на украинского журналиста Романа Сущенко, приговорённого в России к 12 годам колонии за шпионаж: «Потому что мы считаем, что Вышинский должен быть незамедлительно освобожден. Это не тема для каких-то обменов, это непосредственное нарушение вообще всех международных правил». Он добавил, что арест Вышинского является нарушением принципа свободы прессы, так как «фактически его арестовали за журналистскую деятельность».

Так я стал знаменитостью – моё имя попало в ленты новостей. Вокруг меня закручивалась колоссальная и многоходовая интрига, смысла которой сразу после ареста я еще никак не мог понимать. А сам я в это время сидел в украинской тюрьме в Херсоне.

Есть старое правило – если вы хотите, чтобы главная мысль сказанного осталась в памяти, обязательно закончите ею свой текст или выступление. Что-то в духе: «Карфаген должен быть разрушен!» – так один из римских сенаторов заканчивал все свои тексты. Для него это было важным… Я против любых разрушений. Для меня важно в этой книге рассказать, как журналиста, да что там журналиста – обычного человека выдавила из привычной жизни неуемная жажда власти украинских политиков…

Глава 2

На первом заседании Херсонского горсуда, куда я попал на второй день после задержания, меня не отпускало ощущение: сейчас всё закончится. Самое большее – минут 15 поговорим и разойдёмся. Настроение было романтическое, даже приподнятое. Меня в наручниках вводят в зал суда, вокруг множество моих коллег-журналистов. Щёлкают затворы фотоаппаратов, сверкают вспышки, на меня смотрят объективы кинокамер. Вижу знакомые лица – люди, с которыми я часто работал, кто-то даже делал репортажи по моим заказам.

И вот теперь они видят меня в наручниках, под конвоем, в окружении адвокатов. Прокурор бормочет что-то невнятное. Я заготовил речь – был уверен, что сейчас убедительно выступлю, опровергну весь этот бред, что написали следователи в обвинительном заключении, и судья, конечно же, меня отпустит.

Пришёл мой черёд выступать, и весь романтический настрой растаял, как туман. Я увидел абсолютно безразличные, холодные глаза судьи. Хотя слушал он внимательно, не перебивая. Я всё равно постарался как можно убедительнее высказать свою позицию – глупо лишать свободы за то, что мы публиковали на сайте статьи людей с различными точками зрения. Это немыслимо в любом правовом государстве! Судья вежливо поинтересовался, закончил ли я, не желаю ли что-нибудь добавить к сказанному. И перечеркнул все мои надежды своим решением – лишение свободы на 60 дней.

И вот я в херсонской тюрьме. До сих пор мои представления о жизни «за забором» были в основном книжными или киношными. Лишь однажды, в конце 1990-х, мне довелось побывать в днепропетровской тюрьме, такой же старой, как в Херсоне, тоже построенной в екатерининские времена. Я снимал там сюжет, как «сидельцы» голосуют на выборах – четыре часа работы, и я снова был за воротами тюрьмы.

Теперь я попал в тюрьму надолго. Но в Херсоне мне быстро стало понятно, что ко мне относятся, как к нетипичному заключённому – «на въезде» со мной лично поговорил начальник оперчасти. Сказал, что меня «не стоит смешивать с общей массой», и я буду помещён в камеру для бывших сотрудников силовых структур, буду сидеть с «бээсниками» Так я попал в не совсем обычную камеру. В ней в тот момент было всего пять человек (в других по десятку и больше), и условия, как мне сказали, были лучше.

Честно говоря, я был так растерян, что забыл поздороваться, входя в камеру. Сделал несколько шагов, меня окликнули: «Нужно вымыть обувь». В камере было такое правило – заходя, мыть обувь в закутке у туалета, потом переобуваться и проходить. «Подожди, сейчас придёт старший, он с тобой поговорит», – я сел, чувствуя, что меня внимательно изучают. Уже потом старший сказал, что в камере меня ждали второй день, поскольку в каком-то смысле она была «блатной»: бытовые условия были лучше, контингент приличнее, народу немного, и именно сюда приводили представителей всяких гуманитарных организаций – ООН, Красного Креста и так далее. Так можно было безбоязненно содержать тех, кто под «особым вниманием общественности».

До меня здесь содержались два российских пограничника – сбились и по неопытности за шли на украинскую территорию. Их должны были привлечь к административной ответственности за нарушение границы, но вместо этого предъявили обвинение в агрессии против Украины: они зашли из Крыма и задержались в тюрьме на 11 месяцев. Пограничников обменяли в феврале 2018 года, буквально за три месяца до моего ареста. Побывали в этой камере и другие иностранцы, дожидавшиеся экстрадиции.

Здесь были бойлер и душ, не было перенаселения, как в других камерах на том же этаже. 14 посадочных мест, которые никогда не были заняты «под завязку».

При том что камера была вроде как блатной, именно «блатных» в ней не было. Обычный человек, попавший по какой-то причине в тюрьму, стремится оградить себя от блатной среды – среда эта для него чужая. Блатные не столько сидят в тюрьмах, сколько живут в них, сверяя жизнь не с законами и тюремными правилами, а с «понятиями». Хотя и «понятия» сегодня не догма, но сейчас о другом. В «бээсной» камере мне сразу сказали – здесь живут не по понятиям, а по правилам. Правила эти сформулировал один из соседей по камере, сказал просто: «Если в студенческие годы жил в общежитии, ты и в тюрьме выживешь».

Принципы любого общежития универсальны: если ты уважительно относишься к чужому пространству, не бросаешь грязную тарелку, убираешь за собой, кладёшь на место то, что взял, ведешь себя достойно и порядочно, то будет легче, поскольку и окружающие тебя люди будут относиться к тебе нормально.

Понятно, что все были очень разные, по политической статье в камере я был один. Все остальные по уголовным: обвинения в убийстве, грабеже, разбое, драках. Я почувствовал, что попал в тюрьму с тянущимся за мной большим шлейфом публичности – меня показывали по телевизору. Украинские СМИ рассказывали, что арестован русский пропагандист. Соответственно, я ожидал и со стороны сокамерников отношения как к сепаратисту, «врагу народа» и так далее.

Но ничего подобного – в камере в первую очередь важно, какой ты человек. Как можешь ладить с людьми 24 часа в сутки, ведь тюрьма никогда не спит. Надо быть комфортным в общении для тех, с кем свела судьба. Сравнить это можно с пребыванием на подводной лодке или восхождением на горную вершину. Последнее мне было легче представить, поскольку мой отец – мастер спорта по альпинизму, и последние 10 лет каждое лето мы с ним совершали походы в горы, поднимались на Эльбрус (я на нём был три раза), на Казбек.

Я сравнивал своё нахождение в тюрьме с подъёмом на горную вершину, когда проходишь разные стадии: движение вверх, пребывание на вершине и спуск. В альпинизме есть известное правило: 70 % травм, смертей и прочих неприятных происшествий происходит не на подъёме, а на спуске. Когда поднялся на вершину, кажется, всего достиг, можно расслабиться. Но как раз в этот момент тебя и подстерегает больше всего опасностей.

Вот и в тюрьме я понимал, что не могу определить заранее, когда завершится «подъём» и начнётся «спуск», особенно с учётом того, что вопросы права в моём деле особой роли не имели и справедливого юридического решения ждать не приходилось. Меня арестовали не для того, чтобы судить, а для чего-то другого. Это я отчётливо понял в первые три недели в тюрьме.

Вот я и стал, лёжа по вечерам в койке, представлять, как я двигаюсь по склону Эльбруса, самой знакомой для меня горы. Наверное, со стороны это выглядит наивно или даже глупо, но если в тюрьме не сконцентрироваться на себе, то ни на что другое опереться будет нельзя. Если не абстрагироваться от ситуации, всё время думать: «Я в тюрьме, какой и когда меня ожидает приговор?» – можно просто сойти с ума.

Я стал искать внутреннюю опору, формулировать для себя, для чего нахожусь здесь, что делаю, что мне надо делать, чтобы не впасть в депрессию. Для себя сформулировал это так: я должен выйти из тюрьмы хоть в чем-то лучше, чем был.

В камере три основных занятия: спать, есть и смотреть телевизор. Час в день ты можешь выйти на прогулку – и все. Остальное время надо занимать самому. Выбор невелик, но он есть.

