Kitobni o'qish: «Эвелина, или История вступления юной леди в свет»

Перевод с английского Я. Колодиной

Стихи в переводе С. Лихачевой

Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева

© Перевод, предисловие, примечания. Я. Колодина, 2025

© Перевод, стихи. С. Лихачева, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Предисловие

Фрэнсис (или, как ее часто называют, Фанни) Берни (1752–1840), популярная английская писательница рубежа XVIII–XIX вв. прежде не была широко известна русскоязычной публике.

Переводы ее произведений «Сесилия», «Камилла» и наиболее успешного романа «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» были сделаны при жизни писательницы и не могут претендовать на полноту и точность. Так, перевод «Эвелины» на русский 1798 года был выполнен не с английского языка, а с французского.

Однако Фрэнсис Берни и ее творчество однозначно заслуживают внимания читателя.

Дочь музыковеда, музыканта, композитора Чарлза Берни (1726–1814) и француженки католического вероисповедания Эстер Слип (в девичестве –  Дюбуа, что впоследствии найдет свое отражение в «Эвелине…»), будущая писательница была третьей из шестерых детей.

Девочка с юных лет проявляла интерес к театру и литературе. С детства вместе с братьями и сестрами они ставили спектакли в домашнем театре, а Фанни сочиняла и свои собственные истории. В отличие от старших сестер, Эстер и Сюзанны, ее не отправили на обучение в Париж, и она училась сама, читая античную литературу, стихи, проповеди, романы и пьесы.

В 1760 году Чарлз Берни перевез семью из Кингс-Линна, городка в Норфолке, в Лондон; в его доме регулярно собирались известные личности, в том числе актер Дэвид Гаррик (1716–1779), литературный критик и поэт Сэмюэл Джонсон (1709–1784) и другие. Такой изысканный круг общения не мог не оказать влияния на его дочь, у которой с детства развился хороший вкус и любовь к искусству. Но особенную роль в жизни Берни сыграл друг семьи, драматург Сэмюэл Крисп (1707–1783): позже именно Криспу юная Берни писала письма, в которых рассказывала о своей лондонской жизни, что поспособствовало развитию ее литературного таланта. Отголоски этой переписки заметны в посланиях Эвелины к мистеру Вилларсу.

Первым романом Берни, увидевшим свет, стала «Эвелина, или История вступления юной леди в свет». Книгу издали в 1778 году, причем Фанни попыталась замаскировать свой почерк и отправила издателю рукопись анонимно, боясь неодобрения отца и мачехи (мать писательницы умерла, когда ей было десять лет, отец женился повторно в 1767 году). Произведение сразу же достигло успеха, и Чарлз Берни всячески поддержал дочь.

В 1779 году Берни написала комедию «Уитлинги», высмеивающую лондонское общество. Театр Друри-Лейн был готов поставить пьесу, но в этом случае и отец, и Крисп посчитали, что женщине не подобает быть драматургом. Впрочем, талант драматурга в Берни не пропал: в «Эвелину» она включила множество гротескных, написанных в театральном духе сценок и диалогов, ярко раскрывающих характеры персонажей.

В 1782 году в свет выходит «Сесилия» –  роман, цитата из которого послужила названием для известного романа Джейн Остен. Слова «Гордость и предубеждение» Остен скорее всего взяла именно оттуда. Произведение пользовалось популярностью –  в нем описывается судьба богатой девушки, потерявшей состояние из-за своих расточительных светских знакомых.

Берни была представлена ко двору Георга III и королевы Шарлотты в 1785 году. Впоследствии она стала хранительницей гардеробной королевы. Однако эта работа не оставляла Фрэнсис времени на писательство. Пять лет спустя она все еще была не замужем, а здоровье ее ухудшилось. Пост при дворе пришлось оставить.

Когда началась Великая французская революция, Берни была одной из тех, кто поддержал идеи социального равенства и свобод. В 1789 году она познакомилась с Александром д’Арбле (1754–1818), генерал-адъютантом маркиза Жильбера де Лафайета. Во время революции д’Арбле пришлось бежать из Франции. В 1793 году Берни стала его женой, вскоре появился на свет ее единственный сын. В 1796 году она пишет роман «Камилла», который буквально спасает семью от бедности: на полученные две тысячи фунтов получилось приобрести дом в Суррее. В этом произведении ощущается влияние романтизма и даже присутствуют готические нотки; перед героиней встает множество моральных дилемм. «Камилла» была очень популярна среди современников. Любопытно, что упоминание этого романа можно встретить в «Нортенгерском аббатстве» Джейн Остен.

