Kitobni o'qish: «УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 1: «БИЛЕТ»»

Глава 1. Пролог

1951 год

Вы знаете, что такое счастливый билетик? Вообще, откуда появилось это понятие, почему оно закрепилось в нашем сознании?

Давным‑давно, ещё при коммунизме, в обществе всегда и все старались говорить правду, и сознательность была «эталоном» правильного гражданина. Тогда, в далёком 1951‑м, в общественном транспорте стояли небольшие коробочки с рулоном билетиков для права проезда. В середине прозрачной крышки была прорезь для монет — куда просто так клали денежку, медную, конечно, не бумажную, — и она падала на резиновую ленту, которая продвигала её куда‑то внутрь железной коробки. Одновременно выдвигался билетик — честный обмен с правом проезда.

Каждый в стране знал: оплата проезда — святое. Этого никто не контролировал, а контролировали сами же пассажиры, которые ехали в транспорте, — неважно, трамвай, троллейбус или метро. Само слово «не заплатил» было сродни социальному преступлению — как курящий подросток на остановке. Сами же граждане, ожидающие транспорт, могли отвести его чуть ли не в детскую комнату милиции и найти его родителей!

Да‑да, так было, и это правда. Хотя сейчас, уважаемый читатель, вы, возможно, восприняли это как сказку или выдумку. Нет, правда, так и было — можете спросить у своих прабабушек и прадедушек! Всем им огромного здоровья и долголетия!

В один из летних дней 1951 года мальчик по имени Ваня поехал по заданию мамы на рынок — всего в пяти остановках от дома. В одной руке он гордо сжимал медный пятак — на проезд, а в другой — ещё несколько монеток. В охапку он нёс бидон для молока. Раньше именно так и покупали — в бидонах.

Обратно на транспорте молоко было не довезти: слишком жёсткими были рессоры у тогдашних автобусов. Долго служили, но трясли изрядно. Поэтому детишки ходили за молоком на рынок, к большой бочке, пешком.

Ивану повезло в этот день. Мама сказала:

— Доедешь до рынка на автобусе — раньше займёшь очередь, и молоко будет свежее.

Ваня гордился тем, что ему выпала такая честь — ехать как взрослый в большом автобусе, да ещё и за деньги, по‑настоящему, за целый пятак! Он испытывал настоящую гордость за себя и за то, что едет за молоком на автобусе, наблюдая, как его друзья и знакомые просто идут.

Он еле дотянулся до кассы, сам положил пятак в прорезь прозрачной крышки, а потом начал проворачивать ручку, чтобы монетка упала в ящик. Сбоку наконец показался его первый самостоятельно купленный билет! Это было событие.

Попутчик — пожилой мужчина — хотел помочь ему провернуть ручку, но Ваня резко, хотя и вежливо, сказал:

— Спасибо, я сам справлюсь, я взрослый.

Дедушка решил подыграть:

— Да, точно. Я вижу, ты сам едешь за молоком, — молодец.

Иван потянулся и наконец оторвал свой билетик за проезд. Он обнаружил на нём заветную серию — УЗ‑001. В школе, в раздевалке после уроков, он слышал, как мальчишки рассказывали о счастливых билетиках: что иногда попадались одинаковые цифры.

— Мне папа тогда принёс — там было 007, — говорил один.

— А у меня — 019, — отвечал другой.

Они спорили. Ваня запомнил одно: если две цифры повторяются, билетик счастливый. И, что странно, его надо обязательно разжевать и съесть, а перед этим — загадать желание!

Ваня подумал и сказал:

— Вот моё желание: всегда буду ездить на автобусе за молоком, чтобы успеть раньше всех!

Его прямо засветило изнутри. Он с радостью прожевал и проглотил билет.

На третьей остановке в автобус вошёл контролёр:

— Уважаемые пассажиры, предъявите билеты на проверку.

Ваня понял: билета у него нет, и будут проблемы. Но ещё тогда, в шесть лет, он уже был смышлён. Седовласый мужчина всё это видел — как Ваня загадал желание и съел своё право проезда в буквальном смысле. Он обратился к контролёру:

— Я заплачу за мальца.

Ваня снова одёрнул его:

— Не надо, я сам.

Он моментально опустил пятак из другой руки — часть денег, которые предназначались на молоко, — и быстро получил от железного ящика новый:

— Вот мой билет.