Я решил, что не буду смотреть телевизор. Хотя это было почти невозможно – в Херсоне он работал практически 24 часа в сутки. До того как попасть в тюрьму, я практически не смотрел телевизор, был весь в интернете по специфике своей работы. Исключение делал только для футбола и информации, политических ток-шоу. Из профессионального интереса просматривал украинские информационные каналы, но никогда не смотрел то, что предпочитают обычные украинцы – различные семейные программы, музыкальные передачи. В тюрьме для меня стало настоящей пыткой то, что я увидел по украинскому телевидению. Тем более что телевизор превращался в предмет соперничества среди сокамерников. Их интересы были мне не всегда понятны – как можно восхищаться реалити-шоу «Меняю жену», «Женитьба вслепую», «Хата на тата» и тому подобными. Герои этих шоу занимаются какими-то совершенно идиотскими вещами: меняются женами, ролями в семье, меняют порядок вещей в браке – знакомятся не до ЗАГСа, а после. И ещё обязательный просмотр программы криминальных новостей «Чрезвычайные происшествия» – бесконечные рассказы о том, кто кого убил или ограбил. Мне казалось, что это нонсенс – интересоваться криминалом, сидя в тюрьме. Но деваться было некуда.

Кстати, и свет в камере на ночь не выключался, только вместо центрального включалось дежурное освещение. Несколько раз было и такое, что контролёр, дежуривший в коридоре («продоле» по-тюремному), так называемый «продольный», просто забывал выключить верхний свет – спать приходилось при свете.

Кстати, насчёт тюремного жаргона. Коридор – «продол», камера – «хата», койка – «шконка» и так далее. Я старался не засорять свой язык ни жаргонизмами, ни ненормативной лексикой. Когда находишься в мужском коллективе, среди людей с разным жизненным опытом за спиной, разными имущественными и интеллектуальными цензами, мат становится языком повседневного общения. Я же помнил слова одного из своих преподавателей на филологическом факультете Днепропетровского университета: «Ни один филолог не может отрицать очарования русского мата. Но такими ценностями не разбрасываются, поэтому употреблять его следует уместно и бережно». Это тоже входило в мою программу «Как выйти из тюрьмы лучшим, чем вошел».

В тюрьме больше всего раздражают две вещи. Первая: отсутствие любой привычной бытовой мелочи превращается в проблему. В тюрьме меняется весь быт, вся привычная жизненная структура ломается – даже чайная ложка становится проблемой. Вернее, ее отсутствие – тебе дают еду, возможно, дадут и обычную ложку, но чайной ложки точно не дадут. Да и с обычной тоже в первое время проблема. Да, в тюрьме точно не положена вилка – это запрещенный предмет, поскольку им можно нанести увечье сокамернику. И быт становится проблемой, пока ты не найдешь себе чайную ложку, кружку, чашку, не разберешься со своим постельным бельем. По крайней мере, в тех тюрьмах, в которых я был, постельное белье не выдавали, а если и выдавали, то это была благородная воля моих соседей: «Понимаем, у тебя ничего нет, ты только заехал – на, пока тебе с воли не передадут. Вот одеяло, вот белье, возьми тапочки». Так же дали на первое время ложку, миску, кружку, а дальше уже сам начинаешь обрастать каким-то бытом. Вещи передают с воли родные, что-то через адвокатов.

Новый человек в камере обычно спит на верхнем ярусе двухъярусных нар – это называют «пальмой». Не самое лучшее место – свет постоянно бьёт в глаза. В лучшем случае можно закрыть глаза полотенцем. В первые тюремные ночи дежурный свет в сочетании с постоянно работающим телевизором – в нашей камере по ночам почти никогда не выключался музыкальный канал – плюс навязчивые мысли о том, что сказать адвокату, что передать на волю, что вообще будет завтра – все это создаёт жуткий дискомфорт. И это я еще мягко формулирую – некоторые называли это просто пыткой, психологическим давлением.

На первом ярусе проще – там из простыней делаются «шторы», как раньше делали в поездах. Это и называется «купе» – твоё личное пространство. Там не видно, чем ты занимаешься, можешь спать, читать или молиться. В тюрьме это дорогого стоит.

Второй раздражающий фактор для новичков – невозможность остаться одному. Если, конечно, не сидишь в одиночке – но там за тобой регулярно наблюдают через камеру или в глазок в двери. Поначалу мне это больше всего мешало, постоянное ощущение на себе чьих-то взглядов. Невозможно расслабиться, забыться.

В тюрьме все привилегии – бытовые: отсутствие соседа сверху, прикроватная тумбочка. Эти привилегии приходят со временем. Вопросы, где кому лежать и кому чем пользоваться, у нас решал старший по камере. У блатных – «смотрящий».

Выполняя свою «программу движения вверх», я решил больше читать, заменяя этим телевизор. В херсонском следственном изоляторе не было библиотеки, ее закрыли и раздали книги по камерам. И у меня в камере были четыре полки с книжками. Книжки, конечно, были подобраны, на первый взгляд, странным образом: юридическая литература (кодексы, их толкования, то, что помогает писать ходатайства, апелляции и прочее), книги на религиозную и эзотерическую тему, классика. С кодексами понятно – каждый в тюрьме поневоле становится юристом. Про религию и эзотерику я нашел для себя такое объяснение – любой человек, попадающий в тюрьму, где-то глубоко внутри ощущает это как поворот судьбы, как мистическое событие за гранью рациональности. Если ты не виноват, то непонятно, почему в тюрьме, а если виноват, все равно странно – есть же и другие виноватые, которые не попали в тюрьму, а ты уже здесь. Поэтому и хочется прочитать больше про другие силы, судьбу… А на кого еще надеяться – на прокурора или судью?! Ну и, конечно, в тюрьме много мыслей о Боге.

Была и художественная литература – рядом с какими-то бульварными детективами стояли «Крестный отец» Марио Пьюзо, Пушкин, «Война и мир» Толстого, «Преступление и наказание» Достоевского. Позже мне в камеру передали Джека Лондона, О'Генри, книги Стругацких.

Федор Михайлович почему-то не пошел – «Преступление и наказание» «ушло» к соседям, у которых вообще ничего не было. Я начинал перечитывать «Братьев Карамазовых» – не смог, слишком мрачно оказалось для тюрьмы. Зато «Война и мир» перечитал запоем и за три недели. Я читал роман Толстого в самое трудное для себя время – первые два месяца тюрьмы, когда было совершенно непонятно, куда всё повернётся, сколько меня будут держать здесь. И в ситуации неопределённости мне очень помогла большая сага о семьях, людях, попадающих в непростые жизненные ситуации. И самое главное – как они меняются, что происходит с их характерами. Ведь чем велик Толстой и чем вообще настоящая литература отличается от графоманства? Для меня тем, что видит человека в развитии, показывает, как жизненные обстоятельства могут менять его характер. Человек же не стабильная субстанция – родился героем и таким живёшь. Или наоборот – трус по рождению и навсегда. Мы формируемся в детстве, затем как-то меняем свои представления о жизни, меняемся сами. Герои того же Толстого тоже меняются, но при этом остаются в чем-то неизменными – и мне было страшно интересно следить за этими людьми. Я только теперь по-настоящему понял смысл знаменитого толстовского изречения: «люди как реки». Русло может меняться, но вода течет – где-то мутная и грязная, где-то чистая и прозрачная…

Ну и понятно, чтение, которое просто занимало время и отвлекало от всего происходящего вокруг, своеобразное погружение в детство и юность: «Северные рассказы» Д. Лондона, «Одиссея капитана Блада» Р. Сабатини, «Трудно быть богом» Стругацких. Я перечитывал и вспоминал запахи, звуки, когда читал эти книжки на балконе своего дома в Днепропетровске. Такой якорь, привязывающий к родному дому.

Книги Джека Лондона и О'Генри – особое чтение. Это проза людей, как мне казалось, никогда и нигде не падавших духом. О'Генри сидел в тюрьме, Джек Лондон мыл золото и валил лес на пределе человеческих возможностей. Мне было важно еще раз убедиться, что даже в самых экстремальных ситуациях люди могут найти в себе силы что-то изменить и, самое главное, остаться собой. И вообще я пришёл к выводу, что существует некая «магия изолированного мужского коллектива» – лучшие рассказы о мужском характере пишут те, кто в таком коллективе побывал.

В Херсоне мне попался «Фаворит» Пикуля, как раз про времена, когда Потемкин осваивал Новороссию и строил этот город. Там есть замечательная цитата из письма Екатерины своему фавориту: «Свет мой, Гришенька, когда будешь закладывать новые города, первым делом строй церковь и тюрьму». Не знаю, придумал это Пикуль или так было на самом деле, но в Херсоне церковь стоит прямо напротив тюрьмы. До церкви я не дошел, только видел ее из окна, когда проезжал мимо на суд. В этой церкви бывал мой отец, когда приезжал ко мне на свидания. Херсонская же тюрьма одна из самых старых на Украине, прямо по классику, «времён потёмкинских и покоренья Крыма» – об этом я ещё расскажу отдельно.

