Kitobni o'qish: «Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл»

Name: Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл
Author: Илья Латыпов
ISBN: 9785961499810

Илья Латыпов

Shrift:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

В оформлении макета книги использованы фотографии из личного архива автора.

Редактор: Ахмед Новресли

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Марина Красавина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Чудинова, Ольга Улантикова

Компьютерная верстка: Максим Поташкин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие

Я захожу в книжный магазин – уже после того, как написал эту книгу, но до ее издания – и смотрю на длинную вереницу трудов по психологии. Их много. Хорошие книги и, честно скажем, не очень. Почему следует обратить внимание именно на мою? Ведь я не могу обещать, что ваша жизнь перевернется от ее прочтения, – вряд ли. Моя книга не посвящена исцелению какого-то конкретного душевного недуга (впрочем, я вообще не верю в то, что книгами можно что-то исцелять). Управлять Вселенной вы тоже не научитесь. И какую-то принципиально новую информацию, за которую вручают Нобелевскую премию, вы здесь тоже вряд ли найдете. Но (здесь я многозначительно поднимаю указательный палец) есть один очень важный для меня как психотерапевта момент, который и позволяет мне надеяться, что эта книга может вам понравиться и быть полезной.

Одной из главных характеристик жизни современного человека (в том числе моей, я не исключение) является суета. Наша жизнь проходит на высоких скоростях, мы успеваем лишь думать о том, что происходит сию минуту, плюс тревожиться о будущем. Редко когда предоставляется возможность остановиться и задуматься о том, как в целом устроена наша собственная жизнь, – насколько нам в ней комфортно, есть ли в ней хоть какой-то смысл и вообще стоит ли она того, чтобы ее проживать. Лишь иногда перед Новым годом или днем рождения мы об этом задумываемся. Теперь можно провести с этой книгой несколько уютных вечеров (или не очень уютных – темы в ней поднимаются непростые), задавшись тем же вопросом. Возможно, получится посмотреть на свою жизнь под другим углом, высветив то, что раньше ускользало от мысленного взора или же было на самом видном месте, но как слон, которого никто не замечает. Осознанность – основа работы психолога и вообще любого самопознания. И во что я верю, так это в то, что моя книга сможет расширить сферу осознаваемого вами и подскажет, куда смотреть и двигаться дальше. А возможно, поможет примириться с собой и принять то, что уже есть и что отменить или изменить невозможно. Тоже хорошо. Я надеюсь, что у меня получилась книга-размышление о том, как мы, люди, живем в этом непростом мире, по каким принципам строим свою жизнь и какую цену платим за то, что выбираем, или, наоборот, за отказ от выбора.

У вас может возникнуть вполне закономерный вопрос, кто я и почему взялся за такую непростую тему. Формальный ответ – я психолог, гештальт-терапевт, супервизор и кандидат психологических наук, долгое время работавший на кафедре психологии в университете и уже десять лет занимающийся исключительно частной психологической практикой (а психологией в целом, академической и практической, более двадцати лет). Но за все годы практики ни один человек не спросил меня о регалиях и дипломах. Людям было интересно, сложится ли у меня с ними контакт, смогу ли я услышать их и понять, чем они живут. Поэтому ответ не формальный, а искренний будет другим.

В детстве я точно знал, кем стану. Конечно же, археологом или историком! Я увлекся археологией, когда вместе с родителями в конце 1980-х посетил Афрасиаб – древние руины близ Самарканда в тогда еще советском Узбекистане. В 1991-м мы переехали в Хабаровск, вскоре я связался с местными археологами и спустя несколько лет стал каждый год надолго уезжать в экспедиции.

Это затянулось на двадцать с лишним лет; даже когда я уже всерьез занимался психологическими исследованиями и преподавал в университете, я не отказывал себе в удовольствии использовать часть своего большого отпуска для участия в раскопках. И в одну из экспедиций в начале 2000-х я взял книгу Ирвина Ялома с непонятным для меня названием «Экзистенциальная психотерапия»¹. Сел читать – и пропал. Удивительно было от раскопок древнего жилища каменного века возрастом около восьми тысяч лет с его давно потухшим очагом, битой керамикой с затейливыми орнаментами, каменными топорами и наконечниками переходить к экзистенциальным вопросам, мучившим людей с тех самых древнейших времен: о смерти, одиночестве, свободе, смысле. Практически никто раньше со мной на эти темы не разговаривал: религиозные ответы и размышления меня не устраивали, а других и не было. И получается, Ирвин Ялом с его книгой оказался первым собеседником, вместе с которым можно было попробовать осмыслить мой жизненный путь, еще небольшой на тот момент.

Это общение в итоге и повлияло на то, что я выбрал профессию психолога, а не археолога (к которой испытываю самые нежные чувства до сих пор). Причем выбор не созревал постепенно, а был сделан сразу, когда мой археологический шеф прямо предложил работать в музее научным сотрудником. Казалось бы, протяни руку – и твоя детская мечта, родившаяся на руинах древнего города, сбудется. Я стоял, думал, и ко мне пришел ответ: нет. Мой интерес к людям шире, чем то, что дает археология: она обращена в прошлое, я же интересуюсь не только жизнью людей в древности, но и современной.

Обращаясь к психологии и психотерапии, я все равно прикасаюсь к былому. Слой за слоем раскапывая прошлое, то, что влияло на выбор, сделанный человеком, узнаю́, как люди теряли и находили в своей жизни смыслы, как строили отношения и как их прошлое влияет на их жизнь. А еще глубже прячется семейная история, и тут она смыкается с мировой. И было еще одно очень банальное, но важное обстоятельство: психология давала больше возможностей зарабатывать на жизнь и кормить семью, чем археология, которая всегда держалась в первую очередь на энтузиазме и беззаветной преданности. Духовный и материальный аспекты здесь слились.

Так что почти двадцать лет я имею дело с экзистенциальными данностями, рефлексируя над собственной жизнью, обнаруживая, как сбегаю от ее сложностей, и возвращаясь к ним. То же самое я день за днем проделываю, работая в кабинете с клиентами и консультируя их онлайн (что еще в прошлом десятилетии было немыслимо), – мы вместе учимся смотреть жизни в глаза. Это непросто, но это всегда пробуждает наши души. Этим ощущением я тоже хочу поделиться в книге.

Мы начнем с разговора о том, что вообще значит с психологической точки зрения быть живым, зачем нам осознанность и что она дает. Как мы обходимся с вызовами жизни, что такое эмоциональная боль и почему важно ее не глушить, а уметь проживать, не превращая при этом в хроническое страдание.

Во второй части речь пойдет об основном, самом страшном для многих людей вызове – о нашей смертности и временности всего, что есть в жизни. Не научившись терять, мы не сможем освобождать в своей психике место для нового и в конце концов будем погребены под завалами того, что мы не отгоревали, не отпустили и с чем не смогли проститься.

Третья часть посвящена несовершенству – главному вызову нашей эпохи, в которой люди более, чем в другие времена, стремятся к идеалу, эффективности и безупречности. Нам трудно примириться с тем, что дела крайне редко идут так, как надо, что всегда что-то обязательно пойдет не по плану и что расхождение того, что есть, с тем, чего хочется, было и будет. Мы либо живем, либо пытаемся втиснуть себя в идеальную форму, и совместить эти задачи невозможно. Об этом кричит как мой собственный опыт, так и опыт моих коллег, клиентов и весь духовный опыт человечества на множестве языков мира во все эпохи. Но от этого принятие своего несовершенства не становится более легкой задачей.

Четвертая часть – про одиночество и изоляцию. Вступая в отношения, мы всегда рискуем оказаться в ситуации отвержения и стыда, который им вызывается. Или же мы не вступаем в эти отношения и остаемся изолированными не только от других людей, но и от самих себя. А в таком тотальном одиночестве – плохо, как бы ни воспевалась мифическая самодостаточность. Мы рассмотрим, каким бывает одиночество, зачем нам нужна сепарация и что можно противопоставить идее полной независимости от других (и нет, это не зависимость).

Как быть с другими, не теряя себя? Если не теряешь себя, то следующий вызов – вызов свободы. Свобода в сочетании с ответственностью – тяжелое бремя, далеко не всегда сулящее выгоды и победы. К тому же мы часто путаем свободу и гиперответственность, рискуя утонуть в чувстве вины и превращаясь в жертву. На чем основан наш выбор и как вообще выбирать, когда это делать трудно? Что значит быть свободным и как определять, где у нас долг, а где – жертва? На что опираться, если не искать опору вовне?

И наконец, мы подойдем к последнему вызову, который обычно венчает практически любой разговор об экзистенциальных данностях жизни, – вызов смысла. Кто я, зачем я здесь, зачем этот мир? Этими вопросами в явной или неявной форме задаются все, но во всей своей красе они перед нами встают в моменты больших жизненных кризисов, когда теряешь прежние опоры и становится непонятным, зачем вообще держаться за эту жизнь, которая стала такой чужой и неуютной. Как мы ищем смыслы, как заблуждаемся и как их все-таки искать и находить? И здесь я, как и во всей книге, не предлагаю готовые ответы (не мне говорить о том, в чем смысл вашей жизни), а показываю, в каком направлении можно посмотреть, чтобы найти что-то свое, уникальное. Но честный и ясный взгляд на это возможен тогда, когда мы уже встретились с предыдущими вызовами.

Часть I. Осознание себя живым

Из всех особенностей человеческого поведения я без сомнения выделю одну общую для всех нас – это попытка обмануть жизнь. Я много лет тратил огромные силы на то, чтобы аккуратно (или уж как получится) обойти на поворотах простые, но, увы, неотменяемые данности жизни – настолько же неотменяемые, как движение солнца по небу. И раз за разом я (как и множество других людей) в своих бесконечных попытках обойти эти данности расшибал лоб об простые истины:

● Силы не бесконечны, они рано или поздно заканчиваются.

● Если не отдыхать, силы сами собой не восстанавливаются.

● Чем мы старше, тем быстрее устаем и дольше восстанавливаемся.

● Все на свете конечно, и наша жизнь тоже.

● Если не заботиться о теле, то оно может умереть раньше, чем душа.

● Душе необходимо подпитываться образами, чувствами, фантазиями, а они не терпят суеты.

● Энергия психики не в том, чтобы что-то накопить и удерживать, а в том, чтобы обмениваться ею с другими людьми, а от сдержанности устаешь не меньше, чем от постоянной отдачи – жертвенности.

● Боль, болезни, неудачи и ошибки – не аномалии, а естественные и неизбежные составляющие жизни, и нельзя их избежать иначе, чем отложив жизнь.

● Если ты оказался в болоте, то не сможешь бежать так же, как на стадионе.

● Насилие над собой может работать только на очень коротких дистанциях.

● Всякие неприятности в нашей жизни часто случаются вне зависимости от того, сделали мы все, что могли, или нет, – они просто случаются.

Удивительным образом синяки на лбу от столкновения с этими истинами не приводили к пересмотру стратегии, а стимулировали надежду: «Ну вот в следующий-то раз!..» И я продолжал закрывать глаза на признаки истощения, удивляться тому, что в сорок успеваю не так много, как в двадцать, воспринимать неудачи и ошибки исключительно как личные проступки, которых можно было избежать, недоумевать от того, что из-за ежедневного насилия над собой нам почему-то становится плохо… И самое главное – где-то в глубине души хотелось (и всегда хочется) верить: «Я – исключение из правил».

При этом одна из непреложных истин жизни гласит: ты – не исключение. И как бы мы ни пытались обойти и обмануть жизнь, постоянно оказываемся в той же точке, разбитые телом и душой. Жизнь не жестока. Просто мы – не исключение из правил. И каждый раз, когда начинаем осмыслять то, что происходит с нами, упираемся в эти самые неотменяемые данности жизни, которые не перепрыгнуть, не обойти и через которые не прорыть подземный ход.

Глава 1
Экзистенциальные данности

В подростковом возрасте я очень любил лозунги в стиле «жизнь без границ», «ты можешь все, что захочешь», «нет пределов!» и тому подобные мотивирующие на подвиги установки. «Это верная дорога, // Мир иль наш, или ничей, // Правду мы возьмем у Бога // Силой огненных мечей» – любимые в те годы строчки из Николая Гумилева. Чуть позже добавились другие, Андрея Макаревича: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, // Однажды он прогнется под нас». Со временем я обнаружил, что мир не только не прогибается под меня – он сам так и норовит согнуть меня и к тому же раз за разом вычерчивает мне мои же пределы и ограничения и смотрит: как я с ними обойдусь, если отбросить всю эту героическую патетику про огненные мечи? Об этих пределах и нашей реакции на них – эта глава.

Вызовы жизни

Так что же это за правила или данности? Думаю, многие из вас так или иначе знакомы с их перечнем, который стал хрестоматийным, а психологам, обучающимся в рамках экзистенциальной психотерапии, или просто любителям философии уже, наверное, просто надоели их упоминания. Но куда деться от них в книге, которая им же и посвящена? Экзистенциальные данности – это неотъемлемые особенности (правила, законы – как угодно) нашего существования, с которыми мы имеем дело вне зависимости от того, хотим этого или нет (а чаще всего не хотим). Одновременно они являются вызовами нам по принципу «таковы правила жизни в этом мире – что ты будешь с ними делать, каков будет твой ответ на осознание тех ограничений, которые правила накладывают на твое существование?».

Например, ребенок, родившись, не может выбирать, расти ему или нет, – он будет расти, взрослеть, его тело станет меняться, и любое сопротивление здесь бесполезно (хотя и возможно: множество людей пытаются бороться с бегом времени). Более того, мы и родиться-то не выбирали – ну, если не верить в мистическое переселение душ и ее способность выбирать себе семью для «усвоения кармических уроков прошлого». Есть люди, которые через всю жизнь пронесли ощущение, что, будь у них выбор, они бы вообще не рождались (и это не поза, а искреннее ощущение, обусловленное не эпизодическими катастрофами или неудачами, а самим устройством их психики).

Запрограммированный рост, изменение тела и психики, старение – это сочетание сразу двух экзистенциальных вызовов, которые жизнь бросает нам. «Твоя жизнь не бесконечна; ты, включая твое тело, несовершенен и не станешь совершенным никогда. Что будешь делать с этим?» Во многом наша жизнь, наша удовлетворенность тем, как мы существуем, удовольствие от этого процесса зависят от того, какой мы дадим ответ на эти вызовы.

Философы-экзистенциалисты, наблюдая за метаниями человеческой души на протяжении ее существования, выделили следующие экзистенциальные данности – вызовы жизни:

● Смерть (все в этом мире, включая нашу жизнь, имеет завершение).

● Свобода (и связанные с нею выбор, неопределенность и ответственность).

● Одиночество – изоляция (и попытки их преодолеть).

● Бессмысленность существования (отсутствие заранее заданного смысла).

Нередко добавляют еще одну категорию, с которой нам приходится иметь дело на протяжении всей жизни. Это несовершенство – вечное расхождение между идеалом и тем, что мы имеем на самом деле (об этом расхождении писал еще в V веке до нашей эры Платон, рассуждая о мире идей и мире вещей). В нашу эпоху нарциссизма она особенно актуальна, так как соцсети с их поощрением «жизни напоказ» просто переполнены отчаянным отрицанием несовершенства, созданием иллюзии того, что идеал возможен. Вместе с вами на страницах этой книги я попробую поразмышлять о пяти вызовах, с которыми мы сталкиваемся, и о том, какую цену платим в повседневной жизни за свои ответы на эти вызовы.

Я надеюсь, что книга также поможет вам задуматься о том, как устроены ваши отношения с жизнью, в которую нас, по выражению известного философа Мартина Хайдеггера, «вбросили», не спрашивая, хотим мы вообще рождаться или нет. Задуматься и, возможно, пересмотреть привычные взгляды. Мы родились, наша жизнь началась и уже продолжается какое-то, иногда довольно долгое, время. Какая она – тяжелое бремя, которое мечтаешь поскорее завершить, победная поступь, сменившаяся ковылянием, тяжелое начало и последующее обретение свободы? И как нам живется в этом далеко не простом мире?

Встреча и избегание

Если максимально обобщить жизненные пути людей, то можно выделить две базовые стратегии ответа на данности жизни (да и вообще на всё, с чем сталкиваемся): это встреча (проживание, переживание) и избегание (уклонение, игнорирование). Мы или встречаемся с вызовами, с болью, которую они могут причинить, и со всеми эмоциями, сопровождающими эту встречу, или же подчиняем свое существование тому, чтобы избежать этого. Хороший для нас вариант – вовсе не бесконечная встреча (так и с ума сойти несложно), а возможность сознательного выбора, внутреннего разрешения себе же: вот здесь я иду навстречу, принимая то, что выпадает на мою долю, а тут уклоняюсь, прячусь, сжимаюсь (эмоционально и физически), чтобы брошенный мне вызов пролетел мимо, не попал в меня или вовсе плюхнулся в никуда.

Но рано или поздно все равно придется выпрямиться и взглянуть в лицо собственному страху, если он встал между нами и тем, к чему мы стремимся. Просто хорошо, когда есть выбор: сейчас или позже. И следующим шагом после проживания является действие. Это очень важный момент, так как наши эмоции – это не только оценка ситуации, но и выделение энергии для того, чтобы действовать в соответствии со своими желаниями (а если находишься «в бегах» от переживания, энергии нет, она рождается из контакта с вызовом жизни). Под «действием» я понимаю любую целенаправленную активность, исходящую от человека. Это может быть принятие конкретного решения, после которого отпадают другие варианты: произнесение слов, которые должны быть сказаны (от признания в любви до выражения возмущения или протеста), любая физическая работа, переезд и т. д. Само по себе переживание без какого-либо действия имеет ценность только как внутриличностная оценка происходящего и не более того (но и не менее!).

Другое дело, что нередко мы можем не ощущать, что у нас есть выбор, и доминирующим способом жить становится избегание – без варианта «отложить, собраться с силами и ответить», а только как «затаиться, сжаться, подавить, отвлечься, задержать дыхание в надежде, что само пройдет». Собственно говоря, значительное количество того, что называют психологическими защитами, – это разные формы избегания (а способ встречи – только один). Мы уклоняемся от невыносимого напряжения, которое возникает при приближении к тому, с чем мы, как нам кажется, не справимся: разрушимся душевно или физически, и нас не станет. Это напряжение может проявляться в виде токсичного стыда, когда мы думаем, что проще умереть, чем оказаться на людях после «позора», давящей вины из-за каких-то серьезных проступков, которые считаем непростительными, ужаса быть отвергнутым, сопровождаемого ощущением одиночества, гнева и тоски. Это могут быть любые чувства, которые, как нам кажется, мы не можем пережить, настолько они болезненны.

Чужие примеры успешного совладания с тяжелыми чувствами и преодоления трудных жизненных ситуаций далеко не всегда убеждают и успокаивают. Что с того, что кого-то много раз отвергали женщины, но он смог это как-то пережить и в конце концов нашел «ту самую»? Это он справился, а я – нет, не смогу. Или кто-то может успешно выступать на публике, а я – нет, обязательно провалюсь и не выдержу этого позора, со мной непременно случится что-то невыносимо ужасное. Да что далеко ходить за примерами! Мой зуб может разрушаться и ныть, а я буду бесконечно откладывать визит к стоматологу, не забывая при этом постоянно трогать языком больное место. Страх перед встречей с чем-то болезненным часто не осознается разумом, а проживается всем существом, всем организмом в виде тягостных физических ощущений. При таком положении дел все наши действия могут быть направлены на ослабление этих ощущений, тогда как при встрече-проживании они ориентированы на удовлетворение потребностей.

Подобное невыносимое психологическое напряжение, встречу с которым мы откладываем, часто называют эмоциональной болью. Что мы обычно понимаем под болью в физическом смысле? Это выраженный телесный дискомфорт, возникающий при нарушении целостности тканей организма. Переломы, нарывы, укусы насекомых, атака вирусов или бактерий – все это нарушает целостность организма, вызывая весьма неприятные ощущения и воспаление. Если то, что разрушено, не восстанавливается, но при этом нет угрозы физическому существованию, то мы испытываем хроническую боль – не слишком острую, но зато постоянную и никак не желающую стихать.

Эмоциональная боль функционирует похожим образом, за исключением того, что она не локализуется где-то в частях организма – душевная боль заполняет все пространство психики, серьезно нарушая ее деятельность.

Эмоциональная боль возникает при угрозе разрыва или прямом разрыве значимых эмоциональных связей с чем-либо (с людьми, местами, привычками, вещами) или же как реакция на неудовлетворение или резкое прекращение удовлетворения базовых потребностей человека в безопасности, принятии и признании.

Это может быть боль, вызванная любыми чувствами, которые достигают высокой интенсивности: стыдом, виной, отвращением, горем, страхом быть отвергнутыми. Боль может возникать как в межличностных отношениях, так и по отношению к самому себе как крах иллюзий: я поступил хуже, чем ожидал от себя, и никуда от этого деться не могу. В этом случае боль может проявиться в виде сильного разочарования, сигнализирующего о том, что новый опыт не соответствует нашему прежнему мнению о себе.

Когда мы теряем ощущение безопасности (вследствие физического нападения, оскорблений), мы испытываем страх или ужас, а в случае, когда источник опасности неизвестен, – сильную тревогу. Когда нам отказано в принятии («ты – не наш» или «мы не любим тебя»), это переживается как хорошо знакомая всем без исключения боль отвержения. Если не удовлетворяется потребность в признании («ты плох», «у тебя нет никаких достоинств», «я презираю тебя»), человек испытывает сильное унижение и стыд, вплоть до жжения в груди. А когда он теряет смысл существования, такая утрата часто ощущается как тянущая, ноющая, фоновая тоска и безнадежность – аналог хронической боли в теле.

Мы стараемся уходить от болезненных эмоциональных состояний точно так же, как стремимся избегать физической боли. Мы избегаем не самих неудач и данностей жизни – большинство их как таковые не угрожают нашей жизни, а боли и страданий, которые их сопровождают. Человек боится не темноты, а того, что в ней прячется. Мы избегаем переживаний, которые могут возникнуть, если что-то не получится или, наоборот, если получим желаемое (а это частый вариант, когда одновременно чего-то жаждешь и страшишься). И тогда рождается следующая модель поведения: «Я попытаюсь сделать что-то, но только при гарантии, что мне не придется испытывать то страшное переживание, встречи с которым я боюсь», «Напишу книгу или выступлю публично, только если гарантированно это будет гениальный перформанс (помогающий избежать ужасного стыда)», «Возьму на себя обязательства, только если гарантированно достигну успеха (потому что не в состоянии справиться с виной, если что-то не получится)», «Буду знакомиться только с теми женщинами и мужчинами, которые, как мне кажется, не отвергнут меня, а не с теми, кто мне нравится…»

Нередко самым недоступным или подавляемым из всех чувств является горе – а ведь именно оно помогает нам отпускать, прощаться, отказываться. Ведь за «я не могу решиться» может прятаться «я не готов плакать, если у меня что-то не получится».

Часто возникает закономерный вопрос: а что плохого в том, чтобы избегать? Какой будет награда за то, что пережил некие мучительные чувства? Проблема с избеганием кроется в том, что каждое успешное уклонение от встречи с экзистенциальными вызовами жизни оплачивается увеличивающимся напряжением в психике, которое на эмоциональном уровне ощущается как возросшая тревога. Это может быть едва заметное нарастание, но, накапливаясь, оно начинает существенно отражаться на психическом и даже физическом уровнях, влияя на качество и полноту жизни.

Приведу показательный пример из своего детства (уверен, что и у вас нечто подобное случалось). Съел я как-то все конфеты, которые родители спрятали в одном из кухонных ящиков. Съел не сразу: сначала одну, потом парочку, потом еще несколько… Постепенно пакет с конфетами сильно похудел, и когда осталось совсем немного, я резонно решил: ну, недостача все равно будет обнаружена, поэтому доем-ка я все. И вот, обнаружив пропажу, родители, люди далеко не глупые, спрашивают меня: «Это ты съел конфеты?» Я возмущенно заявляю: «Нет!» Родители злятся, но у них нет прямых доказательств, только резонное предположение, что слопать их мог кто-то из двоих детей – и, скорее всего, младший сын, а не более рассудительная старшая сестра. Но я все равно упираюсь, настаиваю на своем.

В душе два противоположных чувства. С одной стороны, мне неприятно врать, я вижу, как сердятся родители, чувствую себя виноватым, и мне очень хочется признаться, чтобы выдохнуть это напряжение, возникшее из-за лжи и притворства. С другой стороны, я очень боюсь наказания и того, что родители во мне разочаруются. Встретиться с реальностью, признать правду, пережить огорчение родителей – и потом выдохнуть? Тело и душа расслабятся, отпустят энергию, которую тратишь на ложь, тревога уйдет – и можно будет с бо́льшими силами включаться в жизнь, оставив конфликт позади. Или же настаивать на своем и, возможно, избежать переживания стыда (который есть, но хорошо сдерживается активным внешним отрицанием, ведь не пойман – не вор)? Если получится избежать, я этому буду рад, но напряжение останется – как между мной и родителями, так и во мне. Может, небольшое, в виде фоновой тревоги. И в других ситуациях мне еще страшнее будет признавать собственные проступки, и еще изощреннее будет ложь, приводя к постепенному возрастанию напряжения. На конечный выбор, разумеется, влияет много факторов, включая прошлый опыт и отношения с родителями, но сам выбор таков.

Опыт встречи с экзистенциальными вызовами, несмотря на боль, приводит к развитию личности и расширению ее возможностей, ее гибкости и способности полно проживать жизнь. Путь к новому часто лежит через слезы утрат и неудач – так и физическое развитие может сопровождаться болью или дискомфортом (хорошо знакомыми во время занятий спортом или появляющимися на следующий день после посещения спортзала). Избегание дает ощущение безопасности, но ограничивает диапазон наших возможностей. Сильная тревога, ставшая постоянным спутником жизни, помимо прочего, может указывать на то, что человек упорно пытается не замечать слона в комнате – какого-то актуального для него экзистенциального вызова, требующего внимания. И тогда любые попытки заглушить тревогу (навязчивым сексом, алкоголем, наркотиками, азартными и компьютерными играми и т. д.) обречены на провал – тревога неизменно возвращается.

Простой призыв «встань и иди, с этого момента ты станешь другим человеком и будешь гордо встречать все невзгоды» не работал и не будет работать никогда. Даже если говоришь себе это сам, давая зарок «начать жизнь с понедельника». По словам моего тренера в фитнес-клубе, самый большой наплыв новых посетителей наблюдается после Нового года, в январе, и перед летними отпусками. А потом всегда и закономерно – спад. Не хватает запала на «тотальное обновление» или на «быстренько подготовлюсь к лету».

В нашей культуре, к сожалению, принято за «негероическое» поведение стыдить, тыкать пальцем: «Трус!», «Смалодушничал», «Боишься преодолевать и превозмогать!», «Соберись, тряпка, тебя ждут великие дела или же ты – жалкий неудачник, не приспособленный к суровым и жестоким условиям этого мира!» Поэтому я считаю очень важным обратиться к вам, читатели, привыкшим сталкиваться с подобным отношением извне или к самим себе (в виде пресловутого внутреннего критика).

Избегание, которое становится главной стратегией жизни, – не ваша вина, это общая беда. За избеганием прячется опыт неудач, в котором не удалось пережить и осознать, что жизнь-то продолжается.

А не удалось это отчасти потому, что при переживании провала рядом с нами, когда мы были детьми, не оказалось мудрого и спокойного взрослого, который, вместо того чтобы унижать или стыдить за страх и ошибки, поддержал бы нас. Или в нас не осталось «хорошего объекта» – своего рода доброжелательного внутреннего голоса, который знает: чувства не могут нас убить. Этот «хороший объект» рождается из опыта поддержки, который мы получали от разных людей на протяжении жизни, и, опираясь на этот опыт, мы учимся поддерживать себя. А значит, можем пережить чувства, продышать их – и продолжить жить… Но в ряде случаев, если у нас было мало отношений, которые нас поддерживали, или же мы пережили много насилия и невзгод, этот «хороший объект» в нашей душе так и не формируется, а способность поддерживать себя утрачивается.

Вот и приходится иногда долго работать над тем, чтобы создать в себе эту способность – быть таким «хорошим объектом» для себя самого. В конце концов, что означает «собраться с духом и сделать», если не обретение готовности пережить любые чувства, которые поджидают на том конце действия? Будь то радость или грусть. Освобождает именно это, а не жестокость к себе.

Хорошо, а что значит тогда – как нередко спрашивают на психотерапии – «пережить чувства» и как это сделать? Не лучше ли научиться игнорировать их, решать возникающие проблемы и вызовы без их дестабилизирующего влияния или хотя бы взять чувства под полный контроль? Или, как иронично спросил однажды один из клиентов, «как перестать чувствовать и начать наконец жить?». Ответы будут звучать просто: игнорировать – не лучше. Полный контроль невозможен, но перестать чувствовать как раз означает перестать жить в психологическом смысле. Поэтому я бы сформулировал вопрос иначе:

КАК СО ВСЕМ ЭТИМ НАУЧИТЬСЯ ЖИТЬ?

Глава 2
Осознание жизни

Я люблю ходить на работу пешком. Это занимает примерно полчаса, во время которых можно о чем-то подумать. Дорога знакомая, по этому маршруту я хожу много лет. Тем удивительнее было открытие, сделанное во время недавней прогулки. Я вдруг обнаружил высокое мощное дерево, которое внезапно «выросло» передо мной – рядом с тротуаром. Я же столько раз тут проходил, и не было никакого дерева! Но ему явно было лет тридцать как минимум. Оно всегда находилось здесь, с первой моей прогулки. И я множество раз смотрел сквозь него. И не видел. Точнее, информация-то в мой мозг поступала, но я ее не осознавал в принципе. Потому что мало просто что-то видеть, слышать, ощущать – важно еще и осознание, и только тогда то, что мы встречаем на своем жизненном пути, может превратиться из потока стимулов в опыт.

