Kitobni o'qish: «Уроки «Суждений и бесед»: цвет и температура Конфуция»

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, 2018

© ООО «Сяньляньское книгоиздательство SDX», 2018

От издательства

Юй Дань, профессор Пекинского педагогического университета, стала известна благодаря передаче «Трибуна ста школ» на Центральном телевидении Китая (CCTV), где читала лекции о Конфуции. Эти лекции легли в основу ее книги, вышедшей десятимиллионным тиражом. «Уроки “Суждений и бесед”» могут быть знакомы русскому читателю в переводе с английского. Мы же впервые публикуем перевод этой книги с китайского языка.

Книга состоит из семи уроков. Каждый из них рассказывает о связи конфуцианства с той или иной сферой жизни. Перед каждым уроком приведены цитаты из «Суждений и бесед», к которым автор будет обращаться по ходу рассуждений. Комментарии редактора и переводчика вы найдете в конце издания.

Редакция выражает особую благодарность доктору философских наук А.Е. Лукьянову за разрешение цитировать в издании «Суждения и беседы» в его переводе.

Серый Конфуций и многоцветный мир

Юй Дань в белом сидит на желтом диване, рядом с ней – ведущая CCTV Чай Цзин в красном пиджаке, а напротив них, в сером, – я, готовлюсь задавать каверзные вопросы.

Это было 12 ноября 2006 года. Во второй половине дня все собрались в студии телепрограммы «Трибуна ста школ» («Байцзя цзянтань»), обсуждали книгу «Уроки “Суждений и бесед”» Юй Дань. Никаких ограничений относительно внешнего вида не было, и беседа должна была получиться неформальной. Посмотрев на эту парочку «белой сливы и красного персика»¹, я даже представить себе не смог, что бы почувствовал, увидев их, Конфуций, и поэтому задал хитрый вопрос: «Вам, красивым девушкам, тоже нравится Конфуций? Каким, по-вашему, он был?»

Кто же знал, что вопрос ничуть не смутит Юй Дань и она тут же ответит: «Я не рассматриваю Конфуция с гендерной точки зрения. Для меня Конфуций обладал только температурой, не цветом».

Какая умная девушка! Я немедленно отозвался: «В таком случае я сегодня немного похож на Конфуция. Я в сером – как будто лишен цвета. Но у серого есть преимущества: он сочетается с любым из цветов – например, с вашими красным и белым».

Зрители рассмеялись.

Беседа закончилась на положительной ноте, но я не был удовлетворен – на самом деле я хотел спросить: «Нужен ли Конфуций простым людям? И если да, то в какой форме?»

Ответ таится в произнесенной шутке: всем нужно, чтобы Конфуций был серого цвета.

Я не знаю, какой смысл Юй Дань вкладывает в слова «цвет» и «температура», однако никто не может быть лишен цвета. И «отсутствие цвета» подразумевает не что иное, как серый цвет. Сам по себе серый – неяркий цвет, это, скорее, цвет без цвета, но при этом он универсален – хорошо сочетается с другими. Говоря, что каждому необходим «серый Конфуций», я подразумеваю, что в этом плюралистическом мире нам нужен один из наиболее универсальных Конфуциев.

По-настоящему великая идеология не ограничивается одной эпохой, одним местом и одним человеком. Она всегда универсальна. Иногда люди с иронией говорят: «Теория, друг мой, сера, но зелено вечное дерево жизни»². Они не осознают, что отличные от серого цвета теории не обладают универсальностью и потому лишены жизнестойкости. Мы надеемся, что Конфуций обладает серым цветом и что он будет восприниматься как серый.

Я не знаю ни одного человека, которому бы понравился мир в исключительно серых тонах. Серый раскрывает свою универсальную природу только в сочетании с другими цветами, подчеркивающими его элегантность и простоту. Поэтому серый Конфуций непременно должен «связать» многоцветный мир. Этот мир полон жизненной силы, разноцветных красок, многообразия и самых разных форм конкуренции и свободы. Именно благодаря многообразию жизни серый цвет теории не будет казаться мертвым, а при наличии благородства и чистоты идеи мир не дойдет до нестерпимой вульгарности. Серый цвет подчеркивает суть, а разноцветные краски дают жизненную силу. В этом и заключается гармония.

Юй Дань рассказывает нам именно о таком Конфуции – сером, который связывает многоцветный мир. И эта связь повсюду: в прошлом и настоящем, внутри Китая и за его пределами. Главная идея проста, в ней отсутствует цвет, пол, место и время, – есть только температура.