Чтение книг помогало. Позже я попросил передать мне учебник английского языка, чтобы освежить свой университетский курс, затем пробовал читать и книги на английском. Во время прогулок начал тренировать память, учил наизусть стихи – мне с детства это было не очень легко.

Если говорить о каких-то важных для меня строках в тюрьме, то это были строки из «Гамлета» Пастернака. Мне казалось, что там всё сказано абсолютно точно про человека в кризисной ситуации. Сначала отчаянная просьба: «Если только можно, Aвва Oтче, чашу эту мимо пронеси». А затем простое понимание: «… но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». Для меня это означало, что закончился один, достаточно простой и легкий период моей жизни и начинался другой. И еще более ясное в тот момент: «Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить – не поле перейти».

Но были и строки для оптимизма, которые мне прислал мой киевский друг буквально в первые месяцы. Это был Ю. Визбор: «Спокойно, дружище, спокойно, И пить нам, и весело петь. Еще в предстоящие войны Тебе предстоит уцелеть. Уже и рассветы проснулись, Что к жизни тебя возвратят, Уже приготовлены пули, Что мимо тебя просвистят». Я знал, что до расстрела точно не дойдет. К тому же у меня была цель – выйти и добиться справедливости, как это ни наивно звучало в тот момент.

Кроме того, я понял, что если раньше был типичным офисным работником, то с момента ареста перестал им быть. Раньше я был человеком, который проводил по три планёрки в день, пересаживался из одного кресла в другое и не злоупотреблял физическими нагрузками – в лучшем случае два-три раза в неделю плавал в бассейне или в выходные ездил на велосипеде. Теперь, когда возможностей резко стало меньше, я решил, что нужно больше заниматься физическими упражнениями. В Херсоне условия для этого были ограниченными: в камере – приваренная к косяку перекладина, для прогулок – дворик шесть на восемь, а иногда и два на шесть метров. Особенно не побегаешь, но можно ходить, к тому же во двориках были турник и брусья. Сначала мне казалось, что всё будет, как в американских фильмах – заключённые во время прогулок качаются гантелями и штангой, играют в баскетбол или футбол. Ничего подобного – только маленький дворик, единственное преимущество которого перед камерой в том, что над головой нет потолка (так было в Херсоне). Дышишь свежим воздухом и видишь небо, пусть даже и зарешечённое.

В камере со мной были люди, которые совсем не выходили на прогулку или выходили один-два раза в месяц, остальное время сидели в помещении. Я их не понимал, старался выходить каждый день. Вместе со мной сидел парень из Херсона, мастер спорта по тайскому боксу – он занимался каждый день, даже бегал по дворику, поднимая пыль. Подсказывал, какие упражнения и как лучше делать. Я отжимался, приседал и подтягивался – поначалу было непросто. Но, как говорил мой отец, главное во всём – регулярность и постепенность. Сначала висел на турнике, потом стал наращивать количество подходов и подтягиваний. В конце заключения, уже в Киеве, ставил себе цель за время прогулки подтягиваться 52 раза – по количеству своих лет. Получалось.

Отдельный вопрос в тюрьме – это еда. В Херсоне первое время у меня не было никаких передач. Приходилось есть, что называется, с «продола», что приносят в камеру баландёры. В культовом советском фильме «Джентльмены удачи» есть фраза: «В тюрьме сейчас ужин – макароны». В камере, когда смотрели этот фильм, такое выражение казалось никчемным и глупым – макарон мы не видели ни разу. Стандартная еда в украинской тюрьме – это каша, как правило, пшеничная или пшённая. В обед нечто жидкое, что называется борщом или супом. Это только название, на деле – просто жидкость с какими-нибудь овощами.

Кашу подавали с «подливой» – переваренные мелко порубленные куски курицы вместе с костями и потрохами. В камере такое сразу не употребляли – дважды промывали кипятком, потом пытались отделить мясо от костей. Только после такой обработки и сепарации каша, в которой не было ничего, смешивалась с этим мясным крошевом и заправлялась кетчупом или специями, поскольку без специй такое варево есть невозможно.

С «продола» питались только от безысходности – те, кому никто не помогал с воли. Лучше, конечно, таких блюд в пищу не употреблять. Пребывание в тюрьме – само по себе стресс, то есть удар по организму. Если ещё усугублять его тюремной едой, то могут возникнуть очень серьёзные проблемы со здоровьем. Мне это сразу же объяснили.

Самые универсальные продукты в тюрьме – каши быстрого приготовления или вермишель. Лучше всего овсянка, которую достаточно залить кипятком. Второе место у «Мивины», лапши за 3 минуты. Это так, на скорую руку. Когда уже обустроил быт и обзавёлся собственной посудой, то старался питаться тем, что передавали адвокаты или присылали родственники. При этом приходилось приноравливаться и обходить массу различных тюремных запретов.

В первую очередь это запрет на всё колющее и режущее – научился в камере резать хлеб и колбасу заточкой, в течение 10 месяцев не видел ни одного ножа. Пользовался черенком от ложки с заточенным ребром, который тщательно прятался, поскольку заточка – предмет по определению запрещённый. Обогревательные и нагревательные приборы, разумеется, тоже запрещены – кроме кипятильника или чайника. Тут начиналась игра между теми, кто прячет и кто ищет – и то, и другое можно делать по-разному. Можно не очень прятать, зная, что даже если найдут, оставят – охранники и опера тоже люди, есть какие-то негласные договоренности. Если установить с ними нормальные отношения, как правило, финансовые, то решать можно любые проблемы, хотя чувство дискомфорта полностью, конечно же, не исчезает. А можно и тщательно прятать, но если стоит задача найти – то все верх дном перевернут, не раз придут, но найдут обязательно. Обыски – это тема для отдельного разговора.

В тюрьме я начал вести дневник – большая тетрадь в клетку – и назвал его «Мысли в клетку». Вот некоторые из моих первых внесённых туда впечатлений и наблюдений.

• В тюрьме ничего нельзя откладывать «на потом» – «потом» может не наступить. Логика здесь может не сработать, причинно-следственные связи тоже – просто можно не знать всех реальных причин, которые влияют на происходящее с тобой и то, почему «потом» не наступило.

• Тюрьма приучает к тому, что тебе не будут сочувствовать и сострадать, к обыденности ненависти по отношению к тебе. Так, в обычной жизни, вроде и не за что тебя ненавидеть, но в тюрьме, как повелось, «невиновных нет».

• Не нужно воспринимать тюрьму как наказание, особенно если ты не виноват, – это просто новые жизненные обстоятельства. Новый быт, новые люди и новые обстоятельства с новыми возможностями. Есть шанс сделать то, что не сделал раньше – прочитать, изучить, осмыслить, найти в себе.

• О делах в тюрьме не говорят – у всех свои проблемы. Сближают ценности, а не цена украденного.

• Важно выбрать – ты здесь живёшь или готовишься к новому этапу в своей жизни. Если живёшь – ты «чёрный», то есть профессиональный уголовник. Если для тебя это этап – ты просто другой.

И ещё я понял, что украинская тюрьма – это зеркало абсурда, возникшего после 2014 года.

Простая мысль – жить можно везде, и в тюрьме тоже. Главное решить для себя – ты хочешь просто жить или даже в этих условиях ты хочешь что-то узнать о жизни новое, понять что-то в себе и окружающих, взглянув на все вокруг с новой стороны. Я выбрал второе.

Глава 3

Все, с кем я говорил во время заключения, да и после освобождения тоже, спрашивали об одном – в чём меня обвиняют? Что я такого сделал, что должно было потянуть не меньше чем на 12 лет? Это самое главное, и ответ, казалось бы, должен лежать на поверхности. Но в моём деле всё оказалось очень непросто.

Первое, что я услышал от следователей – и о чём было объявлено СБУ в день моего ареста – меня подозревают в государственной измене. В Херсонском суде мне предъявили обвинение по части 1 статьи 111 Уголовного кодекса Украины. Заглянем в УК Украины.

«1. Государственная измена, то есть деяние, умышленно совершенное гражданином Украины во вред суверенитету, территориальной целостности и неприкосновенности, обороноспособности, государственной, экономической или информационной безопасности Украины: переход на сторону врага в условиях военного положения или в период вооруженного конфликта, шпионаж, оказание иностранному государству, иностранной организации или их представителям помощи в проведении подрывной деятельности против Украины».

Мне из этого букета досталось «проведение подрывной информационной деятельности».