Суетливый бег

Вспомните обычную ситуацию: вас одолела суета, масса больших и маленьких задач, требующих скорейшего решения. Утром встать пораньше, разбудить детей, потом собраться и отвезти их в садик/школу (если они еще маленькие). Хорошо, если дети сразу встают, а не ноют, пряча головы под одеяло, не упрямятся и не заявляют, что сегодня они никуда ни за что не пойдут. И не совершают, например, какие-то телодвижения, но так ме-е-е-едленно, что в конце концов у вас от ярости приливает кровь к лицу. А на работе куча дел, коллеги постоянно отвлекают, приходят сообщения в мессенджеры от разных людей или же из детсадовских и школьных чатов, а еще постоянно лезут мысли о том, где бы дополнительно заработать, чтобы расплатиться с кредитами, как договориться о встрече с одним человеком и выяснить отношения с другим… Заехать вечером в магазин за продуктами. Переждать пробки. Проследить, чтобы дети сделали уроки, уложить их, вымыть посуду… Выходные? Все отложенные на выходные срочные дела вопиют о себе. Отпуск? Перед его началом нужно непременно провести генеральную уборку, ведь вы не делаете этого каждую субботу. А еще надо на этот отпуск запланировать много чего, а в итоге вместо всего этого потом просто лежать и тупо смотреть в небо или в потолок из-за нервного истощения…

И вот в этой суете-беготне, прерываемой редкими паузами, проходит день, месяц, может быть год. Это немного похоже на жизнь муравья: почти все делается на автоматизме, под влиянием импульсов и сигналов извне, в едином потоке с миллионами таких же замороченных гонкой людей, живущих в «человейниках». Всё – на фоне тревоги. И в какой-то момент вы вдруг замедляетесь или даже останавливаетесь, замираете и внезапно словно просыпаетесь. Смотрите на суету как бы сверху (психолог или философ сказал бы «из метапозиции») и задаетесь вопросом:

А ЧЕМ Я, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, ЗАНИМАЮСЬ?
ЧЕМ ЗАНЯТА МОЯ ЖИЗНЬ, ХОТЕЛ ЛИ Я ЭТОГО?
И ВООБЩЕ, ЧЕГО Я ХОЧУ ОТ ЖИЗНИ-ТО? НЕ ДУРЬЮ ЛИ МАЮСЬ В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ?

Бывают у вас такие моменты озарения?

– Бывают, – ответил на подобный вопрос один из моих однокурсников, с которым я как-то встретился. – Но эти паузы в суете, когда я задумываюсь о жизни, у меня только по спецпропускам.
– Что за пропуска? – удивился я.
– Сигареты и кофе. Я не могу вдруг взять и выйти на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, подумать о жизни или просто помолчать. Мне нужно оправдание для себя самого. Я и сигарету-то выкуривать не хочу, она у меня как пропуск, размахиваю ею, как корочкой: смотрите, я не халявщик, у меня просто перекур! А по факту у меня не перерыв на перекур, а перекур ради перерыва. То же самое с «приготовить кофе». А без этого – чувство вины: чего мол, без дела сидишь?

Мне в силу профессии этими вопросами приходится заниматься часто, а в мою допсихологическую жизнь они меня в основном посещали во время абсолютно бессмысленных пар в университете (в бытность как студентом, так и преподавателем) или во время завершения любимых мною археологических экспедиций, когда нужно было возвращаться к ненавистной рутине. Или, бывало, иду куда-то и вдруг замираю у цветущего абрикоса или яблони, любуюсь, и приходят те же вопросы.

Есть такая английская притча. Едет человек мимо небольшого городка. Вдоль дороги кладбище, на крестах и памятниках выбиты имена погребенных и возраст, когда они умерли. «Джон. 3 года, 11 месяцев, 5 дней». «Мэри. 10 лет, 3 месяца и 2 дня». «Клэр. 5 часов». Путешественник понимает, что на кладбище (довольно большом, надо сказать) похоронены только дети и подростки, и лишь одному человеку, погребенному под самым красивым и древним крестом, было 25 лет. Удивленный и опечаленный этим обстоятельством, путник обращается к местным жителям: «Скажите, а почему на этом кладбище похоронены только дети и юноши? Где покоятся зрелые и старые люди?» Ему отвечают: «Это и есть зрелые и старые люди, многим из них было далеко за восемьдесят. Просто мы на надгробиях и крестах выбиваем не формальные даты рождения и смерти, а то количество времени, когда они ощущали себя по-настоящему живыми».

Один из распространенных приемов манипуляторов, который используется для того, чтобы человек принимал неверные решения, – создание искусственной суеты, ощущения дефицита времени. «Скидки вот-вот закончатся, торопитесь!» или «остался последний экземпляр, спешите купить!» Другой вариант – постоянно что-то говорить, бомбардировать обещаниями, байками и тому подобным. Все ради того, чтобы наше сознание металось в текущем моменте, не имея возможности немного отстраниться от суеты и задаться вопросом: «А что вообще происходит? Нужно ли мне это? Чего от меня хочет этот человек?»

Парадоксальность человеческой психики заключается в том, что нередко мы сами для себя такого рода манипуляторы. Мы окружаем себя суетой для того, чтобы не задумываться над сложными или неприятными вопросами, которые могут сопровождаться сильным чувством тревоги. Это, кстати, совершенно нормальное и естественное действие – избегать; все живые существа ведут себя по этому принципу. В гештальт-терапии такой способ обходиться со своей жизнью называется «дефлексия». Это ситуация, когда энергия, выделенная нашим организмом на разрешение вполне определенной, но уж очень эмоционально трудной для нас ситуации, расходуется на побочные вещи. Мой любимый пример дефлексии: подросток, собравшийся признаться в любви девушке, вместо этого говорит с ней о чем угодно – о погоде, о школе, о лете и т. д., – но только не о своих чувствах, так как очень боится возможной негативной реакции. Пресловутая прокрастинация – характерный пример дефлексии, когда мы делаем массу иногда вполне полезных дел вроде уборки – за исключением того, что делать вроде бы нужно, но уж очень неприятно.

И снова повторю то, что мне кажется весьма важным.

Для любых живых существ, будь то животные или люди, нормально и естественно избегать неприятных переживаний. Это не повод начать себя бесконечно стыдиться или заняться самообвинением, сравнивая себя с пресловутым сыном маминой подруги, который уж точно ничего и никогда не откладывает.

Беда ведь не в избегании, а в его количестве в нашей жизни. Из всех живых существ его цену может прочувствовать только человек, и рано или поздно все равно ее ощутит. Цена – это, как правило, непрожитая или бессмысленная жизнь. Цифра «ноль» на том самом кладбище из притчи.

К сожалению, бывает трудно найти достаточно времени, чтобы бездействовать, поставить суету на паузу, выдохнуть накопившееся напряжение и оглядеться, прислушаться к тем сигналам, которые посылает нам организм. Но если мы этого вообще никогда не сделаем, то рискуем провести всю жизнь в гонке или же загнать себя в кризис. В моей преподавательской практике я не раз предлагал студентам закрыть глаза и просто посидеть минуту в тишине, при этом не отсчитывая секунды. И открывать глаза тогда, когда им покажется, что минута прошла. Большинство студентов открывали глаза раньше, а самые тревожные – намного раньше. А уж если я предлагал закрыть глаза на пять минут… Время для них тянулось крайне долго: по истечении уже двух минут некоторым начинало казаться, что все отведенное время истекло. Попробуйте сами! Даже пяти минут тишины может быть достаточно, чтобы замедлить бег или осознать, что участвуешь в непрерывной и напряженной гонке. Для этого не нужен специально выделенный день или отпуск.

Наблюдающее «я»

С рождения нам известна базовая для всех живых существ позиция по отношению к собственному процессу жизни: слияние со своими переживаниями и опытом. Младенец – это сплошное переживание, в малыше нет ни капли рефлексии, размышления над тем, что, как и зачем он делает. Стимул – и немедленная реакция, без паузы, без выбора. Все на автомате, которым обеспечили нас миллиарды лет эволюции. То есть первая позиция – эмоционально-реактивная, опирающаяся на опыт, видовой и индивидуальный. Это своего рода эмоционально-переживающее «я». Со временем оно дополняется установками других людей, которые диктуют организму и сознанию человека, в частности, как устроен мир и как на него реагировать, если что-то происходит. Главный вопрос этой точки: «Что я чувствую?»

Вторая позиция по отношению к жизни обнаруживается существенно позднее и не у всех людей. Это рациональная позиция, то есть способность действовать на основании не сиюминутных импульсов или привычных шаблонов, а анализа данных и извлечения новой информации. Основой, «топливом» для действий по-прежнему остаются потребности и эмоции, но отношение к жизни здесь не реактивное, а аналитическое. Опираясь на эту позицию, человек выстраивает рациональную картину своего поведения, объясняет себе и другим причинно-следственные связи происходящих событий. Не «на меня накатило непонятно что», а «произошло то-то, и это привело к таким-то последствиям». Главный вопрос в этой позиции: «Что я думаю?»

Собственно, этих двух позиций бывает достаточно, и люди часто перемещаются между ними, от одной к другой. Однако периодически наступает момент столкновения с экзистенциальными вызовами, когда эти позиции – эмоциональное и рациональное отношение к миру – не справляются. Когда эмоции только затрудняют контакт с людьми, превращая человека в сгусток импульсов и паники, а рациональные конструкции оказываются бессильны связать одно с другим и успокоить человека.

В кабинете психолога часто звучит фраза: «Я все понимаю, но сделать ничего не могу». В результате сбоя кто-то прикладывается к бутылке, кто-то давит в себе эмоции (считая именно их причиной бед). В общем, действия происходят в рамках привычных позиций – как-нибудь заткнуть дыры в своем восприятии реальности: здесь замазать истерикой или залить водкой, здесь укрепить рациональными конструкциями, лишь бы привычное здание реальности держалось, пусть даже с каждым разом оно все сильнее расшатывается. И тогда человек, уже отчетливо слышащий в своей душе треск ломающегося привычного мира (тяжелая болезнь, смерть близких, угроза развода, увольнение и т. д.), может прийти к психологу. Или к священнику. Или еще к кому-нибудь. С вопросом: «Что не так с миром или со мной? Как все вернуть как было?»

Обнаружение третьей позиции часто описывается как «пробуждение». Если оно происходит, изменения часто неизбежны. Оказывается, есть не только эмоциональное реагирование или напряженный мозговой штурм. Третья позиция, с трудом нащупываемая в процессе психотерапии, – позиция отстранения как от эмоционального, так и от рационального полюса и наблюдения за тем, как разворачиваются наши эмоции и как мы мыслим. Это позиция вдумчивого наблюдателя-исследователя, который не ставит себе задачу немедленно что-то сделать (как требует эмоционально-реактивная позиция) или объяснить (как привыкли делать «рационалисты»).

Оказывается, жизнь можно не только эмоционально переживать и потом бесконечно анализировать. За жизнью – в том числе и за своей – можно наблюдать. И главный вопрос с этой точки: «Как я думаю и чувствую?»

Звучит банально? Возможно. Но этот сдвиг для многих людей бывает очень сложным. Нередко мне как психологу не удавалось наладить продуктивную работу с клиентом, потому что все, что было нужно человеку, – это понять, что делать, чтобы немедленно заглушить какое-то тяжелое переживание или найти ему объяснение. На экзистенциальный сдвиг, переход к вопросам «Как устроен мой мир?», «Как устроен я сам?», «Как я организую взаимодействие между собой и миром?» не было либо сил, либо желания. А у меня, соответственно, не хватало то ли терпения, то ли наблюдения за собственными переживаниями, возникающими в ответ на состояние бессилия, когда в очередной раз звучит вопрос «Так что делать?» или «Как мне избавиться от этого?». В неудаче в процессе психотерапии виноваты двое, а не кто-то один… А ведь именно вопрос «Как устроено?» и содержит в себе ответы на многие вопросы: что делать, зачем и почему. Вопрос «Что делать?», обращенный к другому человеку, а не к себе, часто рождается из непонимания, что с тобой происходит, по какой причине и чего ты хочешь. Позицию наблюдателя называют экзистенциальным или наблюдающим «я» – это своеобразный внутренний центр, основа рефлексии, «точка сборки» нашей личности. Только отстранившись от эмоциональных и рациональных бурь, поднявшись над ними, можно увидеть, как эти бури организованы, как они работают. При этом важно различать отстранение и отчуждение. При отчуждении мы теряем контакт с личностью, перестаем видеть ее целиком или отдельные ее части, переживать или думать. А для наблюдения – подлинного – контакт с наблюдаемым необходим. Экзистенциальное «я» – не бесстрастный наблюдатель, а включенный, сопереживающий, но все же не захваченный с головой мутным потоком.

Здесь можно провести границу между самокопанием и рефлексией. Как правило, самокопанием под видом самоанализа мы начинаем заниматься тогда, когда нам плохо, а рефлексировать можно и над хорошими моментами жизни. Кроме того, самокопание, которым люди могут заниматься до истощения и сопутствующего ему раздражения, это зачастую бесконечное умственное упражнение на уровне рационального «я» в поисках ответа на вопрос «Почему так?» (с вариацией «Что я сделал не так и почему?»). То есть человеку нужно «просто» понять причины, определить «виновных» и наказать их (чаще всего виновным назначается сам «копатель»). Самокопание сочетается с бесконечной самокритикой, переживаниями по кругу («Ну как же так?») и намерением избежать повторения плохой ситуации. Самокопание обращено в прошлое, это своеобразная археология миновавшей ситуации в сочетании с детективным расследованием – кто убийца-то? Причем первый подозреваемый – сам детектив-археолог. Что-то там откопал в себе – и давай интерпретировать. Вот основные признаки самокопания (навязчивого самоанализа):

● Концентрация на прошлом («почему»).

● Перескакивание с темы на тему, расфокусировка внимания (начали думать об одной ситуации, а через пять минут уже перебираете пятую-шестую, которые по ассоциации всплывают в памяти).

● Чередование самообвинения и самооправдания.

● Сравнение себя с другими людьми.

Основная задача самокопания – снизить эмоциональное напряжение ситуации через нахождение причины, виноватого и способа впредь не сталкиваться с подобными переживаниями. Тогда как рефлексия и самоосознание опираются на вопросы «что», «как» и «зачем». Разница между «почему» и «зачем» заключается в том, что первый вопрос фактически означает «Какие силы и обстоятельства в прошлом побудили меня что-то сделать?», а второй – «Какую цель я преследую, делая это?» И здесь мы уже не археологи-детективы, а наблюдатели-натуралисты, которые где-то в лесу наблюдают за жизнью обезьян, фиксируя, что и как те делают.

Здесь нет задачи выявить и наказать, задача – понять и услышать своих внутренних обезьян. Увидеть, как они взаимодействуют друг с другом, и если результат вам не нравится, то подумать, что можно сделать иначе, чтобы он пришелся по душе. То есть выглядит это примерно так: «Вот я чувствовал то-то и сделал то-то, а получил вот это, и результат не понравился. А вот в этой ситуации я подумал так-то, и мое эмоциональное состояние резко изменилось. Любопытно, что же такого было в этих мыслях? А что будет, если сделать вот это?» А кто виноват, кто хороший или плохой, кто тварь дрожащая или право имеет и почему так вышло – это вообще неинтересно или глубоко второстепенно.

Я вам сейчас скажу кощунственную вещь: сознательные волевые усилия (то есть через напряжение и насилие), прилагаемые для изменения себя ради душевного благополучия, только вредят этому душевному благополучию. Когда начинаешь изо всех сил стараться поскорее найти выход, быстро успокоиться, избавиться от какой-либо эмоции или решить застарелую проблему, не вникая особо в то, что, собственно, с тобой происходит, эмоциональная чувствительность ослабевает и ты снова оказываешься на проторенной дорожке рационализации или навязчивого бега мыслей по кругу.

Выход не в сверхусилии, а во внимательном, чутком и доброжелательном наблюдении за тем, как психика отзывается на разные идеи и варианты. Причем отклик может быть очень небольшим, но он будет, если внимательно прислушиваться к своему телу и душе, то есть присутствовать рядом с собой, а не рвать жилы. Снижение эмоционального напряжения наступает от узнавания и распознавания, а не от сверхусилия. И этот навык формируется довольно сложно. Дело небыстрое, увы. Кто-то, привыкший ощущать себя хозяином собственной жизни, эту зависимость от неконтролируемой сознанием эмоциональной части психики воспринимает даже как унижение и «рабство».

Для экзистенциального наблюдателя-исследователя характерно осознание нескольких важных вещей, придающее особую резкость наблюдаемой картинке.

Осознание экспериментаторской природы нашего «я». Наша психика – великий экспериментатор. Она постоянно выдвигает гипотезы о том, как устроен мир, другой человек или мы сами, проводит эксперименты по проверке этих гипотез и интерпретирует полученные данные, и все это делает в бессознательном режиме, на автопилоте. Находясь в «точке сборки», в нашем экзистенциальном «я», мы можем наблюдать, как этот внутренний экспериментатор работает, насколько корректно проводит исследования.

Почему это важно? Потому что многие люди начинают со стадии гипотез (предположений о других людях и т. п.) и сразу переходят к интерпретации этих гипотез, как будто они уже доказаны. То есть стадия эксперимента – непосредственный контакт с миром для того, чтобы проверить верность или неверность предположений, – игнорируется. Так формируются внутренние миры, зацикленные на самих себе, и именно они создают самосбывающиеся пророчества (о них немного поговорим в части III).

А кто-то проводит эксперименты, но интерпретирует их странным образом. Мой любимый пример: молодой человек жалуется, что никак не может познакомиться с «нормальной» девушкой. Возникает вопрос, как он умудряется знакомиться только с «ненормальными» (что бы это слово ни означало, это отдельная история). Юноша заранее уверен, что симпатичная и «нормальная» девушка его отвергнет. Она этого не делает, соглашается на свидание, и тогда этот молодой человек приходит к заключению, что девушка не так уж и хороша (то бишь «ненормальная»). И не приходит сам. Или же есть запасной вариант: быть настолько напряженным и подозрительным во время встречи, что в итоге девушка больше никогда не придет. И убедить себя: «нормальная» меня отвергла! Замкнутый круг, очевидный для наблюдающего «я», но скрытый от непосредственного участника. Более того: если другой человек расскажет юноше, что происходит, тот, скорее всего, не поверит. Нужен собственный опыт наблюдения за собой, а не чужой, пусть и сто раз верный.

Восприятие сложного контекста событий. Способность видеть мир как сочетание различных, зачастую противоречащих друг другу явлений и процессов. Наша психика стремится к упрощению восприятия, и поэтому очень важным для нас лично является вопрос, который мы задавать себе не любим: «Чего я не хочу видеть?» В себе, в близких людях, в «своих» и «чужих» (ведь в «чужаках», бывает, не хочется видеть ничего хорошего). Способность смотреть в разные стороны не означает нейтральности: ничто не мешает нам придерживаться той или иной точки зрения, осознавая ее слабости и недостатки. Абсолютная правота – крайне редкое в жизни явление. Честное признание недостатков собственной позиции приводит к отходу от радикализации и повышает способность к диалогу и принятию сложности нашего мира.

Здесь мы подходим к еще одному важному аспекту пребывания в экзистенциальном «я»: смирению как принятию ограниченности нашей способности влиять на мир и на других людей. Более того, мы не можем непосредственно наблюдать чью-либо внутреннюю жизнь. Поэтому наблюдающее «я» концентрируется на своих, а не на чужих чувствах, мыслях и делах. Хочешь «прояснения отношений» – для начала ясно обозначь свою позицию, а не требуй ясности от другого. Или прежде всего разберись с тем, какое оно, твое собственное отношение.

Экзистенциальный сдвиг, обнаружение в себе не только эмоциональной и рациональной, но и наблюдающей части, делает возможными перемены, но для этого нужно сначала добраться до собственной «точки сборки».

Ощутить, что привычные наши способы мыслить и чувствовать – это еще не мы. Осознать, что бесконечная шарманка «ты никто, ты никто, ты никто» – это просто мелодия, которая прокручивается безо всякой связи с реальностью. Например, человек, в чьей голове непрерывно играет обесценивающая песенка «если ты с первого раза не смог разобраться с проблемой, ты – ничтожество, а если смог, то это слишком легкая проблема, с которой справился бы и идиот», учится просто наблюдать за этой беспрерывной навязчивой песней, вместо того чтобы бороться с ней с помощью разума или эмоционально присоединяться к ней. Просто наблюдает, как от ситуации к ситуации эта мелодия звучит одинаково, и в какой-то момент понимает, что она никогда не оставит ему ни малейшего шанса что-либо изменить. Наблюдает – и привычный механизм шарманки начинает давать сбой, потому что внутренний шарманщик очень не любит настойчивых наблюдателей.

Моя любимая иллюстрация процесса осознанного наблюдения – момент из фильма «Игры разума» с Расселом Кроу (если не смотрели – дальше спойлер). Главный герой – гениальный математик, страдающий шизофренией, и у него имеются «невидимые друзья» – агент спецслужб, а также однокурсник и его племянница. При этом математик не понимает, что они – лишь галлюцинация. Но в какой-то момент наступает прозрение: главный герой вдруг осознаёт, что за многие годы девочка, племянница соседа, ни на дюйм не выросла, совершенно не изменилась, она всегда маленькая, одного возраста. Как дети Симпсонов за тридцать лет, что идет мультсериал. Галлюцинации не исчезли, но у героя появилось критическое отношение к ним, и это позволило ему лучше взаимодействовать с миром реальным.

Критическое отношение, кстати, необязательно значит, что нужно сразу же ставить под сомнение все, что говорит, например, внутренний критик. Это часто провоцирует защиту, внутренний критик может начать звучать еще громче, чем раньше – и неслучайно. Дело в том, что недоброжелательные «голоса» появляются у нас не просто так, это результат адаптации психики к каким-то сложным жизненным условиям, пережитым в прошлом (насилие, эмоциональная холодность близких, смерть кого-то очень важного и т. д.). Защита тем сильнее и яростнее, чем глубже эмоциональная катастрофа в прошлом, и она требует быть увиденной, услышанной и принятой, а не раскритикованной в пух и прах. Поэтому «критическое отношение» – это в первую очередь просто отношение к собственному восприятию мира, других людей и себя не как к отображению объективной реальности, а как к кривому стеклу собственного опыта, через которое мы смотрим на мир.

Наблюдать за собой бывает не менее интересно, чем подглядывать за соседями. Но важно помнить, что тщательное наблюдение приводит к открытиям, а открытия – к новым чувствам и знаниям, превращающимся в опыт. Невозможно все время быть над схваткой, всему свое время, есть время и для чувств, и для рассуждений. Просто когда чувствуете, что вас явно несет не туда, хорошо иметь частичку себя, к которой можно обратиться: «Эй, давай вставай! Помощь нужна! Понаблюдай, пожалуйста, что я такое творю и как участвую в происходящем. Ты ведь высоко сидишь, далеко глядишь…»

Есть несколько простых вопросов, которые способны активизировать наблюдающее «я»:
1. Как устроен мир в моем представлении? Из каких аксиом об устройстве мира и других людей я исхожу, когда очень эмоционально реагирую на что-то? Как эти аксиомы появились у меня? Например, идея «в моей семье человек человеку волк», сложившаяся из-за крайне жестокой атмосферы в родной семье, переносится на весь мир.
2. Какие свои представления и предположения о людях и о мире я не проверяю? Или если проверяю, то как? Как я интерпретирую информацию, полученную в результате этих проверок? Например, «если я опираюсь на тезис "человек человеку волк", то никому не доверяю, ну а если вдруг человек заслужил мое доверие, то объясню это тем, что ему не подвернулась хорошая возможность меня обмануть. Была бы возможность – обманул бы. Конечно, это экстремальный пример, но как-то так работает неосознаваемый механизм адаптации.
3. Какие у меня есть аксиомы насчет меня самого? Как я их приобрел?

Каким образом мы можем отличить истинные ответы на все предыдущие вопросы из списка от надуманных, то есть тех, которые мы изобрели, чтобы иметь хоть какое-то объяснение? По телесному отклику. Когда мы попадаем в цель в своих ответах, следует немедленная телесно-эмоциональная реакция (она может быть разной силы, от слабой до ярко выраженной): мурашки по телу, расслабление или, наоборот, сильное напряжение, выдох, волнение или трепет в груди. На рациональные построения (надуманные вопросы), оторванные от субъективной правды, такой реакции нет. Люди так и говорят: «Нет, ничего не происходит».

Осознанно наблюдать – это значит иметь отношение к тому, что со мной происходит и как я реагирую на мир, а не только реагировать на стимулы внешней среды. Мы на шаг отходим от потока суеты и разглядываем этот поток – можно сказать, выхватываем из тьмы бессознательного что-то очень важное, «подсвечиваем» свой внутренний мир фонариком. Одна из главных задач этой книги – помочь укрепить ваше наблюдающее «я» и высветить для него какие-то аспекты жизненного пути, которые оставались без внимания.

Само по себе «пробуждение» метафорически описано еще в Библии, когда речь идет об Эдемском саде. Сорвав плоды с древа познания, Адам и Ева обрели самосознание («и открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги»²), и это закончилось изгнанием из первичного рая, мира, где не было забот и тревог. Так и рождение человека само по себе изгнание из рая материнской утробы, из тепла в холод, где в легкие врывается неизвестный доселе воздух, где ты одинок, где больше не слышно глухого биения материнского сердца.

Моменты нашего озарения часто похожи на многократное изгнание из рая, потому что именно тогда мы и начинаем осознавать экзистенциальные вызовы жизни, и от этого может стать так тяжело и некомфортно, что, кажется, легче снова «уснуть». Опять окунуться в суету, бесконечно себя загружать все новыми и новыми занятиями, лишь бы не оставаться один на один с собой и своими тяжелыми переживаниями о том, во что твоя жизнь превращается. Иногда бывает так: обращается к психологу человек с проблемами, связанными с тревожностью, а по мере работы, когда тревожность снижается, обнаруживается, что тревога «защищала» его от тяжелых депрессивных переживаний. «Я перестал сильно тревожиться – и начал плакать», – сказал мне как-то клиент.

Тревога была защитой от депрессии, а депрессия – реакцией на то, что человек в своей жизни оторван от того, что его питает и поддерживает. И только осознав подавленные переживания горя и тоски, часто лежащие в основе депрессивных состояний, он может начать поиск того, что его поддерживает и дает силы жить дальше.

«Точка сборки» личности

В моем позднем детстве и в отрочестве был один вопрос, за незнание ответа на который можно было получить в ухо. Вопрос фундаментальный, экзистенциальный. Его задавали уличные философы в кепках, спортивных штанах и длинноносых ботинках, которые представляли философскую школу под названием «гопники». «Ты кто по жизни?» – спрашивал меня кто-нибудь из них, проникновенно глядя в глаза, а остальные, полные жажды узнать ответ, обступали со всех сторон. «Кто я по жизни… Кто я…» – я задумывался и, признаюсь, до сих пор не выяснил, каков правильный ответ на вопрос, над которым бились лучшие умы человечества на протяжении тысяч лет. Только «школа гопников» его знала, но не спешила им делиться.

Вопрос-то «кто я» действительно сложный. Известный американский психолог Альберт Эллис, представитель когнитивно-поведенческого направления в психотерапии, и вовсе считает его «несомненно, бессмысленным и глупым»:

Вопросы «что я делаю», «каковы мои особенности», «какова ценность этого поступка» являются осмысленными, так как они – об особенности, характеристике или поступке, которые можно наблюдать и как-то измерить или оценить… Но если я спрошу себя, «кто я», как я могу ответить на этот вопрос, если не в свете своих особенностей, характеристик и поступков? Как я должен осмысленно ответить на такой неопределенный, неясный, достаточно бессмысленный вопрос?³

Многие люди склонны соглашаться с Эллисом. Действительно, вопрос «кто я» – какая-то невразумительная философская муть. Но так ли это на самом деле и как действительно можно ответить на него?

Есть один эксперимент, предложенный американскими психотерапевтами Джеймсом Бьюдженталем и Ирвином Яломом. Я впервые столкнулся с ним на семинаре по экзистенциальной психологии, который проводил российский психолог Дмитрий Алексеевич Леонтьев. Нам было предложено взять десять маленьких листочков и на каждом написать один ответ на вопрос «кто я». Потом каждый из нас собрал свои листочки в стопку в порядке убывания значимости снизу вверх: внизу – самые важные ответы, вверху – наименее ценные. (Если вы хотите выполнить это упражнение-эксперимент, то проделайте сейчас то же самое, прежде чем продолжите чтение. Впрочем, можно его не выполнять, просто прочитать о нем, но тогда вы его не прочувствуете во всей полноте.) Затем наш ведущий попросил взять верхнюю карточку и поразмышлять над тем, как мы бы себя чувствовали, отказавшись от этой части своего «я». Через две минуты мы убрали карточку в сторону и перешли к следующей. Мы делали это, пока не избавились от всех десяти ответов. Выполняя задание, очень важно не просто думать «что было бы, если бы у меня не было этого варианта ответа», а прочувствовать этот момент, запомнить ощущения. Когда закончатся все карточки, важно прислушаться к своим ощущениям: что-то еще осталось? Что-то еще чувствуется, воспринимается? Потом можно вновь интегрировать с собой эти качества, проделав все в обратном порядке.

