Kitobni o'qish: «Учение о цвете»

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Учение о цвете

War’nicht das Auge sonnenhaft,

Wie könnten wir das Licht erblicken?

Lebt’nicht in uns des Gottes eigne Kraft,

Wie könnt’uns Göttliches entzücken?¹

Предисловие

Когда собираешься говорить о цветах, сам собою напрашивается вопрос, не нужно ли прежде всего упомянуть о свете. На этот вопрос мы дадим короткий и прямой ответ: так как до сих пор о свете было высказано столько разнообразных мнений, то представляется излишним повторять сказанное или умножать положения, так часто повторявшиеся.

Собственно, ведь все наши усилия выразить сущность какой-нибудь вещи остаются тщетными. Действия – вот что мы воспринимаем, и полная история этих действий охватила бы, без сомнения, сущность данной вещи. Тщетно пытаемся мы описать характер человека; но сопоставьте его поступки, его дела – и перед вами встанет картина его характера.

Цвета – деяния света, деяния и страдательные состояния. В этом смысле мы можем ожидать от них разъяснения природы света. Цвета и свет стоят, правда, в самом точном отношении друг к другу, однако мы должны представлять их себе как свойственные всей природе: через них природа целиком раскрывается чувству зрения, глазу.

Точно так же раскрывается вся природа другому чувству. Закройте глаза, раскройте, изощрите уши, и от нежнейшего дуновения до оглушительного шума, от простейшего звука до величайшей гармонии, от самого страстного крика до самых кротких слов разума – вы услышите природу, и только природу, которая говорит, которая раскрывает свое бытие, свою силу, свою жизнь и свои взаимоотношения, так что слепой, для которого закрыт бесконечный видимый мир, может в слышимом охватить бесконечно живой мир.

Так говорит природа и остальным чувствам – и знакомым, и неосознанным и незнакомым чувствам, ощущениям; так говорит она сама с собою и с нами посредством тысячи явлений. Для внимательного наблюдателя она нигде ни мертва, ни нема; и даже косному земному телу она дала наперсника – металл, в мельчайших частях которого мы могли бы увидеть то, что совершается во всей массе.

Каким многоречивым, запутанным и непонятным ни кажется нам нередко этот язык, элементы его остаются одни и те же. Тихо склоняя то одну, то другую чашу весов, колеблется природа туда и сюда, и таким путем возникают две стороны, возникает верх и низ, прежде и после, и этой двойственностью обусловливаются все явления, встречающиеся нам в пространстве и времени.

Эти общие движения и определения мы воспринимаем самым различным образом: то как простое отталкивание и притяжение, то как проглядывающий и вновь исчезающий свет, как движение воздуха, как сотрясение тела, как окисление и раскисление; но всегда они соединяют или разделяют, приводят вещи в движение и служат жизни в том или ином ее проявлении.

Полагая, что эти два направления неравны друг другу по своему действию, пытались выразить как-нибудь это соотношение. Повсюду подмечали и называли плюс и минус, действие и противодействие, активность и пассивность, наступающее и сдерживающее, страстное и умеряющее, мужское и женское; так возникает язык, символика, которой можно пользоваться, применяя ее к сходным случаям в качестве подобия, близкого выражения, непосредственно подходящего слова.

Применить эти всеобщие обозначения, этот язык природы также и к учению о цветах, обогатить и расширить этот язык, опираясь на многообразие изучаемых здесь явлений, и тем облегчить друзьям природы обмен более высокими воззрениями – вот главная задача настоящего сочинения.

Сама работа распадается на три части. Первая дает очерк учения о цветах. Несчетные случаи явлений подведены в этой части под известные основные феномены, расположенные в порядке, оправдать который предстоит введению. Здесь же можно заметить, что, хотя мы везде держались опыта, везде клали его в основу, тем не менее мы не могли обойти молчанием то теоретическое воззрение, согласно которому возник этот подбор и порядок явлений.

Да и вообще, чрезвычайно удивительным является выставляемое иногда требование, хотя оно не исполняется даже теми, кто его ставит: излагать результаты опыта без всякой теоретической связи и предоставить читателю, ученику, самому составить убеждение себе по вкусу. Но ведь когда я только смотрю на вещь, это не подвигает меня вперед. Каждое смотрение переходит в рассматривание, каждое рассматривание в размышление, каждое размышление в связывание, и поэтому можно сказать, что уже при каждом внимательном взгляде, кинутом на мир, мы теоретизируем. Но делаем и применяем это сознательно, с самокритикой, со свободой и – пользуясь смелым выражением – с некоторой иронией: такой прием необходим для того, чтобы абстракция, которой мы боимся, была безвредна, а опытный результат, которого мы ждем, – достаточно живым и полезным.

Во второй части мы занимаемся разоблачением Ньютоновой теории, которая властно и влиятельно закрывала до сих пор путь к свободному воззрению на цветовые явления; мы оспариваем гипотезу, которая, хотя и не считается уже пригодной, все-таки сохраняет среди людей традиционный авторитет. Чтобы учение о цветах не отставало, как до сих пор, от столь многих лучше обработанных частей естествознания, нужно выяснить истинное значение этой гипотезы, нужно устранить старые заблуждения.

Так как эта вторая часть нашего труда покажется по содержанию сухой, по изложению, пожалуй, чересчур резкой и страстной, то, чтобы подготовить к этой более серьезной материи и хоть несколько оправдать это живое к ней отношение, позвольте привести здесь следующее сравнение.

Ньютонову теорию цветов можно сравнить со старой крепостью, которая была вначале с юношеской поспешностью заложена основателем, впоследствии мало-помалу расширялась и обставлялась им сообразно потребностям времени и обстоятельств и в такой же мере укреплялась ввиду враждебных столкновений.

Так же продолжали дело и его преемники и наследники. Были вынуждены увеличивать здание: тут пристраивать, там достраивать, еще где-нибудь возводить флигеля, – вынуждены благодаря росту внутренних потребностей, напору внешних врагов и многим случайностям.

Все эти чужеродные части и пристройки приходилось снова соединять удивительнейшими галереями, залами и ходами. Что повреждалось рукой врага или властью времени, тотчас же снова восстанавливалось. По мере надобности проводили более глубокие рвы, возвышали стены и не скупились на башни, вышки и бойницы. Благодаря этим тщательным усилиям возник и сохранился предрассудок о высокой ценности этой крепости, несмотря на то что зодчество и фортификация за это время очень усовершенствовались и в других случаях люди научились устраивать гораздо лучшие жилища и укрепления. Но старая крепость была в чести особенно потому, что ее никогда еще не удавалось взять, что немало штурмов было отбито ею, немало врагов посрамлено, и всегда она держалась девственницей. Это имя, эта слава не умирает и поныне. Никому не приходит в голову, что старая постройка стала необитаемой. Все снова говорят о ее замечательной прочности, ее превосходном устройстве. Паломники отправляются туда на поклонение; бегло набросанные рисунки ее показывают во всех школах и внушают восприимчивому юношеству уважение к зданию, которое между тем стоит уже пустым, охраняемое немногими инвалидами, совершенно серьезно воображающими себя в полном вооружении.

Таким образом, здесь нет речи о долговременной осаде или о распре с сомнительным исходом. На деле мы застаем это восьмое чудо мира уже как покинутый, грозящий обвалом памятник древности и тотчас, без всяких околичностей, начинаем сносить его, с конька и крыши, чтобы впустить наконец солнце в это старое гнездо крыс и сов и раскрыть глазам изумленного путешественника весь этот бессвязный архитектурный лабиринт, его возникновение ради временных нужд, все его случайные нагромождения, все намеренно вымудренное, кое-как заплатанное в нем. Но кинуть такой взгляд возможно лишь в том случае, если падает стена за стеной, свод за сводом, и мусор по мере возможности тотчас же убирается.

Произвести эту работу и по возможности выровнять место, добытый же материал расположить так, чтобы можно было снова воспользоваться им при новой постройке, – вот та нелегкая задача, которую мы вменили себе в обязанность в этой второй части. Но если нам удастся, с радостью применяя возможную силу и ловкость, срыть эту бастилию и приобрести свободное место, то в наши намерения вовсе не входит снова застраивать и обременять его сейчас же новым зданием; нет, мы хотим воспользоваться им, чтобы представить глазам зрителя дивный ряд разнообразных фигур.

Третья часть посвящена поэтому историческим исследованиям и подготовительным работам. Если мы сказали выше, что история человека рисует нам его облик, то можно утверждать также и то, что история науки и есть сама наука. Невозможно достигнуть чистого познания того, чем обладаешь, пока не знаком с тем, чем владели до нас другие. Кто не умеет ценить по достоинству преимуществ прошлого, тот не сможет правдиво и искренно радоваться преимуществам своего времени. Но написать историю цветов или хотя бы подготовить материал для нее было невозможно, пока сохраняло силу учение Ньютона². Ибо никогда никакое аристократическое самомнение не взирало на всех, непринадлежащих к его гильдии, с таким невыносимым высокомерием, с каким школа Ньютона отвергала все, что было создано до нее и рядом с ней. С досадой и негодованием видишь, как Пристли³ в своей истории оптики, да и другие – до и после него ведут летосчисление «спасенного» мира цветов с эпохи расщепленного (в их воображении) света и пожимают плечами, взирая на древних и более новых писателей, спокойно державшихся верного пути и оставивших нам отдельные наблюдения и мысли, которые и мы не сумели бы лучше произвести и правильнее формулировать.