В 1801 году мужу Фрэнсис был предложен пост при правительстве Наполеона, и на ближайшие десять лет семья обосновалась во Франции: вернуться в Англию было невозможно из-за разгоревшейся войны. В 1810 году у писательницы был обнаружен рак груди, а в 1811 она без наркоза перенесла операцию –  мастэктомию, которую подробно описала в своих дневниках.

Последующие годы мадам д’Арбле провела в разъездах между Англией и Францией, ненадолго ей даже пришлось бежать в Бельгию, пока ее муж был вовлечен в военные действия 1815 года, связанные с временным возвращением к власти Наполеона. В конце концов семья вернулась в Англию, где Александр д’Арбле умер от рака в 1818 году.

События Французской революции нашли отражение в последнем крупном романе Берни под названием «Странница» (1814), который не снискал широкого одобрения публики.

Умерла писательница в 1840 году и была похоронена в Бате рядом со своим сыном, которого пережила на три года.

* * *

Роману «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» предшествовал другой роман 1767 года –  «История Кэролайн Эвелин», в котором была описана жизнь матери Эвелины. Юная Берни писала его тайком и впоследствии уничтожила рукопись, вероятно, под влиянием мачехи, которая не одобряла творчество пятнадцатилетней падчерицы. Как уже говорилось выше, новая миссис Берни, как и многие ее современники, считала писательство неподобающим для женщины. Однако именно этот сюжет лег в основу данной книги, с которой русскоязычному читателю предстоит познакомиться.

Чем же уникальна «Эвелина»? С одной стороны, это роман взросления. Эвелина, чье имя напоминает нам о библейской Еве (куда заметнее это в английском языке: Evelina –  Eve), покидает свой земной рай, Берри-Хилл, и проходит через всевозможные испытания. Однако в отличие от ричардсоновской Клариссы, Эвелину не ждет грехопадение: благодаря своей стойкости и твердым моральным устоям она обретает счастье в союзе с любимым человеком. Берни отказывается от паттерна, часто встречающегося в литературе XVIII века, когда невинная и наивная героиня оказывается соблазненной и гибнет. Опасные ловеласы вроде сэра Клемента или лорда Мертона, безусловно, встречаются на пути Эвелины, но столкновение с ними не способно ее погубить (тут стоит сравнить ее судьбу с судьбой ее матери, леди Белмонт, которая пострадала от своего пусть законного, но беспринципного мужа).

С другой стороны, этот роман –  острая социальная сатира, полная ярких сцен из жизни общества XVIII века. Вместе с Эвелиной читатель наблюдает и за титулованными леди Говард и лордом Орвиллом, и за семьей Брэнгтонов, держащих лавку в непрестижной части Лондона, и за жестоким капитаном Мирваном. Героиня сталкивается даже с проститутками. Устами Эвелины Берни не просто описывает разные социальные слои, но и критически оценивает их представителей: высмеивает напыщенность манер и искусственность некоторых великосветских правил приличия, осуждает грубость, вульгарность и неотесанность, выносит приговор алчности и глупости.

Особо яркого сатирического эффекта Берни удается достичь с помощью точной передачи речи персонажей, в частности, капитана и мадам Дюваль. Берни активно использует прямую речь, не ограничиваясь описаниями, повествование ведется по большей части от лица главной героини –  молодой девушки, что придает ему особую живость, а персонажам –  реалистичность. Полифонический эффект усиливается за счет использования различных регистров речи.

Наконец, «Эвелина» в свое время была настоящим путеводителем по светской жизни Лондона, и –  в меньшей мере –  Бристоля и Бата. В романе критически описываются популярные увеселения и публичные места того времени: театры, развлекательные сады, музеи, магазины и т. п. Для нас же это настоящая возможность погрузиться в атмосферу социальной жизни XVIII века: побывать на балу, посмотреть оперу, послушать Генделя под открытым небом и даже заблудиться в опасных темных аллеях садов Воксхолл.

Одним словом, «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» –  увлекательная книга, однозначно достойная прочтения, которая непременно найдет отклик у любителей классической литературы. А творчество Фанни Берни наконец-то перестанет быть terra incognita для русскоязычного читателя.

Я. А. Колодина

Книга I

Письмо I

Леди Говард –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, Кент

Что может быть мучительнее для друга, дорогой сэр, чем необходимость сообщить плохие новости? В самом деле, иногда тяжело определить, кто достоин большего сочувствия: рассказчик или тот, кто получает недобрые известия.