Выразилось это якобы в «оправдании аннексии Крыма Россией» и «информационной поддержке террористов на временно оккупированных территориях Луганской и Донецкой областей». Дальше – еще большая галиматья про «вовлечение в подрывную деятельность журналистов и других украинских граждан» и «наполнение украинского медиапространства искажённой информацией». У меня дома и в редакции шли обыски, а СБУ в это время сообщало о «раскрытии сети медиаструктур, которые Москва использовала для ведения “гибридной войны”» против Киева. Виктор Кононенко, в то время заместитель главы СБУ, заявлял: «Установлено и задокументировано, что весной 2014 года Вышинский получил задание из Москвы отправиться в Крым для проведения подрывных информационных акций. В то время, когда на площадях наших городов прощались с погибшими на востоке страны воинами, здесь, в центре Киева, готовились материалы о том, как Вооружённые силы Украины обстреливают мирный Донбасс».

В Крыму весной 2014-го я не был – в то время в Киеве я как раз только вступал в должность главного редактора «РИА Новости – Украина», было не до поездок. Что касается обстрелов мирных городов Донбасса, так это был секрет Полишинеля – с 2014 года их регулярно фиксировала миссия ОБСЕ, мы лишь писали о том, как жители Донбасса живут в условиях войны и что они об этом думают. Поэтому пафос эсбэушного чиновника был явно адресован тем, кто просто терял чувство реальности от ненависти, услышав бессмысленные, но трескучие фразы про «гибридную войну», «руку Москвы» и прочую пропагандистскую ерунду.

Потом появились и «вещественные доказательства» моего участия в «гибридной войне»: из моей банковской ячейки извлекли документы, которые я там хранил (среди них трудовой договор с МИА «Россия сегодня»), деньги и «предмет, похожий на пистолет». Им оказался… ржавый «браунинг» образца 1906 года. Все это приобщили к делу и предъявили мне еще одно подозрение по статье 263 УК Украины в незаконном приобретении и хранении огнестрельного оружия и боеприпасов. Все, естественно, было «приобретено у неустановленных лиц» и при «неустановленных обстоятельствах».

«Странно, что у Вышинского нашли не танк», – иронично высказались по этому поводу коллеги из «РИА Новости».

Со временем обвинение разрасталось, и уже весной 2019-го, когда дело всё же дошло до суда, меня обвиняли в совершении тяжких преступлений по пяти статьям Уголовного кодекса Украины:

статья 109 – действия, направленные на насильственное изменение либо свержение конституционного строя или на захват государственной власти;

статья 110 – посягательство на территориальную целостность и неприкосновенность Украины;

статья 111 – государственная измена;

статья 161 – нарушение равноправия граждан в зависимости от их расовой, национальной принадлежности, религиозных убеждений, инвалидности и по другим признакам;

статья 263 – незаконное обращение с оружием, боевыми припасами или взрывными веществами.

Поэтому в апреле 2019-го на стол судьям в Подольском суде Киева лег уже многостраничный документ. И начался спектакль из репертуара театра абсурда под названием «зачитывание обвинительного акта». Три прокурора, путая слова и коверкая ударения, по очереди монотонно бубнили, уткнувшись в текст. За две с лишним недели они осилили всего 34 страницы, не добравшись и до половины документа. Всего страниц было 79.

В судебном заседании постоянно объявлялись перерывы. Конвоиры старались поскорее увести меня из зала суда, чтобы не дать возможности высказать своё мнение коллегам-журналистам. Их собралось немало, и все хотели услышать мои комментарии по поводу обвинений прокуратуры. Но ни прокуратура, ни СБУ не могли допустить моего общения с коллегами – им это было невыгодно и не нужно. Заказчики моего уголовного преследования хорошо знали главный закон эффективной пропаганды – отсутствие второй точки зрения. Ничего, кроме обвинения, никаких комментариев от противоположной стороны.

Я все же решил сказать своё слово и написал текст, который в конце апреля появился на сайте «РИА Новости». Там я изложил свой взгляд на основные обвинения СБУ в мой адрес. В детали не погружался, они требовали отдельного разговора.

Итак, согласно основному обвинению, на посту главного редактора сайта «РИА Новости – Украина» я занимался не журналистикой, а проводил «информационные спецоперации в интересах Российской Федерации». В рамках этой «нежурналистской» деятельности под моим руководством на сайте публиковалась не объективная и достоверная информация, а статьи «антиукраинской направленности». Их было 72, которые были опубликованы начиная с весны 2014-го и в течение всего 2015 года, и только пять из них вышли в 2016-м. Вот в общих чертах главная фабула обвинения.

Если кратко высказаться по поводу обвинений СБУ и прокуратуры, то все они содержали откровенные манипуляции, ложь и абсурдную ложь. Можно разобрать их более подробно.

На начало 2018-го я работал журналистом больше 25 лет. Четыре с лишним года, с 2014 по 2018 год, – главным редактором сайта «РИА Новости – Украина». До этого руководил информационными редакциями в Днепропетровске и Киеве, работал в газете, на радио и телевидении. Мои телерепортажи выходили в эфире новостей практически всех крупнейших национальных каналов Украины. В 2006 году я стал собственным корреспондентом ВГТРК (телеканалы «Россия 1» и «Россия 24») на Украине – на эту должность я ушел с поста заместителя главного редактора главной информационной программы «Факты» на украинском телеканале ICTV, который входил в тройку самых рейтинговых каналов страны.

Больше чем за четверть века работы в профессии я прекрасно уяснил: недостоверная информация, опубликованная или вышедшая в эфир, – это провал в работе редакции и повод для серьезных неприятностей. Последствия – возможный судебный иск, опровержение недостоверной информации и чаще всего – требования материальной компенсации за причиненный ущерб. На моей памяти такими исками банкротили редакции крупных изданий. В нашей редакции, на сайте «РИА Новости – Украина» мы всегда тщательно проверяли факты, которые публиковали, боролись за стопроцентную достоверность наших материалов. И нам это удавалось – за четыре с лишним года моей работы во главе редакции «РИА Новости – Украина» не было ни одного судебного иска, требования опровергнуть изложенную информацию или упрека в необъективности. Поэтому считал тогда и считаю сейчас бездоказательными обвинения СБУ, что с первого дня моей работы главредом, то есть с марта 2014 года, я систематически и целенаправленно публиковал на сайте необъективную и недостоверную информацию. Доказательств этого нет и в экспертизах наших текстов, которые провели эксперты СБУ. Мой комментарий к таким обвинениям СБУ один – просто ложь.

Теперь насчёт «антиукраинского характера» 72 публикаций, которые вышли на нашем сайте весной 2014-го, затем в 2015 и 2016 годах. Странное обстоятельство – три года целенаправленно выходят публикации «антиукраинских» материалов на сайте, который входит в тридцатку самых посещаемых информресурсов Украины, но нет ни одной претензии по этому поводу за четыре года (до мая 2018-го) ни со стороны СБУ, ни со стороны Министерства информационной политики Украины.

Более того – в материалах дела есть письмо Мининформполитики, в котором приводится список из 42 сайтов. В их деятельности экспертный совет министерства из нардепов, журналистов и медиаэкспертов прослеживает «антиукраинскую направленность, наполненную деструктивным содержанием». У многих из них посещаемость – менее 100 тысяч в месяц, в то время как у нас в среднем более 1 миллиона в месяц. Антиукраинскую деятельностью этих «карликов» эксперты Мининформполитики заметили – нашу работу, которая, по словам СБУ, продолжалась четыре с лишним года, эксперты таковой, то есть антиукраинской, просто не считали. Как и профильное управление СБУ все те же четыре года не считало нашу деятельность антиукраинской. И вдруг на пятый год, в 2018-м, управление СБУ по Крыму, где велось следствие по моему делу, просто прорвало – «систематически и целенаправленно», «антиукраинская деятельность». И все это – меньше чем за год до президентских выборов, да еще и под хор голосов: «А давайте его на кого-то поменяем…» Очевидно, и не только для меня, что эти обвинения в «антиукраинскости» наших материалов – ложь, призванная оправдать мое содержание в тюрьме. Напоминаю, что к тому времени, когда появился мой текст на сайте «РИА Новости», я находился в застенках уже почти год.

Следователям явно поставили задачу – так слепить образ врага, чтобы никто вообще даже не погружался в уголовное дело. Как в анекдоте: «А у Рабиновича дочь проститутка! – У меня нет дочерей! – Ой, слушайте, мое дело сказать, а дальше вы сами разбирайтесь!» Порошенковская пропаганда была построена на том, что её деятели врали так, как будто вообще никто не выскажет другого мнения по моему делу, не будет анализировать и осмысливать факты. Да, самые массовые украинские телеканалы были у них под контролем, но полный контроль за информацией в современном мире интернета невозможен.