От того, кто хочет сообщить нам историю знаний в какой-либо области, мы вправе требовать, чтобы он изложил нам, как люди мало-помалу знакомились с явлениями, какие фантазии, догадки, мнения и мысли возникали по этому поводу. Связно изложить все это представляет значительные трудности, а написать историю какого-либо предмета является всегда рискованным делом: при самых правдивых намерениях имеется опасность стать неправдивым; больше того: кто берется за такое изложение, заранее объявляет, что кое-что он выдвинет на свет, кое-что оставит в тени.

И все же автор долго радовался этой работе. Но так как большею частью только план стоит перед нашей душой как нечто целое, выполнение же его удается обыкновенно лишь по частям, нам приходится дать вместо истории – материалы для нее. Они состоят из переводов, выдержек, собственных и чужих суждений, указаний и намеков, и это собрание, если и не отвечает всем требованиям, все же сделано – в этом ему не будет отказано – с серьезным и любовным отношением к делу. Впрочем, для мыслящего читателя такие материалы, хотя до некоторой степени обработанные, однако не переработанные, будут, пожалуй, тем приятнее, что он сумеет сам составить себе из них на собственный лад нечто цельное…

В заключение нам остается еще упомянуть о таблицах, приложенных к настоящему сочинению⁴. И здесь перед нами встает та неполнота и несовершенство, которые разделяет наш труд с другими однородными работами.

Если хорошая театральная пьеса много-много что наполовину может быть создана на бумаге, бо́льшая же часть ее отдается во власть блеска сцены, личности артиста, силы его голоса, своеобразия его движений, даже развития и расположения духа зрителя, то еще больше можно сказать это о книге, имеющей дело с явлениями природы: чтобы извлечь из нее наслаждение и пользу, читатель должен или в действительности, или в живой фантазии иметь перед собою природу. Ибо пишущий, собственно, должен бы сначала дать своим слушателям наглядное представление о подлиннике – явлениях, которые частью выступают перед нами, помимо нашего участия, частью могут быть преднамеренно и по желанию вызваны специальными приспособлениями; после этого всякое комментирование, объяснение, толкование не было бы лишено живого действия.

Весьма несовершенным суррогатом являются взамен этого таблицы, обыкновенно прилагаемые к сочинениям такого рода. Свободное физическое явление, действующее по всем направлениям, нельзя вместить в линии и наметить в разрезе. Никому не придет в голову иллюстрировать химические опыты фигурами; с физическими же, близкородственными, это вошло в обычай, так как кое-что таким путем достигается. Но очень часто эти фигуры изображают только понятия; это – символические вспомогательные средства, иероглифический способ передачи, который мало-помалу становится на место явления, на место природы и служит помехой истинному познанию, вместо того чтобы содействовать ему. Совсем обойтись без таблиц мы тоже не могли; но мы старались так устроить их, чтобы ими можно было со спокойной совестью пользоваться для дидактических и полемических целей, а некоторые из них рассматривать даже как часть необходимых приборов. И вот нам остается только указать на самую работу, предпослав лишь одну просьбу, к которой тщетно прибегал уже не один автор и которую так редко выполняет в особенности немецкий читатель Нового времени:

 
Si quid novisti rectius istis,
Candidus imperti; si non, his utere mecum⁵.
 

Введение к очерку учения о цветах

Si vera nostra sunt aut falsa, erunt talia, licet nostra per vitam defendimus. Post fata nostra pueri qui nunc ludunt nostri judices erunt⁶.

Жажда знания впервые пробуждается у человека, когда он видит значительные явления, привлекающие его внимание. Чтобы внимание это сохранилось на более продолжительное время, должен обнаружиться более глубокий интерес, который мало-помалу все более знакомит нас с предметами. Тогда только замечаем мы великое многообразие, напирающее на нас нестройной массой. Мы вынуждены разделять, различать и снова сопоставлять; благодаря этому возникает в конце концов порядок, обозрение которого более или менее удовлетворяет нас.

Чтобы осуществить это, хотя бы до некоторой степени, в какой-нибудь области, необходимы усидчивые и систематичные занятия. Вот почему мы находим, что люди предпочитают каким-нибудь общим теоретическим воззрением, каким-нибудь способом объяснения просто устранить явления, вместо того чтобы дать себе труд изучить единичное и построить нечто цельное.

Опыт установления и сопоставления цветовых явлений был сделан только два раза: первый раз Теофрастом⁷, второй – Бойлем⁸. Настоящему опыту не откажут в третьем месте.

Ближайшее рассказывает нам история. Здесь мы заметим только, что в истекшем столетии о таком сопоставлении нечего было и думать, так как Ньютон положил в основу своей гипотезы сложный и производный эксперимент, к которому искусственно сводили, педантично расставив их вокруг, все остальные навязывающиеся явления, если их не удавалось замолчать и устранить: так пришлось бы поступать астроному, которому вздумалось бы поместить в центр нашей системы Луну. Ему пришлось бы заставить двигаться вокруг второстепенного тела Землю и Солнце с остальными планетами и путем искусственных вычислений и представлений прикрывать и разукрашивать ошибочность своего первого допущения.

Пойдем теперь, не забывая того, что было сказано в предисловии, дальше. Там мы приняли за данное свет, здесь мы делаем то же самое с глазом. Мы сказали, что вся природа раскрывается посредством цвета зрению. Теперь мы утверждаем, хотя это и звучит несколько странно, что глаз вовсе не видит формы и только свет, темнота и цвет составляют вместе то, что отличает для глаза предмет от предмета и одну часть предмета от другой. Так из этих элементов мы строим видимый мир и тем самым создаем возможность живописи, которая в состоянии вызвать на полотне видимый мир, гораздо более совершенный, чем действительный.

Глаз обязан своим существованием свету. Из безразличных животных вспомогательных органов свет вызывает к жизни орган, который должен стать его подобием; так глаз образуется с помощью света для света, чтобы внутренний свет выступил навстречу внешнему.

Нам приходит при этом на память древняя ионийская школа, которая все повторяла с такой значительностью, что только подобным познается подобное; так же и слова древнего мистика, которые мы передадим в таких рифмах:

 
Wär’nicht das Auge sonnenhaft,
Wie könnten wir das Licht erblicken?
Lebt’nicht in uns des Gottes eigne Kraft,
Wie könnt’uns Göttliches entzücken?⁹
 

Это непосредственное родство света и глаза никто не будет отрицать; но представить их себе как одно и то же является уже более трудным. Будет, однако, понятнее, если сказать, что в глазе живет покоящийся свет, который возбуждается при малейшем поводе изнутри или снаружи. Силой воображения мы можем вызывать в темноте самые яркие образы. Во сне предметы являются нам в полном дневном освещении. Наяву мы замечаем малейшее внешнее воздействие света; и даже при механическом толчке в этом органе возникают свет и цвета.

Но, быть может, те, кто привык придерживаться известного порядка, заметят здесь, что мы до сих пор еще не высказали ясно, что же такое самый свет. От этого вопроса нам хотелось бы вновь уклониться и сослаться на наше изложение, где мы обстоятельно показали, как цвет является нам. Здесь нам ничего не остается, как повторить: цвет есть закономерная природа в отношении к зрению. И здесь мы должны допустить, что человек обладает зрением и знает воздействие природы на него: со слепым нечего говорить о цветах.

Но чтобы не показалось, что мы уж очень трусливо уклоняемся от объяснения, мы следующим описательным образом изложим сказанное: цвет есть элементарное явление природы, которое раскрывается зрению и обнаруживается, подобно всем прочим, в разделении и противоположении, смешении и соединении, передаче и распределении и т. д. и в этих общих формулах природы лучше всего может быть созерцаемо и понято.

Этот способ представлять себе предмет мы никому не можем навязать. Кто найдет его удобным, каким он является для нас, охотно примет его. Так же мало у нас желания в борьбе и спорах отстаивать его в будущем. Ведь с давних пор было несколько опасно говорить о цвете, так что один из наших предшественников решается сказать: когда быку показывают красный платок, он приходит в ярость; философ же начинает бесноваться, как только заговоришь с ним о цвете вообще.

Чтобы дать, однако, некоторый отчет о нашем изложении, на которое мы ссылаемся, мы прежде всего должны показать, как мы разделили различные условия, при которых появляется цвет. Мы нашли три рода явлений, три рода цветов или, если угодно, три аспекта, различие которых можно выразить словами.