Мне только что пришло письмо от мадам Дюваль. Она в полном замешательстве и не знает, как себя повести. По-видимому, она хочет исправить совершенное ею зло и в то же время желает, чтобы все думали, будто ее не в чем упрекнуть. Она бы с радостью переложила на кого-то другого ответственность за те несчастья, в которых повинна лишь она одна. Ее письмо –  резкое, иногда оскорбительное, и это вам (а ее обязательства перед вами даже больше, нежели ее недостатки)! – вам! – она нечестиво вменяет в вину все страдания своей несчастной дочери, покойной леди Белмонт. Я изложу вам основную суть ее письма; само оно недостойно вашего внимания.

Она уверяет меня, что на протяжении многих лет постоянно намеревалась совершить поездку в Англию и потому не расспрашивала в письмах об этом прискорбном деле, надеясь задать вопросы лично. Но семейные обстоятельства удерживали ее во Франции, которую она теперь не видит возможности покинуть. Потому недавно она приложила все усилия к тому, чтобы получить достоверный отчет обо всем, что касалось ее неблагоразумной дочери. В результате этих изысканий мадам Дюваль получила некоторые основания думать, что на своем смертном одре ее дочь произвела на свет сироту. Она прелюбезно заявляет, что если вы, под чью опеку, как она понимает, был отдан ребенок, предоставите документы, подтверждающие родство, то сможете отправить дитя к ней в Париж, и она обещает его обеспечить.

Эта женщина, без всяких сомнений, в конце концов признала свое чудовищное поведение. Из ее письма очевидно, что она по-прежнему так же вульгарна и необразованна, как тогда, когда ее первый муж, мистер Эвелин, имел слабость жениться на ней. Она даже не извинилась за то, что обратилась ко мне, хотя я встречалась с ней лишь однажды.

Это письмо пробудило в моей дочери миссис Мирван неодолимое желание узнать о мотивах, которые заставили мадам Дюваль покинуть несчастную леди Белмонт в то время, когда материнское заступничество было особенно необходимо для ее спокойствия и репутации. Несмотря на то, что я лично знакома со всеми участниками дела, подобная тема всегда кажется слишком деликатной для обсуждения с заинтересованными лицами. Я не могу, таким образом, удовлетворить любопытство миссис Мирван иначе, как обратившись к вам.

Говоря, что вы можете отослать к ней ребенка, мадам Дюваль намеревается проявить милость там, где имеет обязательства. Я не претендую на то, чтобы давать вам советы, вам, чьему великодушному покровительству беспомощная сирота всем обязана. Вы единственный можете судить, что ей следует делать. Но я очень обеспокоена, что эта недостойная женщина может принести вам лишние затруднения и тревоги.

Мои дочь и внучка присоединяются ко мне и передают привет вашей любезной воспитаннице. Они просят напомнить вам, что ее ежегодный визит в Говард-Гроув, который был нам обещан, откладывается вот уже четвертый год.

С большим почтением, уважаемый сэр, ваша покорная слуга и друг,

М. Говард

Письмо II

Мистер Вилларс –  к леди Говард. Берри-Хилл, Дорсетшир

Ваша светлость слишком хорошо предвидели волнение и неудобства, которые породило письмо мадам Дюваль. Но я скорее должен быть благодарен за то, что столько лет меня не беспокоили, нежели сетовать на мое нынешнее затруднение, поскольку оно доказывает, по меньшей мере, что в этой несчастной женщине в итоге пробудились угрызения совести.

Что касается моего ответа, то я покорнейше прошу вашу светлость написать следующее. Я ни в коем случае не хотел бы оскорбить мадам Дюваль, но я имею весомые, нет, неодолимые причины удерживать ее внучку в Англии. Основной из коих является настоятельное пожелание ее матери, чьей воле Эвелина должна безоговорочно повиноваться. Мадам Дюваль может быть уверена, что девочка окружена величайшей заботой и нежностью. Она получает образование, которое, при том, что я желал бы для нее большего, почти что превосходит мои возможности. Смею надеяться, что, когда придет время и Эвелина засвидетельствует свое почтение бабушке, мадам Дюваль не найдет причин для недовольства тем, что было сделано для ее внучки.