Я с самого момента ареста понимал, что право СБУшников и прокуроров не интересует, это – политическая акция, потому что идти с таким обвинительным актом в суд – если этот суд объективный и политически независимый – глупо. Еще раз вкратце изложу свои «грехи»: согласно обвинительному акту я вёл подрывную деятельность в интересах Российской Федерации. Содержание моей подрывной деятельности – размещение 72 статей в интернете. Конечная цель – уничтожение суверенного государства Украина вплоть до полного его территориального поглощения Россией. Я сижу, читаю это и думаю: «Блин, этот бред кто-то же написал, и он же должен был всерьез считать, что публикация 72 статей в интернете может уничтожить крупнейшее по территории европейское государство! Да, Россия крупнее, но не вся ее территория в Европе. Государство Украина с более чем 250-тысячной армией, 130-тысячной полицией, прокуратурой, СБУ, пограничниками – почти полмиллиона только тех, кто работает на защиту суверенитета и национальной независимости. Я размещаю 72 статьи на сайте «РИА Новости – Украина», потом бы разместил еще немного, опа-шлепа – и государства Украина нет.

Следователи СБУ истребовали в киевском психоневрологическом диспансере справку о том, что за последние пять лет я на учёте там не состоял. То есть, если грубо, у них был на руках документ, что я – не идиот. Но инкриминируют мне совершенно идиотскую идею – захватить и уничтожить Украину при помощи 72 статей в интернете.

Не менее интересный цирк был, когда прокуроры, кое-как завершив перечисление общих обвинений, перешли к деталям. То есть к оценке содержания тех самых 72 текстов, размещённых в течение трёх лет на сайте в «антиукраинских целях».

Чтобы понять, о чем идет речь, нужно знать, что эти тексты делятся на три категории. Первая – новостные сообщения, только факты и цитаты из заявлений и высказываний официальных лиц, экспертов, широко известных спикеров, аналитиков. Это хлеб журналистики, особенно современной. Объективность и достоверность изложенного здесь – на первом месте.

Вторая категория – репортажи или аналитические материалы наших журналистов, рассказывающие о значимых событиях, процессах, проблемах. Репортаж – рассказ нашего корреспондента о событии, на котором может побывать не каждый читатель. Аналитический или проблемный материал – это определенный отбор фактов, осмысление явлений и процессов, а не просто набор информации. Редакция несет ответственность уже не только за достоверность фактов, но и за объективность анализа – подчеркну, что за четыре с лишним года претензий по этому поводу к нашему сайту не было.

Третья категория материалов – комментарии обозревателей или авторов, чей взгляд на события носит не только экспертный, но и личный характер. Именно своей субъективностью такие комментарии и интересны читателю. Очень часто комментарии одного и того же события двумя разными по взглядам обозревателями могут быть диаметрально противоположны. Особенно часто так бывает у нас, в политизированном и чересчур поляризованном украинском обществе, во время глубокого общественного и политического кризиса последних лет. Поэтому на нашем сайте такие субъективные тексты публиковались в рубриках «Точка зрения» или «Аналитика и комментарии». Они сопровождались обязательной ремаркой: «Мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Ответственность за цитаты, факты и цифры, приведенные в тексте, несет автор». Видя такую ремарку, читатель понимает – он имеет дело с субъективной оценкой, часто полемического характера, а не просто с изложением фактов. Редакция может не разделять точку зрения автора, но считает важным, чтобы с ней познакомился читатель, – это важно для понимания всего спектра мнений, существующих в обществе. Именно это и называется плюрализм взглядов, даже если взгляды кажутся спорными или неприемлемыми. Это – мировая практика, азбука журналистики в демократическом обществе. От редакции или издания можно требовать ответственности за публикацию недостоверных фактов, непроверенной информации. Но комментарий событий или явлений – ответственность его автора, его субъективный взгляд на действительность, который этим и интересен читателю, а не позиция редакции.

Теперь вернемся к обвинениям, которые СБУ предъявило к текстам, размещённым, как пишет следователь, на «подконтрольном» мне сайте. Их много – напомню, что речь идет о 72 текстах – поэтому приведу только несколько примеров.

Страница 11-я обвинительного акта. Я «при неустановленных в ходе досудебного следствия обстоятельствах» разместил 30.03.2014 на интернет-ресурсе «РИА Новости – Украина» «статью антиукраинского содержания, которая содержала призывы к смене границ территории и государственной границы Украины в нарушение порядка, установленного Конституцией Украины, насильственным изменениям и свержению конституционного строя». Речь идет об информационном сообщении «Крым перешел на московское время».

Это классическая новость о том, что Крым после референдума в марте 2014-го по решению местных властей перешел на московское время, перевел стрелки на два часа вперед и график движения всех видов транспорта на территории полуострова также переведен на московское время. Кроме этого в тексте описываются обстоятельства перехода на новое время и предыстория событий, которые к этому привели. Только информация и фактаж. Но для СБУ и прокуратуры эта публикация – проявление «антиукраинской деятельности». По такой логике любой информационный репортаж и любая новость из Барселоны с митинга каталонцев, требующих отделения, – это призыв к свержению конституционного строя в Испании! Абсурд? Конечно! Ложь? Естественно! Но в моем обвинительном акте такая абсурдная ложь становится реальностью!

Но в нашем тексте про Крым даже этого нет – с точки зрения грамматики русского языка в тексте «Крым перешел на московское время» – ни одного призыва! Кстати, фраза «с точки зрения грамматики русского языка, в тексте призывов нет» придумана не мной – это цитата из заключения СБУшной экспертизы сообщения.

Еще один пример – страницы 14-я и 15-я. Прокуратура и СБУ утверждают, что, «продолжая реализовывать преступный замысел» и «при неустановленных досудебным следствием обстоятельствах», я разместил на нашем сайте статью «История украинских референдумов». Её автор якобы «оправдывает проведение местного референдума в АР Крым и их отделения от Украины» (сохранено оригинальное написание, при котором выражение «АР Крым» почему-то употребляется во множественном числе…) Такая публикация «является проявлением подрывной деятельности… против Украины».

Речь идет о статье политолога и эксперта в области права Юрия Городненко. Она была опубликована на «РИА Новости – Украина» 15 марта 2014 года в рубрике «Точка зрения» с ремаркой «Мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Ответственность за цитаты, факты и цифры, приведенные в тексте, несет автор».

В этой статье автор исследует историю проведения местных референдумов на Украине и высказывает свою точку зрения по поводу референдума в Крыму. Читатель, как и редакция, может соглашаться или не соглашаться с мнением автора, но знать о существовании такого мнения читатель имеет право – редакция такое право читателю дает. При этом четко указывая в рамках мировой журналистской практики, что эта статья – личное мнение ее автора, а не редакции. Но для СБУ и прокуратуры такое соблюдение права на свободу слова, мнения и оценок – «проявление подрывной деятельности». Абсурд? Без всякого сомнения! И такого в обвинительном акте – претензий к статьям из рубрики «Точка зрения» с пометкой «Мнение редакции может не совпадать с мнением автора» – воз и маленькая тележка!

И еще один, последний в моём тексте, пример абсурдности обвинений против меня.

Мне инкриминировали (и это есть в обвинительном акте), что я якобы поддерживал сепаратистов, и в доказательство этого приводились статьи, в которых просто описывалось, как живут люди в Донбассе. У нас были новости, где были заявления официальных лиц, в том числе ДНР или ЛНР, но это – нейтральные новости. У нас не было даже никаких развернутых интервью с кем-то из них.

Нашей задачей было показать, каково простым людям находиться в зоне боевых действий. Что они переживают, каким видят будущее своё и своих детей. Об этом рассказывали материалы, размещённые на сайте в 2015–2016 годах, когда в Донбассе было горячо. Вот заголовки только некоторых из них: «Жители Луганщины: «Мы просим военных: уйдите…», «Донбасс в блокаде – ни нашим, ни вашим», «Ни проехать, ни пройти. Транспортная блокада Донбасса и маршруты под обстрелами». Они о том, каково приходилось простым жителям Луганской и Донецкой областей в 2015–2016 годах, честный, прямой и правдивый рассказ об их трудностях, бедах и реалиях жизни. Были и репортажи, и просто информационные сообщения. Новости и бытовые репортажи – именно их мне и вменили как «подрывную деятельность» и «поддержку террористических организаций» на Юго-Востоке Украины.