Прежде всего мы рассматривали цвета как принадлежащие глазу и основанные на его действии и противодействии; затем они привлекли наше внимание сами по себе, как мы подметили их на бесцветных средах и с помощью этих последних; наконец они заинтересовали нас, поскольку мы могли рассматривать их как присущие предметам. Первые мы назвалифизиологическими, вторые – физическими, третьи – химическими цветами. Первые неуловимо мимолетны, вторые преходящи, но все же на время сохраняются, последние отличаются большой прочностью.

Разделив и разграничив их по возможности в таком естественном порядке ради дидактического изложения, мы достигли в то же время того, что получился непрерывный ряд, где мимолетные цвета связаны с временными, а последние, в свою очередь, с постоянными, и таким образом вначале так тщательно проведенные разграничения оказались вновь упраздненными для более высокой ступени созерцания.

Вслед за этим, в четвертом отделе нашей работы, мы дали общее выражение всему, что высказывалось до этого о цветах, находящихся в разнообразных, особых условиях; здесь, собственно, и дан набросок будущего учения о цветах. В настоящую минуту мы, забегая вперед, скажем лишь следующее. Для возникновения цвета нужны свет и темнота, светлое и темное, или, чтобы пользоваться более общей формулой, свет и не-свет. Непосредственно около света возникает цвет, который мы называем желтым; другой возникает непосредственно около темноты, его мы обозначаем словом «синий». Эти два цвета, если взять их в самом чистом состоянии и смешать между собою так, чтобы они находились в полном равновесии, создают третий цвет, который мы называем зеленым. Но и в отдельности из этих двух цветов может возникнуть новое явление, когда они сгущаются или затемняются. Они приобретают тогда красноватый оттенок, который может достигать такой высокой степени, что первоначальный синий и желтый цвет с трудом можно признать. Однако самый яркий и чистый красный цвет можно, преимущественно в физических случаях, получить, соединив оба конца желто-красного и сине-красного. Вот живое воззрение на явление и возникновение цветов. Но можно также рядом со специфически законченным синим и желтым цветом принять законченный красный и получить регрессивно, путем смешения, то, чего мы достигли прогрессивно, посредством интенсификации. С этими тремя или шестью цветами, которые легко включить в один круг, единственно и имеет дело элементарное учение о цветах. Все остальные, до бесконечности меняющиеся оттенки относятся больше к прикладной области; их место – в технике живописца, маляра, вообще – в жизни.

Выскажем еще одно общее свойство: всякий цвет нужно рассматривать, несомненно, как полусвет, полутень; вот почему, когда разные цвета, смешиваясь, взаимно погашают специфические свойства друг у друга, получается что-то теневое, серое.

В пятом отделе мы попытались изложить те родственные связи, в которых наше учение о цветах желало бы находиться с остальными областями знания и деятельности…

Со стороны философа мы, думается, заслужили благодарность за попытку проследить явления до их первоисточников, до того пункта, где мы находим в них только явление и бытие и где они не поддаются дальнейшему объяснению. Он должен быть также доволен, что мы расположили явления в легко обозримом порядке, если даже и не вполне одобрит этот порядок.

В особенности надеемся мы расположить в свою пользу врача, главным образом того, призвание которого – наблюдать и поддерживать орган зрения, устранять его недостатки и исцелять заболевания. В отделе о физиологических цветах, в приложении, затрагивающем цвета патологические, он будет в своем царстве. Усилиями врачей, в наше время так удачно работающих в этой области, будет, без сомнения, тщательно разработан этот первый, до сих пор находящийся в небрежении и, можно сказать, важнейший отдел учения о цветах.

Дружелюбнее всех должен бы принять нас физик, так как мы даем ему возможность излагать учение о цветах в ряду всех остальных элементарных явлений, пользуясь при этом единообразным языком, даже почти теми же словами и знаками, как в остальных рубриках…

Химик, обращающий внимание на цвета как на критерии, чтобы обнаружить более скрытые свойства тел, встречал до сих пор немало препятствий при наименовании и обозначении цветов; при ближайшем и более тонком исследовании появилась даже склонность смотреть на цвет как на ненадежный и обманчивый признак при химических операциях. Мы надеемся, однако, нашим изложением и предложенной номенклатурой снова восстановить их честь и пробудить убеждение, что это возникающее и исчезающее, нарастающее, подвижное, способное оборачиваться явление не только не обманчиво, а, напротив, в состоянии раскрыть самые тонкие проявления природы.

Озираясь дальше вокруг, мы испытываем страх не угодить математику. Благодаря удивительному стечению обстоятельств учение о цветах было включено в царство математика, поставлено перед его трибуналом, где ему не место. Это случилось вследствие его родства с остальными законами зрения, разрабатывать которые, собственно, и был призван математик. Это случилось также и потому, что великий математик взялся за обработку учения о цветах и, впав в ошибку в качестве физика, пустил в ход всю силу своего таланта, чтобы придать своему заблуждению внутреннюю связность. Раз будет понято то и другое, всякое недоразумение должно быстро рассеяться, и математик охотно станет помогать в обработке особенно физического отдела учения о цветах¹⁰.

Кому наша работа должна быть безусловно желанной, так это технику, красильщику: как раз те, кто задумывался над явлениями окрашивания, были менее всего удовлетворены существующей теорией. Они были первые, заметившие недостаточность учения Ньютона. Большая ведь разница, с которой стороны подходишь к какой-нибудь отрасли знаний, к какой-нибудь науке, в какие ворота вступаешь в нее. Настоящий практик, фабрикант, на которого ежедневно властно напирают явления, который испытывает пользу или вред от применения своих убеждений, для которого не безразлична потеря времени и денег, который хочет идти вперед, который должен добиваться достигнутого другими и перегонять их, – такой человек почувствует гораздо скорее всю пустоту и ложность какой-нибудь теории, чем ученый, который в конце концов принимает освященные традицией слова за чистую монету, чем математик, формула которого остается правильной и тогда, когда материал, к которому она применяется, вовсе не подходит к ней. А так как и мы подошли к учению о цветах со стороны живописи, со стороны эстетической окраски поверхностей, то больше всех должен быть благодарен нам живописец, если – в шестом отделе – мы попытались определить чувственное и нравственное влияние цвета и приблизить его таким образом к художественной практике. Если здесь, как и в других отделах, иное осталось всего лишь эскизом, то ведь все теоретическое должно, собственно говоря, только наметить основные черты, в пределах которых может затем проявиться живое дело, достигая законосообразного творчества.

Отношение к смежным областям

Отношение к философии

От физика нельзя требовать, чтобы он был философом; но можно ожидать от него философского образования, достаточного для того, чтобы основательно отличать себя от мира и снова соединяться с ним в высшем смысле. Он должен образовать себе метод, согласный с наглядным представлением; он должен остерегаться превращать наглядное представление в понятия, понятия в слова и обходиться с этими словами так, словно это предметы; он должен быть знаком с работой философа, чтобы доводить феномены вплоть до философской области.

От философа нельзя требовать, чтобы он был физиком, и тем не менее его воздействие на область физики и необходимо, и желательно. Для этого ему не нужны частности, нужно лишь понимание тех конечных пунктов, где эти частности сходятся.

Худшее, что только может постигнуть физику, как и некоторые иные науки, получается тогда, когда производное считают за первоначальное, и так как второе не могутвывести из первого, то пытаются объяснить его первым. Благодаря этому возникает бесконечная путаница, суесловие и постоянные усилия искать и находить лазейки, как только покажется где-нибудь истина, грозя приобрести власть.

Между тем как наблюдатель, естествоиспытатель бьется таким образом с явлениями, которые всегда противоречат мнению, философ может оперировать в своей сфере и с ложным результатом, так как нет столь ложного результата, чтобы его нельзя было, как форму без всякого содержания, так или иначе пустить в ход.

Но если физик в состоянии дойти до познания того, что мы назвали первичным феноменом, – он обеспечен, а с ним и философ. Физик – так как он убеждается, что достиг границы своей науки, что он находится на той эмпирической высоте, откуда он, оглядываясь назад, может обозревать опыт на всех его ступенях, а направляя взгляд вперед, если не вступать, то заглядывать в царство теории. Философ обеспечен потому, что из рук физика он принимает то последнее, что у него становится первым. Теперь он имеет право не заботиться о явлении, если понимать под последним все производное, как его можно найти в научно сопоставленном материале или как оно в рассеянном и спутанном виде предстает перед нашими чувствами в эмпирических случаях. Если же он хочет пробежать и этот путь и не отказывается кинуть взгляд на единичное, он сделает это с удобством, тогда как при иной обработке он либо чересчур долго задерживается в промежуточных областях, либо слишком долго заглядывает туда, не получая о них точного знания.

Сделать близким в этом смысле философу учение о цветах было желанием автора, и если при изложении это по многим причинам не удалось осуществить, то при пересмотре работы… он еще вернется к этому вопросу.

Отношение к общей физике

…Верные наблюдатели природы, как бы разно они вообще ни мыслили, безусловно, сойдутся в том, что все являющееся нам, представляющееся в виде феноменов должно обнаруживать либо первоначальное раздвоение, способное к соединению, либо первоначальное единство, которое может стать раздвоением, и что с помощью этих понятий можно все изобразить. Разъединять соединенное, соединять разъединенное – в этом жизнь природы; это – вечная систола и диастола, сжимание и расширение, вдыхание и выдыхание мира, в котором протекает наша жизнь, деятельность и бытие.