Вашу светлость, я уверен, такой ответ не удивит. Мадам Дюваль ни в коей мере не способна подобающим образом опекать Эвелину, а ее общество пагубно для молодой девушки. Она одновременно необразованна и безнравственна, характер ее несдержан, а манеры грубы. Я всегда знал, что она испытывает ко мне неприязнь. Несчастная женщина! Я могу лишь жалеть ее.

Любая просьба миссис Мирван для меня –  закон. Однако, отвечая на ее вопрос, я ради нее же самой буду по возможности краток, поскольку рассказ об ужасных событиях, которые предшествовали рождению моей воспитанницы, не способен послужить развлечением для такой человеколюбивой натуры.

Ваша светлость, возможно, слышали, что я имел честь сопровождать мистера Эвелина, дедушку моей юной воспитанницы, в его путешествиях в качестве наставника. Его злосчастный брак немедленно после возвращения в Англию с мадам Дюваль, тогда служанкой в таверне, заключенный вопреки советам и уговорам всех его друзей, среди которых наиболее ярым противником был я, вынудил его покинуть родную землю и обосноваться во Франции. Туда за ним последовали стыд и раскаяние –  этих чувств его сердце не смогло выдержать. Несмотря на то, что мистер Эвелин оказался слишком слаб, чтобы устоять перед внешней красотой (которой природа, поскупившись на все другие достоинства, щедрой рукой одарила его жену), он все же был молодым человеком превосходных нравственных качеств и, пока непостижимым образом не влюбился, безупречного поведения. После этого неосмотрительного брака он прожил всего два года. На своем смертном одре дрожащей рукой он написал мне следующее письмо:

Друг мой, забудьте свое негодование ради человечности! Отец, беспокоящийся за свое дитя, вверяет его вашей заботе. О Вилларс! Услышьте! Сжальтесь! И помогите мне!

Если бы обстоятельства мне позволили, я в ответ на эти слова немедленно поехал бы в Париж. Но я вынужден был действовать через посредничество друга, который там тогда находился и присутствовал при вскрытии завещания.

Мистер Эвелин оставил мне наследство в тысячу фунтов и назначил меня единоличным опекуном над его дочерью до достижения ею восемнадцати лет, умоляя меня в самых трогательных выражениях заняться ее воспитанием до тех пор, пока она не будет способна должным образом действовать самостоятельно. Однако что касается состояния, то он оставил дочь во всем зависимой от доброты ее матери.

Мистер Эвелин не доверил бы такой низкорожденной и необразованной женщине, как миссис Эвелин, заботу о воспитании и моральных устоях своей дочери. Но все же он счел правильным не лишать ее права на уважение и послушание, которые определенно причитались ей от своего ребенка. К несчастью, ему не пришло в голову, что мать со своей стороны может обделить дочь любовью и справедливостью.

Мисс Эвелин, сударыня, со второго по восемнадцатый год своей жизни росла под моим присмотром и, за исключением времени, проведенного в школе, под моим кровом. Мне нет нужды рассказывать миледи о добродетелях этого прекрасного юного создания. Она любила меня, как отца, не менее того ценила она и миссис Вилларс. Для меня она стала так дорога, что ее потеря явилась для меня почти столь же тяжким ударом, как пережитая мной утрата жены.

В тот период ее жизни мы разлучились: ее мать, тогда вышедшая замуж за месье Дюваля, вызвала ее в Париж. Как часто я жалею, что не отправился туда с ней! Если бы я защищал и поддерживал ее, может быть, ей удалось бы избежать грядущих несчастий и позора. Говоря кратко, мадам Дюваль по наущению своего мужа усердно, или скорее тиранически, попыталась заключить союз между мисс Эвелин и одним из мужниных племянников. Обнаружив, что это не в ее силах, она пришла в ярость от провала и обращалась с дочерью крайне жестоко, угрожала ей бедностью и разорением.

Мисс Эвелин, не сталкивавшаяся до сих пор с гневом и жестокостью, не смогла стерпеть такого отношения и опрометчиво, без свидетелей, согласилась на тайный брак с сэром Джоном Белмонтом, крайне распутным молодым человеком, который успешно втерся к ней в доверие. Он обещал отвезти ее в Англию –  и он сделал это. О, сударыня, остальное вам известно! Лишенный жестокими и неумолимыми Дювалями состояния жены, на которое негодяй так рассчитывал, он сжег свидетельство о браке и стал отрицать, что когда-либо был женат.

Леди Белмонт бросилась ко мне за защитой. С каким смешанным чувством радости и тревоги я ее встретил! По моему совету она попыталась найти доказательства законности своего брака –  но тщетно! Ее доверчивость не могла тягаться с его хитростью.