Кроме этой темы мы писали и об экономической и социальной ситуации в стране. Что пишет прокуратура по этому поводу? Страница 20: «…Перечисленные выше статьи по своему содержанию, независимо от того, правдивую или неправдивую информацию они содержат каждый отдельно (!!!), являются составляющими системы взглядов…» и «статьями антиукраинской направленности». После такого обвинения в акте я, как говорят сегодня подростки, просто «завис». На странице 5 прокурорского акта меня обвиняют в пренебрежении и невыполнении обязанности «подавать для публикации объективную и достоверную информацию» (то есть писать правду), а на 21-й уже пишут, что не важно, правдивую или неправдивую информацию содержат статьи на нашем сайте. Важно, что они просто «антиукраинской направленности». И это всего лишь потому, что в этих и других наших текстах есть утверждения, что «украинская власть во главе с П. Порошенко коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу, цинична…» (стр. 20). И это тоже «статьи антиукраинского направления», «проявления подрывной деятельности». Абсурд? Да, но очень опасный.

Формулировка, нелепая по своей сути, – «независимо от того, правдивую или неправдивую информацию они содержат» – полностью развязывала руки СБУ и прокуратуре. Принимая её как норму, можно было предъявить претензии кому угодно в прямом смысле слова. В десятках журналистских материалов в украинских СМИ так или иначе говорилось о том, что «украинская власть во главе с Порошенко П. коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу…» Но на странице 20 обвинительного акта по моему делу это преподнесено как основание для привлечения к уголовной ответственности! И если можно посадить одного журналиста – меня – с таким набором абсурдных обвинений, то почему остальные мои коллеги должны чувствовать себя в безопасности?! Был бы прецедент создан. Да и не только к журналистам это относится – за такие слова половину населения нынешней Украины можно было посадить, включая президента Зеленского – он тоже не раз так говорил про «украинскую власть во главе с Порошенко П.», которая была «коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу…» во время предвыборной кампании. Посмотрим, что изменится при Зеленском, но раньше он не стеснялся в выражениях в адрес Порошенко. И стал президентом, а я за это же оказался в тюрьме…

А за то, что в одном из опубликованных на нашем сайте материалов содержится критика получения томоса об автокефалии так называемой Православной Украинской Церковью, то сегодня за это можно привлечь и самого… главу раскольнической Украинской церкви Киевского патриархата владыку Филарета, который сначала в ПЦУ вошел, а потом томос раскритиковал и со скандалом из новой автокефальной вышел! Чудны дела твои, Господи!

Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Политическим заключённым на Украине не легче от того, что все здравомыслящие люди признают нелепость предъявляемых им обвинений.

Я так подробно в этой главе пересказал юридические аспекты моего дела, утомив и себя, и кого-то из читателей, чтобы стала понятной простая и очевидная вещь – про право в моей истории говорить не приходится. Сплошная политика и неуемная жажда власти тех, кто принимал решение о моем аресте.

Глава 4

Меня часто спрашивают после освобождения – почему я отказался от обмена летом 2018 года, ведь тогда бы не пришлось находиться 15 месяцев в заключении. К тому же тем летом я готов был отказаться от украинского гражданства. Чтобы понять, надо ещё раз раскрутить кино с начала.

Я уже говорил в самом начале своего рассказа, что предложения обменять меня появились сразу же, практически в первые минуты ареста. До всякого предъявления обвинения. Выглядело это так: мы с адвокатом сидим в моей квартире, СБУшники проводят обыск и адвокат показывает мне по мобильнику, что в этот момент появляется в информационном пространстве – заявление пресс-службы СБУ о том, что раскрыта широкомасштабная сеть русских пропагандистов, подрывающих основы украинской государственности. Пресс-конференция одного из высших чинов СБУ, на которой он также вещает о «большой сети», поимке «большой рыбы» и прочее. Одновременно следуют заявления пресс-службы Кремля, где есть слова о недопустимости ареста журналиста, то есть меня, за его профессиональную деятельность.

Я понимал, что пока я сижу в своей трёхкомнатной квартире в шестнадцатиэтажке даже не в самом центральном районе Киева, за стенами этой квартиры заваривается большая политическая каша. Уже тогда мне стало ясно, что в моей истории речь будет идти не о законе, а о политике.

Обыск у меня начался в половине девятого утра. А уже в три часа дня пошли заявления знаковых персон Украины и России. Народный депутат Антон Геращенко, тогда советник министра внутренних дел Авакова, своего рода его рупор, прямым текстом заявил, что меня надо менять на Сенцова. Такое же заявление сделал глава пресс-службы Министерства внутренних дел Украины Артём Шевченко. Ирония судьбы в том, что с Артёмом я дважды работал вместе, в одной редакции. Сначала в Днепропетровске, когда я только начинал свою карьеру, он был у меня журналистом в редакции новостей «11-го канала». Затем в Киеве на телеканале «ICTV», где я был выпускающим редактором. Этого парня я знал ещё со студенческой скамьи, и он меня тоже хорошо знал. Мы здоровались, поддерживали отношения, у нас была масса общих знакомых…

Вся эта мешанина – обвинения нет, подозрения тоже нет, но меня уже собираются менять – помогла мне понять, что ради этого всё и затевалось.

В Херсоне вокруг меня тоже создавался соответствующий антураж – я уже говорил, что меня поместили в камеру «бээс», где держали людей, находящихся под пристальным вниманием. Туда было не стыдно привести людей из международных организаций, проверяющих условия содержания заключённых.

Я не говорил в предыдущих главах, что после помещения меня в эту камеру для бывших сотрудников прошел совершенно уникальный персональный шмон – обыск. В принципе, шмоны в тюрьме – явление обычное, даже рутинное. Обыскивают камеры, ищут в них наркотики, телефоны, оружие – все, что запрещено. Но это был шмон особенный! Пришли два майора, несколько офицеров чином пониже, и возглавлял этот обыск представитель центрального управления из Одессы, в состав которого входили тюрьмы Херсона и Николаева. При этом обыскивали не камеру, а только меня и мои нары! Всех остальных вывели из камеры, и целая толпа офицеров осматривала мои вещи (я к тому времени уже немного успел прибарахлиться) – переворачивали матрас и так далее. Такие «почести» новому заключённому можно было объяснить только большим политическим интересом к моей скромной персоне.

Следить за этими политическими играми я мог только одним способом – по сообщениям о самом себе в украинских новостях. Мой арест, моя история, суд по моему делу в Херсоне – всё это было в новостях. Поэтому, когда я вошёл в камеру, обо мне уже всё было известно, меня ждали. И я ждал, что ко мне скоро придут с каким-то важным разговором – раз уж поспешили озвучить слово «обмен».

Буквально через неделю или две я узнал из новостей, что состоялся телефонный разговор между Путиным и Порошенко. Процесс обмена между Россией и Украиной застопорился с декабря 2017 года. И вот теперь президенты поговорили и решили, что обмены должны продолжаться. Поручили конкретное согласование этого процесса омбудсменам. С российской стороны это Татьяна Николаевна Москалькова, с украинской – Людмила Денисова.

Я понял, что рано или поздно Денисова окажется в херсонской тюрьме. Точно, дня через два после телефонного разговора президентов нас предупредили с утра, чтобы в камере навели порядок – снять всё лишнее с кроватей, бельевых верёвок, натянутых между верхними койками… Ждём омбудсмена!

И вот открывается дверь, входит госпожа Денисова в сопровождении начальника СИЗО и еще каких-то депутатов Рады и помощников. Мы строимся. Она сначала делает вид, что это просто плановый обход. Спрашивает всех, какие претензии, пожелания, замечания, и только потом обращается ко мне. С теми же словами, что ко всем: «Есть ли замечания по содержанию?» Я в ответ был немногословен. Сказал, что свой арест считаю незаконным и не вижу никаких оснований для содержания меня в тюрьме. Она мне напомнила, что я являюсь гражданином Российской Федерации, имею второй паспорт. Я возразил, что согласно украинскому законодательству это не более чем административное правонарушение – второй паспорт. И находиться за него в тюрьме я уж точно не должен, поскольку двумя, а то и тремя гражданствами на Украине даже бравировали высокопоставленные чиновники – например, про три свои гражданства когда-то говорил экс-губернатор Днепропетровской области И. Коломойский, два паспорта было у главы Государственной фискальной службы (налоговой) Украины Насирова. И это госчиновники, а не я, простой журналист. Прозвучали ещё какие-то необязательные слова, из чего я сделал вывод, что внимание ко мне налицо, но главный разговор впереди.