Что выраженное нами здесь в виде числа, в виде единого и раздвоенного, есть на деле нечто более высокое, это само собою разумеется, равным образом и то, что появление третьего, четвертого, развивающегося далее, нужно брать всегда в высшем смысле, но прежде всего полагать в основу всех этих выражений подлинное наглядное представление.

Железо мы знаем как особое, отличное от всех остальных тело; но тело это индифферентно, и только для нас оно замечательно во многих отношениях и для практических целей. Однако как мало нужно, чтобы индифферентность эта исчезла! Происходит раздвоение, которое, стремясь снова соединиться и ища само себя, приобретает как бы магическое отношение к себе подобным и распространяет это раздвоение, являющееся ведь новым соединением, на весь свой род. Здесь мы знаем это индифферентное существо, железо; мы видим, как возникает в нем раздвоение, как оно распространяется и исчезает и легко снова возбуждается: здесь, по нашему мнению, первичный феномен, который граничит непосредственно с идеей и выше которого нет ничего земного¹¹.

С электричеством дело обстоит тоже довольно своеобразно. Индифферентного электричества мы не знаем. Это для нас ничто, ноль, точка безразличия, лежащая, однако, во всех являющихся нам существах и представляющая собою в то же время источник, из которого при малейшем поводе возникает двоякое явление, наблюдаемое нами лишь постольку, поскольку оно снова исчезает. Условия, при которых оно выступает наружу, бесконечно различны сообразно со свойствами разных тел. Начиная от самого грубого механического трения весьма различных тел и кончая самым беззвучным соседством двух совершенно одинаковых тел, детерминация которых отличается меньше чем на волосок, всевозможные случаи способны пробудить это явление, и в такой резкой, могучей, определенной и специфической форме, что мы удобно и естественно можем применять к нему формулы полярности, плюса и минуса, севера и юга, стекла и смолы.

Это явление, хотя и протекающее больше на поверхности тел, отнюдь не поверхностно. Оно действует на определение телесных свойств и примыкает в непосредственном воздействии к тому великому двоякому явлению, которое так господствует в химии, к окислению и раскислению.

Поднять и включить в этот ряд, в этот круг, в этот венок явлений также и явления цвета было целью наших усилий. Что нам не удалось, сделают другие. Мы нашли изначальную огромную противоположность света и тьмы, которую обще́е можно выразить словами «свет» и «не-свет»; мы пытались связать оба конца и построить таким образом видимый мир из света, тени и цвета, причем для раскрытия явлений мы пользовались различными формулами, которые предлагают нам учения о магнетизме, электричестве, химизме. Но мы должны были пойти и дальше, так как мы находились в более высокой области и нам предстояло выразить более многообразные отношения.

Если электричество и гальванизм своей всеобщностью и отделяются от специфического характера магнитных явлений, возвышаясь над ними, то цвет, хотя и подчиненный тем же законам, поднимается, можно сказать, гораздо выше и, действуя на благородное чувство зрения, раскрывает и свою природу с выгодной для себя стороны. Стоит только сравнить то разнообразие, которое возникает из интенсификации желтого и синего до красного, из слияния этих обоих высших концов в пурпур, из смешения обоих низших концов в зеленый цвет. Насколько разнообразнее вытекающая отсюда схема, чем та, с помощью которой можно понять магнетизм и электричество! Да и вообще эти последние явления стоят на более низкой ступени, так что, проникая и оживляя весь мир – до человека, они все же не могут подняться в более высоком смысле, чтобы он мог эстетически использовать их. Всеобщая простая физическая схема должна еще быть сама в себе поднята и усложнена, чтобы служить высшим целям…

Отношение к учению о звуке

Цвет и звук совершенно несравнимы; но оба можно свести к одной высшей формуле, каждый из них можно вывести, но самостоятельно, из одной высшей формулы… Оба – общие элементарные действия, согласно всеобщему закону разделения и соединения, колебания туда и сюда, но в совершенно различные стороны, различным способом, при помощи различных промежуточных элементов, для различных чувств.

Заключительное замечание относительно языка и терминологии

Никогда не обращают достаточного внимания на то, что всякий язык, в сущности, лишь символичен, образен и рисует предметы не непосредственно, а только в отражении. В особенности приложимо это к тому случаю, когда речь идет о вещах, которые едва подступают к опыту и находятся все время в движении, так что их скорее можно назвать деятельностями, нежели предметами. Их нельзя фиксировать, и все-таки нужно о них говорить; и вот, отыскиваешь всевозможные формулы, чтобы хоть символически выразить их.

Метафизические формулы обладают большой широтой и глубиной; но чтобы подобающим образом заполнить их, необходимо богатое содержание, иначе они остаются пустыми. Математические формулы допускают во многих случаях очень удобное и удачное применение; но в них всегда остается что-то натянутое и неуклюжее, и мы скоро чувствуем их недостаточность, так как уже в простейших случаях рано подмечаем несоизмеримые моменты; кроме того, они понятны лишь в кругу людей со специальным образованием. Механические формулы больше говорят обыденному уму; но зато они и сами вульгарнее, и в них всегда есть что-то грубое. Живое они превращают в мертвое; они убивают внутреннюю жизнь, чтобы внести жизнь извне. В близком родстве с ними стоят корпускулярные формулы; подвижное становится благодаря им косным, представление и выражение – аляповатым. Моральные же формулы, выражающие более тонкие отношения, являются простыми подобиями и в конце концов вырождаются в игру остроумия.

Однако если бы можно было сознательно пользоваться всеми этими видами представления и выражения и многообразным языком передавать свои воззрения на явления природы, если бы не вдаваться в односторонность и живое содержание облекать живым же выражением, то удалось бы сообщить немало ценного.

Но как трудно не ставить знака на место вещи, все время не упускать из глаз живого существа и не убивать его словом! В Новое время мы подпали при этом еще большей опасности, заимствуя из всех познаваемых областей выражения и терминологию, в которые мы облекаем наши воззрения на более простую природу. На помощь призываются астрономия, космология, геология, естественная история, даже религия и мистика; и как часто общее и элементарное больше прикрывается и затемняется частным и производным, чем выясняется и раскрывается! Мы отлично знаем потребность, из которой возник и распространяется такой язык; мы знаем также, что он становится в известном смысле неизбежным; однако лишь умеренное, непритязательное и сознательное пользование им может принести нам пользу.

Но желательнее всего было бы, если б язык, которым хотят обозначить отдельные стороны известного круга, брали из этого самого круга, простейшее явление рассматривали бы как основную формулу, а отсюда выводили и развивали бы явления более сложные.

Необходимость и удобство такого языка знаков, где главный знак выражает само явление, вполне сознали, распространив формулу полярности, заимствованную у магнита, на электричество и т. д. Можно поставить на место ее плюс и минус, что тоже удачно применялось к очень многим явлениям; и даже музыканта, вероятно вовсе и не думавшего об этих специальных областях, природа побудила выразить основное различие тональностей словами: majeur и mineur¹².

Так и мы уже давно желали ввести в учение о цветах выражение «полярность»; с каким правом и в каком смысле – пусть покажет настоящий труд. Быть может, в будущем мы найдем время, пользуясь таким методом и символикой, которая должна бы все время вызывать наглядное представление, на свой манер объединить элементарные явления природы и таким путем яснее представить то, что высказано здесь лишь в общих чертах и, может быть, недостаточно определенно.

Физиологические цвета

1. Эти цвета, которые мы по праву ставим впереди, так как они принадлежат частью вполне, частью преимущественно субъекту, глазу, – цвета, составляющие фундамент всего учения и раскрывающие нам столь спорную хроматическую гармонию, рассматривались до сих пор как несущественные, случайные, как иллюзия и недостаток. Их проявления известны с давних времен, но, так как не могли их уловить в их быстролетности, их изгнали в царство вредных признаков и в этом смысле давали им самые различные обозначения.

2. Так, они называются colores adventicii (случайные) – по Бойлю, imaginarii (воображаемые) и phantastici – по Рицетти¹³, по Бюффону¹⁴ – couleurs accidentelles (случайные), по Шерферу¹⁵ – Scheinfarben (мнимые цвета); по многим – зрительные иллюзии и обманы зрения, по Гамбергеру¹⁶ – vitia fugitiva (преходящие обманы зрения), по Дарвину¹⁷ – ocular spectra (зрительные призраки).

3. Мы назвали их физиологическими, потому что они свойственны здоровому глазу, потому что мы рассматриваем их как необходимые условия зрения, на живое взаимодействие которых как между собою, так и вовне они и указывают.

4. Мы сейчас же присоединяем к ним патологические цвета, которые проливают более ясный свет на физиологические, как и вообще всякое отклоняющееся от нормы состояние – на состояние закономерное.

1. Свет и мрак для глаза

5. Сетчатка находится, смотря по тому, действует ли на нее свет или мрак, в двух различных состояниях, совершенно противоположных друг другу.