Это упражнение на разотождествление нередко вызывает сильные эмоции. Какие ответы дают часто? Описывающие обычные характеристики «я»: мать, отец, брат, сестра, муж, жена, любовник, студент, мужчина, женщина, психолог, банкир, генерал, человек… Иногда встречаются не социальные, а личностные характеристики: жизнерадостный человек, добросовестный работник, теннисист, книголюб, мечтатель… Но так или иначе, большинство вопросов вполне согласуются со словами Эллиса о том, что ответить на вопрос «кто я» можно только в свете своих особенностей, характеристик и поступков.

Эта согласованность сохраняется до тех пор, пока разотождествление не набирает обороты. От первых своих характеристик и особенностей (верхних карточек) отказываться не очень трудно, но чем дальше… Например, на семинаре одной девушке было невыносимо сложно отказаться от такого определения себя, как «я – сексуальная стерва», и после того, как она отложила в сторону эту карточку, в ее душе воцарилась пустота и тоска. Спортивного вида молодой человек «завис» над ответом «я – спортсмен с отличным телом». У всех вызывал ступор отказ от «я – мужчина» или «я – женщина». Кто-то не мог представить себя в отрыве от ролей «мамы» или «сына»… Эксперимент безжалостно отреза́л то, что казалось незыблемой частью «я», жизни человека, оставляя все меньше места для привычного и понятного и погружая в состояние изоляции от всего привычного, что питало и давало опору.

Что же осталось в конце? Кто-то не чувствовал ничего, кроме пустоты и тоски. Кто-то и вовсе не смог довести начатое до конца, остановившись на последнем или предпоследнем определении. Лишь немногие сказали, что в воцарившейся «пустоте» что-то все-таки есть, что-то осталось. Они не могли описать это «что-то», но оно точно было, и попытка описать его упиралась в «это я… но не могу это описать».

Такое «я», не поддающееся описанию, поскольку оно не обладает никакими качественными или количественными характеристиками, но которое можно ощутить, почувствовать, – это тоже экзистенциальное или наблюдающее «я». Но экзистенциальное «я» не только наблюдает за тем, что происходит с нами, – это центр нашего самосознания, при помощи которого мы выбираем указанные варианты идентичности. Это то, что я люблю называть «точкой сборки» личности. Вот что Ирвин Ялом говорит по этому поводу:

Проблема невротика состоит в сомнениях по поводу собственной безопасности, что заставляет его далеко расширять свои защитные ограждения. Иными словами, невротик защищает не только ядро своего существа, но также множество атрибутов (работу, престиж, роль, тщеславие, сексуальные доблести, атлетические возможности…). Фактически люди убеждены: «я есть моя карьера» или «я есть моя сексуальная привлекательность»… Нет, вы – это не ваша карьера, вы – не ваше великолепное тело… Вы – это ваше «я», ядро вашей сущности. Обведите его линией: другое, что остается снаружи, – это не вы; эти другие вещи могут исчезнуть, а вы по-прежнему будете существовать⁴.

Что станет с человеком, если он вдруг перестанет быть, например, банкиром или потеряет базовую опору в виде представления о себе как о преуспевающем человеке? Немецкий миллиардер Адольф Меркле ответил сам себе: не останется ничего. И бросился под поезд, потому что определение «я – успешный бизнесмен» оказалось стержнем его жизни, и когда он во время кризиса потерял сотни миллионов долларов, не осталось ничего, его «я» рухнуло. Не помогли другие, значительно более слабые опоры – например, то, что у него остались немалые сбережения, жена и четверо детей… А что произойдет, если потеряешь не огромные деньги, а любимого человека? Если все твое «я» строится вокруг «я – частичка любимого», то тоже останется пустота, и тогда пойдешь на все, лишь бы с этой частичкой остаться. Многие женщины выстраивают вокруг мужей всю свою жизнь и забывают о прежних увлечениях и занятиях, пытаясь жить интересами мужчины.

Способность ощутить свое экзистенциальное «я» позволяет сохранять устойчивость даже в самые тяжелые периоды жизни, когда значимые составляющие «внешнего "я"» шатаются и падают, выдирая целые куски души.

Кроме того, это позволяет принимать новые образы «я» и добровольно отказываться от старых, отживших свое, трансформировать уже устоявшиеся. Например, перейти от «я – всемогущий родитель, распоряжающийся судьбой своих детей» к «я – старый и мудрый друг для своих взрослых детей» или от «я – юная красавица» к «я – зрелая женщина» (как трудно иногда проходит смена этих «я», и странно может выглядеть шестидесятилетняя женщина, центр «я» которой по-прежнему «я – юная сексуальная стерва»).

В противном случае, если мы теряем ощущение своего экзистенциального «я», то застреваем в ролях. Генерал и дома может остаться генералом, «строя» близких, а не быть мужем и отцом. Помню, дал задание студентам нарисовать семью. Среди всех рисунков нетрудно было узнать нарисованный ребенком военного. Все домочадцы были изображены стоящими строем с вытянутыми по швам руками (стойка «смирно»), отец семейства – во главе шеренги, пусть и не в военной форме. «Папа военный, наверное?» – спрашиваю, и студент с удивлением говорит: «Да… А как вы догадались?»

Наши идентичности – важные составляющие образа «я», это наши опоры. Поэтому речь идет не о том, чтобы от них отказываться или принижать их значимость, а скорее о том, чтобы не сращиваться с ними, чтобы можно было их перестраивать в соответствии с теми процессами, которые происходят во внешнем мире. В гештальт-терапии этот процесс очень удачно, на мой взгляд, называют «творческое приспособление». И это значит не сращиваться до конца, изменять внешнюю идентичность, опираясь на ощущение собственного «я», или принимать нежеланную утрату некоторых составляющих «я». По мере взросления эти роли нарастают на нас, как слои одежды. Например, в юности, когда этих слоев меньше, нам проще знакомиться и заводить друзей (даже попросту сказать «давай дружить»). Чем мы старше, тем больше пафоса и важности, тем сложнее вот так просто обратиться к людям – «ищу друзей». Но мы – не эти «слои одежды».

Так что отчасти прав Эллис: невозможно внятно ответить на вопрос «кто я». Можно только ощутить это. Но часто возникает большой соблазн это ощущение анестезировать, потому что если наше «я» живое, то оно может и болеть.

Замороженная боль

В кабинет психотерапевта часто приходят люди, которых так и тянет назвать «безжизненными». Это ощущение возникает оттого, что они «заморозили» в себе переживания, которые были источником постоянной душевной боли. Иногда эта «заморозка» частично компенсируется за счет интеллекта, и тогда в ответ на вопрос «что вы сейчас чувствуете» следует рассуждение о том, что человек сейчас думает.

– Я думаю о вчерашней встрече с…
– А что вы чувствуете, когда думаете об этой встрече?
– Я считаю, что он неправ!
– Это вы считаете, а что вы чувствуете, когда так считаете?

И иногда следует недоуменный взгляд: «Ничего». Или догадка: «А, вы хотите намекнуть мне, что я должен чувствовать злость?» Живое переживание заменяется интеллектуальной, рациональной деятельностью. Но это еще не самый печальный вариант, иногда весь диапазон доступных переживаний ограничивается словами «нормально», «плохо», «хорошо», «никак».

Можно встретить и людей, попытавшихся отрезать от себя негативные переживания, при этом оставив «хорошие». Я с раздражением отношусь к манере иных людей размещать в соцсетях сообщения с обилием смайликов, эмодзи в виде сердечек и сложенных ручек, призванных свидетельствовать об исключительно доброжелательном отношении ко всем и ко всему. Однако если их собеседник эту доброжелательность не поддерживает, он может столкнуться с мощным катком пассивной агрессии, обвинениями и упреками в «недостаточной позитивности», «негативном мышлении» и тому подобной реакцией, причем свою агрессию люди не замечают в упор. Весь негатив в виде зависти, злости, ненависти, желания доминировать или отвергать, переживаний уязвимости или стыда – все это вытеснено в «Тень», в ту «плохую» часть своей личности, с которой контактировать не хочется и которую легко обнаружить у кого угодно, кроме себя. Один из моих коллег раздраженно называет такое явление «ложным жизнелюбием». Жизни, кстати, в этом «жизнелюбии» мало – это маска, за которой скрыто огромное количество посаженной под замок энергии.

На сильнейшем избегании определенных эмоциональных состояний частично основано то, что в клинической психологии и психиатрии называют расстройствами личности (или расстройствами адаптации). Некоторые мои коллеги, уходя от чрезмерной патологизации человеческих особенностей, используют более точное определение: «стиль присутствия в контакте». Контакт в нашем случае – это взаимодействие людей друг с другом, то есть люди, избегающие встречаться с определенными эмоциональными переживаниями, будут вести себя в общении так, чтобы не испытывать эти переживания. Поэтому, когда мы говорим о «стилях присутствия в контакте», речь необязательно идет о расстройстве в клиническом смысле, а еще и о том, чего люди привыкли избегать в рамках «нормы» (что бы ни подразумевалось под этим словом). Так, для человека, обладающего нарциссическим стилем присутствия в контакте, невыносим стыд и все, что с ним ассоциируется (например, ощущение уязвимости или слабости), и личность может деформироваться вплоть до нарциссического расстройства, чтобы свести встречу с этими переживаниями к минимуму.

При пограничном стиле присутствия в контакте человек избегает близости: одновременно и жаждет, и ужасно боится столкнуться с отвержением – настолько сильно, что или сам заранее отвергает тех, кто ему дорог, или до самоотречения пытается добиваться близости и удерживать ее, избегая любых намеков на «неблизость». А уж если эти намеки появились (реальные или мнимые), следует эмоциональный взрыв.

Люди с шизоидным стилем присутствия в контакте не могут никому доверить заботу о себе, их чувство безопасности в детстве было нарушено так сильно, что человек стремится стать полностью самодостаточным и независимым, тоскуя, однако, по состоянию доверия и безопасности в отношениях.

Примеров может быть больше, но главная мысль, которую я ими иллюстрирую, – люди идут на усечение спектра переживаемых чувств, если те причиняют сильную душевную боль. Жизненный тонус, витальность (то есть уровень энергии в человеке) от этого снижается, и нередко очень сильно, но зато боль затихает или вовсе перестает ощущаться – как при анестезии. Как сказала моя коллега о людях, которые сталкиваются с тяжелыми эмоциональными проблемами и не могут их преодолеть, «это не их вина, это их беда». Эти же слова я обращаю и к себе, когда сталкиваюсь с собственными обостренными реакциями, о которых потом сожалею, на какие-то внешние триггеры: «Это не моя вина, это моя беда», – и как будто к моей душе прикасается нечто легкое и нежное, смягчая остроту реакции и возвращая способность к рефлексии.

Для людей, которые сталкивались с разрушительными последствиями очень сильных чувств, также характерно относиться к эмоциям и чувствам как к помехам, мешающим жить.

Эти сильные чувства могли, например, демонстрировать их родственники с психическими нарушениями, которые взрывались аффективной яростью из-за собственной тревоги или подозрительности. Так, ребенок, наблюдая неконтролируемую истерику взрослого из-за пролитого чая, приходит к выводу, что эмоции – это страшно и разрушительно (в силу возраста не понимая, что дело не в эмоциях, а в психическом состоянии человека, который их проявляет).

Бояться неконтролируемых эмоциональных реакций, аффектов, могут и солдаты с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР), при котором характерны флешбэки и очень острая реакция на звуки или образы, напоминающие войну. Как, впрочем, и другие люди, получившие психическую травму. Только важно не путать в этом случае психическую травму и просто сильные негативные эмоции, обусловленные каким-то событием, которые в обычных разговорах также называют травмой.

Психическая травма возникает вследствие того, что человек из-за какого-то чрезвычайного события (кратковременного или же длительного, например домашнего насилия) столкнулся с эмоциональными переживаниями такой интенсивности, что его психика не смогла с ними справиться и прожить, принять ситуацию. В результате в душе человека образуется эмоциональная непереносимость всего, что так или иначе связано с травмирующим событием, – человек «проваливается» в непрожитые эмоции, снова и снова переживая тот страшный стресс, с которым столкнулся, и – что очень важно подчеркнуть – не находя выхода из этой утягивающей на самое дно воронки. Никакого просвета, только мрак и ужас.

Поэтому совершенно неудивительно, что у людей формируется поведение, помогающее избегать как ситуаций, напоминающих травматичную, так и сильных, интенсивных эмоций. При этом никто из «здоровых» людей не застрахован от получения психической травмы – вероятность ее зависит от многих факторов, а наличие не может характеризовать человека как «слабого». Душевный надлом так же возможен, как и перелом костей.

А может, оно и к лучшему? Заморозить то, что болит, и продолжить жить с анестезией? Ну да, полуживыми, но зато без этого перманентного страдания! В качестве временной меры – да, это возможный способ себе помочь. Как при зубной боли или переломе. Однако если при повреждении тела оно при должном уходе может само восстановить свою целостность, с психикой дело обстоит сложнее.

Психическая боль, как я уже упоминал, не локализована в какой-либо части тела, она разливается повсюду, не давая покоя, и анестезировать ее не так-то просто – обычно это возможно при полной «отключке» каких-либо состояний. Если бы мы так обходились с физической болью, пришлось бы отключать саму возможность переживать это ощущение, а не только его локализацию в определенном участке. И онемение охватывает не руку/ногу/зубы, как бывает при местной анестезии, а все тело человека. То же происходит и с душой. И жизнь теряет всякий смысл.

Когда клиент впервые приходит к психологу или психотерапевту, то приносит с собой привычные способы контактирования с другими людьми. А точнее, способы избегания подлинной, эмоциональной и искренней встречи, так как когда-то он очень сильно обжегся (и не один раз), и теперь вместо открытости демонстрирует защиту.
Например, люди с выраженными нарциссическими чертами приносят с собой обесценивание. Кто-то его вываливает сразу. Помню, как однажды клиент, пришедший на первую встречу, расположившись на стуле, заявил: «Я тут посмотрел и думаю, что зря пришел… Как-то тут у вас не так… Дешево все тут. Да и вы какой-то слишком молодой». Кто-то сначала пытается очаровать психолога, говорит «вы мне показались наиболее заслуживающим доверия», «я читал ваши статьи», но вслед за очарованностью неизбежно приходит разочарование, иногда нескрываемое. Следуют уколы, даже попытки учить, как правильно с ним работать. То же самое клиент делает и за пределами кабинета психотерапевта. В основе этой нарциссической преграды, стены между клиентом и терапевтом, спрятано много «замороженного» стыда, при приближении к которому защита становится все активнее.
Замкнутые, шизоидные клиенты, боящиеся, что им придется жертвовать тем, что им дорого, в обмен на близость, привычно воздвигают стену отчуждения между собой и тем, к кому пришли за помощью, одновременно тяготясь этого отчуждения. Обычный парадокс человеческого существования. Тревожные люди приносят с собой тягу к контролю, которая может проявляться в дотошном расспрашивании психолога о том, что он будет делать и зачем. Или в постоянной потребности получать подтверждение, что они «нормальные». «Параноики» ищут в психологе союзника в борьбе с разного рода жизненными угрозами, и несогласие воспринимается как предательство. А жаждущие одобрения и принятия с самого начала изо всех сил пытаются быть хорошими и правильными клиентами, игнорируя свое состояние (в том числе недовольство психологом).
Кто-то, сгорая от стыда, извиняется за то, что побеспокоил психолога своими мелкими проблемами, ведь «наверняка к вам приходят люди с гораздо более серьезными ситуациями». И это ощущение бывает принесено из «большого мира», в котором ты – никчемный и ничего не значащий, а вокруг множество более важных людей…
Все особенности наших контактов с другими, мешающие нам, – следствие того, что когда-то мы приняли решение «заморозить» ту нашу часть, которая очень уязвима и болит, и выстроить вокруг нее систему защит, позволяющую не раниться. Да, это избегание, но кто мог нас ранее научить обходиться с болью как-то иначе?

Энергия жизни

Помните глубоко субъективное ощущение, когда вы чувствовали себя по-настоящему живыми? Перебирая подобные моменты, я ловлю себя на мысли, что это не только мгновения счастья. Живым и свободным я себя ощущал и тогда, когда разрешал себе плакать от отчаяния и горя. Переживал неудачи, искал поддержку, честно признаваясь как себе самому, так и людям, к которым обращался за помощью, что мне сейчас трудно. Когда, замирая от волнения, говорил о своей уязвимости, признавался в любви или просто в теплых чувствах (а это бывает даже сложнее, чем выражать неприязнь). Когда разрешал себе открыто злиться и выплескивать гнев, не зажимая его из страха «как бы чего не вышло», «что подумают люди, как я буду выглядеть в их глазах» (такого, увы, в моей жизни было немало). Живым я ощущаю себя, когда мне доступен весь спектр переживаний от отвращения и ненависти до любви и нежности и они текут через мой организм, находя хорошие и не очень (увы) формы выражения.

Мне нравится образ энергии жизни, предложенный экзистенциальным психотерапевтом Эмми ван Дорцен⁵. Это напряжение между полюсами. Она говорит о том, что вся человеческая жизнь умещается между полюсами: доминирование – подчинение, брать – давать, принятие – отвержение, идентификация – отчуждение, уверенность – сомнение, сила – слабость, безопасность – уязвимость и т. д.

Напряжение между этими крайностями и создает энергию жизни. Как электрический ток перетекает от одного полюса к другому, так и энергия жизни «плещется» между полюсами жизни, и попытки заблокировать или «приглушить» какой-либо полюс приводят к остановке этого движения или утрате в нем энергии. Это отражается и в теле: голос становится глухим и безжизненным, тело – жестким и напряженным или вялым и апатичным, мимика – тусклой и скупой. Эмоциональная жизнь застывает, становясь плоской.

На физическом уровне мы тоже можем наблюдать нечто похожее: в частности, наше тело и мышцы «заряжаются» потенциальной энергией, кровью и кислородом тогда, когда мы выдыхаем, расслабляемся, отпускаем напряжение, а не когда они хронически напряжены и зажаты. Совершая усилие, мы разряжаем накопленную в состоянии относительного покоя и расслабленности энергию.

Вечный парадокс и диалектика жизни: чтобы обрести уверенность, нужно разрешить себе быть неуверенным – тогда нет необходимости прятать это состояние, и тревоги становится меньше. Чтобы быть смелым, надо разрешить себе чувствовать страх. Часто мы думаем: «Когда я перестану бояться, я это сделаю». Но самые смелые люди, которых я знаю, – не те, которые не боялись и действовали, а те, которые боялись, признавали свой страх – и действовали. И именно благодаря этому становились храбрыми. Мы одновременно и храбрые, и трусливые, а не или-или.

Невозможно достичь успеха, если не позволяешь себе провалов даже на уровне мыслей и переживаний, не говоря уже о реальных неудачах. Чтобы поступать адекватно и разумно, важно осознавать свою способность быть неадекватным и «безумным». То есть помнить ситуации, в которых мы несли чушь, теряли над собой контроль (не только под воздействием алкоголя, но и под влиянием эмоций), делали нелепые выводы из неверных предпосылок (как это часто происходит, например, при ревности).

Хорошими лидерами часто становятся те люди, которые знают, что такое подчинение и связанные с ним переживания, а не боятся его как огня, изображая свирепых доминаторов и боясь допустить даже намек на мягкость и уважение к подчиненным.

Способность человека быть добрым включает в себя и признание того, что он может быть злым и жестоким, – знание об этой своей изнанке помогает лучше понимать и себя, и других.

Люди, которых мы воспринимаем как красивых, это нередко те, кто приняли свои особенности. Они не прячутся, они двигаются свободно и раскованно, их плечи расправлены и голос звучит легко и свободно, а смех открыт и не зажат. И это не потому, что они красивые, – наоборот, они воспринимаются как красивые потому, что так ведут себя. А люди внешне привлекательные, но ненавидящие свое «уродство» (зачастую существующее только в их воображении), нередко напряжены и испытывают ужас при мысли, что кто-то заметит их несовершенство. И от этого их красота блекнет, теряя естественность и непринужденность.

Если вы боитесь, что, приняв свои «темные» стороны (то есть не одобряемые общественной моралью), будете всегда лгать, проявлять жестокость, демонстративно вести себя наперекор всем, то это опасение, на мой взгляд, напрасно. Во-первых, ваши неприглядные черты так или иначе все равно иногда проявляются – зачастую в самых неожиданных ситуациях. А во-вторых… Наиболее жестокие агрессоры как раз не ощущают себя таковыми, у них всегда готово оправдание: «меня спровоцировали», «это была ложь во благо», «я хороший, это жизнь такая» и т. д. Принятие своих темных сторон означает, что мы можем быть внимательными к их проявлению и в случае, когда все-таки совершили что-то не очень достойное, учиться признавать свою ответственность. Ведь достоинство человека не в совершенстве и отсутствии недостатков, а в том, как он с ними обходится.

Принятие не означает оправдание, оно значит «я знаю, что такое во мне есть». Человек, считающий себя, например, очень скромным и непритязательным, может жаловаться на это, но в глубине души гордиться своей скромностью, упиваться ею, так как она дает ему превосходство над другими, «слишком высокомерными». Вытеснение «неправильной» гордыни не дает ему свободнее уходить от ложной скромности, разворачивать энергию, которая скована образом крайне непритязательного человека.

Давать ли волю внутренним драконам – это наш выбор, и лучше бы мы были с ними хорошо знакомы. Так их проще приручить, но уничтожить – нет, не получится.

И еще: речь идет не о том, что нужно постоянно метаться между различными полюсами. Жизнь находится между крайностями, лишь изредка сдвигаясь к полюсам. Но именно принятие этих полюсов и приводит нашу психику в подвижное состояние, а движение, как мы знаем, это жизнь (даже слова «эмоция» и «мотивация» имеют в основе своей латинское слово motus, означающее «движение»). Энергия, которая тратилась на избегание или самообман, высвобождается для движения.

Жизнь не должна и не может быть всегда легкой и счастливой, в ней есть весь спектр переживаний, она течет в моменты как величайшего счастья, так и страшных провалов и горя.

Одна из целей психотерапии как раз заключается в том, чтобы восстановить поток переживания жизни во всем его диапазоне, от гнева и горя до радости и любви. Даже если это означает, что иногда нам придется переживать боль – неотъемлемую часть жизни, будь то жизнь тела или души.

Итак, быть живым (в психологическом смысле) значит иметь возможность пропускать через себя все те переживания, которые рождаются у нас в ответ на происходящее во внешнем мире и внутри нас, и преобразовывать их в действия, если есть такая необходимость. Жизнь – это постоянный обмен с окружающим миром: ты мне – вызовы, впечатления, вещи, я тебе – ответы, эмоции, дела. Позволю себе процитировать фрагмент книги Джеймса Бьюдженталя с очень подходящим названием «Наука быть живым». Эти строчки уже много лет неизменно вызывают у меня сильный душевный отклик и как нельзя лучше иллюстрируют мои слова:

В каждом из нас тлеет пламя, которое может разгореться. Нас постоянно преследует жажда жизни. Сколько бы нас ни учили сокращать, коверкать и коренить наше бытие, что-то внутри нас стремится расширить горизонты, чтобы обеспечить себе пространство для роста и развития. Нас пугает цена этого роста, мы боимся тех открытых пространств, которые наш взор иногда обнаруживает вокруг; хотим закрыть глаза на собственные возможности.
Изменение, бесконечное изменение. Языки пламени пляшут, обретая причудливые формы, изменяются снова и снова. Мы боимся огня, но мы состоим из него. Мы не можем сопротивляться ему; мы можем лишь ему соответствовать. Когда мы, наконец, покоримся ему, то испытываем облегчение и блаженство. Быть по-настоящему живым значит быть приговоренным к постоянному развитию, бесконечному изменению. Быть по-настоящему живым значит найти свою идентичность в этом изменчивом процессе, зная, что огонь уничтожит любые стабильные структуры, которые мы будем пытаться построить.
Желания и потребности – горючее для пламени жизни. Мы можем существовать без желаний не больше, чем огонь может гореть без топлива. Если мы хотим жить как можно более полной жизнью, следует как можно более полно знать свои желания и потребности. Мы состоим из пламени, и его танец – танец нашей жизни⁶.

Мы – огонь, но, к сожалению, одна из самых распространенных и одновременно понятных реакций на столкновение с экзистенциальными вызовами жизни – притушить пламя, чтобы эти вызовы нас не заметили и не настигли.

Глава 3
Как встречаться с душевной болью

Хорошо, скажете вы, мы – огонь, чувства, переживания, и чтобы чувствовать себя живым, важно не гасить это пламя. А что же тогда делает эти чувства настолько тяжелыми, что мы все-таки стремимся их пригасить или вовсе потушить? Что превращает простое чувство в ужасную боль?

Как страдание становится невыносимым

Я много раз слышал восклицания вроде «Я этого не переживу!», «Я не могу этого терпеть!», «Сколько можно быть в одиночестве, я устала, я целый месяц (год, годы) остаюсь одна!» Люди говорят о непереносимости каких-то состояний и переживаний. Мне, например, хорошо знаком такой сильный стыд, когда после какой-то неудачи все пространство словно схлопывается в черную дыру и остается только ощущение собственного ничтожества, отчаяние от бессилия что-то сделать с ним, мучительно тянущая тоска в груди, чувство бесполезности и бессмысленности своего существования. После этого не хочется даже думать о действиях, которые вызвали этот провал.

Для других людей непереносимым может оказаться чувство вины. Сталкиваясь с этим чувством, они испытывают дикую тягу начать искупать свой грех, готовность чуть ли не в ногах валяться, лишь бы получить прощение-искупление и сбросить с груди, спины и головы этот неимоверно тяжелый камень, притягивающий тело к земле.

Есть люди, у которых неконтролируемый, беспредельный страх перед внезапной смертью разворачивается в паническую атаку, в которой даже вздохнуть тяжело, и не за кого ухватиться, не к кому обратиться за помощью.

А еще для кого-то самым страшным будет тягостное одиночество, которое перерастает в дикую тоску, когда кажется, что невозможно вернуться обратно в пустой дом, и ощущается желание во что бы ни стало кого-то найти, иначе будешь выть от отчаяния и тоски на луну: ты один или одна во всей Вселенной!

Все эти состояния становятся невыносимыми, если в них происходит полное слияние человека с его переживанием, погружение в него с головой – прямо как в младенчестве, когда у нас нет вообще никакого опыта, кроме непосредственного восприятия происходящего здесь и сейчас. Из-за этого человек утрачивает контакт с любыми опорами, используя которые он мог бы выдержать сильное горе, страх отвержения, нарциссический стыд, тягостную вину и многое другое. То есть если с головой погружаешься в чувство, происходит следующее.

Утрата контекста происходящего. Все наши чувства связаны с конкретными ситуациями, случившимися в прошлом или настоящем. Но аффект может оказаться настолько сильным, что мы утратим понимание того, что́ именно переживаем и по какому поводу: «Просто все очень плохо». В этом случае теряется как само чувство, так и понимание ситуации, которая его вызвала.

Если мы не можем точно назвать объект или ситуацию, вызывающие те или иные чувства, это не означает, что их нет, – просто их очень трудно разглядеть, выделить. Но пока объект наших переживаний не выделен из общего фона разномастных переживаний, чувств, событий, процессов, мы ничего не можем сделать с ним и, следовательно, с ситуацией. И тогда чувство нарастает, оно начинает существовать «само по себе», двигаться по кругу (кому из нас не знакома эта нисходящая спираль мыслей и чувств!). «Мое выступление сегодня провалилось… Что думали зрители? Это позор. Я никогда не смогу от него отмыться. Люди наконец-то поняли, что я собой представляю; ничто, ноль без палочки, пустышка, самозванец. Ужасно… Выходить на улицу невозможно. Такое ощущение, что все вокруг уже знают».

Когда мы перестаем понимать, что это за чувство и реакцией на какое событие или на какие мысли оно является, происходит следующий этап превращения этого состояния в невыносимое.

Утрата ресурсов совладания с ситуацией. Дело в том, что если теряешь из виду нечто конкретное, вызывающее чувство, то становится крайне проблематично хоть что-то с этим сделать. Словно очутился в густом тумане, где вообще ничего не видно и непонятно, куда идти или за что хвататься. Если оказался глубоко под водой, самое главное – определить, где поверхность, а человек, которого «накрыло», становится похож на водолаза на глубине в полной тьме, потерявшего ориентацию и не понимающего, где верх, а где низ, и неясно, куда плыть, чтобы выбраться. Представили его ощущения? А ко всему этому добавляется еще один момент.

Исчезновение временно́й перспективы («это состояние – навсегда»). Сильным негативным переживаниям нередко сопутствует ощущение того, что нынешнее состояние будет вечным и никогда не закончится. То есть это та же утрата берегов и ориентиров, только во времени, а не в пространстве. «Я одинок, и мне кажется, что это навечно», «он умер, и мое горе будет всегда таким же сильным», «я полное ничтожество, и мне уже не исправить эту ситуацию», «она никогда меня не простит, я всегда буду виноват», «эти переживания всегда будут такими же сильными и болезненными, как сейчас».

Часто мы боимся не одиночества, а того, что оно не закончится. Не неудачи как таковой, а того, что она окончательная, другого шанса не будет. Не размолвки с близкими, а того, что мы больше никогда не будем смеяться вместе. Наш ужас часто сконцентрирован на вечности. На слове «навсегда». Например, если, поссорившись с близким человеком, вы ощущаете, что это можно исправить, что вы помиритесь и будете вместе, это делает конфликт вполне переносимым. А если после каждого конфликта у вас возникает страх, что это окончательно, в последний раз, и дальше – только разрыв… Вот тогда становится очень тяжело.