На следующей остановке он вышел. У входа на рынок стояла большая бочка с молоком. Около неё сидела продавщица, похожая сама на молоко: в белом, как снег, халате и в такой же шапочке. Ваня подошёл и сказал:

— У меня только на полбидона.

Продавщица молча налила ему литр молока и забрала мелочь, которая упала в её бездонный фартук.

Ваня шёл домой чернее ночи. Он понимал: была гордость и уважение к самому себе в начале пути, потом — счастье и безмерная радость оттого, что ему, впервые в жизни едущему на автобусе, сразу попался счастливый билет. А теперь — безмерный стыд, досада и грусть: домой маме он принесёт только полбидона.

Он шёл медленно, но потом понял: мама затем и послала его на автобусе, чтобы было быстрее, — и ускорил шаг.

Мама встретила его у дома:

— Сынок, всё хорошо?

— Нет, — ответил Иван. — Не хорошо.

Потом он со слезами на глазах рассказал, что приключилось.

— Сынок, знаешь, главное, что ты цел и невредим. А молоко… пусть полбидона, зато свежее‑пресвежее.

Иван обрадовался. На этот раз настроение не испортилось! Но утренние «качели» не давали ему покоя перед сном. Он никак не мог понять: вроде бы простые, обычные события, возникшие из ниоткуда, — почему они несут в себе такие перепады?

Пришла мама, поцеловала его перед сном, и он уснул.

Двадцать девять лет спустя…

Молодой доцент кафедры психологии Иван Сергеевич проснулся, как и всегда, ровно в шесть утра, и начал день с зарядки. Он видел сон, который напомнил ему далёкое детство. Ещё он ощутил чувство незаконченности: почти двадцать девять лет назад он задавал себе тот же вопрос, что и сейчас, — что важнее: чувства, которые внутри, или эмоции, которые снаружи? Что главнее?

Глава 2. Волнения

1980 год был знаменательным. Вся страна готовилась к Олимпиаде, и все министерства и ведомства, включая правительство, прекрасно понимали масштаб события.

Иван Сергеевич смотрел новости: на этот раз местом проведения спортивных состязаний мирового масштаба была выбрана страна, в которой он живёт.

Железная изоляция от «запрещённых» в то время веяний современной моды, зарубежных продуктов и жёлтой иностранной прессы приносила в массы спокойствие и размеренный уклад жизни. Резкий «вброс» инфоповодов такого масштаба плодил настроения предвкушения: хотелось заглянуть «за ширму» Запада и вкусить многое из того, что было недоступно простому гражданину.

В институте разговоры о разрастающейся эйфории предвкушения шли давно, и каждый слой общества понимал её «по-своему». Официально вся страна готовилась к Олимпиаде. Но были и те, кто давно променял радости простого обывателя на заморские шмотки и дефицитные зарубежные товары.

Предвкушение того, что скоро с Запада хлынет поток импортного разнообразия вместе с многочисленными спортивными делегациями, будоражило воображение не только простых граждан, но и «непростых». То тут, то там в стране возникали «вспышки» эйфории. И, как следствие, психика многих людей не выдерживала: они зацикливались на «западной» теме.

На прошлой неделе состоялось внеочередное совещание аналитиков Центра изучения психологической обстановки в стране, на которое пригласили и Ивана Сергеевича, и большую часть его руководителей.

Им поставили на первый взгляд предельно простую задачу: выработать метод работы с нестабильными гражданами, оценить качество медикаментозного и психиатрического лечения. А главное — изучить сроки накопительного эффекта препаратов.

Молодой доцент держал в руках исписанный листок, вырванный из блокнота, и детально изучал собственноручно написанный протокол собрания.

«Если они не знают, когда заканчивать терапию, но всем нужен ориентир — базовое состояние пациента, при котором в медицинской карте можно с уверенностью поставить штамп „здоров“ — то одними беседами, тестированием и карточками Роршаха не обойтись», — подумал он и повторил вслух:

— Пациент может притвориться, в конце концов!

Он встал и подошёл к шкафу с медицинской и научной литературой. Открыв стеклянную дверцу, он обратил внимание на изрядно потрёпанную книгу — «Об электроэнцефалограмме человека» Ганса Бергера (1929 год).

Он открыл её и начал медленно перелистывать уже знакомые страницы.