Я не знаю, таков или нет Конфуций с точки зрения ученых и историков, и совершенно не представляю, таков ли он был в действительности. Но я знаю, что это наш Конфуций, Конфуций народа, а значит – вечный Конфуций.

Нам нужен такой Конфуций!

Нам нравится такой Конфуций!

И Чжунтянь

Полночь, 13 ноября, 2006 год

По дороге между Пекином и Сямынем

Об отце и моей связи с «Суждениями и беседами»

Стоя над рекой, Учитель сказал:

«Все утекает, как эта вода,

не останавливается ни днем, ни ночью» [С. 204]³.

За десять лет до того, как я начала осмысливать «Суждения и беседы», слова из эпиграфа были мне хорошо знакомы, но в них не было ничего особенного. Сейчас же, даже читая их про себя, я ощущаю волнение и трепет. Течение времени, словно фотопроявитель, слой за слоем раскрывает глубинные пласты жизни, потепенно обнажая их, и они молчаливо и твердо выстраиваются, словно подсказки, и в конце концов люди неожиданно разгадывают сами себя.

Как же «Суждения и беседы» связаны со мной? И какой в этой связи смысл? Всякий раз, когда я остаюсь наедине с чайником зеленого чая, когда вдыхаю запах масел аквилярии⁴, этот вопрос переплетается с ароматом чая и струящимся дымком, и я вспоминаю отца.

Сейчас, через шестнадцать лет после его смерти, я начинаю понимать, чему он хотел меня научить. Прошло десять лет с тех пор, как вышла моя книга «Уроки “Суждений и бесед”». Она кажется подарком, который отец оставил мне на память: «Суждения и беседы» постепенно открываются передо мной.

1

Мои первые воспоминания связаны с отправкой отца на низовую работу⁵. Из горкома Пекина его перевели в уезд Миюнь, а мать из Управления финансов и налогообложения Пекина – в уезд Тунсянь⁶. Мне редко доводилось видеть их вместе, даже не каждый месяц. Они очень мало времени проводили со мной, но когда мы собирались втроем – это был праздник.

Впервые я услышала о «Суждениях и беседах» во время одной из таких встреч. Мне было, кажется, четыре года. Не помню точно, был это День труда или День образования КНР, но родители взяли меня на какое-то очень многолюдное собрание, и маленькая я, обычно проводившая дни дома с бабушкой, вдруг увидела толпу взрослых и испуганно прижалась к маме. Отец поднял меня одной рукой, а другой указал на всех этих людей и сказал: «Малышка, в “Суждениях и беседах” говорится: “Случись идти втроем, я непременно извлекаю для себя урок” [C. 162]. И среди этих людей немало тех, кто может стать хорошим учителем. Иди посмотри, кто из них достоин этого, а потом возвращайся и расскажи папе».

Я немного побродила, а потом вернулась и рассказала отцу, что есть одна особенно хорошая тетя, которая внимательна ко всем детям. Она, безусловно, достойна стать учителем, а вот дядя с громким голосом, который плюет куда ни попадя, никак не подходит на эту роль. И отец сказал мне: «Да, это хорошая женщина, и ты должна стремиться относиться к людям так же, как она. Это называется “встретив достойного, думай, как сравняться с ним”. Но и этот плюющийся человек тоже учитель: помни, что не стоит на него походить. Это называется “встретив недостойного, проверь самого себя” [C. 98]».

Тогда я не придала этому значения, ведь мне и так ничуть не хотелось быть похожей на того мужчину – все дети понимали, что он ведет себя некультурно. Отец же говорил, что в общественных местах человека видят другие люди и их замечания должны помочь ему исправиться. Когда же никто тебя не контролирует, нужно «в день трижды проверять самого себя», подобно благородному мужу. Это называется «блюсти себя даже наедине с самим собой».

Когда отец объяснял мне эти не вполне понятные истины, я не дослушивала его до конца и нетерпеливо убегала. Кажется, он никогда не просил меня вернуться, чтобы продолжить рассказ, и никогда не заставлял заучивать цитаты из «Суждений и бесед» наизусть. Тем не менее обрывки этих истин понемногу оседали в моей голове.

Что отец действительно заставлял меня заучивать наизусть, так это поэзию: от стихотворений председателя Мао до произведений поэтов древности. Помню, однажды весной в парке Бэйхай он указал на пышно цветущее персиковое дерево и прочел стихотворение:

 
Пейзаж восточного города постепенно становится прекрасным,
Шелковой рябью волн встречает он весла гостей,
Дымкой легких зеленых ив смягчая рассветный мороз,
Весенний дух шумит кончиком персиковых веток в розовом цвету⁷.
 