Вот он, контекст непереносимых переживаний: «непонятно, что происходит», «с этим никак не справиться», «это навсегда». Человек зависает в полном «ничто», в пустоте, в непроглядном белесом тумане или под чернейшей водной толщей, и непонятно, что делать и куда бежать. Он вне времени и пространства. Его накрывает паника, и, как следствие, он совершает импульсивные действия по принципу «нужно сделать хоть что-нибудь». Эти действия напоминают скорее метание в панике по палубе тонущего корабля, чем что-то осмысленное.

Непереносимый страх одиночества толкает к импульсивным знакомствам, скольжению по людям и событиям. Стыд – на отчаянные попытки как-то восстановить самоуважение (в том числе и за чей-то счет) или даже на самоубийство, если первое недоступно. Вина – на автоматическое, импульсивное оправдание или самоуничижение. Горе и боль оттого, что нас бросили, толкает к бутылке или заставляет делать попытки «взять себя в руки» и т. д. Главное – хоть что-то сделать, чтобы не чувствовать, не «зависать» в этой абсолютной пустоте и мраке, безысходности и отчаянии. Отсюда и вопрос, который задает психологу на первой психотерапевтической сессии клиент, охваченный сильной тревогой:

ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ? ПРОСТО СКАЖИТЕ, ЧТО ДЕЛАТЬ, ЧТОБЫ ЭТОТ УЖАС ПРЕКРАТИЛСЯ!

Вопрос хороший, но он опережает другой, который должен быть задан раньше:

А ЧТО, СОБСТВЕННО, СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?

Нередко бывает, что, когда разберешься, что́ с тобой творится, осознаешь, куда и зачем тебя несет «взбесившаяся» психика, ответ на вопрос «что делать» даже и не возникает – он очевиден, и следует решить вопрос «как это сделать». Вишенкой на торте становится превращение эмоциональной боли в страдание. И это не одно и то же.

Боль, как уже говорилось, неизбежный спутник нашей жизни, как те же ушибы, ссадины и травмы. Она сопровождает наши личностные изменения, кризисы роста и потери. Когда я пишу эти строчки, моя старшая дочь готовится сдавать ЕГЭ и затем поступать в университет в другом городе, и моя жизнь скоро сильно изменится, многое станет другим в устоявшемся семейном быте, и мне иногда бывает больно при мысли о том, что что-то хорошее в моей жизни исчезает навсегда – как детство дочки.

А вот страдание – совсем не обязательный спутник боли. Под страданием я понимаю негативную или избегающую реакцию на собственную эмоциональную боль. Если, например, вы шли и упали, то можете чувствовать, с одной стороны, просто физическую боль от падения, а с другой – злость на себя за то, что упали («где были мои глаза!»). К этому можно добавить еще и стыд, если ваше нелепое падение увидели прохожие (и особенно если, не дай бог, засмеялись). Злость и стыд превращают простую боль в страдание. А можно еще все усложнить и начать стыдиться того, что вы на себя злитесь и стыдитесь, – ведь «психологи говорят, что нужно себя принимать и любить!» Боль в нашей жизни неизбежна, а вот страдание опционально.

Психологическое просвещение нередко играет злую шутку с людьми. Сейчас культивируется образ «здоровой» или «зрелой» личности. Мы можем узнать, что наши постоянные самооправдания – «признак инфантильности», и когда в очередной раз ловим себя на каком-то «неправильном» поведении, то начинаем ругать за то, что вообще испытываем то или иное чувство в ситуации, когда его быть не должно: «Что ты расстроился? Все нормально же» Подобное «утешение» часто не помогает прожить грусть, а добавляет к ней еще и стыд: «А правда, что это я из-за таких пустяков расстраиваюсь? Что-то со мной не так».

Особенно часто страдание добавляется к переживанию душевной боли тогда, когда проживаемая эмоция относится к числу «запретных» или «неправильных». Например, заметили в себе черную зависть к кому-то, и помимо самой зависти будете еще и переживать из-за того, что ее испытываете. Стыдно обижаться – обижаются ведь только «инфантилы». Люди, которые на рациональном уровне разделяют идеи бодипозитива (принятия своего тела таким, какое оно есть), могут испытывать отчаяние и злость из-за того, что не могут принять свое тело, как бы ни убеждали себя, что «любить себя» – правильно. Мужчинам очень стыдно плакать и жаловаться, и они часто начинают глушить боль алкоголем, переводят ее в агрессию или в саморазрушительное поведение.

Страдание как усиление нашей боли возникает не только тогда, когда мы наказываем себя за какое-то болезненное переживание. Еще одним источником страдания становится способ, при помощи которого мы пытаемся приспособиться к тяжелым или травмирующим переживаниям и ситуациям.

Когда люди приходят ко мне на консультацию или на длительную психотерапию, они приносят с собой и свой способ существования в контакте – те самые «панцири», о которых я упоминал выше. А эти «панцири» не только защищают, но и страшно «натирают», давят на душу и тело.

Допустим, вас воспитывали очень требовательные, нарциссичные родители. Единственным способом спастись от постоянной критики (от которой больно и стыдно) было стараться изо всех сил соответствовать их ожиданиям. Либо по-настоящему, либо притворяться, в том числе и прямо лгать. Делай что угодно, лишь бы не видеть этого разочарования на лице матери, ее поджатых губ, укоризненно покачивающего головой отца: «Эх ты, а мы-то на тебя надеялись…»

Постепенно может сформироваться ваш собственный способ взаимодействия с людьми (иначе говоря, способ присутствия в контакте). Вашей задачей будет соответствовать ожиданиям более-менее значимых собеседников. Если вам покажется, что мне, психологу, очень хочется видеть ваши успехи, вы будете от сессии к сессии рассказывать, как у вас все замечательно или как вы отлично справляетесь (благодаря моим советам, разумеется) с возникающими трудностями. И будете это делать не потому, что вы какой-то ужасный обманщик. Просто впечатавшийся в душу страх кого-то разочаровать (и испытать сильный стыд) будет диктовать привычную линию поведения, выработавшуюся в результате адаптации во взаимоотношениях с родителями. А в глубине души вы будете переживать и страдать от одиночества и неузнанности.

Таких способов присутствия достаточно много, у них есть свои нюансы. Некоторые клиенты с самого начала пытаются внушить психотерапевту страх и трепет (чтобы он не увидел их собственный страх унижения). Кто-то все время пытается быть веселым и позитивным и не может поделиться своим горем. Кто-то хочет впечатлить и заворожить и страшно переживает, что это не получается. Кто-то очень боится проявить эмоции и пытается «сразу перейти к делу» и получить краткие инструкции. А кто-то, наоборот, тонет в страдании, потому что когда-то только с помощью слез на грани истерики мог «достучаться» до эмоционально холодных близких.

И тут возникает парадокс. Такие способы присутствия в контакте, в прошлом помогавшие хоть как-то адаптироваться к особенностям родителей, в конце концов сами причиняют страдание. Как минимум они не позволяют устанавливать доверительные отношения или же стремительно их разрушают. Они как старая обувь, которая когда-то была удобной и помогала вам ходить по земле, усыпанной острыми камнями; но вот вы выросли, а обувь осталась прежней, и давит, и натирает до крови. Снять ее страшно (вдруг снова будет очень больно!), а чем и как заменить, вы не знаете. Так и получается, что стратегии поведения, помогавшие когда-то налаживать контакт со значимыми взрослыми и избегать встречи с наиболее тяжелыми чувствами, превратились в личностные особенности, от которых люди страдают в зрелом возрасте.

Третьим источником страдания является простая мысль:

ТАК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО!

То есть неудачи, провалы, ошибки, боль воспринимаются не как неизбежная часть естественного течения дел (в грубом варианте я называю это «дерьмо случается»), а как некая аномалия. Мол, если бы я постарался как следует или был предусмотрительнее, этого бы не случилось. Как будто мир по определению совершенное место, в котором все идеально отлажено, и если бы мы играли в точности по его правилам, обошлось бы без боли вообще. Сам факт принятия того, что нечто плохое в жизни просто есть, даже без наших усилий, и что даже бездействие не избавляет нас от боли (и само по себе является неудачей и ошибкой), снимает существенную часть страдания, замешанного на аутоагрессии.

Ксению терзало бесконечное чувство вины. Появилось оно еще в детстве, когда она должна была следить за младшим братом, и если он падал и раздирал коленки, отец ее ругал, а мама разочарованно вздыхала. Потом она мучилась виной за то, что не смогла помирить двух своих подруг – точнее, даже за то, что не смогла предотвратить ссору. Чем старше она становилась, тем больше у нее появлялось причин себя ненавидеть. Она не справлялась со множащимися вызовами жизни, постоянно что-то шло не так, и она безумно устала бороться с этим. Апогеем несчастий стали проблемы в отношениях с мужем – а ведь эти отношения казались ей совершенно беспроблемными, она с мужем всегда обо всем договаривалась, они жили в любви и согласии. И вдруг начались ссоры. «Что я опять не так сделала?» Рядом с ней, кстати, легко можно было почувствовать себя безответственным – ответственность за любую проблему Ксения решительно брала на себя.
– Ксения, это совершенно естественное явление – разодранные коленки у детей. Неизбежное.
– Почему неизбежное? Это результат недосмотра родителей или того, кто следит за ребенком.
– Ты помнишь себя, когда ты падала?
– Да. Я часто падала.
– Родители смотрели за тобой?
– Да, и очень внимательно.
– Тогда как они должны были следить за тобой, чтобы ты ни разу не упала?
– Ну так это я была невнима… – и тут Ксения осеклась, на ее глазах выступили слезы.
– Блин. Мне себя вдруг жалко стало. Ну очевидная же штука… Получается, что и в этой ситуации была виновата я, а не родители, которые недосмотрели. Всегда я.
– Мне кажется, здесь есть еще один момент. В истории с разодранными коленками вообще нет виноватых.
– Но кто-то же недосм… – Ксения снова запнулась, но на этот раз рассмеялась:
– Кажется, я поняла твой вопрос. Чтобы я не поранилась, родители должны были вообще запретить мне бегать и постоянно держать меня за руку. И то без гарантии, что я обо что-то не споткнусь.
– Если ты бегаешь, ты можешь упасть, и это естественно. Можно посмотреть еще шире: сам факт, что ты ходишь на двух ногах, уже предполагает возможность падения.
Ксения глубоко вдохнула и медленно выдохнула, как будто выпуская из себя что-то, долгое время ей мешавшее. Мы уже давно ходили вокруг да около, обсуждая ее бесконечную вину, и вот наконец лучик осознания пробился в душу Ксении и высветил простую истину, которая была скрыта от нее (да и от меня в свое время она тоже очень удачно пряталась).
– Получается, что если находишься в отношениях с мужчиной, сложности неизбежны, это не чья-то недоработка…
– Да, и в моей семье тоже случались кризисы, и на работе, и в отношениях с клиентами. Случались и будут случаться как следствие того, что мы – живые люди. «Недоработкой» может быть то, как мы реагируем на кризисы, а не то, что они вообще происходят. Поэтому можно не винить себя за то, что случилось неизбежное, – нам хватит переживаний по поводу самих проблем, которые непременно еще будут.

Что помогает пережить эмоциональную боль

Как помочь себе в ситуации сильной эмоциональной боли, приправленной еще и страданием? Тема большая, и частично я буду об этом говорить в других частях книги (особенно там, где речь пойдет о несовершенстве), но хочется обозначить несколько важных моментов уже здесь, чтобы была хоть какая-то опора под ногами. Итак, если вас с головой захлестывают какие-либо сильные эмоции (страх, отчаяние, стыд, вина и т. д.), важно следующее:

Возвращение в «здесь и сейчас». Сильные эмоции словно уносят нас в особую реальность, где восприятие искажено болью и мы перестаем чувствовать собственное тело и замечать всё, что происходит вокруг (наиболее характерный пример – паника). Для начала можно «вернуться в собственное тело» – заново его ощутить. Лучше ощутить свои ягодицы, сидящие на чем-либо. А потом и все тело. И еще – собственное дыхание, это тоже очень важно. Когда нас «уносит», мы забываем о телесных ощущениях, а именно они «заземляют» и позволяют осознать реальный источник переживаний – наш организм.

Возвращая чувствительность своему телу, мы начинаем ощущать эмоции как конкретные телесные проявления. Например, стыд – как ощущение провала в груди. Вину – как тяжесть на груди, плечах и шее, из-за которой трудно дышать. Страх – как обжигающий комок в животе или слабость в руках и ногах и т. д. Это уже не глобальная вселенская катастрофа, а физическое явление. Если удается воспринять эмоцию как конкретный процесс в теле, это отлично, потому что происходит «присвоение чувства». То есть мы осознаем, что то, что сейчас переживаем, не окончательно, не фатально и не требует немедленного реагирования (с соответствующим резким возрастанием тревоги), это только субъективное переживание, отражающее наше восприятие ситуации. Переживание обретает границы и контекст (не «все рушится, и мне больше нет смысла жить», а «мне больно, но это пройдет»). Важно только при этом активно дышать, не задерживать поток воздуха. Дыхание является основой любого процесса «возвращения в тело».

Затем важно оглядеться и ответить на вопрос «Где я нахожусь и что происходит?» Увидеть комнату или улицу, проходящих мимо людей; услышать звуки. Это тоже помогает рассеять тотальный туман и вернуть себя в реальный мир из засасывающей воронки страдания. Если бы меня прямо сейчас накрыло какое-то сильное и тяжелое переживание, я мог бы начать проговаривать что-то вроде: «Я здесь. Передо мной монитор. Клавиатура ноутбука по ощущениям бархатисто-гладкая и теплая, так как я уже давно по ней стучу пальцами. Нога затекла. Вот полка с книгами. Луч из окна освещает часть стены. Гудит включенная и не совсем исправная колонка – пока не выключу, она так и будет фоном раздражающе гудеть… Ногам холодно. Я в своей комнате».

Частая история на приеме: приходит человек, усаживается в кресло и сразу начинает что-то рассказывать. Тело напряжено, взгляд блуждает, в глаза не смотрит, в речи нет пауз, голос сдавлен, дыхание едва заметно (поверхностное). Он даже не успел со мной познакомиться и чуть-чуть освоиться, как это обычно бывает при контакте с новым человеком. Буквально все в его поведении подчинено одной задаче: не почувствовать то переживание, которое застыло в этом негибком, жестком теле. Сознание, охваченное тревогой, где-то витает: он постоянно перебирает проблемы на работе, семейные проблемы, переживает из-за будущего или прошлого – находится где угодно, но только не в моем кабинете. И когда удается его прервать и обратить его внимание на то, в каком он состоянии сейчас передо мной находится, спросить что-то вроде «Вы в порядке?», наружу может вырваться давно сдерживаемое рыдание – выражение боли, с которой ему так не хочется иметь дело.

Распознавание и принятие чувств, которые вы переживаете. Первый шаг на этом пути – разрешить своему чувству быть. Не бороться с ним, не отвлекаться, а позволить ему течь, отмечая, как это состояние отражается в теле. Очень важно связать данный эмоциональный процесс в теле с конкретной (!) ситуацией. Не обобщенно («я ужасно одинока, потому что мужчины на меня не смотрят, а не смотрят потому, что со мной что-то не так»), а конкретно («я ужасно расстроена из-за неудавшегося свидания»). «Мне стыдно из-за того, что мероприятие, которое я организовал(а), провалилось», а не «моя карьера закончена» или «я ничтожество».

Иными словами, когда мы можем от тотального обобщения («всё», «всегда», «никогда», «навсегда» и т. д.) перейти к связке «чувство – конкретная ситуация», мы снижаем уровень своего ужаса, так как реальность становится не такой страшной. Проблему отношения к себе это еще не решает, как и не устраняет внешние трудности, но позволяет уже чуть более здраво рассуждать и понимать, что́ с нами происходит.

Склонность к обобщениям – один из багов человеческого мышления, который существует в нашем мозгу по умолчанию, и она не связана с окружающей реальностью. Иными словами, психика в любой непонятной ситуации автоматически, без нашей на то воли, делает такие обобщения – на всякий случай. Ведь наш эмоциональный комфорт вообще не в приоритете у эволюции, организму главное – выжить, а будет ли он при этом хорошо себя чувствовать, неважно. Размножаться и передавать гены можно и в плохом настроении.

Нередко можно столкнуться с представлением, что принятие – это безоговорочная и безусловная любовь и одобрение. Но для меня лично от такого понимания сильно веет фальшью, потому что даже матери, самые замечательные, любящие и понимающие люди, периодически устают от своих младенчиков, которые еще и особых черт характера не имеют – а все равно невозможно их любить так же ровно и гладко, как выглядит их младенческая кожа. Что уж говорить о принятии таких неоднозначных, сложных и много повидавших людей, как мы сами. Все время какие-то шероховатости, неровности, бородавки.

В моем понимании принятие чего-либо – это отказ от попыток изменить. Принятие ситуации: «Сейчас она такова, и все». Эмоции: «Сейчас я чувствую себя так». Принятие человека: «Вот такой он, а не какой-то другой. Возможно, что-то и изменится, но произойдет это по причине не зависящих от меня процессов, без моего давления». Принятие себя: «сейчас я такой/такая, и в данный момент другим/другой быть не могу. Мне не все в себе нравится, какие-то мои реакции меня раздражают, но в данный момент другого/другой меня нет, и вряд ли я сильно изменюсь. Может, лет через двадцать».

Из этой же области – принятие собственных чувств, о котором и идет речь. Например, сейчас я могу быть расстроенным после неудачного разговора или ссоры. Если важнее всего представление о том, как должен «в идеале» состояться разговор или как «правильно» реагировать на подобные ситуации, я начну бороться с этими переживаниями. Например, убеждая себя: «Да ладно тебе из-за этого переживать, ты ж психолог». Или через самообвинение: «Где были твои глаза?! Профессионализм?! Мозги?!» Или через попытки задним числом все переиграть: «А вот если бы я сказал то-то… Надо было поступить вот так…» Или, наконец, ускорить переживание: «Ну все, пять минут порасстраивались, и хватит ныть». Все эти способы автоматически вызывают напряжение в теле и, как следствие, сдавливают дыхание.

А когда я принимаю то, что чувствую, и честно говорю себе: «Да, я расстроен. Да, мне грустно. Да, мне очень больно. Да, я обиделся (и плевать, что "это же мелочи" или "ты ж психолог"). Да, я до сих пор злюсь. Да, я не простил этого человека и спустя пять лет». Говорю – и разрешаю себе остаться с этим чувством, ощутить, как оно переливается, течет во мне…

В моменты сильной боли, когда меня отвергали близкие люди и я испытывал чувство огромной утраты или потери, я мог просто лечь на бок, обняв скомканное одеяло, и глубоко дышать, чувствуя, как пульсирует во мне боль, иногда заполняя все тело. Боль меняется, одно переживание перетекает в другое, и это могут быть стыд, вина, отвращение, отчаяние, ярость, горе – что угодно. Можно лежать почти весь день, дышать, слушать эти чувства и искать слова, которые могли бы их выразить, – что это за боль, о чем я страдаю, что я в себе обнаружил такое, с чем мне так трудно жить? Боль всегда ищет выхода, так ее легче пережить. Немая, невыразимая боль – самая тяжелая, невыносимая.

Когда боль вызвана сильным разочарованием в себе и утратой иллюзий (о том, что в чем-то более компетентен, чем в реальности; о том, что могу быть любим или признан каким-то человеком; или же при столкновении с тяжелыми последствиями наших ошибок для близких) – то единственный способ справиться со стыдом и отвращением – это, как ни удивительно, не отворачиваться от нее. Смотреть на себя, на то неприятное, что о себе узнал, на свои поступки и их последствия и дышать, дышать: «Да, и это тоже есть во мне». Не надо истязать себя, боль уже есть, ее много, она может пульсировать в груди и животе, иногда заливая все тело. Может появиться желание выпить водки, чтобы заглушить боль. Иногда все внутри застывает, и от этого становится даже легче, и можно заняться какими-то делами. Психика словно предлагает обезболивающее: ничего не чувствуешь – и ладно, зато живешь дальше.

И тогда боль может облечься в какие-то слова, найти выражение. Часто это происходит с помощью других людей. Слезы горя, рык ярости, крики злости и отчаяния, нежная жалость… Боль перестает разливаться бесформенным морем, она концентрируется, а потом постепенно стихает, сменяясь печалью – конечной станцией принятия. И тогда можно почувствовать, как расслабляется и дышит тело. Ощутить себя живым – дышащим, переживающим, откликающимся на вызовы и вопросы бушующей жизни. И принять ее.

ЗНАНИЕ О СЕБЕ САМОМ или о том, что за чувство испытываешь и зачем оно, помогает структурировать и осознавать собственное переживание.

ЗНАНИЕ ТОГО, ЗАЧЕМ НУЖНО ГОРЕ и каковы его стадии и длительность, помогает принять это горе и дать ему возможность «поработать» (да, горевание – это сложная работа). В прошлом за это отвечала традиция с ее поминками, памятными датами и сроками траура, а в настоящем, увы, для этого «нет времени» или недостаточно знаний.

Знание особенностей нарциссического стыда позволяет принять его как характерное проявление своих пока что автоматических реакций. Осознание себя как, например, человека, склонного к циклотимии (чередованию возбуждения и депрессии в рамках нормы), способствует более спокойному восприятию очередной смены настроения. Осознание особенностей собственного характера и того, что твоя реакция отчасти обусловлена не реальной ситуацией, а этим самым характером, часто снижает интенсивность переживаний. То есть не «Ситуация ужас-ужас-ужас», а «Я, в силу своего характера, ощущаю эту ситуацию как ужас-ужас-ужас… Нет, пожалуй, уже просто как ужас».

Знание о себе рождается из длительного наблюдения за собой, изучения своих особенностей, привычных способов реагирования на повторяющиеся ситуации: «В таких-то ситуациях я обычно автоматически реагирую вот так (например, склонен сразу же обижаться или думать, что меня игнорируют), а в таких-то – по-другому, но тоже стереотипно». Иногда такое наблюдение и накопление знаний о реальном себе осуществляется самостоятельно, иногда – с помощью психолога или психотерапевта, который со стороны может увидеть больше, чем вы сами.

Принятие своих переживаний позволяет нам совершить и еще одно очень важное действие: утешение.

Утешать и жалеть себя, сочувствовать, сопереживать себе мы можем, только если чувствуем боль и отзываемся на нее без осуждения. Но об этом мы подробнее поговорим в главе о несовершенстве.

Еще важно знать, что любое страдание конечно. Об этой простой истине мы склонны забывать, когда нам плохо. Но все проходит, и эмоциональная боль и страдание тоже. Исключения бывают (в ситуации с психологическими травмами вроде ПТСР), но даже в этих ситуациях боль не бесконечная, а эпизодическая, хоть и имеет тенденцию повторяться. Как бы ни было нам плохо, это проходит. Все эмоции, даже самые болезненные, имеют завершение, и если им не мешать, не останавливать их, они исчезают, и относительно быстро.

Я помню, как три года страдал от неразделенной любви, и освобождение от нее произошло после погружения в полное отчаяние, когда наступило осознание невозможности столь желанных отношений и это осознание уже не получалось заглушать надеждами и фантазиями. Хроническая боль от безответной любви, надолго сделавшая меня нечувствительным к вниманию других прекрасных девушек, перешла в острую, почти невыносимую, смешанную с отчаянием, но она схлынула, унося за собой тоску и открывая душу для новых отношений. Боль проходит, если позволить ей пройти.

Помогает структурировать свои переживания и рассказ о них – вслух или письменно. Рассказ о своей боли помогает ее ограничить, найти ей форму и образ. Поиск подходящих по смыслу слов, метафор, описывающих состояние, дает возможность сконцентрироваться на смысле этого состояния, вплести его в контекст собственной жизни.

«Мегаосознанность», «суперзрелость» и «полная взрослость» – это то, что многие люди хотели бы демонстрировать, но то, чего не будет никогда. Если кто-то постоянно приводит себя в пример как образец осознанности, взрослости и зрелости, я стараюсь быть с ним очень осторожным. Потому что сколько бы у вас ни было жизненного опыта, практики психотерапии или еще какой, направленной на расширение способности осознавать происходящее, вы все равно никогда не достигнете абсолютного видения сути вещей. Любого самого «психологически проработанного» человека может вынести куда-то в аффект, а в аффекте нет разницы между тем, кто много времени уделял осознанию своей психической жизни, и тем, кто этим не занимался, – физиология человека одинаковая у всех. Хорошая психотерапия может уменьшить количество поводов для аффектов, но не устранить эти поводы раз и навсегда.

Чему мы точно можем научиться со временем, пусть не без труда и не идеально, так это не застревать в аффекте. Это как с медитацией: ты сосредоточиваешься на дыхании, но рано или поздно обнаруживаешь, что мысли витают где-то далеко. Что тогда нужно сделать? Просто сконцентрироваться на дыхании. Без всех этих «блин, опять не получилось», «я никогда не научусь медитировать», «я неудачник» и т. д. Или с ними, но ненадолго – потом ты просто возвращаешься к дыханию.

Так и с психикой: когда тебя «занесло» куда-то потоком собственного бессознательного, ты обнаруживаешь себя там и потихоньку возвращаешься к себе, к своему дыханию. Без этого «я ничтожество», «все пропало», «мир рухнул». Или с ним, но ненадолго. Вот и вся разница.

Итак, переносимыми становятся переживания, которые осознаются нами как связанные с конкретным контекстом (внешней ситуацией и особенностями нашего характера), как ограниченные во времени и в пространстве (находящиеся в теле) и как обладающие смыслом.

Глава 4
Зачем нам осознание мира и его данностей?

Замечательный американский психолог и философ Уильям Джеймс в конце XIX века сформулировал концепцию потока сознания (сам термин он позаимствовал у Марселя Пруста). По мысли Джеймса, наше сознание – это поток переживаний, ассоциаций, мыслей, монологов, которые непрерывно текут в нашем мозге, как река, сталкиваясь, мешая друг другу или сплетаясь в причудливой связи. Бывает же, что вы начали говорить о чем-то одном, потом перескочили на второе, а через несколько минут говорите о том, что вообще никак не связано с первым.

Джеймс Джойс в своем причудливом романе «Улисс»⁷ попытался описать подобный поток сознания, который проносится в голове одного человека на протяжении всего лишь одного дня. Надо сказать, чтение такого романа – непростое занятие. Нам и за своим-то потоком сознания следить бывает очень и очень сложно. В чем тогда смысл того, чтобы пытаться включить нашу способность к осознаванию? Неужели только в том, чтобы переживать столкновение с довольно-таки неприятными вызовами жизни и справляться с проблемами? Не только. Жизнь не сводится к боли и страданию, в ней есть нечто, даже в самые трудные моменты дающее нам силы продолжать существование и жаждать жить дальше. Об этом мы и поговорим.

Удивляясь этому миру

Одна из моих любимых фотографий в домашнем архиве была сделана прошлым летом, когда мы отдыхали на Японском море. На ней мой пятилетний сынишка Ярик внимательно и с восторгом рассматривает большого зеленого богомола, невесть откуда выбравшегося на крыльцо дома, в котором мы жили, и усевшегося на цветок. До этого Ярик видел только игрушечного богомола (у него целый ящик пластиковых насекомых), а вот теперь – смотри, живой, настоящий! С полчаса сын как завороженный смотрел на этого степенного господина цвета свежей весенней листвы, бегал к нам рассказать о том, как «он это… своими лапищами так вот двигает!» Богомол (самка, но это непринципиально) смотрел на все это невозмутимо, сохраняя достоинство истинного интеллигента-профессора, собравшегося читать лекцию. Ярик припадал к земле, просил меня фотографировать, и я все снимал и снимал, запечатлевая восторг маленького мальчика перед красотой этого мира, – до сих пор в памяти радостные возгласы сына и этот прекрасный вечер, теплый, наполненный запахами травы и пыли.

Быть живым и при этом осознавать собственную жизнь означает переживать еще и красоту того, что нас окружает. Николас Хамфри, психолог и профессор Лондонской школы экономики, размышляя о том, зачем нам сознание, предлагает очень интересное объяснение:

А что, если роль сознания заключается не в том, чтобы дать вам способность делать что-то, что иначе вы делать бы не смогли, а в том, чтобы побудить вас делать что-то, что иначе вы бы не делали: заставить вас интересоваться вещами, которые иначе вас совсем не интересовали бы, задумываться о вещах, о которых вы иначе совсем не думали бы, или ставить себе цели, которые иначе вы никогда бы не поставили?.. Я думаю, что естественная история служит доказательством того, что сознание – на нескольких уровнях – делает жизнь такой, чтобы ее стоило прожить. Наделенные сознанием существа получают удовольствие от собственного феноменального сознания. Они получают удовольствие от мира, в котором существуют вместе со своим феноменальным сознанием. Они получают удовольствие от самих себя как от обладателей сознания…⁸

Способность удивляться этому миру появляется уже у высокоразвитых животных. Тот же Хамфри приводит такие замечательные примеры:

Ученые наблюдали, как в исследовательском центре в Танзании самка шимпанзе раз за разом опускала пальцы в струящуюся воду и сидела, завороженная, по-видимому, причудливой игрой света, звука и осязания… Там же ученые наблюдали и более яркую, поистине байроновскую погоню за ощущениями – к примеру, шимпанзе мог выпрыгнуть во время грозы на открытое место, прыгать, топать и визжать под омывающими его потоками воды при свете вспышек молнии… Существо, которое испытывает удовольствие от существования, обзаведется «волей к существованию», а следовательно – по крайней мере, как мы можем судить из наблюдений за людьми – «волей к жизни»⁹.