Все верили в ее невиновность: как в силу ее непорочной незапятнанной юности, так и в силу отъявленного распутства того, кто так жестоко ее предал. Однако страдания оказались непосильными для ее хрупкого здоровья, и тот же миг, когда она произвела на свет ребенка, положил конец одновременно и скорбям, и жизни леди Белмонт.

Гнев мадам Дюваль из-за побега дочери не утихал, пока жертва ее жестокости все еще была жива. Она, вероятно, намеревалась впоследствии простить непокорную, но не успела. Когда мать узнала о ее смерти, мне сообщили, что горе и угрызения совести повлекли за собой жестокий приступ болезни. Но со времени ее выздоровления вплоть до момента написания письма к миледи я никогда не слышал о том, чтобы она выказывала желание ознакомиться с обстоятельствами смерти леди Белмонт и рождения ее беззащитного ребенка.

Эта девочка, сударыня, пока я жив, вовеки не ощутит понесенной утраты. Я лелеял, опекал и поддерживал ее с самого раннего детства вплоть до шестнадцати лет, и она настолько полно отплатила мне за заботу и любовь, что мое единственное глубочайшее желание теперь –  передать ее тому, кто оценит ее по достоинству, а затем умереть в ее объятиях.

Вот как случилось, что моему попечению оказались вверены отец, дочь и внучка. Какое безграничное горе принесли мне первые двое! Если судьба моей драгоценной девочки окажется настолько же трагичной, сколь печален будет итог моих забот –  и конец моих дней!

Даже если бы мадам Дюваль была достойна подопечной, на которую она претендует, я боюсь, что мне не хватило бы духа вынести разлуки. Но, учитывая, какова эта женщина, не только моя привязанность, но и мое человеколюбие протестуют против варварской идеи предать оказанное мне священное доверие. Действительно, я тяжело переносил былые ежегодные визиты Эвелины в Говард-Гроув: простите меня, дорогая сударыня, и не думайте, будто бы я не ценю честь, которую ваша светлость великодушно оказывает мне и моей воспитаннице. Однако несчастья ее матери произвели на меня столь глубокое впечатление, что едва Эвелина скрывается с моих глаз, мной овладевают мрачные предчувствия и страхи. Вот, сударыня, в чем моя уязвимость и слабость! Но на всем белом свете у меня нет никого, кроме нее, и я уповаю, что ваша светлость по доброте своей не будет судить меня слишком строго.

Я прошу засвидетельствовать мое почтение миссис и мисс Мирван и имею честь быть, сударыня, вашим покорным и смиреннейшим слугой,

А. Вилларс

Письмо III (написано несколькими месяцами позже)

Леди Говард –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 8 марта

Уважаемый и досточтимый сэр!

Ваше последнее письмо доставило мне бесконечное удовольствие. После такой долгой и утомительной болезни как, должно быть, вы и ваши друзья радуетесь тому, что ваш недуг отступает! Все присутствующие здесь от всего сердца желают вам пребывать в самом добром здравии.

Вы ведь не сочтете, что я злоупотребляю известием о вашем выздоровлении, если еще раз позволю себе упомянуть Говард-Гроув в связи с вашей воспитанницей? И все же вспомните, как безропотно мы покорились вашему желанию не расставаться с ней во время болезни, при том что нам стоило большого труда удержаться и не приглашать ее к нам. Особенно моей внучке: она едва смогла обуздать свое пылкое желание снова увидеться с подругой детства. Что до меня, то мне бы очень хотелось во имя несчастной леди Белмонт, к которой я некогда была так расположена, оказаться полезной ее дочери. Это, как мне кажется, лучшая дань уважения ее памяти. Поэтому позвольте мне изложить план, который мы с миссис Мирван составили, так как ваше здоровье укрепилось.

Я не хочу вас пугать, и все же: смогли бы вы разлучиться с вашей молодой подопечной на два или три месяца? Миссис Мирван предлагает провести наступающую весну в Лондоне и впервые возьмет с собой дочь. Мой добрый друг, они искренне желали бы расширить и оживить свою компанию, включив в нее вашу любезную воспитанницу, которую миссис Мирван окружит вниманием и заботой наравне с собственной дочерью. Да не устрашит вас это предложение: Эвелине пришло время увидеть свет. Когда молодых людей слишком рьяно уберегают от внешнего мира, их живое и романтическое воображение рисует его раем, из которого они изгнаны. Но если показать им мир подобающим образом и в нужное время, они увидят, каков он на самом деле: полный равно огорчений и удовольствий, надежд и разочарований.