А затем спросил: «Малышка, как думаешь, цветы шумят или нет?»

Задрав голову, я посмотрела на усыпавшие ветки персикового дерева цветы, великолепные и тихие, и ответила: «Не шумят! Цветы же не могут бегать – как они могут шуметь?»

Отец посадил меня на плечи и сказал: «Если цветы не могут бегать, то побежим мы! Ну-ка, малышка, хватайся за шею». После чего, придерживая меня за ноги, отец побежал вокруг дерева – в один момент розовые цветы на ветвях персикового дерева зашуршали, задрожали, а я радостно захлопала в ладоши: «Шумят! Шумят! Шумят!»

Отец остановился и, тяжело дыша, объяснил мне, что это «“шум”, который появляется с приходом весны» и что выражение «шум весеннего духа» живее и ярче, чем слова «весна распустилась» и «весна началась».

Много лет спустя я узнала, что это четверостишие – первая часть стихотворения Сун Ци «Весна в нефритовом павильоне». Вторая его часть звучит так:

 
Так мало радостей в эфемерной нашей жизни,
Как можем мы богатство полюбить улыбки сильнее?
Для вас с вином в руке прошу я предзакатное солнце
Подольше озарять цветы последними лучами.
 

Снова и снова я оглядываюсь на эти цветы из моего детства, которые впервые увидела с отцовского плеча, и наконец понимаю, что они означали. Но я уже не могу с бокалом вина в руке попросить предзакатные лучи солнца об одолжении для отца. Так через много лет после его смерти появилась духовная связь с ним, которая сама по себе вызывает у меня сентиментальную улыбку.

2

Многие из моих детских воспоминаний связаны с семейными традициями, которые соблюдались в доме деда по отцовской линии. Разумеется, к палочкам для еды можно было притрагиваться только после того, как дедушка и бабушка садились за стол, а когда мой отец, старший из сыновей, возвращался домой, его младшие братья и сестры должны были встать и сказать: «Старший братец вернулся!». Во время разговора нужно было либо стоять на месте, либо сидеть – нельзя было говорить и одновременно прогуливаться по дому. Отец называл это «сыновней почтительностью» и «уважением старших»⁸.

Однажды мне рассказали историю об уроженце провинции Хунань Цзэн Гофане⁹. По его словам, чтобы определить устои семьи, нужно обратить внимание на три вещи: каждый ли день дети в этом доме рано встают, любят ли они работать и любят ли читать. Что касалось ранних подъемов – тут чрезвычайно любившая меня бабушка делала поблажки, поскольку отец редко бывал дома. А вот в отношении работы и чтения он был непоколебим и часто говорил: «Когда есть дело, младшие берут на себя труд [старших]».

В моих воспоминаниях труд был связан с ритуалом.

Например, чистка фруктов. Отец непременно брал вымытое яблоко или грушу в левую руку, а ножичек для фруктов – в правую. Затем делал небольшой надрез в верхней части фрукта и начинал срезать с него кожицу круг за кругом, получая ровную длинную ленту. Когда она аккуратно закручивалась в спираль на эмалированной тарелке, с нее можно было писать натюрморт.

Другой пример – подметание пола. Отец учил меня, что начинать уборку нужно обязательно с угла у окна в левой части комнаты, делая веником один проход за другим, не пропуская ни сантиметра, выметая, будто дуешь на воду, и та «разглаживается» – ни клочка клубящейся пыли не должно оставаться. Вся подметенная в комнате пыль оказывалась у кухонной двери, там осталась небольшая щель между половицами, и одна была выше другой – как раз чтобы придвинуть к ней совок. Легкая пыль аккуратно сметалась в этот совок, и только после этого можно было помыть пол шваброй.

Но самое интересное – лепка пельменей. Моя бабушка по материнской линии была из маньчжуров, поэтому готовила пельмени так, как это делали на северо-востоке Китая. Мама с женами братьев и сестрами палочками для еды захватывала начинку и уминала ее пальцами в полумесяцы теста с узорной кромкой. Бабушка по отцовской линии была уроженкой Шанхая, она привыкла накладывать начинку с помощью вытянутой бамбуковой лопаточки, которая потом зажималась указательным пальцем, а с помощью ложбинок между большими и указательными пальцами обеих рук формировала пельмени, по форме напоминающие юаньбао, серебряные слитки¹⁰. Поэтому каждый раз, когда в моей семье лепили пельмени, происходило столкновение «южной» и «северной» культур: мама подшучивала над отцом, что у его пельменей нет узорной кромки, а отец подшучивал над мамой, что пока она, отложив палочки, делает узорную кромку у одного пельменя, он успевает слепить два.