Ощущения

Дети обладают способностью всем своим существом впечатляться окружающим миром. Особенно если взрослые поддерживают их удивление и жадное любопытство. Помню, я в детстве мог битый час наблюдать за сложной жизнью муравьев в лесном муравейнике, бегать за лягушками, восклицать от восторга при виде бурундуков и белок. И в отличие от шимпанзе, мы можем не только восторгаться, но и интересоваться тем, как устроена жизнь этих животных. Мы их очеловечиваем, как я невольно наделил человеческими свойствами богомола. Именно эта способность всем впечатляться, интересоваться и даже очеловечивать окружающее делает этот мир для нас достаточно привлекательным местом, чтобы, несмотря ни на что, продолжать свою жизнь в нем. Это наполняет наше существование жизнью – простой, земной, полной ощущений, тем, что часто называют витальностью. Наполненность жизнью невозможна вне тела. Вне наших простых чувств. Ощущать собственное существование – одна из главных задач нашего сознания. А это возможно через очень простые вещи.

Запахи. Запах осенних листьев. Запах новой, только что купленной книги, который обещает новые впечатления. Летняя пыль, прибитая к земле начавшимся дождем. Воздух, пропахший озоном после грозы, или морозный запах, врывающийся в квартиру через открытую форточку. Аромат кофе на кухне в унылый промозглый осенний день, когда пробирает дрожь, от которой не спасает даже теплый плед. Запах кучи яблок, сваленных в помещении. Сырой запах подвала – он у меня ассоциируется с таинственным бабушкиным погребом, в котором было множество интересных вещей. Запах клея ПВА – сколько чудесных замков я с его помощью склеил! Легкий запах духов прошедшей мимо девушки. Соленый морской ветер с йодистым запахом водорослей. Запах дыма, костра и горящих смолистых дров. Да и самой смолы, выступившей на стволе пихты. Свежевыпеченного хлеба. Сырой земли, поднятой лопатой. Новеньких фломастеров в детстве, обещающих много-много радости. Свежескошенной травы.

Осязание. Лопающиеся под давлением пальцев целлофановые пузырьки. Твердые десны малютки-дочки, которая щекотно кусает ими мой нос или палец. Горячий песок на пляже, согревающий ноги. Маленькие, гладкие морские гальки на лице, теплые от солнца. Мягкое женское тело, которое можно сжать и ощутить его нежность и упругость. Гибкая кошка. Теплое одеяло в прохладной комнате после душа. Да и сам теплый душ осенью, когда нет отопления в доме. Прикосновение ладони к листве и траве. Ветер в волосах. Крохотная ладошка малютки, охватывающая указательный палец. Крутящиеся под ногами педали велосипеда. Пластилин в руках.

Звуки. Шелест очень тихого, ласкового прибоя на галечном берегу в почти полный штиль. Хруст снега под ногами. Голос дочери или жены, что-то напевающей в соседней комнате, когда ты занимаешься своими делами. Шум листьев под порывами ветра, умиротворяющий и напоминающий о вечности. Гул самолета, летящего где-то далеко в небе. Перестук колес в поезде. Чириканье воробьев в листве. Доносящееся ниоткуда «ку-ку» в тихом лесу. Любимая песня, звучащая там, где ты ее совсем не ожидал услышать. Потрескивание костра и бульканье воды в котелке. Рокот приближающейся грозы. Шуршание разворачиваемой упаковки, в которую завернут подарок. Шум машин, едущих по мокрой дороге. Голос диспетчера в аэропорту, объявляющий посадку на твой рейс.

Образы. Нежные желто-зеленые листья на мокром асфальте – и этот же асфальт в желтом свете ночных фонарей. Радуга после бурной грозы. Красивая девушка, улыбнувшаяся мне. Капли воды на лепестках и листьях розы или на тенте палатки. Сияние отдельных звезд и едва заметная дымка Млечного Пути в ночном небе. Блестящие льдинки-искорки в морозный солнечный день. Глубокое осеннее небо и рассеянный в дымке прозрачный свет. Яркое красное пальто среди серо-черных силуэтов. Сумрак в тени грозовых туч. Зеленые, только что распустившиеся листья, подсвеченные солнечными лучами. Оранжевые грибы на коричневом дереве. Новогодние игрушки в коробке. Огни ночного города.

Вкус. Сера с головки спички. Сладкий персик с нежной мякотью. Хвоя и смола, пахучая и липкая. Кедровые орешки. Дождевая вода, которую собрали в кружку, подставленную под струю, льющуюся с тента. Чай из шиповника, заваренный в походном котелке. Последняя конфета в долгом походе. Ледяная сосулька. Металлическая решетка на морозе. Вкус простого карандаша, кончик которого мусолишь над начатым рисунком.

Эти и многие другие простые ощущения – основа, базис моей жизни. Если я вдруг когда-то утрачу к ним вкус, лишусь возможности радоваться жизни (как ей могут радоваться и животные в примерах Николаса Хамфри), то лишится смысла все то, что «надстроено» над ними, – цели, ценности, стремления. Поэтому я стараюсь находить время на пару секунд приостановить свой жизненный бег и увидеть, услышать, попробовать, ощутить – вдохнуть жизнь. Без этого ею не наполнишься.

Отдельная и особенная часть жизни – сон и сновидения. О них часто забывают, так как нередко в повседневной суете для людей сон – какая-то лишняя, мешающая деталь. Конечно же, это не так. Да, это странная, относительно малоизученная и не совсем пока понятная область нашей физической и психической жизни. Но во сне мы проводим до трети жизни, а сам сон и сновидения подвержены влиянию того, что с нами происходит в жизни, и наоборот – влияют на качество бодрствования. В снах наш мозг не только перерабатывает ощущения – мы умудряемся почти как наяву обретать новый опыт, которого у нас в обычной жизни не было и быть не может (например, летать, погружаться на дно океана без каких-либо приспособлений, путешествовать к звездам).

В раннем подростковом возрасте я нередко убегал наряду с чтением от не самой приятной действительности именно в сны, причем научился даже заказывать себе сновидения («пусть мне приснится то-то и то-то»), и какое-то время у меня были даже осознанные сновидения – это такое состояние, когда ты осознаешь, что спишь, но не просыпаешься и можешь управлять собственными действиями. В общем, была богатая ночная жизнь, и именно после ярких снов я часто просыпался свежим и отдохнувшим.

По мере того, как я включался во взрослую жизнь со всеми ее заботами, сны постепенно отходили на задний план, а с момента, как родилась моя старшая дочь, они внезапно исчезли – точнее, я перестал их запоминать. От буйного мира фантазии, в который я каждый вечер с удовольствием погружался, осталась лишь бледная тень, изредка напоминающая о себе какой-то яркой вспышкой. И дело не только во взрослении.

Бывает, что так много работаешь, отдаешь, но так мало по-настоящему берешь от мира впечатлений и ощущений (короче, ведешь обычную рутинную жизнь), что психика буквально обедняется образами. И становится «не о чем спать». То есть ложишься, ворочаешься и даже вроде засыпаешь, но сон неглубокий, легко просыпаешься, потом тяжело засыпаешь вновь (если вообще удается). И главное, с трудом переключаешься со злободневных вопросов на мир грез и фантазий.

Можно сказать, что в тебе много тревоги. А можно зайти с другой стороны: психика обеднела. В последние годы я мало читал литературу, не связанную с работой, не соприкасался с другими видами искусства – музыкой, театром, выставками, красивой архитектурой, природой, «сложным» кино, которое порождает более разнообразные эмоции, чем просто «вау» от спецэффектов, и не занимался собственным творчеством. То есть мало делал того, что лично меня может наполнить впечатлениями, любопытством, трепетом, восторженным замиранием, фантазиями, мечтами, предвкушением, побуждая к жизни. Я все больше пассивно отлеживался или делал то, что позволяло скорее забыться, чем переключиться. В результате психике неоткуда стало брать «топливо» для мира грез.

С обеднением психической жизни сны сначала стали плоскими, а потом и вовсе редкими и бледными (если вообще запоминаются).

Ловили себя когда-нибудь на таком «обеднении» души? Вроде есть и силы, и эмоции, все на месте, а образов и фантазий очень мало, потому что повторяется «день сурка», сплошная рутина и быт. И никак не переключиться со всего этого на тот мир фантазий, теней и образов, который и составляет в большой степени наш внутренний мир и психическую деятельность…

С таким обеднением приходит и плохой сон. Я проверял, кстати. Как только начинаешь на ночь читать фантастику или любую другую художественную литературу, сон становится намного глубже. Топливо появилось… Оказывается, на старом багаже хорошо не поспишь.

Учиться жить означает не только учиться встречаться с болью. Это также обретение способности радоваться и наслаждаться жизнью и ее дарами, несмотря на то, что все в нашей жизни временно и несовершенно. А может, именно ограничения и придают остроту и свежесть тем мгновениям, когда мы замедляем бег и осознаём собственное существование. Тогда и умирать, когда жизнь подойдет к завершению, будет не так горько, потому что мы – жили, наполнялись без остатка впечатлениями нашей жизни во всем их спектре.

Резюме
Давайте подытожим основные мысли об экзистенциальных данностях и осознанности, чтобы можно было вновь пробежаться взглядом и что-то для себя отметить. Итак:
1. Экзистенциальные данности – это неотъемлемые особенности (правила, законы – как угодно) нашего существования в мире, с которыми мы имеем дело вне зависимости от того, хотим этого или нет.
2. Данностей (они же вызовы) выделяют пять:
● временность/конечность (иногда просто смерть);
● несовершенство;
● одиночество;
● свобода (плюс ответственность);
● смысл.
3. Есть два способа ответа на вызовы жизни:
● встреча (принятие всех переживаний, возникающих при осознании данностей);
● избегание.
4. Избегать встречи с экзистенциальными данностями побуждает эмоциональная боль: тяжелые переживания, возникающие при угрозе или при прямом разрыве значимых эмоциональных связей с кем-либо или чем-либо (с людьми, местами, привычками, вещами) или же как реакция на неудовлетворение базовых потребностей человека. Но в конечном итоге боль неизбежна.
5. Длительное избегание экзистенциальных вызовов приводит к возрастанию тревоги.
6. Экзистенциальное (наблюдающее) «я» – способность человека наблюдать за своими переживаниями, не прерывая их и не подменяя рациональными размышлениями.
7. «Самокопание» – подмена осознанного наблюдения (рефлексии) рационализацией. Особенности:
● концентрация на прошлом («почему»);
● перескакивание с темы на тему, расфокусировка внимания;
● чередование самообвинения и самооправдания;
● сравнение себя с другими людьми;
● основная задача – снизить эмоциональное напряжение через поиск эффективного способа избежать повторения ситуации.
8. Энергия жизни (витальность) находится между различными полюсами человеческой жизни: доминирование – подчинение, брать – давать, принятие – отвержение, идентификация – отчуждение, уверенность – сомнение, сила – слабость, безопасность – уязвимость и т. д. Отрицание или подавление одного из полюсов приводит к снижению витальности.
9. Эмоциональная боль становится непереносимой, если:
● теряется контекст происходящего;
● нет ресурсов для совладания с ситуацией;
● нет временно́й перспективы (кажется, что боль будет бесконечной);
● к эмоциональной боли добавляется страдание.
10. Страдание – негативная или избегающая реакция на собственную эмоциональную боль, отказ себе в сочувствии и сопереживании.
11. Эмоциональная боль становится терпимой при:
● обретении контекста происходящего (что само вызывает боль);
● распознавании и принятии собственных чувств, из которых состоит боль;
● осознании конечности любой эмоциональной боли.

Часть II. Временность и конечность всего

В конце 1980-х годов я со своими родителями оказался в Самарканде. Не помню, зачем именно мы туда приехали, но величественная площадь Регистан, красочные мечети, мавзолей Тимура Гур-Эмир произвели на меня впечатление, хотя я понятия не имел, кто этот Тимур. Но настоящее потрясение меня ждало чуть позже, когда мы выехали за пределы современной части города. Перед моим взором предстали руины древнего Самарканда – огромное пространство, заполненное остатками крепостных стен, домов, колодцев… Время сточило и почти стерло с лица земли глинобитные дома, однако структура города прослеживалась довольно четко.

Я как зачарованный ходил вдоль этих желто-пепельных руин (забираться внутрь мне не разрешали), рассматривал лежащие на краях раскопов кучки битой керамики (да, я стащил пару кусочков, и они до сих пор лежат где-то на антресолях). Воображение рисовало живой, полный движения и людей город с его запахами, голосами, красками… И тут мимо прошло стадо овец с пастухом, и это тоже врезалось в мою память: там, где когда-то ключом била жизнь, теперь – тишина, которая нарушается только блеяньем овец в пыльном и жарком воздухе.

По стечению обстоятельств я в тот же год с еще свежими воспоминаниями впервые прочитал стихотворение, которое стало одним из самых любимых, как нельзя лучше передающее мой трепет перед ощущением временности всего, что есть в нашем мире. Это «Озимандия» Шелли. Возможно, вы его тоже знаете.

Я встретил путника; он шел из стран далеких
И мне сказал: вдали, где вечность сторожит
Пустыни тишину, среди песков глубоких
Обломок статуи распавшейся лежит.
Из полустертых черт сквозит надменный пламень,
Желанье заставлять весь мир себе служить;
Ваятель опытный вложил в бездушный камень
Те страсти, что могли столетья пережить.
И сохранил слова обломок изваянья: –
«Я – Озимандия, я – мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…¹⁰

А я ведь только вернулся из пустыни мертвой с голубыми небесами над ней! С тех пор это ощущение, что все в нашем человеческом мире преходяще, что рано или поздно на места великой славы приходит пустыня и забвение, всегда со мной. Иногда оно уходит на задний план, иногда охватывает до трепета, но не покидает никогда.

Глава 1
Кораблик

Однажды в декабре 2013 года раздался телефонный звонок. Женский голос спросил, могу ли я как психолог встретиться с тяжело больным человеком. Четвертая стадия рака, врачи отказались лечить, но «мы продолжаем бороться». В голосе огромная тревога, напряжение, усталость, тоска. Я попросил, чтобы сам больной позвонил мне, если он в состоянии. Он позвонил. Олег Александрович (назову его так) подтвердил свое желание встретиться со мною, вот только сам он ко мне приехать не может. Я соглашаюсь приехать – познакомиться и узнать, чего хочет от психолога человек в такой сложной ситуации (сам я вообще не имел представления, чем могу помочь).

Приехал утром. Олег Александрович, мужчина 58 лет, лежал в своей постели. Кожа бледная, почти белесая, волос нет – последствия химиотерапии, глаза запавшие. Большую и страшную опухоль, видную невооруженным глазом, он неловко, но очень трогательно прикрывал воротом рубашки или рукой. Рядом на столе – баночки с лекарствами, в основном болеутоляющее.

Я присел на стул, осознавая какую-то свою неуместность. Что я могу сделать здесь, у кровати тающего человека? Даже не тающего, а сгорающего – жена показала его фотографию, сделанную менее чем за год до нашей встречи, и человека на ней было совершенно не узнать: подтянутый, крепкий, энергичный мужчина, уверенно глядящий куда-то выше камеры.

Олег Александрович хриплым голосом стал очень неспешно и обстоятельно рассказывать о том, что с ним происходит. О своей болезни, внезапно обнаружившейся в ходе банального обследования. О недоверии к «совковой медицине». О четырех сеансах химиотерапии, которые не помогли – опухоль продолжала упорно расти. О том, как врачи-онкологи в России отказались от него, прямо заявляя: вы умрете. О том, что какая-то «врачиха», сидя за своим большим столом и даже не глядя на него, заявила, что «есть положение, согласно которому больным на четвертой стадии рака лечение не полагается».

Иди и умирай – таков был вердикт врачей, с которым он не мог смириться. Он обратился к другим специалистам, связался с китайскими онкологами и снова лечился, несколько раз летал в Китай. Олег Александрович, прикасаясь к опухоли, произнес: «Однако китайские врачи уже не торопятся мне что-то конкретное говорить… В конце декабря я с ними свяжусь». В этом «уже не торопятся» было столько отчаяния и ужаса, что я на миг отвернулся – на глазах выступили слезы.

Но было ощущение, что этот ужас чувствовал только я. Олег Александрович рассказывал обо всем ровным спокойным голосом, как будто не его жизнь стояла на кону. Он ни разу не упомянул свои чувства и переживания – только излагал факты. Я удивлялся его спокойствию и думал: «Зачем я здесь, зачем он меня позвал, если его отчаяние так глубоко спрятано в душе?»

Я спросил его, боится ли он смерти. «Нет. Я не собираюсь сдаваться, я ищу новые пути лечения… – с неожиданной энергией сказал Олег Александрович (а мой взгляд был прикован к огромной, почти с кулак, опухоли). – Вот только боли много… Я в последнее время увлекся даосизмом… А вы не могли бы подсказать какие-то способы, психологические, как уменьшать боль? Слышал, что такие бывают».

В этот момент меня охватило бессилие, я даже пожалел, что вообще приехал. Я бы и рад что-то подсказать, да не знаю таких способов. То, что пишут в статьях про плацебо и его эффективность при обезболивании, в данном случае вряд ли поможет. Да и нет у меня ощущения, что «психическое обезболивание» – это то, чего Олег Александрович от меня хочет. Честно говорю, что не знаю подобных способов борьбы с болью, и уже внутренне готов к тому, что после этого ответа со мной распрощаются.

К моему удивлению, лежащий на кровати бледный, выглядевший очень старым человек как-то облегченно вздыхает – он расслабился. Оказалось, у него уже была «психологиня», которая насоветовала книжек, мантр, аутотренингов, прочитала целую лекцию про веру в себя и т. п. Лицо Олега Александровича, когда он об этом рассказывал, на миг исказилось, и в этой гримасе очень ясно угадывалась злость. Ему совершенно точно были нужны не лекции, тем более бо́льшую часть того, что ему рассказали, он и так уже знал или изучил, пока искал способ уменьшить физическую боль. А эмоциональную боль он спрятал очень глубоко.

Что я мог сделать? Снова накатило ощущение собственной неуместности. Тем более что Олег Александрович в ходе своего рассказа о болезни несколько раз говорил: «Вы не знаете меня, я не знаю вас…» Это было как присказка. А может, за этим скрывается «я хочу узнать вас и чтобы вы узнали меня»? Все, что мне остается в отведенное время, – просто быть рядом, говорить о его чувствах и переживаниях, которые явно клокочут у него в груди, но не находят выхода, и о своих тоже. В конце концов, жизнь – это не череда фактов, это то, что мы переживаем, и этот истощенный человек пока еще жив и хочет жить. И я предлагаю, чтобы он рассказал о своей жизни.

Первая же возникшая тема – одиночество. Друзья «интеллигентно свалили» – кому хочется смотреть на умирающего и вспоминать о собственной смертности? Правда, двое-трое остались – и лицо Олега Александровича, когда он говорит о них, озаряется чудесной теплой улыбкой. Но все же общение сейчас только через телефон. Дети тоже поддерживают, не бросают, но они уже давно не в Хабаровске, раскидало их по всему миру. А жена безмерно устала от страха и тревоги, чередования надежды и отчаяния. Она иногда обеспокоенно заглядывает в комнату или заходит как бы по делам, бросая быстрые взгляды на нас. Мне кажется, она боится, что от разговора мужу станет хуже. Я тоже этого боюсь.

«Врачи оставили один на один с болезнью», – все явственнее звучит обида и злость. «Ты хотя бы с уважением, вниманием отнесись к человеку!» – обращается Олег Александрович к воображаемому врачу и с раздражением машет высохшей рукой. «Вы злитесь на них?» – спрашиваю я, и он кивает головой. Энергии в нем становится все больше, Олег Александрович оживает на глазах по мере того, как в его речи звучит то отчаяние, то гнев и злость, то грусть одиночества. Вот только где-то на заднем плане маячит во тьме страх смерти – отгоняемый надеждой, он не прорывается в сознание.

В какой-то момент Олег Александрович, явно напитавшись эмоциональной энергией, поднимается с кровати, неуверенным шагом подходит к письменному столу и берет с него внушительного размера корпус деревянного парусника. «Вот, собираю… Есть много деталей… А когда склею из дерева корпус, надо будет его обшить вот этими плашечками», – глаза Олега Александровича загораются, он с любовью держит макет в руках. «Мечта детства – большой парусник», – на несколько секунд в глазах умирающего от рака человека промелькнул пацан, который гоняет по пруду деревяшки, воображая себя адмиралом пиратской эскадры… Я с уважением смотрю на этого высокого худого человека, а он, поглаживая корабль, добавляет: «Когда совсем хреново становится, сажусь собирать. Еще много нужно сделать: мачты, паруса, орудия установить, шпангоуты…» – все эти детали аккуратно сложены рядом. Парусник – символ надежды в погоне за ускользающим светом жизни.

Я просто был рядом. Прислушивался к своим и его чувствам, и в какой-то момент разговор стал другим… Я уже видел не больного преждевременно состарившегося человека, передо мной проходила вереница образов – от маленького мальчика до уверенного в себе отца и деда. Олег Александрович отказывался признавать реальность смерти: у него еще есть дела в этой жизни, и завершать ее он не намерен. А приставать к нему со словами «Но вы же умираете!» мне казалось крайне неуместным, да и не мое дело выносить такие вердикты. «Мне так хочется поговорить с кем-то о буддизме и о даосизме, а не с кем…» – и я ловлю себя на том, что мне интересно поговорить о них с этим человеком, в перерывах между приемом болеутоляющих строящим парусник. Тем более что я разбираюсь в теме.

Время заканчивается (на самом деле давно закончилось, но я сознательно задержался, благо мог это себе позволить), и на лице Олега Александровича появляется досада: «Я бы очень хотел поговорить с вами еще. Как вы понимаете, я никуда не денусь, я не занят, так что в любое время…» У меня есть время, я могу зайти в четверг на следующей неделе, но есть ли оно у Олега Александровича? «Нормально, я дождусь…»

Он даже снова встал с кровати и дошел до прихожей, чтобы проводить меня. Крепко пожал руку, глядя мне в глаза. Трудно сказать, что было в этих глазах, – надежда, отчаяние? А может, радость… Я уходил с ощущением большой печали и переполненный чувствами. Я не делал ничего особенного, но оказывается, в нашем мире провести час с другим человеком, полностью уделяя друг другу внимание и проявляя подлинный взаимный интерес, часто огромная роскошь. И кажется, большего и не надо: просто быть рядом с человеком, отзываться на его чувства, делиться своими, постепенно, шаг за шагом, переходя ко все более глубоким переживаниям. Жизнь – это процесс переживания, а не факты биографии. Почему бы не попробовать максимально полно прожить оставшееся время?

Меня постоянно преследовала мысль, все ли я сделал. Казалось, что я должен был сделать что-то большее (человек умирает, времени совсем мало, а ты говорил с ним о кораблике?!). В среду, накануне запланированного второго визита, позвонила его жена и, сдерживая слезы, сказала, что завтра, видимо, встретиться не получится. «Ему очень плохо, язык отказывает. Боюсь, он не контактен сейчас. А он очень ждал этой встречи… Если ему станет лучше (голос запнулся), то я позвоню».

Она не позвонила. Через несколько недель я не выдержал и сам набрал номер. Да, Олег Александрович умер вскоре после Нового года. А мне осталась память о нем и те полтора часа жизни, которыми он со мной поделился.

Коллеги, которым я потом рассказал эту историю, обеспокоенно заметили, что я как-то безучастно о ней говорю. Обычно эмоциональный, на этот раз я был скуп на чувства и переживания. И правда, я пережил множество чувств, в том числе и страх собственной смерти, и щемящую горечь оттого, что умер Олег Александрович, и сопереживание его жене, которая так трогательно беспокоилась о муже, и еще острое ощущение хрупкости человеческой жизни. Мне требовалось время, чтобы дать выход этим чувствам. Благо оно у меня было.

А вот с отцом у меня не получилось поговорить по душам, выяснить, что для него важно в жизни. Мне было тринадцать, когда ему поставили диагноз «лейкоз», и это был трудный период в наших с ним и без того непростых отношениях. Поэтому мы оба не нашли нужных слов, даже когда я навестил его в больнице в последний раз. Так, разговор ни о чем… Он выглядел неплохо и проводил меня до дверей больницы. Я обычно не оборачиваюсь, уходя, но тут обернулся и посмотрел на него, и таким, стоящим у входа в больницу, он навсегда остался моей памяти. Папа, смотрящий мне вслед…

Это был последний раз, когда я видел его живым. И уже после его смерти я в свои четырнадцать не очень-то понимал, что мне делать с застрявшим в груди горем, не находившим выхода. Много лет оно было спрятано глубоко-глубоко. Только спустя много лет я, придя на отцовскую могилу, обстоятельно и медленно рассказал ему о своих чувствах, о сожалении, что так и не узнал его по-настоящему. Он был закрытым человеком, и я практически ничего не знал о его детских мечтах и взрослых планах на жизнь. Сейчас, когда я пишу эту книгу, мне сорок три, я почти догнал тебя, папа, в твои вечные сорок пять. И что-то уже про тебя, как мне кажется, понимаю.

Глава 2
Все проходит, и твоя жизнь тоже

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после»¹¹.

Утраты

С собственной смертностью я, как и все люди, нахожусь не в самых простых отношениях и, несмотря на завет древних римлян «помни о смерти», охвачен повседневной суетой. Смерть – первая и самая страшная экзистенциальная данность. Именно так ее обозначают некоторые философы-экзистенциалисты, но мне кажется, что это все-таки упрощение того вызова, с которым мы сталкиваемся. Я предпочитаю несколько иную формулировку (пусть это и может выглядеть самонадеянно – поправлять великих мыслителей): мы имеем дело не только со смертью как таковой, но и с тем, что абсолютно все в этом мире имеет границу своего существования. Все имеет начало (даже Вселенная) – и все когда-то закончится.

Физики говорят об энтропии Вселенной – распаде, разрушении всего под воздействием времени. Энтропии, кстати, отчаянно противостоит именно жизнь как удивительная способность материи не только не распадаться на элементарные частицы, но и образовывать новые сложные структуры и организмы. Однако в конце концов энтропия возьмет вверх – по крайней мере, так считают многие физики. То есть дело не только в смерти, но и во временности всего, что есть в нашей жизни и вне ее.

Но какой тогда смысл еще раз говорить о смерти или о том, что все имеет свое завершение? Наверное, он как раз в том, что мы изощренно ищем разные способы избежать осознавания этого нехитрого факта – не на интеллектуальном, а на эмоциональном уровне. И время от времени мне, как и всем людям, необходимо напоминание об этом. В противном случае ощущение того, что живешь вечно, играет с тобой злую шутку, побуждая постоянно откладывать на потом то, что надо сделать сейчас. Острота момента, способность прочувствовать течение жизни при этом блекнут. Как будто можно будет повторить тот момент, отложенный «на потом».

На бытовом, а не философском или физическом уровне речь идет о том, что рано или поздно мы теряем все, к чему привязаны, – от каких-то любимых вещей до близких нам людей и животных. Предметы одежды, заношенные до дыр, игрушки, с которыми много раз засыпали в обнимку, защищаясь от ужасов ночи, книжный томик любимого автора с пометками и пятнами от чая или с засохшим листиком между страничек. Любимый дачный домик, в котором прошли самые яркие дни детства, или двор, где была такая дружная компания. Берег моря, у которого много лет мы отдыхаем с семьей, – там уже каждый камешек как родной. Теплые, морщинистые бабушкины руки, их запах, отдающий корицей от печенек. Домашние животные – неуклюжие щенки и котята, у которых на полу разъезжаются лапы (они как никто другой демонстрируют нам скоротечность жизни, год за годом превращаясь в почтенных седых «дам» и «джентльменов», чтобы в один далеко не прекрасный день умереть). Бесконечно печально осознавать, что всему когда-то приходит конец.

Вещи и воспоминания связывают нас с контекстом жизни. Вот на одной из старых фотографий я в любимой бежевой футболке, которой не было сноса десять лет. Куплена она была еще на китайском рынке в середине 1990-х – помню даже, что было несколько таких же, но других расцветок, но я не стал долго выбирать – все равно быстро полиняют. Да и продавщица уж слишком нахваливала ее, шутя, что будь она моложе, за такого красавца в этой футболке вышла бы замуж…

Футболка неожиданно прослужила больше десяти лет и в конце концов просто протерлась в нескольких местах. На эмоциональном уровне она – один из тех предметов, которые служат «мостиком в прошлое», помогая воскресить в сознании былые голоса, запахи, любимые места, памятные события и чувства. Ведь тоскую я не по самой футболке как таковой, а по тем годам, по ушедшей навсегда юности.

Мы теряем не только вещи, любимых людей и животных, но и время. Одно из самых нелюбимых моих переживаний – ощущение бестолково проведенного дня, когда утром было множество планов и идей, а вечером осознаёшь, что ничего не сделано; весь день ты просто бессмысленно смотрел в монитор и скроллил ленты соцсетей или же бесценное время поглотили обычные мелкие заботы. И на себя его не осталось.