Этот разговор состоялся через неделю. В кабинете начальника СИЗО, где были только я, Денисова и её помощник. Тут начался разговор о главном – об обмене. Мне предложили подписать заявление на обмен. Моя первая реакция – без своего адвоката никаких документов не подписываю. И второе – я вообще не понимаю, в чём суть такого понятия, как «обмен». Что это за юридическая процедура? Кем я выхожу после этого обмена, в каком юридическом статусе? Мне ответили, что это «политическое решение»: «Вас поменяют и всё забудется…» На это я вполне логично сказал: «Если бы мы разговаривали с вами на улице, где-нибудь в кафе, и вы сказали бы: «Сделай доброе дело, согласись на обмен. Тебя куда-то отправят, сюда мы привезём людей, все окажутся в более комфортных условиях, чем сейчас», – я бы искренне удивился, но не так, как сейчас. Я сегодня в тюрьме, и вдруг ко мне приходят люди и делают предложение об обмене – а у меня в портфолио статья 111, то есть «госизмена». Она предусматривает наказание, начинающееся с 12 лет заключения. В такой ситуации разговор в подобном ключе – давай мы тебя как-нибудь поменяем, а там всё забудется и это будет политическое решение – как-то не очень меня устраивает, слишком все расплывчато и неконкретно.

Наш разговор длился минут 40–45. Потом я узнал, что на такой же разговор пригласили мою соседку по тюрьме, девушку на шестом месяце беременности. Её звали Лена Одновол, она тоже шла по статье 111. Её вина заключалась в том, что она возглавляла одну из комиссий по организации референдума в Крыму весной 2014 года. После этого она спокойно жила в Крыму, а родственники её мужа – в Херсоне. Лена неоднократно пересекала границу, никаких претензий к ней не было. Но в начале 2018-го, во время очередного посещения херсонской родни, её вдруг арестовали и предъявили обвинение в гос измене. Во время ареста она была на четвёртой неделе. Тогда следственные органы СБУ об этом вроде даже не знали. И вот на шестом месяце беременности, когда её состояние было очевидно для всех, её держали в соседней со мной камере СИЗО. И предлагали обмен, что стало знаковым показателем политической ситуации на Украине в те дни. Человек не осужден, следствие идет, может, он еще окажется ни в чем не виновным, суд же своего слова не сказал, но его хотят обменять на уже осужденных и отбывающих свой срок преступников в России. Абсурд, но для тех, кто оказался в украинской тюрьме, – суровая реальность.

На разговор с госпожой Денисовой пригласили беременную девушку и меня, вот такая получилась компания. Мы оба отказались от обмена, поскольку не понимали, что это такое. Мы в тюрьме, никаких юридических гарантий, никаких объяснений, зачем и кому это нужно. Хотя я уже понимал, что идёт игра для поднятия политического рейтинга Порошенко, ему на тот момент уже нечего было предъявлять стране, обманутой его обещаниями. Он решил, что история с обменом ему поможет заслужить поддержку украинцев на предстоящих выборах. В дальнейшем плодами этой истории воспользовался не Порошенко, а Зеленский. Как показала жизнь, на сегодняшний день это чуть ли не самое значительное, что вновь избранный президент может поставить себе в заслугу.

Ещё одно обстоятельство, представляющееся мне очень важным. В тюрьме так – каждый, кто туда попадает, поневоле становится юристом. Ведь все решения о содержании в тюрьме на Украине принимает суд. К человеку, там находящемуся, должны быть конкретные претензии, доказанные в строгом соответствии с юридическими процедурами, по Уголовно-процессуальному кодексу. Обвинения должны быть не просто словами. Поэтому все, кто в тюрьме, листают Уголовный кодекс и УПК, стараются сами разобраться, насколько законно то, что с ними происходит.

Ситуация с обменом была чрезвычайно странной с точки зрения закона. Речь шла о Сенцове, который продолжал считать себя украинским гражданином. Что получается? В российской тюрьме находится украинец (таким считал себя сам Сенцов, и таким его считали в Киеве) с приговором за подготовку террористического акта. Другой украинец – Вышинский – находится в украинской тюрьме даже без какого-либо обвинения, только с подозрением. Как можно их обменивать друг на друга? Украинца на украинца? Человека, чья вина доказана и есть приговор (Сенцов), на невиновного, только с подозрениями (Вышинский). С юридической точки зрения это нонсенс.

Об этом мне говорили и адвокаты во время свиданий – например, западники из украинской миссии ОБСЕ не понимают, как можно менять украинца на украинца. Да ещё и один из них без приговора суда – а вдруг он невиновен?

Порошенко заварил кашу с великим множеством правовых нестыковок. Я вообще не понимал, как это может быть сделано. Зато я хорошо понимал – на меня будут давить. Я-то к тому времени уже был к этому готов. Да и что мне могли сделать? Ухудшить условия пребывания в тюрьме? Вряд ли. Те, кто заварил эту кашу, явно боялись большого общественного резонанса. Применить меры физического воздействия? Тем более нет. Я сижу по нашумевшему делу, регулярно встречаюсь с адвокатами, могу в любой момент оказаться в суде. Любой синяк, след насилия бросится в глаза, и это сыграет против тех, кто на меня давит.

Остаётся одно – давить будут на моих родственников и коллег. После тех 10 обысков, что провели у родителей и моих сотрудников, я понимал: надо оградить близких мне людей от давления, сделать так, чтобы они почувствовали себя увереннее.

Поэтому на одном из заседаний суда по апелляции я сделал заявление. Сказал, что готов отказаться от украинского гражданства, но при этом прошу следствие оставить в покое моих коллег по редакции, которых начали таскать на допросы – пока в качестве свидетелей. У меня были опасения, что кого-то из них, из большого коллектива в 40 с лишним человек, могут сделать моим соучастником и в итоге человек тоже может оказаться в тюрьме. При очень расплывчатых подозрениях, что были мне предъявлены – обвинений и вовсе не было, – всё было возможно.

Сделав это заявление, я обратился к президенту России Владимиру Путину с просьбой защитить меня как профессионального журналиста. Было очевидно, что в политической плоскости мне больше опереться не на кого. На Украине – жёсткая кампания против меня. Украинское журналистское сообщество демонстрировало, мягко говоря, отстранение от ситуации. Не все, конечно. Были люди, которые меня поддержали. Например, мой коллега Вася Муравицкий, который просидел 11 месяцев в тюрьме по такому же обвинению в Житомире. Начиная с августа 2017 года мы за него боролись. Его взяли в роддоме, на третий день после рождения ребенка, его жена осталась с младенцем на руках, а муж сел в тюрьму. Когда Вася все же вышел под домашний арест, первым прислал мне посылку и письмо, в котором давал дельные советы, как себя вести в камере. Это было очень трогательно. В посылке были самые элементарные и необходимые вещи: пачка чая, сахар, лапша быстрого приготовления, две книжки. Он живёт в не самом богатом украинском городе Житомире. Сам не очень богатый человек, зарабатывал в то время преподавательской деятельностью и подрабатывал тем, что писал статьи. Он и его жена первыми меня поддержали.

Большую поддержку я чувствовал со стороны моего коллеги Игоря Гужвы и возглавляемого им сайта «Страна. юа» – ребята размещали мои тексты из тюрьмы, постоянно давали новости обо мне. Наверняка были еще какие-то попытки меня поддержать, но такие отдельные жесты со стороны моих украинских коллег никак не были показателем того, что происходило в информационном пространстве Украины. Там меня упорно величали не журналистом, а «российским пропагандистом». Из меня хотели сделать агента России, пойманного с поличным, как говорится, «на горячем»: «Этот «вражеский пособник» заслуженно сидит в тюрьме, и единственная польза от него для Украины может быть в обмене на нашего патриота, томящегося в российских застенках!»

Кампания была хорошо выстроена, в украинских новостях организовали массовую истерию, связанную с голодающим Сенцовым. Каждый день передавали, что он голодает 50-й день, 55-й… Митинги в его поддержку и тому подобное. Вывод из чётко отработанной кампании следовал только один – надо Сенцова срочно менять! На кого? Да всё равно – хоть на этого Вышинского.

Чем дальше, тем больше я убеждался – не в праве дело. Когда начал погружаться в материалы дела, увидел, насколько там всё сшито белыми нитками. Но это было потом. А тогда, весной-летом 2018-го, весь антураж был просчитан буквально по шагам. Смотрите сами, вот хронология событий:

14 мая, накануне открытия Крымского моста – Сенцов начинает свою голодовку;

15 мая, утро – меня арестовывают. Дальше начинается то, о чём я уже говорил. Херсон, суд, арест, апелляция;

конец мая – начало июня – хорошо подготовленная волна акций «Поменяем Сенцова!» Ежедневные сообщения о том, что он голодает из последних сил. К нему присоединяется еще кто-то из украинцев, сидящих в российских тюрьмах, потом они прекращают голодать;

9 июня – телефонный разговор между президентами Украины и России. Из сухих официальных сообщений понятно, о чем речь: «Была достигнута договоренность, что в ближайшее время заключенных посетят уполномоченные по правам человека обеих стран», – говорится в сообщении пресс-службы Порошенко. В Кремле уточнили, что достигнутая договоренность о визитах омбудсменов касается как украинцев, находящихся в заключении в России, так и российских граждан, находящихся в заключении на Украине. «Особое внимание уделено вопросам гуманитарного характера, включая обмен удерживаемых лиц. Владимир Путин подчеркнул необходимость незамедлительного освобождения российских журналистов, арестованных на Украине», – говорится в сообщении Кремля. Это по РБК.