«Да, альфа-ритм, всё верно. Но каким образом можно определить с помощью аппарата ЭЭГ то, что мне нужно?» — в который раз за день задумался Иван Сергеевич и посмотрел на часы. Был полдень — пора обеда.

В те годы обед был ритуалом не только для научной элиты. В стране старались соблюдать традиции, никому до конца не понятные: «среда — рыбный день», «первое, второе и… компот» — обязательно из сухофруктов. Ну и, конечно, пришедшее ещё из детских садов и прочно закрепившееся в головах населения понятие «полдник»: третий, лёгкий приём пищи в конце рабочего дня — чай, бутерброд и, как правило, яблоко, взятое работником из дома.

Обычаев, истоков которых никто уже не помнил и над которыми никто не задумывался, было множество. Жизненная политика того времени была устроена просто: на всё был один ответ — «так принято или заведено». А кем принято, когда и как — не спрашивали и не обсуждали: «так не принято». Вот такой замкнутый круг.

Мысли о предстоящем обеде и лёгкое чувство голода отвлекли Ивана Сергеевича от научных размышлений, и он спустился в столовую.

Взяв поднос, он встал в очередь за раздатком и рассматривал одинаковые тарелки с одинаковым супом, одинаковым пюре с гуляшом и одинаковым капустно-морковным салатом. В конце раздатка он взял стакан с компотом — словно клонированный сотни раз — и пару кусочков чёрного хлеба. Положив горстку мелочи кассиру, он подумал: «Зато здесь полная стабильность, предсказуемость и однообразное спокойствие».

Обедая, он обнаружил, что большинство сидящих за столами одеты на удивление однообразно. В магазинах продавалась одна и та же одежда, сходившая с главной фабрики страны, а у многих на руках были похожие часы.

Он снова взглянул на циферблат: «А почему я не замечал всего этого раньше?»

В свои тридцать пять лет, имея за плечами несколько научных трудов — в том числе «Психологию поведения человека в зависимости от внешних факторов», — Иван Сергеевич не заметил, что сам, описывая влияние окружения на психику людей, не видит факторов, которые окружали его.

Ответ на его раздумья родился так же, как и остальные мысли, — спонтанно.

«Так нет ничего. Всё слилось». Часы сливались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы. Окружающее однообразие завораживало стабильностью и воспринималось как фон самой жизни — жизни, которая не менялась.

Глава 3. Цикады

Выходной.

Он не выходил из дома целый день. Тридцать пять лет стали неким жизненным рубежом. Посвятив всю сознательную жизнь науке, Иван Сергеевич так и не обзавёлся семьёй. Его вторым домом был институт, в стенах которого он остался после учёбы. Путь от аспиранта до доцента кафедры психологии занял больше времени, чем положено.

«Нужных» связей в учёных кругах на заре научной деятельности у него не было. Теперешнее звание доцента было пределом карьерных возможностей. Давно смирившись со своим статусом, он считал однокомнатную квартиру — награду за выдающиеся научные труды и педагогическую работу — высшей точкой своих личных достижений. Глобально изменить свою жизнь он не мог, а может, и не хотел.

К вечеру, ощутив сонливость от бесцельно прожитого дня, он подошёл к зеркалу, установленному на массивном трюмо его родителей. Каждый раз, смотрясь в зеркало, он вспоминал их лица. А когда долго смотрел на своё отражение, вспоминал отца — и, казалось, видел его образ.

На этот раз на него смотрело безэмоциональное лицо. Сомов изображал странные гримасы: открывал рот, морщился, хмурился, поворачивал голову в сторону. Со стороны это смотрелось совершенно нелепо.

На улице начало смеркаться, но фонари ещё не включились. Он продолжал гримасничать перед зеркалом, словно маленький ребёнок. Неожиданно на кухне засвистел закипевший чайник. Неприятный звук заставил его поморщиться и пойти на кухню.

Он выключил чайник, и режущий уши звук смолк. Иван Сергеевич почувствовал облегчение: воцарилась благодатная тишина выходного дня, нарушаемая лишь тихими трелями стрижей, вездесуще снующих вокруг массивных берёз напротив открытой балконной двери.

Машинально его взгляд упал на одну из ладоней — она вспотела.

— Из-за чего я нервничал? — сам себя спросил он. — Неужели из-за этого свиста?