И сегодня, когда сияющего деревянного пола уже не касается веник, а запас замороженных магазинных пельменей в холодильнике вряд ли когда-нибудь иссякнет, я с грустью вспоминаю о ритуалах своего детства. Как в строчках поэта Налань Синдэ¹¹: «В то время думалось мне, что это счастье – обыденность».

3

С возрастом я все отчетливее осознавала, что отношение человека к миру формируется его семьей, а в отношениях с мужчинами женщины копируют взаимоотношения с отцом.

Я любила отца больше всех, возможно, потому что в детстве мы мало времени проводили вместе. В моих воспоминаниях отец с очками в черной оправе на прямоугольном лице и в наглухо застегнутой суньятсеновке¹² почти никогда не показывал своих чувств, хотя безумно любил единственную дочь, родившуюся, когда ему было уже почти сорок. И в детстве, когда я наблюдала, как отцы моих одноклассниц играют с дочерьми, меня преследовало невыразимое чувство – легче, чем зависть, но тяжелее, чем просто печаль.

Отец был очень сдержанным и скованным в общении с людьми. Скованной и сдержанной была и его любовь.

День рождения отца приходился на конец одиннадцатого месяца по лунному календарю и выпадал то на последние дни старого года, то на первые дни нового года по календарю григорианскому – в это время всегда было очень холодно. В моем детстве зимой из снега можно было слепить очень большого снеговика, кажется, намного больше, чем можно слепить сейчас. Тогда все вокруг было настоящим царством льда и снега. В год, когда отец праздновал свой шестидесятилетний юбилей, зима была особенно суровой – холод пробирал до костей. На тот момент я была стипендиатом педагогического университета. Я купила отцу кремовый торт, но боялась, что если повезу его на раме велосипеда, то обязательно сомну, а если закреплю на руле, то непременно уроню. Оставалось только держать его в левой руке, а правой рулить. Расстояние от дома до университета было неблизким, и, поскольку позу невозможно было сменить и тормозить приходилось только одной рукой, сильный мороз за время пути проник под перчатки и впился в суставы.

Преисполненная радости, я поставила торт на стол. По коробке скакали искристые зайчики полуденного солнца, и я сказала: «Папа, подожди, пока я вернусь вечером с занятий, и мы вместе отпразднуем твой день рождения за тортом!»

Отец слабо улыбнулся и равнодушно сказал: «Торты любите вы, малые дети, к чему было его покупать?»

Всю вторую половину дня я провела на занятиях. Когда вернулась домой, был ужин – очень оживленный и веселый, хотя за столом сидели всего три человека, и когда, разрезая торт, мы желали отцу благополучия, все были счастливы.

Шестнадцать лет спустя, когда отец умер, мама как-то проговорилась, что об одном событии, произошедшем в тот день рождения, они никому никогда не рассказывали.

Оказалось, пока я была на учебе, к нам домой зашел сын старого друга отца и рассказал о радостном событии в своей школе. Отец был очень рад за этого славного мальчика. Указав на стоящий на столе торт, он сказал, что его купила я, но он не любит сладкого, и предложил забрать торт в школу. Пухлый малый, конечно же, прихватил его с собой.

Зимнее солнце скупо на свет, и вскоре после полудня начало темнеть. Внезапно отец принялся оборачивать шею шарфом и натягивать пальто, сбивчиво бормоча маме: «Я был неправ. Малышка купила мне торт в честь дня рождения. Я не люблю сладкого, но все же не стоило отдавать его чужим. Нужно вспомнить, что же это был за торт, как он выглядел…»

Мать рассказывала, что в тот морозный вечер пожилая чета, как два шпиона, восстанавливала в памяти по кусочкам внешний вид торта, после чего отец сел на велосипед и поехал вдоль улиц Сисы и Сидань в поисках пекарни. Он успел переступить порог с крайне похожим тортом в руках всего за несколько мгновений до моего возвращения.

Этот случай всегда заставлял отца гордиться собой. Ни до, ни после он никогда не заходил в кондитерскую (впрочем, этот маршрут через улицы Сисы и Сидань был хорошо известен ему благодаря прогулкам со мной по книжным магазинам). Однако он сумел в тот вечер перехитрить меня, и это доставило ему куда большее удовольствие, чем поедание торта.