Еще один вид утрат – утерянные возможности и шансы. Об одних утраченных альтернативах мы не жалеем, потеря других может вызывать сильное сожаление, вплоть до болезненных ощущений. Если бы я тогда сказал другие слова… Если бы я действовал по-другому… Если бы я решился…

И наконец, особым видом утрат являются иллюзии, в том числе относительно самих себя. В ходе личностных кризисов мы узнаем о себе много нового и странного, а с какими-то представлениями приходится проститься навсегда. И это встречает такое же наше сопротивление, как и другие утраты.

Поэтому первый экзистенциальный вызов я называю вызовом временности/конечности: все временно в нашем мире, включая нас самих, и смерть – самое концентрированное и страшное, но не единственное проявление этого вызова.

Разные грани временности очень красиво и точно подчеркиваются ее синонимами: бренность, быстротечность, зыбкость, изменчивость, мимолетность, непостоянство, неустойчивость, переменчивость, превратность, текучесть, тленность и эфемерность.

Уже просто перечисляя их, ощущаю печаль, а если чуть сильнее прислушаться к себе, еще и тревогу. Ведь мир оказывается таким зыбким, не имеющим жесткой и неподвижной опоры. Жизнь превращается в некий серфинг, когда ты скользишь по гребню волны и все, что тебе остается, – держать баланс на доске, пока волна не разбилась о берег, – а это рано или поздно произойдет.

Есть еще один аспект временности, о котором вспоминают не так часто, но который фоном постоянно присутствует в нашей жизни: «срок годности» имеют не только вещи, но и наши планы и мечты. Об этом часто говорят «а часики-то тикают». Ограничен возраст, в котором женщина может стать матерью. Есть свой «срок годности» у некоторых наших планов и чаяний. Сезоны задают свой ритм жизни: что-то можно не успеть сделать зимой, что-то – летом. Или долгое время стремишься к какой-то цели, а потом, почти на финише, вдруг ощущаешь: все, перегорел. И время сексуальной активности человека тоже имеет свои фазы, и она не бесконечна.

Вызов временности звучит так: мы постоянно что-то теряем и будем терять в силу вселенской энтропии и неумолимого бега времени. Все проходит, все имеет срок существования и рано или поздно закончится – включая твою собственную жизнь. Что будем делать с осознанием этого?

Вглядываясь в смерть

Эмоциональные реакции людей на подобный вызов, как правило, сводятся к одному из трех вариантов. Один – обращение в сторону горя и всех его производных (грусть, печаль, огорчение, скорбь). С помощью горя мы принимаем утрату и отпускаем ее. Второй – в сторону гнева как выражения протеста против утраты (и производных от него: злости, возмущения, обиды). При этом гнев может быть направлен как на обстоятельства, которые привели к утрате, так и на человека, который допустил утрату. В ряде случаев гнев превращается в чувство вины за то, что не уберег, не предусмотрел, не спас. Третий вариант – забыть, сделать вид, что никакого вызова нет, нам померещилось и жить мы будем вечно.

Неслучайно одна из центральных тем древнейшей из всех дошедших до нас поэм, корни которой уходят в III тысячелетие до нашей эры, «Эпос о Гильгамеше», она же «О все видавшем», – поиск бессмертия. Гильгамеш, царь Урука, потерял своего друга Энкиду, павшего жертвой гнева богов. В этот миг Гильгамеш осознает собственную смертность и в ужасе бросается на поиски Утнапиштима – единственного человека, получившего из рук богов бессмертие.

Гильгамеш об Энкиду, своем друге,
Горько плачет и бежит в пустыню:
«И я не так ли умру, как Энкиду?
Тоска в утробу мою проникла,
Смерти страшусь и бегу в пустыню»¹².

Поиски не увенчались успехом: даже найдя цветок бессмертия, Гильгамеш не сумел им воспользоваться. Решив искупаться в реке, он оставил цветок на берегу, и в этот момент цветок съел змей, который тут же научился сбрасывать кожу и обновляться. А Гильгамешу оставалось только уповать на то, что память людей о нем и о его делах переживет тысячелетия. Хоть в этом ему повезло: благодаря археологам имя этого царя Урука возродилось из небытия в XIX веке, как и произведение о нем.

Дети, впервые осознавшие смертность своих близких (а она переживается именно как страх утраты), горюют или протестуют, начиная свой поиск «противоядия» от смерти – что можно сделать, чтобы родители не умерли? Годам к четырем-пяти большинство уже не только знает о смерти (хотя бы из сказок), но и понимает, что она тесно вплетена в их собственную жизнь. И пугают недетскими вопросами о смерти, своей и близких, заставляя думать родителей, что с их детьми что-то «не так». Да все «так» – эти вопросы естественны и неизбежны.

Моя младшая дочка Анютка в пятилетнем возрасте сильно переживала о смерти, как и ее старшая сестра несколькими годами ранее. Иногда она плакала перед сном: «Мама, я не хочу, чтобы ты была старенькой… Я хочу, чтобы ты всегда была молодой!» Для Анютки «стать старенькой» – это приблизиться к смерти, ведь именно старенькие люди умирают. «Папа, а ты еще не старый?» – с надеждой глядя на меня своими большими глазами, спрашивала доча. «Конечно, я еще совсем молодой, – утешал я ее, а в ответ слышал новый вопрос: – А ты никогда не постареешь?»
Анютка не думала о своей смерти – по крайней мере, я не слышал этого от нее. Для пятилетней девочки смерть – это когда рядом не будет родителей и она останется одна. Расставание – вот что сейчас для нее самое страшное в смерти. Она задавала вопросы маме:
– У меня что, будет другая мама, когда ты умрешь? Я не хочу, чтобы у меня была другая мама… А что такое смерть, как это, когда люди умирают?
– Это похоже на сон, только навсегда.
– И вы никогда-никогда не проснетесь?
Опять это берущее за душу «вы»… Однажды жена рассказала о таком разговоре с ней:
– Мама, я буду скучать по тебе, когда ты умрешь.
– Я по тебе тоже.
– Мама, а как сделать, чтобы ты никогда не умерла?
– Никак, все когда-нибудь умирают.
– Я знаю! Дед Мороз!
– Что «Дед Мороз»?
– Надо загадать Деду Морозу, чтобы ты никогда не старела! На следующий Новый год! Мама, в Новый год ведь все желания сбываются?
Как деятельный и активный ребенок, Анютка начала искать способы взять смерть под контроль. Деда Мороза мало. Тем же летом во время отдыха на море Анютка разразилась часовой речью – лекцией о здоровом образе жизни: «Так, папа и мама, слушайте меня внимательно! Конфетки больше есть нельзя, от них болеют! И пиво больше никогда, никакого пива и алкоголя! (В этот момент позвонила бабушка из Хабаровска, и Аня первым делом заявила ей, что запретила родителям пить. Что подумала по поводу нашего отдыха бабушка – неизвестно.) Газировку нельзя, только воду и чай! И тортики тоже нельзя! Я сама есть конфетки не буду, и Марина не будет! (Восьмилетняя старшая сестра протестующе завопила.) Нет, я серьезно говорю, не смейтесь! Я буду вашим доктором, вы будете здоровыми и молодыми!»
Целый час длилась речь, в которой пятилетняя кроха рассуждала о том, как быть здоровым и не болеть. Анютка была совершенно серьезна и очень обижалась, когда мы улыбались. Но мысль о том, что когда-нибудь она и ее сестра все-таки останутся одни, без нас, стирает улыбку. Грустная и страшная мысль. Но сейчас они уже большие, и меня утешает мысль, что они без нас не пропадут.

Когда маленькие философы думают о смерти, это нормально. Старые сказки, в которых кто-то кого-то постоянно убивает, режет или съедает, тоже нормальные. Дети живут вовсе не в пряничных домиках, они видят и чувствуют значительно больше, чем взрослым хочется думать. И многие экзистенциальные данности жизни они переживают сильнее нас – хотя бы потому, что еще не научились их игнорировать. Попытки же запретить детям думать о «таких вещах» (из суеверного страха или из опасения, что они впадут в депрессию) выдают только родительский ужас перед смертью и, как и все подобные запреты, только усиливают детский страх и тревогу: что же такое невероятно ужасное прячется там, если даже родители боятся этой темы и избегают ее?

Снижению страха способствуют именно разговоры о смерти и спокойный тон родителей, который показывает: это нормальное явление, часть процесса жизни. Да, дети будут грустить, но разве можно их полностью уберечь от непреложного и вездесущего закона жизни? Они все равно встречаются со смертью – может, когда умирает бабушка или дедушка, любимое домашнее животное, или в сказках – в них часто кто-то кого-то убивает или угрожает смертью. Все это – естественно. Именно запреты родителей и их страх смерти могут сильно напугать детей. Не избегая этой темы, мы снимаем с нее мрачный покров таинственности и учим детей грустить об утратах. Пусть они это делают не в одиночестве. Со временем защитные механизмы нашей психики вроде ощущения себя бессмертным надолго отодвинут вопрос о смерти в сторону – это тоже естественное явление. Всему свое время.

– Папа, а что бывает после смерти? – это спросила уже старшая, Маринка, когда ей было шесть лет.
– Не знаю, – рассказывать истории про небеса не хотелось, поэтому я сказал что-то нейтральное.
– А мне говорили, что люди попадают на небо и оттуда смотрят на нас.
– Может, и так…

Мне тогда было сложно рассказать дочке, что́ я на самом деле думаю о смерти и о том, что происходит после нее с телом и сознанием. В этом плане мне, атеисту, намного сложнее, чем верующему человеку – он с чистой совестью в соответствии со своей верой может сказать, что сознание не исчезает после физической смерти, а просто обретает новую форму существования. И что мама и папа всегда будут смотреть с неба на своих детей и радоваться им. А так вот в лоб сказать, что ничего не будет и утешения нет, мне было страшно – мало ли как отреагирует ребенок. Но для детей можно найти и другие, более щадящие объяснения. Например, сейчас я рассказал бы Марине о том, что смерть – это возвращение тела в бесконечный круговорот атомов в природе, и люди растворяются в мире, превращаясь в его частичку. Тоже красиво, и главное – для меня это правда.

Но вернемся к нашим ответам на вызов конечности/временности. Итак, люди реагируют на него либо полным избеганием и вытеснением его из сознания (стратегия отрицания или беспечности), либо достаточно сильными эмоциональными реакциями протеста (стратегия гиперконтроля или отвержения жизни) или горевания (принятие и проживание утрат).

Об этих ответах и пойдет речь дальше. Вряд ли бывает так, что человек выбрал какую-то одну стратегию и на протяжении всей жизни придерживается именно ее. Стратегии сочетаются, и периодически одна из них выходит на первый план, чтобы потом уступить место другой. Проблемой они становятся тогда, когда превращаются в абсолютные, теряют гибкость и когда человек утрачивает способность лицом к лицу встречать данность смертности и временности всего на нашей Земле.

Глава 3
Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Первым ответом на вызов временности является стремление ничего не упустить и не потерять. А это возможно только при попытке установить тотальный контроль над своей жизнью – следить за всем и удерживать все рядом с собой при помощи различных уловок, о которых мы и поговорим дальше.

Как избежать потерь

Избегать утрат и связанных с ними переживаний можно разными способами. Один из распространенных – купить какую-то вещь и не пользоваться. Как-то я приобрел для походов очень дорогую мембранную куртку и некоторое время не брал ее с собой в длительные вылазки на природу, только на небольшие прогулки. Мало ли что может случиться с курткой, если долго идти с тяжелым рюкзаком, продираться сквозь заросли или же сидеть у костра, от которого летят искры. Я не был готов потерять эту вещь – она мне нравилась (и нравится до сих пор), да и стоила недешево, и, потеряв ее, я одновременно потеряю деньги, которые за нее заплачены.

Возникает парадоксальная ситуация: имея куртку, я одновременно ее не имею, так как, находясь в шкафу, она не используется по назначению. Или я ее все же надеваю в путешествие, но постоянное беспокойство о ее сохранности мешает по-настоящему получать удовольствие. Боясь потерять дорогую вещь, я ее, по сути, теряю, так как не готов испытать огорчение и досаду, если с нею что-то случится. Это еще хороший вариант, некоторые люди к огорчению и досаде могут добавить еще и сильную злость на себя за то, что оказались недостаточно аккуратными, говоря себе, что нужно было покупать что-то попроще и подешевле, и вообще, «Где были твои глаза?»

Получается, что подлинное владение вещью предполагает внутреннюю готовность «отгрустить» ее потерю или порчу, даже если она очень ценная и любимая. В противном случае это вещь начинает занимать место в нашей психике и «владеть» ею. Кто-то даже защитные чехлы с диванов или автомобильных сидений не снимает, стараясь максимально продлить срок их службы – при этом не пользуясь ими полноценно и испытывая неудобство (много ли удовольствия сидеть на полиэтилене?).

Одним из рисков, которым подвергаются люди в экстремальных ситуациях, является неготовность бросить и потерять какие-либо предметы одежды или ценности, даже когда надо прежде всего думать о спасении своей жизни (при пожаре, наводнении и других подобных бедствиях). Ничего плохого в привязанности к вещам я не вижу, вопрос в нашей готовности пережить их утрату, если с ними что-то произойдет.

Другой способ «отменить» утрату вещей, которыми пользуешься, – покупать сразу две. Есть люди, которые покупают несколько одинаковых футболок, брюк и т. п. – только потому, что им понравился фасон, цвет, рисунок и они не хотят потерять вещь, когда она износится или придет в негодность. Так создается ощущение того, что ты ничего не теряешь; даже если что-то случится – вот он, запасной вариант. В итоге часто эти запасные вещи так и не дожидаются своей очереди – либо первой футболке сносу нет, либо она через какое-то время надоедает или не налезает. Так что, если в вашем шкафу есть несколько одинаковых вещей, вполне возможно, это проявление того самого стремления сохранить их навсегда или надолго.

Правда, иногда переживания из-за сохранности вещей могут иметь скрытый подтекст. Несколько лет назад я поймал себя на том, что страшно огорчаюсь, когда на новых или хорошо сохранившихся вещах замечаю следы износа: начинает протираться или выцветает ткань (а ее состав не позволяет перекрасить ее), появилось пятнышко, вроде и незаметное, но не отстираешь. Проблемы купить новую вещь у меня нет, да и ранее я как-то по подобному поводу совсем не переживал. В студенчестве вообще ходил в обуви, которая каши просила. А тут вдруг начал замечать повсюду следы времени. И даже слова приятеля, что он любит как раз не новенькие вещи, а те, на которых есть отпечаток времени, не утешали. Что-то не давало покоя, и это, похоже, вовсе не износ вещей.

Подсказку мне дало известное изречение писателя Морица Сафира: «"Время проходит!" – привыкли вы говорить вследствие установившегося неверного понятия. Время вечно: проходите вы». И тут все встало на свои места: я старался не замечать, как меняется мой организм, не видеть знаков того, что я постепенно начинаю «проходить». Но проще было переживать об изнашивающихся вещах, чем об «изнашивающемся» себе.

Этот перенос тревоги о себе на вещи возник несмотря на то, что сам я нередко рассказываю людям, как тяжело бывает внезапно обнаруживать физические ограничения, связанные со старением. Мы утрачиваем красоту, выносливость, силу. Я ходил в экспедиции и походы, таскал тяжести больше других или преодолевал километр за километром на своих двоих, когда остальные уже валились от усталости, а потом – раз, и тело подводит, сильно болят колени и ступни.

Первая реакция на подобные изменения: сейчас схожу к врачу, там подправим. Или же: да ничего, само пройдет. То есть сознание не хочет принимать накопившиеся возрастные изменения, они воспринимаются как досадное недомогание, которого быть не должно. Несколько лет назад у меня начала сильно болеть левая нога в области ахиллова сухожилия – да так, что пару недель я еле ковылял. Врачи предлагали разные варианты лечения, зачастую противоречивые, но суть была одна: эту проблему уже невозможно окончательно устранить. Она навсегда.

И я влетел в эти «невозможно» и «навсегда», как в стену. Что значит «невозможно»?! Мне еще вчера было двадцать, я носился как никто! Еще утром мне было тридцать, и я мог весь день ходить без отдыха. К вечеру ноги отваливались, но утром – как новенький, небольшая разминка – и вперед! А теперь мне говорят: нет, так больше не будет, организм не может так быстро восстанавливаться и дает сбои.

На какое-то время меня охватило отчаяние. Ходить я люблю много, в юности и вовсе занимался легкой атлетикой. А некоторых людей в подобных ситуациях накрывает стыд, такой сильный, что проще защищаться от него через отрицание. Довольно опасное отрицание, так как оно основано на попытке относиться к своему телу не как к части себя, а как к инструменту, как к автомобилю. Заменил поломанное – и дальше на тех же скоростях. Что значит «на этом внедорожнике вы еще можете ездить по асфальту, но серьезной нагрузки на плохих грунтовых дорогах и на кочках он уже не выдержит»? Сменить его… А, это ж мое тело… И из него не выпрыгнешь. Это навсегда.

Отрицание новой реальности может привести к тому, что ты все равно продолжишь выжимать из тела максимум, избегая краха представлений о себе как о функциональной машине. И будешь злиться на собственный организм, который воспринимается уже как помеха, а не как часть тебя. И все равно хотя бы на мгновение придется соприкасаться со стыдом, которым в мужском мире сопровождаются любые намеки на слабость и немощь. В итоге, если продолжать игнорировать собственные физические слабости, идя на поводу этого стыда, то можно сломаться окончательно: отказывает спина, рвется ахиллово сухожилие и т. д. – перечень «поломок» бесконечен.

При этом для некоторых мужчин именно серьезное ухудшение физического состояния оказывается освобождением от необходимости выжимать максимум из своего организма. Пока он работал как часы, они не особенно задумывались над тем, как распределять нагрузку на него. Предметом гордости становился критерий смертельной усталости: если ты истощен к концу рабочего дня (не только в офисе – на даче, например, или на тренировке), то можешь расслабиться, а если нет, значит, недоработал. И парадоксальным образом болезни или ухудшение физического состояния вынуждают их начать относиться к себе не как к роботу. Кто-то при этом впадает в отчаяние, а кто-то испытывает облегчение – есть законный повод не насиловать себя и отнестись к себе бережнее. Например, на той же даче вскопать одну грядку и, не дожидаясь болезненных сигналов, сказать себе: стоп, на сегодня хватит.

К сожалению, нередко осознание, что ты уже не можешь выдерживать прежние нагрузки, появляется очень поздно, когда руки и ноги слабеют, а спина начинает болеть. Тогда легко впасть в отчаяние, бесконечно упрекая себя («Ты же мог остановиться!»), и окончательно смириться с тем, что «ты уже ни на что не годен». Но есть и другой путь – начать заботиться о себе заранее. И тело ответит благодарностью. Прежним героем ты уже не будешь, но подарить себе еще какое-то время полноценной активной жизни сможешь.

Но для этого надо пройти через стыд или отчаянье и примириться с грустью, которая помогает проститься с красочным образом юного героя, которому неведомы физические ограничения. Принять себя – постепенно стареющего, претерпевающего изменения. Научиться заботиться о своем теле не как о машине, а как о живом организме, которому действительно необходимы нагрузки, но не чрезмерные. С возрастом время подвигов проходит, настает время учиться жить.

Мне непросто далось принятие своего постепенного старения. Я еще вполне силен, на момент написания этих строк мне всего сорок два года, ногу я восстановил достаточно, чтобы уходить на неделю в тайгу в не очень сложные походы (но в составе групп). Однако я уже не тот неутомимый парень, который мог весь день работать лопатой в раскопе и не расплачиваться за это болью в суставах. Я учусь быть к себе внимательным и взаимодействовать со своим телом не как с помехой или даже врагом, а как с очень важным попутчиком по жизни. В конце концов, тело – это и есть важнейшая составляющая меня.

Я рассказал о мужских проблемах лишь потому, что делюсь собственным опытом. Истории женщин такие же, разве что акценты бывают расставлены немного по-другому. Видишь, как ложатся морщины на лицо, как меняется его форма, как седеют волосы, как появляется этот «ужасный» целлюлит (в сущности, вполне нормальное явление). Неумолимый бег времени лишает тело гибкости и сил, все сложнее поддерживать привычную физическую форму. Не секрет же, что именно на почве борьбы с физическими «недостатками» и признаками старения разрослась до неимоверных размеров индустрия пластической хирургии. В одном случае она обещает «улучшить» тело, в другом – остановить старение.

Но стареть естественно и нормально, свежесть юности вернуть невозможно. Даже когда мы говорим о зрелой красоте, она другая, она основана на иных критериях, чем красота молодости, и если это принять не получается, начинается гонка за иллюзией контроля. Речь идет не о том, чтобы перестать заботиться о своей внешности и о теле, а о принятии того факта, что, какие бы усилия мы ни прилагали, старение не отменить, и это нормально.

Все возрастные кризисы основаны на осознании, что ты прошел еще какую-то дистанцию своей жизни и теперь, оглядываясь на пройденный путь, пытаешься осмыслить, как это было. И я не знаю ни одного человека, который, будучи честным с собой, не сожалел бы о каком-либо сделанном в прошлом выборе. Невозможно, «земную жизнь пройдя до половины», не пережить множество ошибок и неудач. Впрочем, мы можем накопить и более позитивный опыт достижений и преодоления сложностей. Оглядываясь на пройденный путь, мы видим все потери и приобретения. Важное открытие, которое помогает справиться с кризисами: оказывается, с годами ты не только что-то теряешь, но и приобретаешь, наполняя жизнь новыми красками. Хорошо, если на смену утраченному действительно приходит что-то новое, и очень печально, если этого не происходит или человек этого не видит. Старость в психологическом смысле – это состояние, в котором у нас есть только прошлое, воспоминания и нет никаких планов на будущее, угасает интерес к новизне и остается только ждать конца.

По мере старения может приходить и страх стать ненужным. Часики тикают не только в случаях «надо скорее замуж» и «пора рожать детей». Дети растут, взрослеют и рано или поздно уходят, а родителям приходится понять, что следующее поколение в них нуждается все меньше. Можно, конечно, изо всех сил удерживать детей, воспитывать инфантильными, но это может разрушить отношения с ними. Жизнь в семье меняется, и эти перемены – напоминание о беге времени.

Будем ли мы нужны детям в новых ролях, уже не столь молодые, энергичные, принимающие решения за них, а утратившие часть сил и нуждающиеся в их любви и заботе? Понадобятся ли наши знания и опыт новым поколениям или же они будут только ждать, когда мы уступим им место? Эта вечная проблема отношений поколений обострилась в нашу эпоху быстрых перемен: опыт и знания старших зачастую неактуальны для молодежи.

Попытки замедлить старение делались, делаются и будут делаться. Наиболее ярким примером является биохакинг, обретший чрезвычайную популярность несколько лет назад, – стремление при помощи новейших открытий и достижений современной науки в сочетании с тщательным контролем образа жизни замедлить или даже отменить старение. Я знал одного человека, который поставил себе цель дожить «минимум до ста пятидесяти лет» и подчинил свою жизнь этой задаче: режим, питание, физические нагрузки, управление психологическими стрессами – абсолютно все было направлено на продление физического здоровья.

Но финансовое положение не позволило ему достичь такого уровня биохакинга, который продемонстрировал Брайан Джонсон, ИТ-предприниматель из Калифорнии. Он создал успешный бизнес, но оказался в глубокой депрессии, вызывавшей мысли о суициде, и попытался найти выход. Это привело его к идее повернуть старение вспять, добиться того, чтобы его тело по физиологическим показателям соответствовало телу восемнадцатилетнего человека. Сейчас, в 2023 году, ему сорок пять, и понятно, что задача у него нетривиальная. Фактически этот проект стал круглосуточной работой Джонсона, которую он проводит вместе с командой докторов.

Специальные БАДы, тренировки, режим дня и диета, приспособления для сна, косметические процедуры, десятки медицинских анализов для отслеживания состояния организма – чем больше я знакомился с описанием жизни Джонсона, тем сильнее было ощущение, что эта гонка за молодостью, заполняющая ее, это бегство от себя. Ведь если бы он остановился, то у него появилось бы достаточно времени для того, чтобы задуматься о своей жизни, – и кто знает, какие мысли догнали бы Брайана?

Само по себе желание быть здоровым и усилия, которые для этого предпринимаются, разумеется, не являются чем-то предосудительным, и я их только приветствую. Но когда вся жизнь подчинена одной цели – ее продлению, то возникает закономерный вопрос: чем ты наполнишь тот срок, который тебе отведен? Бег ради бега? Контроль ради контроля? Нередко за тотальным, почти параноидальным желанием избежать страданий и потерь прячется пустота, и если отвлечься от этого тотального контроля, то обнаружишь, что не очень понимаешь, как и зачем живешь. За бесконечными тестами и лекарствами я лично вижу сильную тревогу – как напряжение, возникающее при соприкосновении с внутренней пустотой.

Другим, более частным примером стремления к тотальному контролю как способу сохранять свое здоровье является орторексия. Так называют навязчивое стремление контролировать качество потребляемой еды. Повседневная жизнь подчинена поиску и отбору «наиболее здоровых» продуктов и блюд, и малейшее отклонение от диеты вызывает приступы вины и тревоги. Жизнь наполнена ложным смыслом – здоровым питанием ради здорового питания.

– Я много лет думал, что не страдаю никакими навязчивыми идеями, – заметил Антон, задумчиво рассматривая смартфон в руке, – а недавно одну обнаружил. Мне кровь из носу необходимо, чтобы телефон был заряжен на 100 %. Когда я вижу эту заветную цифру в углу экрана, я расслабляюсь и успокаиваюсь. А как только вижу 99 %, начинаю испытывать тревогу. 70 % заряда вызывают уже сильную тревогу, кажется, что устройство вот-вот разрядится.
– Ну, подобные страхи обычно появляются не сами собой.
– Да. Два года назад я был за границей, и мой смартфон полностью разрядился. Я оказался в незнакомой местности, не зная ни слова на чужом языке, и меня охватил ужас, который чуть не перешел в паническую атаку. Этот ужас, «Я потерялся!», явно был связан с переживанием детства, когда меня родители потеряли в толпе и я метался среди чужих ног, отчаянно пытаясь найти знакомые, а потом остановился и заревел. Вокруг меня собралась толпа, все спрашивали, кто я, где мои родители, а я просто ревел и думал, что никогда-никогда их не найду. Подошел милиционер, но я еще больше перепугался – милиционеры ведь забирали непослушных детей и уводили в детдом, самое чудовищное место в мире (спасибо тебе, бабушка). – Антон отвесил ироничный поклон в сторону воображаемой бабушки. – В конце концов родители меня нашли, а ужас где-то очень глубоко остался.
– Получается, заряженный смартфон превратился в гарантию того, что ты сможешь выпутаться из сложных ситуаций или даже в них не попадешь. Но гарантия нужна на 100 %.

Захламленная жизнь

Захламление собственного жизненного пространства суетой или вещами – одно из характерных проявлений ужаса перед тем, что наш срок ограничен. Есть среди путешественников люди, которые одержимы идеей посетить все достопримечательности, даже если времени в обрез. Бегом-бегом, утром рано встали – и вперед, за день нужно увидеть пять-шесть объектов, которые рекомендуются на сайтах как обязательные для посещения. Туристическая поездка превращается в гонку, в памяти остается лишь хаотичный калейдоскоп картинок, эмоционально окрашенных неотступной тревогой. Как сказал один клиент, во время одной поездки он пережил паническую атаку из-за подобной гонки.

Я помню один из походов в Хабаровском крае, когда гиды преследовали задачу посетить как можно больше красивых мест – на скалах, под скалами, перед скалами, за скалами… Обошлось без панических атак, но вместо неспешного диалога с природой, пусть всего в двух красивых местах, мы получили осмотр ее красот на бегу. Нужно было успеть посмотреть все. Не ощутить, не впечатлиться, не наполниться, а просто увидеть, поставить галочку: «Ничего не упустил, успел посмотреть все!» Ведь неизвестно, окажешься ли ты в этих местах снова, чтобы увидеть то, что не успел в первый раз. Охваченные подобной тревогой люди не готовы сожалеть о том, что всего не успеешь, на все в этой жизни времени не хватит, что-то не состоится в этот раз, а возможно, и никогда.

Подобная «избегающая» суета имеет признаки навязчивого поведения, когда человек и хотел бы остановиться, но при попытке сделать это испытывает такую тревогу, что лучше продолжать, чем притормозить. В крайних случаях это превращается в ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство, или синдром навязчивых состояний. Например, это бесконечное мытье рук (потому что все время кажется, что они грязные), постоянные проверки, выключен ли утюг или газовая плита, закрыта ли дверь на ключ, навязчивые мысли о чем-то, что нам угрожает или уже привело к плохим последствиям, – даже, подумав об отмене спортивной тренировки, возникает тревога. Все это объединяется страхом смерти или любых других потерь, которые произойдут, если утратить контроль (а ощущение контроля при помощи навязчивых действий временно восстанавливается). Страшный и опасный мир постоянно рвется в дверь, и нельзя отвлекаться ни на секунду!