Насыпав в чашку щепотку мяты и чая и залив её кипятком, он вернул чайник на плиту. Удобно устроившись в кресле-качалке из плетёной лозы, Сомов с довольным лицом выдохнул и глотнул ароматную жидкость. По телу пробежала приятная расслабляющая волна, и на душе стало тепло и комфортно.

— Так что же происходит? — вслух произнёс он.

Кресло непроизвольно начало раскачиваться.

— Я что, снова нервничаю?

Заметив непроизвольные раскачивания, он резко поставил ноги на пол — и движения взад-вперёд остановились.

— Всё смешивается… Почему всё смешивается? — Иван Сергеевич завалил себя вопросами. И бесконечно спокойный вечер плавно превратился в анализ восприятия реакций на происходящее вокруг.

— Мы не замечаем обыденности, мы не отдаём себе отчёта… Мозг не отдаёт отчёта, мозг не замечает… Или… — Он замолчал.

За окном солнце совсем скрылось, и звуки, доносившиеся с балкона, сменились вечерними звонами цикад.

— Откуда они в средней полосе? Или это из-за жары?

Вставать с кресла не хотелось. Посмотрев на остатки уже совсем крепкого чая, он всё же сделал глоток. Теперь уже прохладный напиток подействовал на него иначе: в голове появилась ясность, а уличная свежесть добавила мыслям чёткости. Ни о каком сне не могло идти и речи.

Посмотрев на часы, Иван Сергеевич медленно поднялся с удобного кресла и вышел на балкон. На ещё чуть освещённом закатом небе появились первые звёзды, в домах напротив почти синхронно зажигался свет.

«И засыпает, и просыпается», — подумал Иван Сергеевич.

Он пытался в этот прекрасный выходной специально отвлечь свой пытливый ум от научных размышлений. Но мысли не уходили, а, наоборот, обрастали информацией, которую он раньше не замечал и не придавал ей никакого значения.

Взявшись за поручень обеими руками, он посмотрел вниз — в ноги ударила знакомая дрожь ощущения высоты.

— Так… Достаточно. — Он развернулся и шагнул в комнату, прилёг на диван и закрыл глаза.

— Внешние воздействия… Они действуют на нас, на наш мозг. Та волна от горячего чая, та дрожь от высоты… Что это? Что это такое? Почему мы ощущаем этот «голос» изнутри, а потом совершаем действия, желая продлить или, наоборот, остановить его?

Он зажёг спичку, посмотрел на пламя, медленно поднёс его к ладони и резко убрал.

— Даже если я не захочу, мозг всё равно даст команду, тело — выполнит.

— Хорошо, рефлексы… Не буду же я скатываться в своих рассуждениях до собаки Павлова. Меня интересуют долгие, планомерные воздействия и эмоциональный отклик, отклик мозга… Нервные импульсы?

Глаза сами закрылись.

— Нет, это в моменте… Тогда что? Отчего остаётся шлейф?

Он резко открыл глаза.

— Гормоны! — произнёс он. — Значит, виною всему гормоны, которые быстро не выходят из организма. Если рефлекс — это нервный импульс, то гормоны — это шлейф, это ключ…

Одновременно с этими словами он почувствовал глубокое облегчение и удовлетворённость собственными выводами. Звон цикад стал стихать, и Иван Сергеевич погрузился в сон.

Глава 4. Ректор

Утро выдалось на удивление бодрым. Иван Сергеевич крепко сжимал портфель и вкладывал особую ответственность в каждый шаг. Казалось, он пытается утрамбовать под собой асфальт тротуара: с таким аккуратным и выверенным перекатыванием с пятки на носок он старательно, метр за метром, приближался к входным дверям своей работы, к своему научному «второму» дому.

Ему показалось, что ноги не успевают за мозгом и телом. Он не просто торопился — он сгорал от нетерпения, желая сообщить то, что лишило его утренних ритуалов и завтрака. Он видел перед собой единственную цель — доложить срочную информацию самому ректору института психологии. По крайней мере, ему очень так хотелось. На самом деле могло случиться и так, что его умозаключения окажутся непринятыми, и жизнь вернётся в обычное русло. Но на тот момент в его сознании не было и тени сомнения: его идея «гениальна».

Иван Сергеевич никого не замечал. Зайдя в холл института, он слышал, как с ним здороваются, но, увидев стеклянный взгляд, направленный куда-то вперёд, люди оборачивались и, перешёптываясь, смотрели ему вслед.