6. Когда мы стоим с открытыми глазами в совершенно темном помещении, мы ощущаем некоторый недостаток. Орган предоставлен самому себе, сам в себе замыкается, ему не хватает того стимулирующего, удовлетворяющего соприкосновения, которым он связывается с внешним миром, приобретая цельность.

7. Когда мы направляем глаз на сильно освещенную белую поверхность, он ослепляется и на некоторое время становится неспособным различать умеренно освещенные предметы.

8. Каждое из этих крайних состояний охватывает указанным способом всю сетчатку, и постольку мы одновременно можем воспринять лишь одно из них. Там (см. п. 6) мы нашли орган в состоянии высшего расслабления и восприимчивости, здесь (п. 7) – в состоянии крайнего перенапряжения и невосприимчивости.

9. Если мы быстро переходим от одного из этих состояний к другому, даже не от одной крайней границы к другой, а хотя бы из светлого к сумеречному, то разница значительна, и мы можем заметить, что состояния эти длятся некоторое время.

10. Кто из дневного света переходит в полумрак, в первое время ничего не различает, мало-помалу глаза снова восстановляют восприимчивость, сильные быстрее, чем слабые, – первые уже в течение минуты, тогда как последним нужно семь-восемь минут.

11. При научных наблюдениях невосприимчивость глаза к слабым световым впечатлениям, когда переходишь от света к темноте, может послужить поводом к удивительным заблуждениям. Так, один наблюдатель, глаз которого медленно восстанавливался, полагал долгое время, что гнилое дерево не светится в полдень, даже в темной камере: он не видел слабого свечения, так как входил обыкновенно в темную камеру с яркого солнечного света, и лишь позже как-то раз остался там до тех пор, пока его глаз не восстановился.

Так же обстояло, вероятно, дело у доктора Уолля¹⁸ с электрическим свечением янтаря, которое он днем едва мог замечать, даже в темной комнате.

То, что звезды не видны днем, что картины лучше видны сквозь двойную трубку, относится сюда же.

12. Кто меняет совершенно темное место на место, освещенное солнцем, того оно ослепляет. Кто из сумрака попадает на неослепляющий свет, замечает все предметы яснее и лучше; поэтому отдохнувший глаз, безусловно, восприимчивее к умеренным явлениям.

У заключенных, которые долго сидели в темноте, восприимчивость сетчатки так велика, что они различают предметы даже в темноте (вероятно, в слабо освещенном помещении).

13. Когда имеет место то, что мы называем «видеть», сетчатка находится в одно время в различных, даже в противоположных состояниях. Самые яркие, но еще не ослепляющие светлые части – рядом с совершенно темными. В то же время мы воспринимаем все промежуточные ступени светло-темного и все цветовые определения.

14. Упомянутые элементы видимого мира мы и рассмотрим мало-помалу, подмечая, как реагирует на них наш орган зрения, и для этой цели обратимся к самым простым образам.

2. Черные и белые образы для глаза

15. Как сетчатка реагирует вообще на светлое и темное, так она реагирует и на отдельные темные и светлые предметы. Если свет и мрак в общем различно настраивают ее, то черные и белые образы, падающие на глаз одновременно, осуществят друг подле друга те состояния, которые светом и тьмою вызывались одно после другого.

16. Темный предмет кажется меньше, чем светлый такой же величины. Будем рассматривать с некоторого расстояния в одно время белый кружок на черном фоне и черный – на белом, вырезанные одним радиусом, – и второй представится нам приблизительно на одну пятую меньше первого. Сделаем черный кружок на одну пятую больше – и они покажутся равными.

17. Так, Тихо Браге¹⁹ заметил, что луна в конъюнкции (новолуние) кажется на одну пятую меньше, чем в оппозиции (полнолуние). Первый лунный серп принадлежит на взгляд к большему кругу, чем граничащий с ним темный, который во время новолуния иногда можно различить. В черных одеждах люди выглядят гораздо тоньше, чем в светлых. Свечи, если смотреть на них из-за какого-нибудь края, делают в нем кажущуюся выемку. Линейка, из-за которой проглядывает свеча, кажется нам врезанной. Восходящее и заходящее солнце делает как будто выемку в горизонте.

18. Черный цвет как представитель мрака оставляет глаз в состоянии покоя, белый как заместитель света заставляет его действовать. Из упомянутого явления (п. 16) можно было бы, пожалуй, сделать тот вывод, что сетчатка в состоянии покоя, предоставленная самой себе, стягивается и занимает меньше места, чем в состоянии деятельности, в которое приводит ее световое раздражение…

19. Как бы то ни было, оба состояния, в которые глаз приводится по такому образцу, сохраняются в нем пространственно и длятся некоторое время, даже когда внешний повод устранен. В обыденной жизни мы едва замечаем это: нам редко попадаются образы, очень резко выделяющиеся из других. Мы избегаем смотреть на то, что ослепляет нас. Мы переводим взор с одного предмета на другой, чередование образов кажется нам чистым, мы не подмечаем, что от предыдущего переходит кое-что на последующий.

20. Если утром, просыпаясь, когда глаз особенно восприимчив, пристально посмотреть на крест оконного переплета, фоном которому служит светлеющее небо, а затем закрыть глаза или посмотреть на совсем темное место, то мы будем еще некоторое время видеть перед собою черный крест на белом фоне.

21. Каждый образ занимает на сетчатке свое определенное место, большее или меньшее, смотря по тому, вблизи или вдали мы его видим. Взглянув на солнце и тотчас же закрыв глаза, мы удивимся тому, что оставшийся образ так мал.

22. Напротив, если мы обратим раскрытый глаз на стену и станем рассматривать представший нам остаточный образ в отношении к другим предметам, он будет казаться нам тем больше, чем дальше от нас будет поверхность, на которую он попадает. Это явление объясняется, надо думать, тем законом перспективы, по которому маленький близкий предмет закрывает для нас больший далекий.

23. Смотря по устройству глаз, это время бывает различным. Оно соответствует восстановлению сетчатки при переходе от светлого к темному (п. 10) и может, стало быть, отсчитываться минутами и секундами, притом гораздо точнее, чем это можно было делать до сих пор с помощью вращающегося горящего фитиля, который представляется глазу в виде круга.

24. Особенно играет здесь роль энергия светового действия, оказываемого на глаз. Дольше всего остается образ солнца, другие более или менее светящиеся тела оставляют след большей или меньшей продолжительности.

25. Эти образы мало-помалу исчезают, причем убывает как их отчетливость, так и величина.

26. Они начинают убывать с периферии внутрь, и было замечено, что у четырехугольных образов мало-помалу притупляются углы и под конец остается все уменьшающийся круглый образ.

27. Такой образ, впечатление от которого уже незаметно, можно как бы вновь оживить на сетчатке, открывая и закрывая глаза и чередуя возбуждение с отдыхом.

28. То, что при глазных болезнях образы сохранялись на сетчатке от четырнадцати до семнадцати минут и даже дольше, свидетельствует о крайней слабости органа, его неспособности восстанавливаться, а когда перед глазами носятся страстно любимые или ненавидимые предметы, это из чувственной сферы переводит нас в духовную.

29. Если взглянуть, пока еще длится впечатление вышеназванного образа – окна – на светло-серую поверхность, то переплет представится светлым, а пространство, занятое стеклами, темным. В первом случае (п. 20) состояние оставалось одинаковым, так что и впечатление могло быть тождественным; здесь же осуществляется обращение, которое возбуждает наше внимание и немало случаев которого передано нам наблюдателями.

30. Ученые, производившие свои наблюдения на Кордильерах, видели вокруг тени от своих голов, падавшей на облака, светлое сияние. Этот случай надо отнести сюда: так как они фиксировали темный образ тени и двигались в то же время с места, им казалось, что вызванный светлый образ витал вокруг темного. Рассматривайте черный кружок на светло-серой поверхности: лишь только вы слегка измените направление взора, вы увидите вокруг темного кружка светлое сияние.

Со мной тоже случилось нечто подобное. Я был в поле и сидя разговаривал с одним человеком, стоявшим в некотором отдалении от меня на фоне серого неба, и вот после того, как я долго смотрел на него пристально и неуклонно, а затем немного отклонил взгляд, его голова показалась мне окруженной ослепительным сиянием.

Вероятно, сюда же относится тот феномен, что люди, идущие на восходе солнца по влажным лугам, видят вокруг головы сияние, которое может быть в то же время цветным, так как сюда примешиваются явления преломления.

Так и вокруг падавших на облака теней воздушных шаров видели, как утверждают, светлые и несколько окрашенные круги.

Патер Беккария²⁰ производил некоторые опыты с атмосферным электричеством, пуская вверх бумажный змей. Вокруг этого аппарата и даже вокруг части шнурка появлялось маленькое блестящее облачко переменной величины. Временами оно исчезало, а когда змей двигался быстрее, оно, казалось, несколько мгновений колебалось взад и вперед на прежнем месте. Это явление, которого тогдашние наблюдатели не могли объяснить, было оставшимся в глазу образом темного змея, превратившимся в светлый на фоне светлого неба.