Дальше начинаются переговоры об обмене и составление списков. Денисова едет в Москву, а затем в Лабытнанги, Ямало-Ненецкий автономный округ, где сидит под воротами колонии, в которой отбывает наказание Сенцов, – чистой воды пиар, который ничего не дает переговорному процессу.

В июне 2018-го в разговоре с омбудсменом Верховной Рады Денисовой я отказался подписать заявление об обмене. Вернулся в камеру. Насколько я понял, Людмила Денисова уехала расстроенная или, по крайней мере, разочарованная. Её настойчивые попытки убедить меня, что «так будет лучше всем», ни к чему не привели. После этого она разговаривала ещё с моим адвокатом, с тем же результатом.

На следующий день меня вызвал капитан из тюремной администрации и как-то загадочно спросил: «Тут вчера женщина приезжала, велела узнать – вы вообще готовы к переговорам?» Это выглядело странно – он разговаривал со мной намёками, будто мы были на чужой территории. Хотя он-то был точно на своей – он охраняет, а я сижу.

Я был несколько удивлён, тем более что вызвали меня под вечер, полусонного. Ответил, подумав: «Что ж, пусть формулируют – посмотрим, что к чему».

Чуть позже через адвоката мне передали следующее предложение. Ему сказали так: «На оправдательный приговор ваш клиент может не рассчитывать. В самом лучшем случае – 12 лет лишения свободы по обвинительному приговору. А там возможен досрочный выход на волю по помилованию президента Украины. Но это только для обмена».

В такой данности я оказался в мае 2018 года. Ещё моему адвокату сказали: «Но при всём этом мы можем договориться. Один из вариантов договорённости: Ваш клиент может дать пресс-конференцию и во всём покаяться. Понятно, что после этого дорога в Россию будет для него закрыта. Зато мы можем вернуть всё его арестованное ныне имущество и организовать его выезд за рубеж, в одну из европейских стран».

После этих «предложений» стало понятно, что договариваться не с кем и не о чем…

Здесь нужно сделать уточнение по поводу статьи 111 «Госизмена» в украинском Уголовном кодексе. Эта статья существовала давно, но в 2014 году санкции по ней были ужесточены. В неё были введены два положения. Она превратилась в «безальтернативную» – это значит, что если вам предъявили обвинение по этой статье (а также по 109-й или 110-й, которые также входят в раздел УК Украины «Преступления против национальной безопасности»), то вы автоматически оказываетесь в тюрьме. Никаких залогов, выходов на поруки, личных обязательств – только в тюрьму.

И второе – эта статья стала конфискационной. При вашем аресте на имущество также автоматически накладывается арест, а после вынесения обвинительного приговора ваше имущество конфискуется.

Для чего это была сделано? Таким образом появилась прекрасная возможность разбираться с политическими противниками тех людей, что пришли после Майдана в Верховную Раду. Тот, кому предъявляют эту статью, лишается какой-либо возможности манёвра – не имеет возможности ни уехать, ни договариваться на свободе с кем-то во время суда. Сразу арест – человек сидит в тюрьме, у него уже не самое радужное настроение. Более того, на имущество наложен арест. Посадили в тюрьму, лишили свободы, всё арестовали – и дальше с человеком начинают разговаривать: «У вас нет никакого выхода, давайте договариваться». Это, с моей точки зрения, сильнейшее средство в борьбе майдановцев с политическими противниками, например, из «Партии регионов», которые при Януковиче были во власти. Там люди достаточно богатые, никогда не сидевшие – поставив их в такие условия, с ними можно договориться о чём угодно.

Я, не будучи ни «регионалом», ни супербогатым человеком, тем не менее оказался по этой статье в тюрьме. И со мной начались такие переговоры-уговоры на заведомо не лучших условиях – от 12 лет заключения.

Итак, мне сделали прямое предложение, суть которого в следующем: не хотите непонятного обмена, а хотите юридическую схему – хорошо, вот она, пожалуйста. Вы признаёте свою вину, вас быстро осуждают, тут же вас помилует президент Украины, затем все-таки обмен и всё – все довольны, все смеются.

Я резонно отвечал, что в число этих довольных не попадаю, поскольку ни в чем не виноват. Что мне признавать в таком случае? На этом переговоры-уговоры между мной и украинскими политиками зашли в тупик. Их не устраивала моя позиция, но я её менять не собирался. А просто упрятать меня в тюрьму по 111-й статье им было недостаточно. Из ситуации с моим арестом хотели выжать гораздо больше пользы, чем просто избавление от ещё одного журналиста, который критикует Порошенко и пишет правду о том, что происходит на Донбассе. Тем более что вокруг меня и обмена Сенцова уже были созданы завышенные ожидания – украинская сторона во многом сама же и спровоцировала их поспешными заявлениями о моём предстоящем обмене.

Такова основная канва событий, связанная с вопросом об обмене, от которого я решительно и однозначно отказался ещё в 2018 году.

А что же произошло в сентябре 2019-го, когда я прилетел в Москву вместе с еще 34 людьми, выпущенными из украинских тюрем. Это что было? Обмен или нет?

После освобождения из Лукьяновской тюрьмы 27 августа 2019-го мне пришлось отвечать на огромное количество вопросов коллег-журналистов по этому поводу – желающих взять интервью у меня в ту пору было немало. Поэтому несколько слов о том, что было до и сразу после освобождения, а потом цитата из одного из моих интервью.

Летом 2019-го, после победы Зеленского на президентских выборах, стало понятно – для тех, кто сидит в тюрьме по политическим обвинениям, начнутся подвижки. Первая из них – Конституционный суд Украины в июне отменил безальтернативное содержание в тюрьме по политическим статьям. Политических начали выпускать на свободу – в течение месяца вышли на свободу трое из моих соседей по этажу в тюрьме. Обвинения не снимали, дела не закрывали, но выпускали на свободу – уже что-то. У меня было несколько судов в конце июля – начале августа, и я надеялся, что тоже выйду на свободу. Но ждать пришлось дольше…

Мне ещё раз где-то в мае-июне предложили старый вариант – покаяться, получить приговор, получить помилование и выйти на свободу с вариантом обмена. Я снова отказался – каяться не в чем.

И вот 27 августа Апелляционный суд Киева принимает решение, которого я так ждал, – заменить мне содержание под стражей личным обязательством перед судом и выпустить на свободу. Я выхожу из здания суда, говорю по телефону с родными и коллегами, заказываю билет на рейс Киев – Минск – Москва на 28 августа, когда уже забираю свои вещи из Лукьяновского СИЗО, у меня происходит разговор с неким высоким чином СБУ – обойдемся в этот раз без имен и фамилий. Сначала угрозы: «Мы не выпустим Вас из страны, найдем способ задержать в аэропорту, на границе». Затем просьбы: «Не уезжайте, готовится большой обмен, 34 на 34, Вам нужно лететь с этими людьми». Я понимаю, что украинская сторона просто боится – я вышел на свободу, юридически у меня нет ограничения на выезд из страны, и они просто боятся, что после моего отъезда обмен не состоится. Эти люди с украинской стороны думали, что для России судьба остальных 34 человек не имеет никакого значения – журналиста вытянули, а там трава не расти… То ли степень доверия в ходе переговоров, которые шли по обмену больше года, совсем сошла на нет, то ли сама украинская сторона готова была на подобный шаг и, как говорится, всех меряла по себе, но я увидел отчетливый страх в глазах этого эсбэушного человека… Я поставил ему условие – без разговора с российским омбудсменом Татьяной Николаевной Москальковой ни на какие просьбы украинской стороны реагировать не буду. Эсбэушник тут же связался с ее помощником, и через 10 минут разговор состоялся.

Все мои догадки подтвердились – доверие на нуле, украинская сторона боится срыва обмена, в страхе готовы на любые шаги… Татьяна Николаевна все обрисовала прямо и исчерпывающе, попросила: «Задержись, полети одним бортом с теми, кто идет по обмену. Так всем будет спокойнее, и «нашим партнерам» в первую очередь». Как ни хотелось оказаться в Москве уже завтра, отказать я не мог.

Bepul matn qismi tugad.