Наконец он оказался у приёмной. Постучав, он открыл дверь. Увидев Сомова, секретарша сообщила, что ректор занят и ещё «некоторое» время придётся подождать.

— Сколько? — резко спросил Сомов, не здороваясь.

— Ну, знаете… Иван Сергеевич, — продолжила секретарша, — мало того что вы не здороваетесь, вы ещё и требуете от меня отчёт о регламенте рабочего времени моего руководителя.

— Понятно, — кратко буркнул Сомов в ответ, взял портфель двумя руками и сел у кабинета.

Время шло предательски медленно. Постоянные взгляды на часы не помогали. Иван Сергеевич даже постучал пальцем по циферблату — ему показалось, что минутная стрелка вообще остановилась.

Наконец он понемногу успокоился. Сознание начало замечать потёртость паркета, чуть увядшие листья монстеры, отсутствие преподавателей и студентов в коридоре — шла вторая пара лекций. Два часа ожидания были настолько сосредоточенными и долгими, что он не заметил звонков между парами.

Неожиданно открылась дверь, и в коридор вышел сам ректор — высокий седой мужчина в белой рубашке, жилетке и с аккуратными нарукавниками, обязательным атрибутом его каждодневного наряда.

— Иван Сергеевич? — удивлённо посмотрел он на взъерошенного Сомова. — Что вы тут делаете? А как же ваши лекции? Что случилось?

Сомов поднял голову, немного растерялся от сказанного, медленно поднялся и, не сводя взгляда с ректора, практически не моргая, вымолвил, запинаясь:

— В… пятницу… на собрании… вы говорили о волнениях… о том, что нужно узнать, где… где грань…

Он замолчал. Сильное волнение сыграло с ним злую шутку.

— Так. Иван, успокойтесь для начала, — ректор похлопал его по плечу и, спрятав курительную трубку обратно в карман жилетки, жестом пригласил его в кабинет. — Пойдёмте, пойдёмте, у меня есть немного времени.

Он повернулся к секретарше:

— Пятнадцать минут меня никого не пускать.

С этими словами он зашёл в кабинет вместе с Сомовым.

В кабинете ректор взял с подноса переговорного стола графин с водой и стакан, налил Ивану Сергеевичу и, усаживая его на стул, сказал:

— И положите, наконец, свой портфель.

Ректор сел за свой стол:

— Теперь я вас внимательно слушаю, Иван Сергеевич.

Немного успокоившись, Сомов выпил всю воду, поставил стакан на поднос и начал:

— Я… я знаю, как узнать, когда препараты подействовали на эмоционально нестабильных, и как определить, что пациент «здоров», точнее — «не опасен» для общества.

Ректор понимал, что Сомов начнёт очень долгий монолог, и решил проявить сноровку руководителя: смягчить беседу, одновременно дав ему «зелёный свет» и дав понять, что ему сейчас ох как не до фантазий Ивана Сергеевича.

— Давайте поступим так… — Он достал листок бумаги и протянул его Сомову. — Пишите заявку на моё имя: что вам необходимо для исследований.

Иван Сергеевич схватил листок, достал ручку и быстро начал писать: «Помещение не менее пятидесяти квадратных метров, аппарат ЭЭГ, графопостроитель, медицинское кресло». Затем так же быстро передал листок ректору.

Посмотрев на написанное, ректор на секунду задумался, но всё же подписал, понимая, что это очередная несостоявшаяся идея новоиспечённого деятеля науки. Однако опыт и мудрость не позволяли лишать шанса молодых сотрудников проявить себя.

— Зарегистрируйте это у секретаря, и вы можете уже сегодня обратиться в службу снабжения института. Но смею вас заверить: всё, что вы описали, есть в подшефной нашему заведению клинике, где проходят практику наши студенты. Я бы посоветовал сначала обратиться к нашему лаборанту — Александру Петровичу Волкову, который проводит занятия в клинике. И передайте ему: это моё распоряжение.

Сомов быстро встал и взял портфель:

— Спасибо, товарищ ректор, спасибо вам огромное! Я… я не подведу!

С этими словами он быстро вышел, не закрыв за собой дверь.

— В его годы мы были смиреннее, — философски подметил ректор и погрузился в ежедневные преподавательские отчёты.