При оптических (особенно хроматических) опытах, где часто приходится иметь дело с ослепительными источниками света, цветными или бесцветными, нужно очень следить за тем, чтобы оставшийся образ предыдущего наблюдения не замешался в следующее наблюдение и не сделал его спутанным и нечистым.

31. Эти явления пытались объяснить следующим образом. То место сетчатки, на которое падал образ темного креста, нужно рассматривать как отдохнувшее и восприимчивое. Умеренно освещенная поверхность действует на него живее, чем на остальные части сетчатки, которые восприняли свет через оконные стекла и, приведенные в деятельность этим значительно более сильным раздражением, воспринимают серую поверхность всего лишь как темную.

32. Этот способ объяснения представляется для настоящего случая довольно удовлетворительным; однако в виду будущих явлений мы вынуждены выводить это явление из более высоких источников.

33. Глаз бодрствующего проявляет свою жизненность особенно в том, что безусловно требует смены своих состояний, проще всего осуществляющейся в переходе от темного к светлому и наоборот. Глаз не может и не хочет ни на миг сохранять без изменения специфическое, обусловленное объектом состояние. Напротив, он вынуждается к своего рода оппозиции, которая, противопоставляя крайности крайность, средним ступеням – средние, тотчас же связывает противоположное и, как в последовательности, так и в одновременности и одноместности, стремится к цельности.

34. Быть может, то особенное удовольствие, которое мы ощущаем при созерцании хорошо выдержанной светотени неокрашенных картин и сходных художественных произведений, возникает главным образом благодаря одновременному восприятию цельности, которая вообще дается органу только в последовательности, да и то им больше ищется, чем достигается, и, даже достигнутая, никогда не может быть удержана.

3. Серые поверхности и образы

35. Значительная часть хроматических опытов нуждается в умеренном свете. Достичь его мы всегда можем с помощью более или менее серых поверхностей, и потому нам надо заблаговременно ознакомиться с серым цветом, причем едва ли нужно замечать, что во многих случаях стоящая в тени или полусвете белая поверхность может сойти за серую.

36. Так как серая поверхность занимает промежуточное положение между светлым и темным, то приведенное выше (п. 29) в качестве феномена может быть поднято до удобного эксперимента.

37. Подержите черный кружок перед серой поверхностью и, отняв его, продолжайте пристально смотреть на то же место, которое он занимал; оно покажется много светлее. Подержите таким же образом белый кружок, и это место покажется потом темнее остальной поверхности. Если переводить глаза взад и вперед по поверхности, то в обоих случаях образы будут тоже как бы двигаться по ней туда и сюда.

38. Серый кружок на черном поле кажется гораздо светлее, чем тот же кружок на белом поле. Если поставить оба случая рядом, то с трудом можно убедить себя в том, что оба кружка окрашены одной краской. Мы думаем, что здесь снова сказывается большая подвижность сетчатки и то молчаливое противодействие, которое принуждено проявлять все живое, когда ему навязывается какое-либо определенное состояние. Так, вдыхание уже предполагает выдыхание, и наоборот; каждая систола – свою диастолу. Это – вечная формула жизни, проявляющаяся и здесь. Раз глазу навязывается темное, он требует светлого; он требует темного, когда ему преподносят светлое, и тем самым проявляет свою жизненность, свое право охватить объект, порождая нечто, противоположное объекту.

4. Ослепительный неокрашенный образ

39. Когда смотришь на ослепительный, совершенно неокрашенный образ, он производит сильное и длительное впечатление и замирание его сопровождается цветовым эффектом.

40. Пусть в возможно затемненной комнате имеется в ставне круглое отверстие дюйма три в диаметре, которое можно по желанию открывать и закрывать; впустите через него солнечный свет, примите его на белую бумагу и пристально посмотрите с некоторого расстояния на освещенный кружок; закройте затем отверстие и смотрите в самое темное место комнаты: вы увидите парящее перед вами круглое световое явление. Средина кружка представится вам светлой, бесцветной, желтоватой, края же сразу станут пурпуровыми.

Пройдет некоторое время, пока этот пурпуровый цвет не распространится извне, закрывая весь кружок и вытесняя наконец светлый центр. Но лишь только весь кружок окажется пурпуровым, край начинает синеть и синий цвет мало-помалу вытесняет, распрооказываясь внутрь, пурпур. Когда кружок становится совершенно синим, край делается темным и бесцветным. Проходит долгое время, пока бесцветный край не вытеснит совершенно синеву и весь кружок не станет бесцветным. После этого образ мало-помалу убывает, оказываясь одновременно и бледнее, и меньше. Здесь мы снова видим, как сетчатка рядом последовательных колебаний мало-помалу восстанавливается после властного внешнего впечатления (п. 25, 26).

41. Соотношения длительности этого явления я нашел для своих глаз – одинаково при многих опытах – в следующем виде.

На ослепительный кружок я смотрел пять секунд, затем закрывал заслонку; я видел тогда парящее светящееся пятно, и через тринадцать секунд оно оказывалось совершенно пурпуровым. Затем проходило снова двадцать девять секунд, пока весь кружок не представлялся синим, и сорок восемь, пока он не становился серым. Закрывая и открывая глаза, я все снова оживлял этот образ (п. 27), так что он исчез совершенно лишь по истечении семи минут.

Будущие наблюдатели найдут эти промежутки короче или длиннее, смотря по тому, сильнее или слабее их глаза (см. п. 23). Но было бы очень замечательно, если бы тем не менее можно было открыть при этом известное постоянное численное отношение.

42. Но едва этот удивительный феномен успел возбудить наше внимание, как мы замечаем уже новое его видоизменение.

Восприняв глазом, как было указано выше, световое впечатление и взглянув в умеренно освещенной комнате на светло-серый предмет, мы опять увидим перед собою кружок, но уже темный, который мало-помалу окаймляется извне зеленым краем, и последний, так же как раньше пурпуровый, распространяется внутрь на весь кружок. Когда это произошло, появляется грязно-желтый цвет, который, подобно синему цвету предыдущего опыта, заполняет весь круг и в конце концов поглощается бесцветностью… 〈…〉

44. Как-то я находился под вечер в кузнице, когда раскаленная масса как раз подводилась под молот. Я пристально посмотрел на нее, обернулся и случайно взглянул на стоявший открытым угольный сарай. Огромный пурпуровый образ предстал моим глазам, а когда я перевел взор с темного отверстия на светлую перегородку, то образ представился мне наполовину зеленым, наполовину пурпуровым, в зависимости от более темного или более светлого фона. Как это явление замирало, я тогда не заметил.

45. Подобно затуханию ограниченного яркого образа происходит и затухание общего ослепления сетчатки. Сюда относится пурпуровый цвет, какой видят ослепленные снегом, а также необыкновенно красивый зеленый цвет темных предметов, какой они имеют, после того как долго смотришь на белую бумагу, освещенную солнцем. Как, в частности, обстоит здесь дело, это исследуют в будущем те, юношеские глаза которых еще могут вынести кое-что ради науки.

46. Сюда же относятся и черные буквы, кажущиеся при вечернем освещении красными. Быть может, сюда относится и история о том, как на столе, за который сели для игры в кости Генрих IV с герцогом Гизом, показались капли крови. 〈…〉

5. Цветные образы

48. Как от бесцветных образов, так и от цветных впечатление остается в глазу, с той только разницей, что жизненность сетчатки, побужденная к реакции и путем противоположности создающая цельность, становится здесь нагляднее.

49. Подержите маленький кусок ярко окрашенной бумаги или шелковой материи перед умеренно освещенной белой доской, посмотрите пристально на маленькую окрашенную поверхность и через некоторое время уберите ее, не переводя взора, – вы увидите на белой доске пятно другого цвета. Можно также оставить цветную бумагу на месте и перевести глаз на другое место белой доски, где мы тоже увидим это цветовое явление: оно возникает из образа, принадлежащего уже глазу.

50. Чтобы отметить вкратце, какие же именно цвета вызываются этой реакцией, можно пользоваться раскрашенным цветовым кругом наших таблиц, который вообще устроен сообразно естественным свойствам и здесь тоже может сослужить хорошую службу: его диаметрально противоположные цвета и являются теми, которые взаимно вызывают друг друга в глазу. Желтый цвет вызывает фиолетовый, оранжевый – голубой, пурпуровый – зеленый, и наоборот. Так все оттенки взаимно вызывают друг друга, более простой цвет вызывает более сложный, и наоборот.

51. Относящиеся сюда случаи встречаются нам в жизни чаще, чем мы думаем, и внимательный наблюдатель везде увидит эти явления; между тем неосведомленными людьми, как и нашими предками, они принимаются за мимолетные ошибки, иногда даже возбуждают серьезные опасения, точно это предвестники глазных болезней. Приведу здесь несколько значительных случаев.