Наташа – женщина тридцати лет, которую преследуют навязчивые мысли о покупке одежды. Не может пройти мимо некоторых магазинов, чтобы не зайти и не примерить вещи. Покупает она их не сразу, так как пытается «бороться со своим шопоголизмом». Но в итоге не может забыть об одном-двух платьях, и, чтобы заглушить чувство вины за то, что опять поддалась искушению и тратит деньги зря, начинает тщательно обосновывать необходимость их покупки. Она говорит мне:
– Я недавно осознала, чем отличается импульсивная покупка от той, которую я делаю для удовольствия.
– Чем же?
– Я за собой достаточно долго наблюдала и обнаружила, что «на заднем плане» всегда испытываю тревогу. Я не даю себе остановиться и подумать, что, собственно говоря, меня тревожит, а если и пытаюсь, то слишком кратковременно для того, чтобы успеть прислушаться к себе, обнаружить неудовлетворенность чем-то в жизни. Нет, я чувствую беспокойство, мне дискомфортно, и тут же я испытываю прилив радостного предвкушения при виде магазина. Я буду осматривать новую коллекцию, примерять, представлять свою хорошую жизнь… И да, вот эта и эта вещи мне прямо-таки необходимы, я буду смотреться в них сногсшибательно! В какой-то момент я понимаю, что все это уже было много раз. Точь-в-точь. И десяток практически ненадеванных платьев, в которых я должна была покорить мир, висит у меня в гардеробе. Очень неприятно признаваться в том, что врешь себе.
– А есть платья, купленные для удовольствия?
– Да, и я в них хожу. Я их покупаю тогда, когда этой тянущей тревоги нет, дышится легко. Другое дело, что до недавнего времени я вообще не замечала, как бегу в магазин, чтобы унять тревогу. Я обманывала себя, убеждая, что хочу себя порадовать или что мне очень нужно новое платье. А сейчас, когда возникает желание заняться шопингом, я говорю себе: «А что это тебя так сильно тревожит, что срочно надо потратить деньги?» И в конце концов поняла, что причиной всему острая тоска из-за разладившихся отношений с мужем. Мы давно охладели друг к другу, держимся отчужденно, но старательно делаем вид, что все в порядке, – страшно признаться, что у нас все уже закончилось. И что я хочу развестись – именно развестись, а не идти к психотерапевту и долго разбирать, что у нас не так в жизни и как это можно поправить. Ничего не хочу поправлять, хочу уйти. И каждый раз, когда я собираюсь с духом, чтобы поговорить с ним об этом, мне на глаза попадается магазин.

История Наташи о навязчивом шопинге применима и к мужчинам тоже, как бы они ни изображали, что вещи их не интересуют. Только предметом навязчивого интереса может быть не одежда, а гаджеты, например. Суть та же: постоянное давящее «хочу», поиск обоснований для покупки, кратковременная радость, возвращение чувства вины за то, что все-таки поддался искушению.

Некоторые люди пытаются остановить бег времени и избежать сопровождающих его утрат, никогда ничего не выбрасывая или не меняя в окружающей обстановке. Часто это происходит на фоне страшных потерь – смерти близких людей. Их квартиры могут превратиться в вечный мемориал: все должно оставаться на своих местах, так, как было в день смерти. Навсегда. Любые изменения воспринимаются как предательство памяти ушедших близких, как разрыв контакта с ними. Все должно быть как при их жизни и через год, десять или двадцать лет. Горе, которое никак не стихает, невозможность смириться со смертью близких и оставить в прошлом их физическое существование. Я был в таких комнатах, они производят пронзительно-тоскливое впечатление остановившегося бега жизни – все эти вещи, покрытые пылью, выгорающие, стареющие, но остающиеся на своих местах. Комнаты-музеи.

Как-то ко мне обратились одна мама и ее недавно достигшая совершеннолетия дочь, которые не могли договориться, как быть с вещами мужа и отца, умершего два года назад. Матери казалось кощунством трогать хоть что-то, принадлежавшее ее мужу. Дело доходило до скандалов, если, например, дочь пыталась убрать брюки, висевшие на спинке кресла с того дня, когда отец вышел из дома, чтобы больше никогда в него не вернуться живым.
На рациональном уровне старшая женщина признавала смерть мужа, но на уровне эмоций ее горе оставалось застывшим, заблокированным, и когда дочь пыталась делать перестановку в квартире, это раз за разом напоминало матери о том, что муж не вернется больше никогда, и она не могла с этим примириться. Боль от гибели близкого человека была столь острой, что мать пыталась всячески отстраниться, отвлечься от этого переживания. Как будто пытаясь обмануть себя. И при этом сильно злилась на рыдающую днем и ночью дочку – «слезами горю не поможешь» (ох как я не люблю эту поговорку). А горе все равно давало о себе знать: любая попытка изменить положение вещей в квартире вызывала в груди у матери ощущение, напоминающее ожог… К чему пришли мать и дочь? К тому, к чему мы придем в конце этой части: к необходимости открыться своему горю.

Доведенное до крайности, это состояние может превратиться в так называемый синдром Плюшкина, когда невозможно избавляться от старых вещей в принципе. Нередко этот синдром провоцируется потрясением от утраты (смерть, развод, тяжелая болезнь, приводящая к отказу каких-либо важных функций организма). Оказавшись лицом к лицу с невозможностью предотвратить утрату, человек испытывает тревогу такого уровня, что все силы бросает на то, чтобы обеспечить себе безопасность через сохранение статус-кво и постоянную подготовку к отражению возможных угроз. Больше никаких утрат, никакого состояния растерянности и бессилия. Поэтому – не выбрасываем ничего и никогда: «А вдруг пригодится?» Квартира все больше захламляется вещами, которые давно утратили актуальность, но в голове звучит: «А вдруг что-то произойдет, а я буду не готов?»

За этой «рационализацией» прячется ужас от перспективы столкновения с той самой беспомощностью, которую человек когда-то испытал. Вещи превращаются в своего рода защищающую жировую прослойку. Иногда по количеству разного ненужного хлама в доме можно судить о степени ужаса, испытываемого человеком перед жизнью.

О, похожая история была в моей семье, – сказал Леша, мужчина тридцати лет, когда речь зашла об этой «жировой прослойке». – Только у моих родителей было такое распределение функций: мама копила вещи и все сохраняла «на черный день», а папа учил меня, что ни с кем никогда нельзя ссориться. Со всеми людьми нужно либо находить общий язык, либо расставаться в хороших отношениях. А вдруг они еще пригодятся? «Люди – вот настоящий капитал!» Но в результате это папа оказывался настоящим капиталом для других, так как боялся сказать «нет» и всегда был очень удобным славным парнем. Всех поздравлял с днями рождения (они были выписаны в отдельную тетрадку) и праздниками, не отказывался от приглашений, даже если не очень хотел идти в гости. Это была для него своего рода работа и сверхцель – не терять никого! Ну и понятно, что подавляющее большинство тех отношений, в которые он так много вкладывался и которые старался поддерживать, ему не пригодились. А энергии он на них потратил изрядно. При этом я уверен: отец боялся именно потерять контакты, которые «могут оказаться очень кстати в случае чего», а не отвержения или недовольства людей как такового.

Другой гранью гиперконтроля является стремление обрести и удержать власть над другими людьми. Здесь контроль выступает как противоположность способности доверять и доверяться другим людям и миру. Если люди свободны и у нас нет никаких рычагов, чтобы ими управлять, то кто знает – может, они захотят нас бросить? Поэтому лучшая гарантия от утрат – наличие различных инструментов, затрудняющих уход человека. Чаще всего это финансовый и эмоциональный контроль (манипуляции чувством вины). И в итоге человек, одержимый властью и контролем как способом удерживать людей, теряет возможность доверять другим и расслабляться в их присутствии: «А вдруг расслаблюсь – и все меня покинут?» Мысль о том, что подлинная привязанность людей друг к другу может быть проверена именно отпусканием контроля и предоставлением человека самому себе, может слишком пугать возможностью того, что выберут не нас.

Сон как маленькая смерть

О последствиях гиперконтроля можно говорить долго, но я остановлюсь на одном моменте, который хорошо иллюстрирует контраст между тотальным контролем (стремлением все себе подчинить) и способностью доверяться и отдаваться. Это сон. Сон часто называют «маленькой смертью», поскольку во время сна мы выпадаем из обычной реальности, а если не запоминаем сновидения, то и вообще из жизни, так как на короткое время исчезает наша личность как таковая.

Так вот, две самые распространенные проблемы, связанные со сном, напрямую вызваны страхом потерь и утраты контроля (хотя и не ограничиваются этой причиной). Первая – это привычка поздно ложиться спать. Практически всем знакома такая проблема: пора бы лечь, но ты все оттягиваешь этот момент, сидя за компьютером, планшетом или телефоном, либо занимаясь чем-то еще. Даже когда наваливается сонливость, многие сопротивляются, хотя, казалось бы, что может быть поздно вечером естественней желания заснуть? Иди и ложись. Но если мы ляжем вовремя, то навсегда потеряем для себя эти два–четыре часа, когда можем быть предоставлены самим себе: дети спят, никаких срочных дел по работе, как правило, никто уже не может побеспокоить.

Время перед сном – наше, мы им безраздельно владеем, внешний мир уходит в ночную тьму (если только вы по ночам не работаете). Тишина, жизнь не останавливается, а замедляется и обретает особую магию, которой нет днем. И ценность этих часов такова, что важность сна как способа восстановить свои силы уходит на второй план. Это очень похоже на попытку пожить всласть перед «маленькой смертью», но, как гласит народная мудрость, «перед смертью не надышишься». Если ляжешь спать, упустишь эти бесценные моменты тишины и одиночества, когда можно без суеты подумать о своей жизни.

Если вы ложитесь поздно, но в итоге все же высыпаетесь, то это не проблема. А если утром болит голова, вы разбиты, тяжело вставать, то необходимо решать, чем и в какой мере нам придется пожертвовать – часом «свободы» перед сном или хорошим самочувствием утром. Цена какой жертвы для нас выше? К сожалению, успеть все не получается: мы либо увеличиваем время сна, либо выигрываем лишний час бодрствования. Можно задаться более сложными вопросами: почему у меня совсем нет времени подумать о себе, побыть в одиночестве и покое? И как найти для этого время (это, увы, возможно не всегда)?

Вторая проблема, связанная со сном, это, разумеется, бессонница. Чтобы уснуть, нам нужно прекратить контролировать себя, отдаться фантазии и желанию спать. Тщательное контролирование окружающей среды, попытки «додумать» то, что не успели за день, размышления о завтрашнем дне – все это порождает напряжение. Бессонница часто бывает вызвана тревогой, и при хроническом нарушении сна имеет смысл разобраться с причинами этой тревоги.

Но сталкиваясь даже с периодической бессонницей, человек пытается… заставить себя заснуть. Не поддаться сну, а ускорить засыпание, закрыв глаза и приняв удобную позу. Чтобы уснуть, нужно постараться! Однако правда заключается в том, что не мы засыпаем, а сон овладевает нами. Можем ли мы тогда довериться своему организму, отпустить контроль, поверить, что, пока мы спим, мир не рухнет и не произойдет какой-то фатальной утраты?

Беседую со своим психотерапевтом. Жалуюсь, что плохо сплю в последнее время: засыпаю быстро, но стоит проснуться ночью – все, больше заснуть не могу. Хоть в два ночи, хоть в три. И снов не вижу уже много лет…
Понимаю, что отчасти плохое качество сна связано с младшим сыном Яриком. Ему на момент моего разговора с психотерапевтом два с половиной года, он спит в отдельной кровати, но достаточно беспокойно, и я все время словно на страже. Укладываю его спать тоже я: с мамой он засыпает ну очень сложно, а со мной, немного попротестовав, вздыхает, поворачивается на бок – и послушно закрывает глаза. Правда, через минутку, чуть улыбнувшись, приоткрывает один глаз – подсмотреть, как там папа. А папа напевает его любимую песню из «Хоббита», ставшую колыбельной: «Убегает дорога вперед и вперед, по камням, под деревьями в горы…» Так постепенно и засыпает, иногда быстро, иногда долго, внимательно изучая в полумраке (в свете ночной лампы в виде луны) собственные пальцы. Постепенно его дыхание успокаивается, а я все прислушиваюсь и прислушиваюсь, даже когда засыпаю. Стоит малышу проснуться, просыпаюсь и я, мгновенно подскакиваю, протягиваю ему руку. Ярик тут же погружается в сон. И я боюсь крепко уснуть: вдруг малыш проснется в темноте (ведь ночь полна ужасов), а рядом никого, только мрак и шорохи…
Даже если сплю в Москве, за тысячи километров от дома, все равно часть сознания на страже, бдит и не дает расслабиться и уснуть… На ум вдруг пришел образ: костер во мраке первобытной ночи, маленький мальчик лежит под шкурами, а рядом большой и сильный взрослый с копьем и каменным топором. Кто-то воет, ходит, а охотник, положив руку на плечо мальчику, говорит: «Ты поспи, а я посторожу». И тело ребенка моментально расслабляется: да, этот большой и сильный человек будет на страже, а значит, можно ему довериться, отпустить тревогу и уснуть… Я – тот самый охотник на страже в ночи. Во сне мы все – дети, даже позы принимаем детские. «Спит как младенец» – значит, во сне находится в безопасном уютном мире, где взрослые – на страже. Иной раз нам не хватает доброго внутреннего голоса, который обратится со словами: «Поспи, я посторожу». И ощущения большой теплой руки, поглаживающей плечо…
В очередной раз просыпаюсь среди ночи – заворочался Ярик. Погладил сына, снова улегся и вспомнил эту фразу. Словно кто-то появился в круге света, в котором пляшут затухающие язычки костра. Только маленький мальчик – уже я. Свернулся калачиком – и расслабился, уснул. Есть кто-то, кто оберегает и мой покой…
Вопрос засыпания – это в первую очередь вопрос доверия. Мы можем расслабиться и отдаться сну, когда делегируем контроль за тем, что происходит в мире и вокруг нас, кому-то другому (как может это сделать мама малыша, если доверяет отцу, дежурящему ночью) или когда доверяемся миру. Отпускаем контроль и верим, что ничего страшного не произойдет.
Этот механизм работает не только в ситуации сна. Гиперконтроль, вызванный страхом утрат, может ослабнуть, когда мы примиряемся с тем, что всего нам не успеть (как в случае с откладыванием сна) или когда на какое-то время этот контроль берет на себя кто-то другой. Невозможно, не остановив поток жизни, быть все время на страже.

Итак, отрицание и гиперконтроль можно на физиологическом уровне сравнить с ситуацией, когда человек вдыхает как можно больше воздуха и не выдыхает его, потому что расслабление, необходимое для выдоха, – непозволительная роскошь. И страшно терять этот воздух: вдруг во второй раз вдохнуть не получится? Тело напряжено, организму не хватает кислорода…

И еще одна любимая мною метафора: жизни как похода; к ней мы еще не раз вернемся. Представьте, что вы собираетесь в лес, в котором много клещей. То есть существует опасность быть ими укушенным и заразиться энцефалитом или болезнью Лайма. Это тоже вызов с реальными рисками, пусть и в меньшем масштабе, чем прямая угроза жизни. В случае с гиперконтролем вы все-таки пойдете в поход, но будете непрерывно контролировать как самого себя, так и лес, порой проявляя мнительность, когда на ровном месте кажется, что по тебе кто-то ползет. Лесом толком не полюбуетесь, со спутниками не пообщаетесь, удовольствия от похода не получите. Только бдительность, тревога и контроль – никакой расслабленности и доверия миру, так как этот мир, по вашему мнению, не убережет от опасности.

Глава 4
Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Второй частый ответ на осознание как собственной смертности, так и того, что все вокруг временно, – реакция отвержения. Один из моих знакомых, человек закрытый и отчужденный, однажды сформулировал свое жизненное кредо, которого он придерживался еще с подросткового возраста (а может, и раньше): зачем мне с кем-то сближаться, если все равно рано или поздно мы поссоримся или расстанемся? Догадываетесь, какая у него была любимая песенка? «Если у вас нету дома, пожары ему не страшны…» Правда, я ни разу не слышал, как он допевал до «и если вы не живете, то вам и не, то вам и не, то вам и не умирать». Может, потому что чувствовал подвох.

Если у вас нету тети…

Какой лучший способ не сломать руки-ноги, падая с дерева, при использовании подхода «чтобы не терять, нужно не иметь»? Конечно, не лазать по деревьям. Как свести к нулю возможность разбиться в самолете? Не летать никогда. Как не быть отвергнутым красивой девушкой и не потерять ее навсегда? Никогда к ней не подходить, выбирать только тех, кто точно не отвергнет. Хотя еще безопаснее вообще не знакомиться с девушками, убегать от них. В отличие от варианта с тотальным удержанием всего и вся, когда человек пытается, образно говоря, только «вдыхать», этот, наоборот, похож на попытку ничего не «вдыхать», чтобы потом не расстраиваться из-за того, что воздух все равно придется выдохнуть. И в поход в лесную чащу вы в этом случае просто не пойдете – слишком опасно.

Я иногда называю такой подход «самоубийством из-за страха смерти». Зачем вкладывать все силы в работу, если есть риск ее потерять? Никто же не дает гарантий, что вас когда-нибудь не уволят! Зачем заводить отношения, если они когда-нибудь завершатся – все равно, расставанием или смертью? Если доводить рассуждения до абсурда космических масштабов, то вообще незачем строить и воплощать какие-то планы и пытаться увековечить свое имя, ведь все это не имеет смысла: Солнце когда-нибудь станет сверхновой и испепелит Землю. Подобный подход – прямой путь к так называемой эссенциальной депрессии.

Эссенциальная депрессия – это состояние, когда человек все-таки достиг успеха в стратегии устранения рисков из своей жизни. Безопасность достигнута, утрат нет из-за того, что нечего утрачивать. Все как писал Иосиф Бродский:

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья.
Только в уборную – и сразу же возвращайся…

И дальше:

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

Психотерапевт Максим Пестов очень красиво и точно описал состояние, в котором человек как бы одержал верх над ужасом смерти:

Но за это заплачено очень высокой ценой – возможностью радоваться жизни. Место, в котором чрезмерно много безопасности, благодаря чему новизне не позволено проявляться. Все, что существует вокруг, – уже состоялось. Элемент творения отсутствует как феномен. Главная задача – максимально точно повторять одно и то же однажды найденное решение и контролировать реальность, чтобы она не вторглась в привычный ритуал. Главные атрибуты подобного времяпрепровождения – усталость, скука, апатия. Вместо переживаний – выверенные безупречные рационализации¹³.

В таком состоянии человек тратит огромные силы на то, чтобы поддерживать стабильность своего мира. А если и возникает желание впустить в свою жизнь что-то новое, на страже порядка стоят панические атаки и разного рода телесные недомогания. Там, за пределами «комнаты», слишком, слишком опасно! Краски мира становятся серыми, интерес к жизни угасает, обмен энергией между человеком и окружающим миром практически прекращается, и в итоге утрачивается хоть какое-то понимание того, зачем, собственно говоря, жить. И вот в таком состоянии отчаяния и недоумения человек приходит к психотерапевту, вооружившись рациональными объяснениями, почему нельзя и нет смысла делать вот это, это и это – в общем, ничего. Можно ли как-то вернуть яркость краскам жизни, не встречаясь с этой самой жизнью, с ее риском, болью, утратами, страстями? Нет?!

Лена слыла среди друзей консервативным человеком. Она была очень постоянной в своих привязанностях как к людям, так и к вещам и местам. Раз облюбовав, например, какое-нибудь кафе, в которое как-то зашла с подругами, она регулярно ходила только туда и по собственной инициативе больше ни в какое другое не заходила. А если ее настойчиво звали в новое место, она внимательно изучала все отзывы.
Однажды она встречала подругу из другого города, которая решила ее навестить. Они шли по одной из главных улиц, было лето, много открытых кафе, ресторанов. Обе были голодны, и подруга неоднократно предлагала зайти то в одно заведение, то в другое. Раньше Лена упорно вела бы подругу в то самое кафе, но она уже начала посещать психотерапевта, и та дала ей задание – спрашивать себя: «А что я чувствую сейчас?» Вот тут-то Лена и обнаружила, что дело не в том, что облюбованное ею кафе какое-то исключительное, лучше всех, а в том, что она ужасно боится зайти в новое заведение. Почему? А вдруг не понравится! А вдруг они зайдут и разочаруются! Тогда время будет безвозвратно потеряно? В каком-то смысле да. Консервативность Лены в выборе кафе была продиктована скорее страхом новизны и возможных утрат, чем любовью к привычному. Да, лучше синица в руках, чем журавль, пусть сидящий на соседней кочке, но незнакомый. Кто его знает, этого журавля…

«Дурной глаз»

Одна из самых распространенных вариаций ответа в стиле «чем меньше приобретешь, тем меньше потеряешь» построена на убеждении, что за все хорошее в жизни рано или поздно последует расплата. Мне кажется, это вообще одна из фундаментальных установок в нашей российской культуре. Лично я хорошо помню реакцию некоторых взрослых в моем детстве на заливистый, яркий, веселый детский смех: «Что ты так смеешься? Плакать будешь!» Чем ярче проживаемый момент, тем хуже будет потом. Мир, в котором мы живем, воспринимается такими людьми как враждебное любому счастью место. Этот мир смотрит злым дурным глазом на то, как кому-то хорошо. Иными словами, это мир, в котором ключевое человеческое переживание – зависть. И что в таком мире логично делать? Все скрывать.

Однажды во время какого-то праздника, когда мы с семьей гостили у моей тети, я столкнулся с древнейшей (если верить историкам) формой защиты от «дурного глаза». Одна из родственниц, любуясь моей дочкой (которой было лет пять), постоянно приговаривала: «Ах, какая она страшненькая, какая страшная!» Доча недоуменно смотрела на умиляющуюся женщину, и мне пришлось объяснять ей, что на самом деле «эта тетя» ничего плохого не имела в виду, она говорила это, чтобы «защитить от сглаза».

Не помню, как я объяснил пятилетке, что таким образом женщина XXI века пыталась отвести от ребенка беду, что мир в ее представлении был безумно враждебен и крайне завистлив к чужому счастью и требовалось обманывать некую недружелюбную силу, разлитую повсюду, – прикидываться глупее, уродливее, беднее, чем ты есть. Иначе эта сила отреагирует и заберет твое счастье.

Страхом «дурного глаза» были пропитаны все архаические общества от самых примитивных племен охотников и собирателей до развитых цивилизаций (о чем красноречиво свидетельствует «глаз Гора», он же уаджет – древнеегипетский амулет, который продается и сейчас в разных вариациях). В основе этого страха – ощущение того, что счастье в этом суровом мире – очень ограниченный ресурс, и если ты оказался его обладателем (в виде каких-то материальных благ, здоровья, успешности в делах или просто хорошего настроения), то тут одно из двух (в зависимости от культуры): либо это все ты получил за чей-то счет (у тебя прибыло – значит, у кого-то в твоем племени убыло), либо ты обязан всем этим добром делиться с окружающими, чтобы счастье «перераспределилось». (Например, смог на охоте добыть кабана – откажись от заслуги его добычи или же всеми силами демонстрируй скромность и избегай любых форм возвеличивания себя.) Если же ты беззастенчиво счастлив, гордишься и хвалишься тем, что у тебя есть, то обязательно кто-то нашлет на тебя порчу, обратится к колдуну со своим праведным возмущением (помним: что-то хорошее в жизни человека может быть только за счет других).

В некоторых культурах, в которых не сформировались социально приемлемые формы противостояния зависти, в колдовстве подозревались как самые богатые или удачливые члены общины, так и самые бедные и несчастные. Первые – потому что не может обычный человек, «такой же, как и все», иметь столько благ, тут не обошлось без сверхъестественных сил, а вторые – потому что бедные и несчастные по определению завистливы и насылают на всех, чье положение лучше, болезни и разные неприятности (либо сами, либо через колдунов).

В мире магического мышления человек не может заболеть «просто так», за этим обязательно стоит чья-то злая воля. Град, побивший урожай, не случается сам по себе – его наслали, и т. д. У индейцев навахо, например, было принято все происшествия объяснять чьей-то магией. Соответственно, люди, завидуя и страдая от чужой зависти, пытались выработать различные формы защиты, которые и по сей день переполняют нашу культуру (изменившись по форме, а не по сути). Например, тем, кому «везло», предписывалась скромность (доходящая до самоуничижения), вменялось в обязанность делиться всем нажитым с кровными родственниками или просто членами племени, чтобы у тех не было повода сглазить чужое счастье. Либо требовалось любой ценой скрывать свое благополучие. Таким образом, с одной стороны, снижалось социальное напряжение, а с другой – тормозилось развитие общества (так как наиболее амбициозные, умные и агрессивные его члены лишались стимулов к развитию или расширению своего дела). За социальный комфорт приходилось платить стагнацией.

Однако есть нечто страшнее зависти соплеменников – «зависть богов». За этим красивым словосочетанием скрывается мысль, что за любой успех придется заплатить уже самому мирозданию, а не отдельным людям: если что-то приобретешь, то обязательно что-то потеряешь, поэтому свои приобретения надо скрывать. А еще лучше вообще не достигать никакого успеха, тихо жить «в серой зоне», и тогда «боги» тебя просто не заметят. Выйти на свет означает испытывать страх, что ты можешь возбудить зависть не только человеческую, но и «высших сил» (богов, духов, кармы, судьбы), а когда настанет момент, с тебя потребуют плату, и чем больше твое счастье, тем сильнее и глубже будет страдание.

В общем, нельзя быть слишком счастливым даже в одиночестве, вдали от человеческих глаз, – за тобой подглядывают не только люди. В какой-то степени этот ужас компенсируется надеждой на то, что если ты много страдаешь, то за это обязательно причитается вознаграждение. Эта надежда может питать зависть: «Мне постоянно не везет, а у соседа все прекрасно – это несправедливо, где моя обещанная награда?!»

Само слово «зависть» этимологически восходит к слову «видеть» и связано как раз с «недоброжелательным взглядом». В мире социальных отношений людям постоянно приходится думать о том, какими глазами на них смотрят окружающие и как себя вести, чтобы не вызвать осуждение (или, что еще хуже, конкретные вредоносные действия). Со временем стали оформляться определенные кодексы поведения, которые предписывали даже цвет одежды (ремесленникам можно носить одежду одного цвета, феодалам – другого и т. п.).

По сути, эти кодексы были призваны удерживать человека в «среднем слое» (быть таким, как все, не выделяться – в том числе и личным счастьем), любые крайности осуждаются. Идея «дурного глаза» осталась, но стала дополняться более сложными конструкциями, маскирующими суть – страх перед тем, что людям не нравится чужое благополучие. Этот страх пронизывает и современные общества, зачастую определяя действия не только конкретных людей, но даже государств.

У подобного «страха счастья», как оказалось, есть даже греческое название, которое, правда, на русском языке звучит очень неблагозвучно: «херофобия». На экзистенциальном уровне она – следствие непереносимости переживания того, что нечто нами добытое может быть утеряно или отобрано. Раз за разом отказываясь от полноты проживания счастливых моментов из страха перед завистью окружающих или мира, человек меняет радость на безопасность, и это весьма безрадостная жизненная перспектива. Либо ты не претендуешь ни на что, либо, достигнув чего-то, стараешься не слишком радоваться, чтоб потом не плакать.

Но ведь когда достигаешь успеха, очень важно выделить время, чтобы им насладиться, отпраздновать его, разделить с близкими людьми. Это не потеря времени – это важная жизненная веха, напоминание о том, кто ты, что тебе нравится, в каком направлении движешься, и о том, что твой путь продуктивен. Иначе получается странная картина: альпинисты покорили труднодоступную вершину и тут же пошли вниз – некогда радоваться. А еще лучше вообще не оставлять следов на вершине, чтобы «враждебное Око» не решило, что пора нанести ответный удар в виде лавины или страшной непогоды.

Плохая это сделка – жертвовать яркостью жизни, самых пиковых ее моментов, в обмен на сомнительную «защиту» от чужой зависти и враждебности. Ведь все временно, и наши достижения и лучшие моменты торжества и триумфа померкнут с годами, перестав быть актуальными. То есть в любом случае они будут поглощены безжалостным временем. А если так, не лучше ли ярко гореть своей жизнью сейчас? Вопрос, разумеется, риторический.

Откладывать жизнь можно не только из страха перед завистью и местью «богов». К сожалению, я часто слышу от пожилых людей: «Мы уже пожили свое». Переживая, что многое в жизни они не успели или не смогли в полной мере вкусить и осуществить, люди словно торопятся закончить такую «неудачную» жизнь, впадают в отчаяние и практически хоронят себя заживо. Поздно что-то начинать – идеальный момент упущен, сил нет, остается только доживать свой век без надежд и претензий. Прошлые разочарования оказались настолько сильны, что снова встретиться с риском их пережить – слишком большое испытание. Вот сознание и подыскивает рациональные оправдания тому, что похоронил все мечты, и жизнь превращается во «время дожития».

Тени исторического прошлого

Но не только страх перед «завистью богов» и «сглазом» вызывает ощущение враждебности мира, жаждущего отобрать у нас все хорошее. Это может быть опыт наших предков, которые, выживая в суровых условиях, устанавливали свои правила жизни. Когда-то эти правила помогали им выжить и поэтому были переданы следующим поколениям.

Много лет назад, когда я еще писал дипломную работу по психологии, я использовал метод генограмм. Генограмма – это восстановление родового древа семьи (по документам или семейным преданиям), на котором отмечаются не только даты жизни и смерти, но и некоторые важные факты, касающиеся той или иной личности: заболевания, личностные особенности, важные события из жизни и др. Размышляя над этим родовым древом, пытаешься вместе с членами семей осмыслить то, как история нашей страны преломилась в «психическом поле» отцовского или материнского рода. И слова «война», «репрессии», «депортация народов» обретают новый смысл в контексте личных историй. Люди, привычный уклад жизни которых был разрушен какими-то непредсказуемыми хаотичными силами, начинали воспринимать окружающий мир как враждебный. «В любую минуту может произойти что-то плохое, и необходимо быть готовыми к этому». Естественно, что при таком отношении к жизни нет желания ее постоянно улучшать, заботиться о благоустройстве. Главное – иметь под рукой все самое необходимое и быть начеку.