Вам можно не опасаться ее встречи с сэром Джоном Белмонтом, так как этот порочный человек сейчас за границей и в этом году возвращаться не собирается.

Итак, мой любезный сэр, что вы скажете об этом плане? Надеюсь, он снищет ваше одобрение. Но ежели нет, будьте уверены, что я никогда не буду возражать против любого решения человека столь уважаемого и ценимого, как мистер Вилларс. Остаюсь его покорной и смиреннейшей слугой,

М. Говард

Письмо IV

Мистер Вилларс –  к леди Говард. Берри-Хилл, 12 марта

Мне будет жаль, сударыня, если вы сочтете меня упрямым, и я краснею при мысли, что вы упрекнете меня в эгоизме. Удерживая мою молодую воспитанницу так долго при себе в деревне, я исходил не только из своего собственного желания. Поскольку она, по всей вероятности, может рассчитывать лишь на очень скромное состояние, мне хотелось, чтобы она привыкла к соответствующему образу жизни. По природе душа слишком склонна к удовольствиям и так падка на легкомысленные развлечения! Я всячески старался уберечь свою воспитанницу от искушений, подготовить к оным и внушить к ним презрение. Пора уже опыту и наблюдению занять место наставлений: если я в какой-то степени сумел научить Эвелину применять опыт осмотрительно, а наблюдение –  себе на пользу, я порадуюсь, что во многом посодействовал ее благополучию. Она сейчас в том возрасте, который создан для счастья –  так пусть же она насладится им! Я вверяю ее покровительству вашей светлости и надеюсь лишь, что она окажется хотя бы вполовину достойна того доброго приема, который, я уверен, ей окажут в вашем гостеприимном доме.

Засим, сударыня, я с радостью подчиняюсь вашему желанию. Поручая мою воспитанницу заботам леди Говард, я стану грустить лишь из-за утраты ее общества, ведь я буду так же уверен в ее безопасности, как если бы она находилась под моим собственным кровом. Но неужто вы всерьез предлагаете познакомить ее с увеселениями лондонской жизни? Позвольте мне спросить, с какой целью, для чего? Юный ум редко бывает вовсе лишен тщеславия, обуздание которого –  первый шаг к довольству: ведь чем меньше ожидаешь, тем больше наслаждаешься тем, что есть. Я лишь опасаюсь, что в Эвелине пробудятся неуместные надежды и взгляды, что тем более вероятно, учитывая природную живость ее характера. Лондонские знакомые миссис Мирван принадлежат к высшему свету. А эта безыскусная юная девушка слишком красива, чтобы не привлечь внимания, и при этом слишком чувствительна, чтобы остаться к нему равнодушной. Но ее состояние слишком невелико, чтобы великосветские джентльмены видели в ней достойную партию.

Подумайте, сударыня, сколь трагично ее положение! Эвелина –  единственная дочь богатого баронета, которого она никогда в жизни не видела, к которому она имеет все причины питать отвращение, и на чье имя ей запрещено претендовать. По закону она имеет право унаследовать состояние и имение отца, но велика ли вероятность, что он официально признает ее? А пока он продолжает упорно отрицать свой брак с мисс Эвелин, она никогда не пожертвует честью своей матери, чтобы получить треть того, что ей причитается, как милостыню от его щедрот.

Что касается состояния мистера Эвелина, то я не сомневаюсь, что мадам Дюваль и ее родственники распорядятся им в свою пользу.

Похоже на то, что эта осиротелая девушка, хотя и является по закону наследницей двух больших состояний, должна во всем уповать на опекунов и друзей. Ее доход позволит ей жить счастливо, если она будет расположена к уединенной жизни, но не предоставит возможности наслаждаться лондонской роскошью как богатой леди.

Так позвольте, сударыня, мисс Мирван сиять в высшем свете, а моя девочка пусть по-прежнему довольствуется скромными провинциальными радостями. И пусть устремления более честолюбивые останутся ей неведомы.

Я надеюсь, вы согласитесь с моими доводами. У меня есть и другая причина, которую я считаю весомой. Я никого не хотел бы умышленно оскорбить. А мадам Дюваль, разумеется, могла бы упрекнуть меня в несправедливости, если бы я не позволил ее внучке навестить ее, но согласился бы, чтобы Эвелина присоединилась к увеселительной поездке в Лондон.