52. Когда под вечер в одной гостинице ко мне в комнату вошла рослая девушка с ослепительно-белым лицом, черными волосами и ярко-красным корсажем, я пристально посмотрел на нее, стоявшую на некотором расстоянии от меня, в полумраке. И вот после того, как она двинулась дальше, я увидел на расположенной против меня белой стене черное лицо, окруженное светлым сиянием, одежда же вполне ясной фигуры казалась прекрасного изумрудного цвета.

53. Среди оптических приспособлений имеются портреты в красках и оттенках, обратных тем, какие даст природа, и, посмотрев на них некоторое время, можно в довольно естественных красках увидеть мнимый образ. Это само по себе правильно и сообразно опыту: в вышеприведенном случае арапка в белом платке вызвала бы белое лицо, обрамленное черным; только у этих, обыкновенно в малом виде нарисованных картинок не каждому посчастливится воспринять части мнимой фигуры.

54. Одно явление, уже раньше возбуждавшее внимание естествоиспытателей, можно, я убежден, тоже вывести из этих явлений.

Рассказывают, что известные цветы в летние вечера как бы сверкают, фосфоресцируют или излучают мгновенный свет. Некоторые наблюдатели точнее передают эти факты.

Я часто пытался увидеть это явление и производил даже искусственные опыты, чтобы вызвать его.

19 июня 1799 г., прогуливаясь с одним из моих друзей по саду в сумерки, переходившие в ясную ночь, мы очень ясно заметили, что радом с цветами восточного мака, выделяющегося из других своим ярко-красным цветом, появляется что-то пламенеподобное. Мы остановились перед клумбами, стали внимательно смотреть на них, но не могли ничего заметить, пока наконец, снова прогуливаясь мимо клумбы, мы не научились вызывать это явление сколько угодно раз, искоса смотря на цветы. Обнаружилось, что это – физиологическое цветовое явление и что мнимое сверкание является собственно мнимым образом цветка в дополнительном сине-зеленом цвете.

Когда смотришь на цветок прямо, явление это не имеет места; но оно должно бы наступить и тогда, когда мы охватываем цветок колеблющимся взглядом. Если же коситься на него, возникает мгновенное двоякое явление, в котором мнимый образ представляется сразу подле действительного.

Сумерки являются причиной того, что глаз вполне отдохнул и восприимчив, а цвет мака достаточно ярок, чтобы в летние сумерки самых длинных дней оказывать еще полное действие и вызывать дополнительный образ…

Тот, кто хочет подготовиться к наблюдению этого явления в природе, пусть приучит себя, проходя по саду, пристально всматриваться в красочные цветы и тотчас же переводить взор на дорожку; последняя представится тогда усеянной пятнами противоположного цвета. Это явление удается наблюдать при облачном небе, но также и при самом ярком солнечном свете, который, повышая яркость цветка, дает ему возможность вызвать настолько яркий дополнительный цвет, что его можно заметить даже при ослепительном свете. Так, пионы вызывают прекрасные зеленые, ноготки – яркие синие образы.

55. Как при опытах с цветными образами на отдельных частях сетчатки по определенным закономерностям возникает смена цветов, то же самое происходит тогда, когда вся сетчатка возбуждена одним цветом. В этом мы можем убедиться, поднеся к глазам цветные стеклышки. Посмотрите некоторое время сквозь синее стекло, и мир представится потом свободному глазу словно освещенный солнцем, хотя бы день был серый и местность осенне-бесцветная. Точно так же, сняв зеленые очки, мы видим предметы в красноватом отблеске. Мне думается поэтому, что нехорошо пользоваться для сбережения глаз зелеными стеклами или зеленой бумагой: каждая цветовая спецификация до некоторой степени – насилие над глазом и вынуждает орган к реакции.

56. Если до сих пор мы видели, как противоположные цвета последовательно вызывают друг друга на сетчатке, то нам остается еще узнать, что это закономерное вызывание может иметь место и одновременно. Когда на одной части сетчатки появляется цветной образ, остальная часть тотчас же оказывается расположенной производить замеченные соответственные цвета. Если продолжать вышеуказанные опыты и, например, смотреть на желтый кусок бумаги, держа его перед белой поверхностью, то остальная часть глаза уже склонна порождать на этой бесцветной поверхности фиолетовый цвет. Однако желтый цвет в таком незначительном количестве слишком слаб, чтобы вызвать заметное действие. Но если поместить на желтую стену белые бумажки, то они представятся в фиолетовом тоне.

57. Хотя эти опыты можно проделать со всеми цветами, однако особенно хороши для этого зеленый и пурпуровый, так как эти цвета замечательно вызывают друг друга. Также и в жизни эти случаи часто встречаются. Если зеленая бумага просвечивает сквозь муслин в полосках или цветочках, то последние покажутся красноватыми. Серый дом, если смотреть на него сквозь зеленые жалюзи, кажется тоже красноватым. Пурпуровый цвет подвижного моря – тоже дополнительный цвет. Освещенная часть волн является в собственном, зеленом цвете, затененная же – в противоположном пурпуровом… Впрочем, внимательному наблюдателю эти явления будут встречаться повсюду и подчас даже становиться неудобными для него.

58. Если мы ознакомились до сих пор с этими одновременными действиями в их прямой форме, мы можем обнаружить их и в обращенном виде. Держа ярко-оранжевый кусочек бумаги перед белой поверхностью и пристально всматриваясь в него, вы едва ли увидите на остальной поверхности дополнительный голубой цвет. Но если отнять оранжевую бумагу и на ее месте появится мнимый образ голубого цвета, то в тот момент, когда последний вполне активен, остальная поверхность покроется, словно зарницей, красновато-желтым сиянием и в живой наглядности откроет наблюдателю продуктивное порождение этой закономерности.

59. Как вызываемые цвета легко появляются там, где их нет, рядом с вызывающими и после них, так они усиливаются там, где имеются. В одном дворе, вымощенном серым известняком и поросшем травой, последняя приняла необыкновенно красивый зеленый цвет, когда вечерние облака отбросили на мостовую едва заметный красноватый отблеск. И напротив, если кто-то при умеренно-освещенном небе бредет по лугам и видит перед собою только зелень, тому стволы деревьев и дороги представляются часто в красноватом сиянии. У пейзажистов, особенно у тех, которые работают акварелью, этот тон часто встречается. Вероятно, они видят его в природе, бессознательно подражают ему, и вот работа их порицается как неестественная.

60. Эти явления чрезвычайно важны, так как указывают нам на законы зрения и дают необходимую подготовку для будущего изучения цветов. Глаз при этом требует собственно цельности и сам в себе замыкает цветовой круг. В вызванном желтым фиолетовом цвете заключаются красный и голубой; в оранжевом – желтый и красный, ему соответствует голубой; зеленый соединяет синий и желтый и вызывает красный, и так во всех оттенках разнообразнейших смешений. Что в этом случае мы вынуждены принять три главных цвета, это уже раньше отмечалось наблюдателями… 〈…〉

6. Цветные тени

62. Однако, прежде чем идти дальше, мы должны еще остановиться на весьма замечательных случаях этих энергично вызываемых, стоящих рядом цветов, а именно – направив наше внимание на цветные тени. Чтобы перейти к последним, сначала обратимся к рассмотрению бесцветных теней. 〈…〉

63. Тень, брошенная солнцем на белую поверхность, не дает нам ощущения цвета, пока солнце действует с полной энергией. Она кажется черной или, если в нее проникает встречный свет, полуосвещенной, серой.

64. Для цветных теней нужны два условия: во-первых, чтобы действенный свет каким-нибудь образом окрасил белую поверхность, во-вторых, чтобы какой-нибудь встречный свет до некоторой степени осветил отброшенную тень.

65. Поставьте в сумерки на белую бумагу свечу с низким пламенем; между нею и убывающим дневным светом поставьте вертикально карандаш, так, чтобы тень, отбрасываемая свечой, освещалась, но не уничтожалась слабым дневным светом, – тень окрасится в чудесный голубой цвет.

66. Что эта тень голубая, это сразу заметно; но лишь внимательное наблюдение может убедить нас, что белая бумага действует как красновато-желтая поверхность и этим отблеском и вызывается в глазу голубой цвет.

67. При всех цветных тенях нужно поэтому предполагать на плоскости, на которую они отбрасываются, вызванный цвет, который при более внимательном наблюдении можно и обнаружить. Но сначала можно убедиться в этом следующим опытом.

68. Возьмите ночью две горящие свечи и поставьте их друг против друга на белой поверхности; поместите между ними в вертикальном положении тонкую палочку, так, чтобы получились две тени; возьмите цветное стекло и держите его перед одной свечой, так, чтобы белая поверхность оказалась окрашенной, – и в то же мгновение тень, отбрасываемая окрашивающей теперь свечой и освещенная другой, неокрашенной, обнаружит дополнительный цвет.

69. Здесь можно вставить важное замечание, к которому мы будем еще часто возвращаться. Цвет сам по себе есть нечто теневое (σχιερόν); Кирхер²¹ вполне прав, поэтому, назвав его lumen opacatum (затененный свет); и, как родственный тени, он охотно и соединяется с нею, охотно является нам в ней и через нее, как только к этому представится случай; и вот по поводу цветных теней мы должны упомянуть также о явлении, выведение и развитие которого будет предпринято лишь впоследствии.