Семейные истории, рассказанные мне людьми во время работы с генограммами, часто были полны трагедий и ужаса. Даже в истории моей семьи, как по линии отца, так и по линии матери, есть немало белых пятен. Но есть и интересные подробности: раскулаченный прадед, родственники, жившие на оккупированных территориях, странный факт из биографии деда – до начала «раскулачивания» он был крестьянином-середняком, проживавшим в Татарской АССР, а через два года вдруг оказался в Ленинградской области вместе с отцом, оба инженеры-электрики безо всякой связи с прежним родом занятий (в своей краткой автобиографии дед эту перемену никак не объясняет). А в 1941 году прадед с прабабкой погибли под бомбежкой.

Таких историй о погибших на войне, раскулаченных, репрессированных, сосланных огромное количество. К сожалению, о многих из них нельзя было говорить вслух («враги народа»), нельзя было требовать их реабилитации, справедливости по отношению к тем, кто попал под жернова XX века. В итоге о многих членах семьи не говорили или замалчивали факты их биографии, их трагедии не обсуждались. Семейное горе консервировалось и рождало убеждение, что всегда нужно быть готовым к новым испытаниям, что в жизни нет места счастью.

Многие молодые российские корейцы, с которыми я беседовал на Дальнем Востоке, испытывают иррациональный, на первый взгляд, страх, что все внезапно изменится к худшему. Их родители-корейцы жили с постоянным страхом внутри и поэтому заставляли своих детей осваивать рабочие профессии или другие, которые «помогут выжить везде». Корейцы в сталинскую эпоху были массово депортированы с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию. Беда обрушилась внезапно, как ураган. И даже те, кто вернулся годы спустя, помнили: не стоит слишком расслабляться на этой земле. Психология выживания вместо психологии развития и жизни. Можно ли их в этом винить?

Историческая память – это передаваемые из поколения в поколение истории семей, правила, по которым нужно жить в обществе, допускающем массовые трагедии. Если справедливость не восстановлена, не наказаны или хотя бы не осуждены те, кто осуществлял террор, то утверждается одна из базовый идей: не жди справедливости от этого мира, здесь нет закона и правды.

Кроме того, в некоторых семьях сознание, что их члены были «врагами народа», отравляло семейную атмосферу – медленно, но верно. Я знаю семьи репрессированных, которые долгие годы стыдились того, что кто-то был в ГУЛАГе, обходили молчанием неудобные вопросы детей. И тень этого стыда («с нашей семьей что-то не так») отравляла и до сих пор отравляет атмосферу в некоторых семьях. Вплоть до того, что некоторые дети испытывают иррациональную ненависть к своим вполне благозвучным фамилиям и меняют их.

В других семьях, в которых по доносу (скорее всего, соседей) когда-то арестовали деда, отца, дядю, чтобы ужас не повторился, следуют принципу «не верь, не бойся, не проси». В одной семье прадед был арестован и отправлен в лагеря на десяток лет почти сразу после того, как пошел на повышение, стал «каким-то директором». Вывод? Не высовывайся. Высоко взлетел – далеко падать. И внук, которому предлагают повышение в наше время, переживает настоящую паническую атаку.

Когда я думаю об этом (а такое периодически происходит), неизменно чувствую, как бегут мурашки по коже и подступают слезы. И в эти моменты очень жалко становится наших людей и страну. Изломанную вдоль и поперек, с огромными залежами неотреагированного горя, стыда и вины, с отсутствием честного и сложного разговора о нашем прошлом, с бесконечными качелями от «мы самые великие, добрые и святые» до «хуже нас нет людей на земле». Горе вытесняется гордостью, а гордость периодически проваливается в стыд, и достичь какого-то равновесия никак не удается.

Сколько еще десятилетий или веков нашу страну будут терзать катаклизмы, эмоционально травмирующие целые поколения и заставляющие их жить в режиме выживания, постоянного ожидания катастрофы? Как следствие, это приводит к отказу от многих жизненных благ (все равно отнимут) и притязаний на лучшую жизнь. Идеи о том, что «нам многого не нужно», «не жили хорошо, нечего и начинать», укоренились в нашей стране, даже если прямо эти идеи люди не высказывают или не осознают.

Речь идет не только о материальных благах, хотя много ли людей из поколения в поколение могли передавать наследство в нашей стране? Я говорю и про обеднение эмоциональной жизни, ведь сосредоточиваясь на выживании, человек утрачивает способность видеть красоту, радоваться, получать удовольствие от жизни. Его постоянно сопровождает тревога: «как бы чего не вышло, расслабляться нельзя».

Исторические травмы семьи и восприятие мира как враждебного и недружелюбного, «страх счастья» (за которым прячется страх утрат), тяжелый личный опыт, который не хочется повторять, – все это мы нередко прячем за рациональными объяснениями, почему поступаем очень осторожно и избегаем рисков. Мы крайне редко говорим «я отказываюсь от чего-то, потому что потом мне будет очень тяжело пережить утрату или неудачу». Значительно чаще звучит вполне логичное обоснование, почему за то или иное дело браться не стоит. Иногда это действительно разумное объективное объяснение, основанное на анализе возможных положительных и отрицательных последствий, но нередко это больше продиктовано стремлением отказаться от риска и оставить все как есть из страха навредить себе.

В подростковом возрасте у меня был знакомый, с которым мы вместе ходили в спортивную секцию. Он всегда был осторожным и благоразумным. Просчитывал все риски, и если за что-то брался, то можно было быть уверенным: шансы на успех огромны, вероятность неудачи минимальна. Сколько я знал его, он со школы всегда получал гарантированный выигрыш или вовсе не брался за дело. Чаще было второе. Одноклассники знали: если он на что-то согласился, значит, дело верное, проблем не будет. Однако, как правило, он предпочитал оставаться в стороне – молча наблюдал за происходящим с саркастической улыбкой, словно говоря: «Да знаю я, маленькие люди, что ни черта у вас не выйдет». Но собеседником он был интересным, много знал, мог увлекательно рассказать о том, что читал, да и анализировать ситуацию умел – особенно просчитывать риски, разумеется.
После школы он поступил в университет, где был маленький конкурс – шел наверняка, никаких покровителей у него не было, а попасть в армию он точно не хотел. Мы не виделись несколько лет, а потом как-то встретились на одной из улиц Хабаровска. Традиционные «привет», «как дела», «чем занимаешься»… Работает в бюджетной организации с неплохим гарантированным заработком (кто бы сомневался!). В какой-то момент он задумался и сказал:
– Мне тут предлагали бросить эту работу и перейти к одному предпринимателю из другого города, он начинает новое дело, и ему в нашем городе нужен партнер. Меня порекомендовали как надежного и разумного человека, – в его голосе прозвучала гордость.
– Здорово! – сказал я.
– Не думаю. Я плохо его знаю, хоть его и рекомендовали мои хорошие друзья. Но они могут ошибаться. Кроме того, риски слишком велики: допустим, я уйду со своей работы, ввяжусь в это дело, но он-то не может мне гарантировать, что дело раскрутится. И на первых порах я в любом случае буду получать меньше. Нет, оно того не стоит.
В дело ввязался другой человек, и оно действительно не заладилось: предприниматель прогорел, все, кто участвовали в деле, многого лишились. А мой знакомый, узнав об этом, лишь привычно махнул рукой: «Я же говорил».
В следующий раз я видел его гуляющим по набережной Амура с очень симпатичной девушкой. (Он вообще любил приходить на берег Амура с раскладным стулом, картинно садился и смотрел на реку – готовая фотография для гламурного журнала.) Она чуть ли не кружила вокруг него, задавала какие-то вопросы, заглядывала в глаза, прикасалась к его руке. А он шел с невозмутимым видом, гордый и мужественный, величаво глядя вперед и изредка удостаивая ее взглядом. Ему явно нравилось ее внимание, но никаких ответных реакций он не проявлял.
Тем летом я еще пару раз видел его на набережной, и всегда с новыми красавицами. Девушки что-то в нем находили. Я ему даже позавидовал. И опять он шел, как ледокол в северных морях: прямо, решительно, не обращая внимания на всяких там порхающих вокруг него «птиц».
Когда я спросил его о тех девушках, он неуверенно пожал плечами:
– Что-то в них не то… Как-то я не уверен в них был. И сомневаюсь, что у нас что-нибудь получилось бы…
– А у тебя с ними что-то было? – поинтересовался я.
– Как у меня с ними может что-то быть, если я в них не уверен? – он попытался снисходительно улыбнуться, но улыбка получилась грустной.
– А как ты можешь быть в них не уверен, если у тебя с ними ничего не было? – парировал я, но он лишь пожал плечами и снова попытался улыбнуться; он всегда так делал, если не хотел продолжать спор.
Как-то мы обсуждали, надо ли мне зарегистрироваться как индивидуальному предпринимателю. Он, как всегда, просчитал все за и против и выдал вердикт: не стоит этим сейчас заниматься: «Налоговую нагрузку будут только повышать, вот увидишь. Да и мороки со всем этим много: ты уверен, что к тебе пойдут люди?» А когда правительство подняло выплаты в пенсионный фонд в два раза, он позвонил мне и с еле скрываемым удовольствием сказал: «Я же говорил, что со всем этим связываться не стоит». Да, он почти всегда был прав, когда просчитывал риски. Правда, он всегда указывал лишь на риски.
Позвали его как-то в экспедицию, в тайгу. И снова размышления, и снова вердикт: «Риск великоват. Аппендикс не вырезан – а вдруг прижмет посреди безлюдной тайги? А клещи? По статистике, в наших краях очень большой процент энцефалитных. Да и боррелиоз, переносимый ими, тоже малоприятная болезнь. А я не привит. О комарах, мошке, мокрецах и оводах и речи не идет – это само собой разумеется. А еще "Яндекс" обещает плохую погоду на пару недель, я смотрел, одни дожди. Какая уж тут экспедиция…» Аппендицита и энцефалита с боррелиозом в той экспедиции не было, но вот всего прочего – в избытке, да. Тут он снова оказался прав.
С того момента мы долго не виделись, до меня доходили только обрывки информации о нем. Переехал в другой город, устроился на какую-то работу с гарантированным заработком, несколько лет работал на одной должности. Не женился, детей нет… Затем его следы потерялись. Счастлив ли он, не знаю. У него сильный ум, он умеет быть очаровательным и всегда этим успешно пользовался, но меня не покидает ощущение, что он все-таки проскочил мимо многого, что наполняет наше существование жизнью. Устраивает ли его эта «сделка» – меньше тревоги в обмен на отказ от многих радостей жизни? Может быть, но мне кажется, что нет.

Глава 5
Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»

Не всем хочется впадать в подавленное псевдосмирение перед неизбежностью конца или бесконечно избегать риска утрат. Можно отчаянно игнорировать факт временности, жить так, будто у тебя в распоряжении вечность, или же искать нечто, способное заслонить нас от ужаса, позволить себе жить беспечно и забыть о том, что все мы конечны.

Поиск спасителя

Как родители утешали нас в детстве, когда случалась какая-либо потеря, так и во взрослой жизни человек может стремиться каким-то образом воспроизвести этот замечательный опыт: тебе плохо, ты чего-то лишился – приходит кто-то большой и умный и как будто отменяет потерю. Например, такой детский опыт: если ты, малыш, испугался, что родители тебя когда-нибудь покинут, то мама или папа могут торжественно пообещать, что никогда-никогда не умрут. На время это может утешить. Если же безвозвратно ломается любимая игрушка, то эти могущественные люди не дают расстроиться и погоревать, мгновенно пытаются что-то предложить взамен, вплоть до похода в магазин – лишь бы ребенок не плакал. То есть взрослые не утешают ребенка, помогая ему принять факт потери чего-либо, а стараются уничтожить этот факт, «выключить» переживание. Cтав взрослыми, мы иногда сталкиваемся с последствиями этого детского опыта, когда что-то проделываем над собой или над кем-то другим, чтобы поскорее избавиться от неприятных чувств.

Часто этим занимаются мужчины, так как слезы и ощущение бессилия и беспомощности в целом – «запретные» для них темы. Я отлично помню, как тяжело воспринимал слезы или жалобы жены и других близких людей – возникало сильное беспокойство, тревога и даже стыд, если я не мог сразу же что-то сделать, чтобы утешить. Ведь о чем-то переживать – это «неправильно», надо либо что-то сделать, чтобы исправить это, либо не переживать. В голове не укладывалось, что жене может быть важно просто поделиться и поплакать рядом со мной и ей не нужны мои спасительные действия, она и сама способна разобраться с проблемой, когда ей станет легче. И еще постоянно казалось, что если что-то не предпринять, то эти страдания никогда не закончатся, что боль вечна и сама не стихнет, даже если дать волю чувствам.

Но вернемся к поиску того, кто избавит нас от тревоги и будет защищать. Если мы найдем такого человека, то будем спокойны, даже беспечны, вне зависимости от ситуации, потому что волноваться и переживать должен кто-то другой. Например, наш проводник в лесу, о котором уже говорили выше. Он и за клещей будет отвечать, и за диких животных, и за погоду – в общем, следить, чтобы мы только получали удовольствие и ни о чем не беспокоились. А если происходит что-то неприятное, будем злиться на того, кто «должен был» этого не допустить и не сделал.

Для кого-то таким проводником-защитником является Бог. Кто-то на эту роль назначает абстрактных Вселенную, судьбу, карму. Главное тут – фатализм: «Чему быть, того не миновать». Жизнь вверяется неким высшим силам: «Если мне суждено умереть от рака, значит, так и будет, и нечего трепыхаться». От ужаса смерти это до конца не избавляет, но в более частных вопросах существенно снижает переживание утрат за счет того, что позволяет снять с себя ответственность и часто сопутствующее ей чувство вины за неправильный выбор и ошибки, которые привели к потерям. За фатализмом нередко прячется надежда на то, что некая высшая сила все организует для нашего блага, ведь «что ни делается, все к лучшему».

Некоторые люди ищут гуру или наставника. Это совсем не обязательно должен быть какой-нибудь религиозный авторитет или глава секты. Им может стать любой авторитетный человек, поведение которого внушает ощущение безопасности: «Он точно знает, что делать!» Папа и мама тоже могут отлично подойти на эту роль (причем наш возраст не имеет значения).

Особенностью таких наставников является, как правило, их категоричность в очень многих вопросах, негибкость, циничность и жесткость. Удивительным образом (видимо, заложенная в детстве) у многих людей есть установка, что «настоящий» взрослый – всегда человек жесткий и категоричный в суждениях о жизни и о людях. Ну, раз он так уверенно, жестко и безапелляционно о чем-либо говорит, значит, точно знает истину. А то сам ты про себя вроде бы все понимаешь, но тут сомневаешься, здесь испытываешь замешательство, там не совсем уверен.

Даже сейчас эти уверенные, решительные и часто очень циничные люди иногда производят на меня впечатление: они-то точно познали жизнь со всей ее жестокостью и научились выживать, а значит, разобрались в том, как правильно жить. Правда, потом этот морок быстро рассеивается, ведь я понимаю, что мягкость и доброта не синонимы бесхребетности и инфантильности, а жесткость и цинизм могут быть как раз следствием невозможности справиться с собственной болью, сидящей глубоко в душе, отчего люди прячутся за таким вот панцирем. Кстати, общий уровень тревоги у людей, которые нашли-таки себе авторитарного лидера, действительно снижается. Свободы, правда, тоже меньше, но это очень популярная сделка: свобода в обмен на безопасность.

На почетную должность спасителя часто назначаются и психотерапевты. Сама суть нашей работы провоцирует человека, обратившегося за психологической помощью, искать в специалистах тех, кто уж точно все разрулит и укажет истинный путь. Это вполне естественное желание, и у меня, когда я обращался за помощью к своему психотерапевту, оно в первое время было ярко выражено. Помню свою растерянность, злость, разочарование и недоумение (все вместе), когда обнаружил, что психотерапевт не знает, что мне делать в одной сложной жизненной ситуации. Он может помочь мне осознать ситуацию, увидеть мои «слепые зоны», но как мне жить и какие решения принимать, он не знает или (что меня злило больше всего) не хочет объяснять. Но именно после этого разочарования во всемогуществе того, кто должен был меня «спасти», я и начал самостоятельно разгребать свои психологические завалы, приглашая психотерапевта в помощники, а не в спасители.

Мои старшие коллеги, когда я учился на гештальт-терапевта, рассказывали, что после смерти нескольких авторитетных людей, состоящих в одном психотерапевтическом сообществе, некоторые учащиеся разочаровались в гештальт-терапии. Мне понятна внутренняя логика этого разочарования: не осознавая того, люди искали учение, способное избавить их от страха потерь, а оказалось, что эта ваша терапия не избавляет от страданий и смерти. Значит, что-то не так с этим учением. Найдем другое.

И есть люди, которые находят! Чем более нестабильна социальная ситуация, чем прямее, лоб в лоб, сталкивает нас жизнь с утратами и страхом смерти, тем больше появляется учений, которые я называю «инструкциями по управлению Вселенной не вставая с дивана». Это и популярное некогда учение, представленное в фильме и книге под названием «Секрет» (в другом переводе «Тайна») – помните такое? В «Секрете» роль заботливого доброго родителя и защитника отводится Вселенной, и единственное, что требуется от человека, – просто правильно сформулировать свое желание, а потом уже Вселенная сама всё сделает или в крайнем случае создаст все условия для того, чтобы мы получили желаемое. Особенной любовью у творцов подобных учений пользуется квантовая физика: она непонятна простому обывателю (да и непростому часто тоже), в ней есть немало описаний чуть ли не волшебных свойств материи с точки зрения обычного физического мира. «Трансерфинг реальности» – самый известный пример.

Общее для всех эзотерико-мистических и псевдонаучных учений, во-первых, то, что они обещают дать обычному человеку мощный инструмент управления Вселенной, а во-вторых, мир в них представлен как большая комната с кучей замечательных игрушек, которые можно и не терять, если соблюдать правила игры. Жизнь должна быть легкой, а если она таковой не является, значит, ты просто не знаешь правил, неудачник. И в итоге получается, что это игровое всемогущество, основанное на «правильном поведении», оборачивается всеобъемлющим чувством вины – ведь за все, что с тобой происходит, отвечаешь ты сам, и если оно с тобой или с кем-то другим случилось, значит, «недоработал», ленишься, глуп, некомпетентен. А «тетя Лера» Вселенной управляет правильно, и у нее есть все, чего она желает. Правда, почему-то это пять котов и пенсия. Ну, мало ли какие причуды у людей.

Помимо обращения к различным гуру и эзотерическим учениям, люди прибегают к различным психологическим уловкам, которые могут на какое-то время облегчить чувство утраты. Одна из таких уловок, «спасающих» от горя, описана в известном романе Элинор Портер «Поллианна»¹⁴ – его какое-то время любила моя старшая дочь. В нем одиннадцатилетняя сирота Поллианна после смерти отца оказывается под опекой тети, женщины жесткой и авторитарной. В свое время Поллианну отец научил играть в «Радость». По правилам игры нужно было находить повод для радости в любом событии, даже самом плохом.

Например, когда Поллианну поселили на мрачном чердаке, где холодно зимой и душно летом, она сознательно заставляла себя радоваться красивому виду из окна. Умерла мама? «Я рада, что мама теперь в раю!» В общем, оптимизм в духе «Если жизнь выдала вам лимон, сделайте из него лимонад!» Улыбайтесь, находите повод для радости, даже когда все вокруг рушится. Сказка красивая, в ней девочка научила многих людей играть в «Радость». Правда, потом сломала позвоночник и впала в уныние. Но люди и в этом попытались совместными усилиями найти что-то хорошее…

Если отнестись к этой истории чуть серьезнее, то «сломанный позвоночник» – хорошая метафора той цены, которую девочка заплатила за игнорирование реальности, за постоянный самообман. Груз горя рано или поздно сокрушит любую иллюзорную игру: невозможно постоянно питаться гнилыми фруктами и убеждать себя, что это нормальная еда. «Синдромом Поллианны» называют фальшивый оптимизм и игнорирование чувств, связанных с утратами и неудачами. Если кто-то умирает или мы теряем то, что любим, плакать и грустить естественно. Отец Поллианны не умел горевать и попытался научить дочь игнорировать горе. Идеальный ребенок: любое обращение с собой будет принимать с благодарностью, он очень удобен и не мешает никому своими неприятными и сложными чувствами. Долго ли такой ребенок продержится, прежде чем получит какое-либо психологическое расстройство? В большинстве случаев – недолго. Об этом способе жить с трагическим надрывом поет Фредди Меркьюри в одной из последних своих песен «The Show Must Go On»: «Inside my heart is breaking // My make-up may be flaking // But my smile still stays on»¹⁵.

Еще один способ прятаться от печалей и огорчений в жизни называется «Зато у меня…». Он похож на игру Поллианны, но отличие состоит в том, что хорошее мы ищем не в событии, которое вызывает негативные переживания, а в чем-то другом. Украли у вас деньги с карты? Зато вы сегодня прошли десять тысяч шагов! Или сходили на концерт! В итоге мы и расстроиться по-настоящему не можем (и отпустить ситуацию, прожив ее), и порадоваться чему-то другому тоже не получится. Напряжение, вызванное негативным событием, останется, хоть и не настолько сильное, чтобы его нельзя было игнорировать. Оно будет проявляться, например, в увеличившейся раздражительности. Раздражительность часто говорит о том, что мы подавили какие-то более сложные переживания, скорее всего огорчение (еще это могут быть обида, зависть, вина).

Негласный принцип «Не упоминай о смерти» – из этого же ряда способов уходить от страха смерти и утрат. Какое средство от всех кошмаров лучшее? Накрыться одеялом с головой, чтобы беда не заметила и прошла мимо. Реальная смерть часто изгоняется из повседневной жизни: люди умирают в больницах, а не рядом с близкими, кладбища располагают на отшибе городов, а вопрос, надо ли бороться за жизнь до конца или можно выбрать смерть (эвтаназию), публично практически не обсуждается.

«Планирование смерти» – странная фраза, пугающая многих людей, хотя речь идет не о самоубийстве, а о подготовке, о том, что человек отдает распоряжения, что делать окружающим, когда он будет умирать. Доулы смерти? Явление и для Запада новое, а у нас и вовсе мало кому известное. Это люди, специально подготовленные сопровождать процесс умирания, как обычные доулы-акушерки сопровождают роды…

Радикальный гедонизм, когда человек ищет исключительно удовольствия и новые впечатления и с головой погружается в них, стремясь избежать душевной боли (которая бывает в жизни каждого), часто оказывается близким родственником трудоголизма. В обоих случаях важно не оставлять времени для скуки и мыслей о собственном существовании. Как для гедонистов непереносимой является ситуация, когда относительно долго «ничего интересного не происходит», так и для трудоголика плох тот выходной, который не удалось забить хлопотами. Жизнь проносится стремительно, без особого смысла и наполнения: на поверхности – вечная вечеринка или стахановский шахтерский забой, а в глубине – сокровища, покрытые тиной и забытые, но они в ледяной воде, нырять в которую очень не хочется.

Проблемы в отношениях с мужем Жанна решала просто: она работала. Очень много. Брала работу на дом. Муж злился и обвинял ее в том, что она не умеет говорить «нет» начальнице и коллегам, которые взвалили на нее часть своих обязанностей. Он был уверен, что отношения в семье портятся из-за этого. Увы, проблема была в другом. Жанна не хотела больше быть с ним. Но и уходить было страшно: это означало полный отказ от привычного образа жизни, ведь основные деньги в дом приносил муж.
Получилось, что трудоголизм Жанны стал косвенным способом сказать «я хочу с тобой расстаться». Впрочем, Жанна это осознала далеко не сразу, она долгое время старательно убеждала себя, что просто очень много работы и что она действительно не умеет отказывать коллегам, а те «и рады на шею сесть». К тому же работа давала какое-то удовлетворение и иллюзию, что жизнь движется, не то что домашняя «атмосфера склепа». Однако за пределами работы способность Жанны говорить «нет» чудесным образом восстанавливалась… Работа спасала от проявлений кризиса, но одновременно поглощала всю остальную жизнь.

Я – особенный

Помимо поиска спасителя и разных способов снизить значимость потерь, мы можем игнорировать экзистенциальный вызов временности и конечности, прибегнув к простому принципу «Со мной такого произойти не может». Беспечность, продиктованная не тем, что кто-то нас прикроет и защитит от потерь и утрат, а верой в то, что их просто не случится, ведь мы – особенные (мы редко осознаём, что считаем себя исключительными, но это все равно проявляется в нашем поведении). «Ну не могу я попасть в автомобильную аварию, поэтому и пристегиваться ремнем безопасности бессмысленно – разве что для полиции. Клещи в лесу? Да ладно, нет там энцефалитных или их очень мало, да и не любят меня клещи. Не курить тайком от врача, обеспокоенного состоянием моих легких? Еще чего – никакого рака у меня быть не может, и все. Как и прочих ужасов, о которых пишут на упаковках сигарет. Пандемия коронавируса? Да он вообще не опасен. Зачем мне ваши маски? Никаких мер защиты я предпринимать не буду. А если заболею, врачи вылечат».

1.Ялом И. Экзистенциальная терапия. – М.: РИМИС, 2008.

2.Быт. 3:7.

3.Эллис А. Гуманистическая психотерапия. – М.: Эксмо, 2002. С. 27.

4.Ялом И. Экзистенциальная терапия. – М.: РИМИС, 2008.

5.Дорцен Э. ван. Практическое экзистенциальное консультирование и психотерапия. – Ростов н/Д: АЭК, 2007.

6.Бьюдженталь Д. Наука быть живым: Диалоги между терапевтом и пациентами в гуманистической психотерапии. – М.: Класс, 2005.

7.Джойс Д. Улисс. – М.: Республика, 1993.

8.Хамфри Н. Сознание: Пыльца души. – М.: Карьера Пресс, 2014.

9.Там же.

10.Перевод К. Д. Бальмонта.

11.Еккл. 1:9–11.

12.«Эпос о Гильгамеше», таблица IX. Перевод И. М. Дьяконова.

13.Пестов М. Г. Я – не-Я: Исследование неполноты идентичности. – М.: ИОИ, 2016.

14.Портер Э. Поллианна. – М.: Махаон, 2021.

15.Мое сердце разрывается, и пусть грим осыпается с лица, я улыбаюсь (англ.).

Bepul matn qismi tugad.

Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл

Илья Латыпов

4,7

205 baho

taqriz

sitatalar

Parchani o`qish

79 498,53 s`om

Janrlar va teglar

O'z-o'ziga yordam berish

O‘z-o‘zini bilish

O’z-o’zini rivojlantirish / shaxsiy rivojlanish

Stress

Yolg‘izlik

Yosh cheklamasi:

16+

Litresda chiqarilgan sana:

25 noyabr 2024

Yozilgan sana:

2024

Hajm:

668 Sahifa 48 illyustratsiayalar

ISBN:

9785961499810

Noshir:

Альпина Паблишер

Mualliflik huquqi egasi:

Альпина Диджитал

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, mobi, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл»

* * *

Предисловие

Часть I. Осознание себя живым

Глава 1
Экзистенциальные данности

Вызовы жизни

Встреча и избегание

Глава 2
Осознание жизни

Суетливый бег

Наблюдающее «я»

«Точка сборки» личности

Замороженная боль

Энергия жизни

Глава 3
Как встречаться с душевной болью

Как страдание становится невыносимым

Что помогает пережить эмоциональную боль

Глава 4
Зачем нам осознание мира и его данностей?

Удивляясь этому миру

Ощущения

Часть II. Временность и конечность всего

Глава 1
Кораблик

Глава 2
Все проходит, и твоя жизнь тоже

Утраты

Вглядываясь в смерть

Глава 3
Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Как избежать потерь

Захламленная жизнь

Сон как маленькая смерть

Глава 4
Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Если у вас нету тети…

«Дурной глаз»

Тени исторического прошлого

Глава 5
Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»

Поиск спасителя

Я – особенный

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «Один на один с жизнью: Книга, которая поможет найти смысл»

* * *

Предисловие

Часть I. Осознание себя живым

Глава 1Экзистенциальные данности

Вызовы жизни

Встреча и избегание

Глава 2Осознание жизни

Суетливый бег

Наблюдающее «я»

«Точка сборки» личности

Замороженная боль

Энергия жизни

Глава 3Как встречаться с душевной болью

Как страдание становится невыносимым

Что помогает пережить эмоциональную боль

Глава 4Зачем нам осознание мира и его данностей?

Удивляясь этому миру

Ощущения

Часть II. Временность и конечность всего

Глава 1Кораблик

Глава 2Все проходит, и твоя жизнь тоже

Утраты

Вглядываясь в смерть

Глава 3Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Как избежать потерь

Захламленная жизнь

Сон как маленькая смерть

Глава 4Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Если у вас нету тети…

«Дурной глаз»

Тени исторического прошлого

Глава 5Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»

Поиск спасителя

Я – особенный

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Глава 1
Экзистенциальные данности

Глава 2
Осознание жизни

Глава 3
Как встречаться с душевной болью

Глава 4
Зачем нам осознание мира и его данностей?

Глава 1
Кораблик

Глава 2
Все проходит, и твоя жизнь тоже

Глава 3
Тотальный контроль: «Я ничего терять не буду, я смогу все удержать и все успеть»

Глава 4
Отвержение жизни и депрессия: «Я ничего не буду иметь»

Глава 5
Поиск спасителя и беспечность: «Ты заслонишь меня от ужаса»