Посылая Эвелину в Говард-Гроув, подобных угрызений совести я не испытываю. Миссис Клинтон, достойнейшая особа, в прошлом няня моей воспитанницы, а теперь моя экономка, сопроводит ее туда на следующей же неделе.

Я всегда называл Эвелину именем Энвилл и сообщил соседям, что ее отец, мой близкий друг, оставил девочку на мое попечение. И все же я счел необходимым ознакомить ее с грустными обстоятельствами ее рождения. Мне бы очень хотелось оградить Эвелину от любопытства и наглых расспросов и скрыть ее настоящую фамилию, происхождение и историю, но я ни за что не согласился бы допустить, чтобы столь скорбная повесть, услышанная из чужих уст, ранила ее нежную натуру.

Вы не должны, сударыня, ожидать слишком многого от моей ученицы, она воспитана в деревне и ничего не знает о свете. И хотя я постарался обеспечить ей самое лучшее образование в сельском приходе, от которого Дорчестер, ближайший город, находится в семи милях, я все же не удивлюсь, если вы обнаружите в ее воспитании тысячу пробелов, о которых я и не подозревал. Эвелина наверняка очень сильно изменилась со своего последнего визита в Говард-Гроув. Но более я ничего о ней не скажу; предоставляю вашей светлости полагаться на собственные наблюдения, которыми прошу вас откровенно со мною поделиться, и остаюсь, дорогая сударыня, с величайшим уважением вашим покорным и смиреннейшим слугой,

А. Вилларс

Письмо V

Мистер Вилларс –  к леди Говард. 18 марта

Дорогая сударыня, это письмо будет доставлено вам моей дочерью –  моей приемной дочерью, моей любимой Эвелиной. Заслуживающая тысячи любящих отцов, она отвергнута –  и кем же? –  отцом столь недостойным! Я посылаю ее вам, ангельски невинную и безыскусную, как сама чистота. Вместе с ней отправится моя душа, ведь Эвелина –  моя единственная надежда на земле, предмет моих нежнейших мыслей и забот. Только для нее, сударыня, я хотел бы жить, и ради нее одной я бы с готовностью умер! Лишь верните ее мне таким же воплощением невинности, каким примете, и заветнейшее желание моего сердца будет полностью удовлетворено.

А. Вилларс

Письмо VI

Леди Говард –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув

Уважаемый досточтимый сэр!

Торжественная серьезность, с которой вы препоручили ваше дитя моим заботам, в какой-то степени умерила удовольствие от оказанного доверия. Она заставляет меня бояться, что вы жалеете о данном согласии. В таком случае я буду искренне порицать себя за настойчивость, с которой просила об этом одолжении. Но помните, мой дорогой сэр, стоит вам призвать ее обратно –  и она уже через несколько дней снова будет с вами; не сомневайтесь, я не задержу ее ни на секунду против вашей воли.

Вы хотите услышать мое мнение о ней?

Она настоящий ангел! Я не удивлена, что вы стремились удержать ее при себе навсегда; не удивляйтесь же и вы, обнаружив, что это невозможно.

Лицо и весь облик Эвелины отвечают моим самым утонченным представлениям об идеальной красоте. И, хоть это и менее важное достоинство как в ваших глазах, так и в моих, невозможно не заметить, насколько она хороша собой. Если бы я не знала, кем Эвелина была воспитана, я бы при первом взгляде на эти совершенные черты переживала бы за ее благоразумие. Ведь давно и справедливо утверждается, что безрассудство зачастую идет рука об руку с красотой.

У нее такие же любезные манеры, такая же природная грация в движениях, какими я прежде восхищалась в ее матери. Ее характер кажется истинно безыскусным и простым, и в то же время, хотя природа наградила ее тонким умом и многими талантами, все ее существо дышит такой невинностью и простодушием, что это придает ей еще больше очарования.

У вас нет причин сожалеть, что Эвелина выросла в уединении, ведь та учтивость, которая обычно приобретается в светской жизни, в ней обусловлена врожденным желанием быть любезной, в придачу к обворожительным манерам.

С большим удовольствием я наблюдаю растущую привязанность между этой очаровательной девушкой и моей внучкой, чье сердце настолько же чуждо эгоизму и заносчивости, как сердце ее юной подруги –  всякому лукавству. Их дружба пойдет на пользу обеим, ведь они могут брать друг с друга пример, при этом не испытывая зависти. Я бы хотела, чтобы они по-сестрински полюбили друг друга и их нежная и счастливая привязанность заняла место тех кровных уз, в которых обеим отказано.