70. Выберите в сумерках момент, когда попадающий внутрь дневной свет еще в состоянии отбрасывать тень, которую не может совершенно заглушить пламя свечи, так что падают две тени – от свечи по направлению к небу и от небесного света по направлению к свече. Если первая голубая, вторая представится ярко-желтой. Но эта яркая желтизна является, собственно, только исходящим от света свечи и разлитым по всей бумаге желто-красным сиянием, которое в тени делается видимым… 〈…〉

72. Итак, можно легко вывести явление цветных теней, которое до сих пор доставляло столько хлопот наблюдателям. Пусть каждый, заметив впредь цветные тени, обратит только внимание на то, каким цветом отливает светлая поверхность, на которой они являются. Да, можно даже рассматривать цвет тени как хроматоскоп освещенных поверхностей: цвет, противостоящий цвету тени, можно предполагать на поверхности и при более внимательном рассмотрении в каждом случае обнаружить… 〈…〉

75. Однажды, путешествуя зимой по Гарцу, я спускался под вечер с Брокена; широкие поверхности вверху и внизу были покрыты снегом, равнина тоже, все разбросанные там и сям деревья и выступающие утесы, все группы деревьев и скал были совершенно одеты инеем, солнце как раз склонялось к Одерским прудам.

Если днем, при желтоватом тоне снега, были уже чуть-чуть заметные фиолетовые тени, то теперь, когда от освещенных частей отражался повышенный желтый цвет, тени следовало признать ярко-голубыми.

Когда же солнце наконец приблизилось к своему закату и луч его, значительно ослабленный более сильными испарениями, облил весь окружавший меня мир чудеснейшим пурпуровым цветом, тогда цвет тени превратился в зеленый, который по ясности можно было сравнить с бирюзовым, по красоте – со смарагдовым. Эффект этот делался все живее; казалось, что находишься в феерическом мире, – так все оделось в две живые и столь чудесно гармонирующие краски, пока наконец с заходом солнца дивное явление не перешло в серые сумерки и мало-помалу в лунную и звездную ночь.

76. Один из прекрасных случаев цветных теней можно наблюдать в полнолуние. Свет свечи и луны можно привести в полное равновесие. Обе тени можно сделать одинаково сильными и отчетливыми, так что оба цвета вполне уравновешивают друг друга. Выставьте доску на лунный свет, поместите свечу немного в стороне и на надлежащем расстоянии держите перед доской непрозрачное тело, тогда возникнет двойная тень, причем та, которую отбрасывает луна и освещает свеча, будет сильно окрашена в красно-желтый цвет и, наоборот, тень, отбрасываемая свечой и освещенная луной, представится самого чудесного голубого цвета. Где обе тени сходятся и сливаются в одну, там эта тень черного цвета. Желтую тень, быть может, никаким другим способом не представить так ясно. Непосредственная близость голубой тени, вступающая между ними черная делают эффект тем более приятным…

77. Здесь уместно заметить, что необходим, вероятно, некоторый промежуток времени, чтобы вызвать дополнительный цвет. Сетчатка должна сначала быть как следует возбуждена вызывающим цветом, прежде чем вызванный цвет станет ясно заметным.

78. Когда водолазы находятся под водою и солнечный свет попадает в их колокол, все освещенное, что их окружает, бывает пурпурового цвета (причина чего будет приведена впоследствии); тени же выглядят зелеными. То же самое явление, которое я воспринял на высокой горе (п. 75), они замечают в глубине моря; так природа везде сама себя подтверждает… 〈…〉

7. Слабодействующий свет

81. Энергичный свет представляется чисто-белым; это впечатление он производит и при высшей степени ослепления. Свет, действующий не с полной силой, может еще при различных условиях оставаться неокрашенным. Некоторые естествоиспытатели и математики пытались измерить его степени. Ламберт²², Буге²³, Румфорд²⁴.

82. Однако при слабее действующем свете вскоре наступает окрашивание в виде замирающих образов.

83. Какой-либо свет действует слабее либо тогда, когда уменьшается – в силу чего бы то ни было – его энергия, либо тогда, когда глаз теряет способность в полной мере испытывать его действие. Явления первого рода, которые можно назвать объективными, находят свое место в области физических цветов. Упомянем здесь только о переходе раскаленного железа от белого к красному калению. Точно так же мы замечаем, что свечи, так же и ночью, по мере удаления от глаза кажутся краснее.

84. Свет свечи действует ночью вблизи как желтый свет; мы можем заметить это по действию, которое он производит на остальные цвета. Бледно-желтый цвет мало отличим ночью от белого; синий приближается к зеленому, розовый к оранжевому.

85. В сумерках свет свечи действует как яркий желтый свет, что лучше всего доказывают голубые тени, вызываемые в этом случае в глазу.

86. Сетчатка может быть так раздражена сильным светом, что более слабый свет она не в состоянии различить (п. 11). Если же она различает его, он представляется ей цветным; вот почему пламя свечи выглядит днем красноватым, оно выступает как замирающий свет; и даже ночью, если долго и пристально смотреть на него, оно кажется все краснее.

87. Существует слабодействующий свет, производящий тем не менее на сетчатку белое или светло-желтое впечатление, как совершенно ясный свет луны. Гнилое дерево обладает даже особого рода синеватым сиянием. Все это в будущем снова станет предметом рассмотрения… 〈…〉

8. Субъективные венцы

89. Венцы можно разделить на субъективные и объективные. Последние будут рассматриваться среди физических цветов, только первые относятся сюда. Они отличаются от объективных тем, что исчезают, когда заслоняют светящийся предмет, вызывающий их на сетчатке.

90. Мы видели выше впечатление светящегося образа на сетчатку, видели, как он увеличивается на ней; но этим действие еще не завершается. Он выходит за свои пределы не только как образ, но и как энергия; он распространяется из центра к периферии.

91. Что такое слияние вызывается нашим глазом вокруг светящегося образа, это лучше всего можно видеть в темной комнате, если смотреть через умеренно большое отверстие в ставне. Светлый образ окружен здесь круглым туманным сиянием.

Такое туманное сияние я видел с окаймляющим его желтым и желто-красным кругом, когда я проводил несколько ночей в спальной повозке и по утрам на рассвете раскрывал глаза.

92. Венцы бывают всего живее, когда глаз отдохнул и восприимчив. Равным образом – на темном фоне. И то и другое объясняет, почему мы видим их так ярко, когда просыпаемся ночью и к нам приближаются со свечой. Оба эти условия были налицо и тогда, когда Декарт²⁵, сидя, спал на корабле и заметил вокруг пламени такое живое цветное сияние.

93. Свет должен быть умеренным, чтобы возбудить в глазу венец; во всяком случае, венцов ослепительного света нельзя было бы заметить. Мы видим такой блестящий венец вокруг солнца, отражающегося от водной поверхности.

94. Тщательное наблюдение показывает, что такой венец обладает на краях желтой каймой. Но и здесь не кончается это энергичное действие, оно как будто двигается дальше в переменчивых кругах.

95. Есть много случаев, указывающих на кругообразное действие сетчатки, – вызывается ли оно круглой формой глаза и его различных частей или каким-либо иным путем.

96. Если хотя бы слегка надавить глаз со стороны внутреннего угла, то возникают более темные или более светлые круги. Ночью можно иногда и без давления подметить последовательный ряд таких кругов, где одни развиваются из других, поглощаются другими.

97. Мы видели уже желтый край вокруг освещенного близко поставленной свечой белого пространства. Это – своего рода объективный венец.

98. Субъективные венцы мы можем представить себе как конфликт света с живым пространством. Из конфликта движущего с движимым возникает волнообразное движение. Можно обратиться за сравнением к кругам на воде. Брошенный камень гонит воду во все стороны, действие это достигает высшей ступени, замирает и уходит в противоположном направлении, в глубину. Действие идет дальше, снова кульминирует, и так эти круги повторяются. Если мы вспомним концентрические кольца, возникающие в наполненном водою бокале, когда пытаются вызвать ток трением его края, если мы примем во внимание перемежающиеся колебания при замирании звука колоколов, то в представлении мы, пожалуй, приблизимся к тому, что происходит на сетчатке, когда она поражается светящимся предметом, но только она, как живая, обладает уже в своей организации известной кругообразной склонностью.

99. Показывающаяся вокруг светящегося образа светлая круговая поверхность бывает желтой с красными краями. Далее следует зеленоватый круг, заканчивающийся красным краем. Таково, по-видимому, обычное явление при известной величине светящегося тела. Эти венцы становятся тем больше, чем дальше отходишь от светящегося образа.

100. Однако венцы могут являться также в глазу бесконечно малыми и многообразными, если первый импульс был мал и силен. Лучше всего сделать опыт с лежащей на земле, освещенной солнцем золотой блесткой. В этих случаях венцы предстают в пестрых лучах. То пестрое явление, которое вызывает в глазу солнце, проникающее сквозь листву деревьев, относится, я думаю, тоже сюда. 〈…〉