Будьте уверены, мой дорогой сэр, что вашей девочке будет уделено не меньше внимания, чем нашей Марии. Мы все посылаем вам наши самые сердечные пожелания крепкого здоровья и счастья и нашу искреннюю благодарность за любезность, которую вы нам оказали. Остаюсь, дорогой сэр, вашей верной слугой,

М. Говард

Письмо VII

Леди Говард –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 26 марта

Не тревожьтесь, мой достойный друг, что я так скоро вынуждена вновь вас беспокоить. Я редко соблюдаю церемонии, дожидаясь ответов, редко пишу хоть сколько-нибудь регулярно, а сейчас имею неотложную причину посягнуть на ваше терпение.

Миссис Мирван только что получила письмо от своего мужа, столь долгое время отсутствовавшего, с долгожданными новостями о том, что он надеется прибыть в Лондон в начале следующей недели. Моя дочь и капитан были разлучены на протяжении почти семи лет, и поэтому нет нужды уточнять, какую радость, удивление и последовавшее смятение его нежданное возвращение вызвало в Говард-Гроув. Миссис Мирван, конечно же, немедленно отправится в город, чтобы воссоединиться с ним. Дочь ее поедет с нею, как то велит долг. А вот я, ее мать, к прискорбию, вынуждена остаться.

А теперь, мой дорогой сэр, я краснею и не знаю, как продолжить. Но, скажите, могу ли я попросить… Не позволите ли вы вашей воспитаннице сопровождать их? Не сочтите нас неблагоразумными, но подумайте о том, в силу скольких причин поездка в Лондон доставит ей ни с чем не сравнимое удовольствие! Путешествие в связи со столь радостным поводом, веселое общество вместо скучной жизни наедине с одинокой пожилой женщиной, при горьком осознании того, что в это время остальные члены семьи развлекаются в столице, –  все эти обстоятельства заслуживают вашего внимания. Миссис Мирван просит меня заверить вас, что речь идет лишь об одной неделе, поскольку она уверена: капитан настолько ненавидит Лондон, что непременно захочет поскорее вернуться в Говард-Гроув. А Мария так искренне желает, чтобы подруга ее сопровождала, что, если вы не смилостивитесь, моя внучка лишится половины предвкушаемого удовольствия.

Однако я не буду, мой дорогой сэр, вводить вас в заблуждение, утверждая, что они намерены жить уединенно, ведь этого едва ли возможно ожидать. Но не стоит переживать из-за мадам Дюваль, у нее нет никаких связей в Англии, и что-либо узнать она может только из сплетен и слухов. Ей наверняка незнакомо имя, которое носит ваша воспитанница, и даже если она и услышит об этой поездке, Эвелина пробудет в Лондоне так недолго –  всего неделю или менее –  и по такому уважительному поводу! Мадам Дюваль никак не сможет истолковать это как непочтительность по отношению к себе, когда бы ни состоялась ее встреча с внучкой.

Миссис Мирван заверяет вас, что, если вы сделаете ей одолжение, она обязуется уделять время и внимание в равной степени обеим своим дочерям. Она поручила своим лондонским друзьям снять для нее дом, и пока она ожидает ответа, я жду другого, от вас, относительно нашего прошения. Однако ваша дочь уже пишет вам сама, и, не сомневаюсь, ее слова прозвучат куда убедительнее, чем все наши доводы.

Моя дочь посылает вам наилучшие пожелания, но только если, как она говорит, вы удовлетворите ее просьбу.

Прощайте, мой дорогой сэр. Мы все надеемся на вашу доброту.

М. Говард

Письмо VIII

Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 26 марта

Говард-Гроув кажется обителью радости, на всех лицах улыбки, все смеются. Забавно наблюдать повсюду суматоху: комнату, выходящую в сад, приспосабливают под кабинет капитана Мирвана. Леди Говард ни секунды не сидит на месте, мисс Мирван шьет чепцы¹, все так заняты! Такая беготня туда-сюда! Приказы то отдают, то отменяют, то снова отдают! Кругом спешка и переполох.

Но, мой дорогой сэр, мне велено обратиться к вам с просьбой. Я надеюсь, вы не подумаете, будто я сама на что-то претендую: леди Говард настаивает, чтобы я написала! И все же я с трудом представляю, как продолжить, ведь прошение подразумевает нужду, а разве вы не позаботились о том, чтобы я ни в чем не нуждалась? Воистину, это так!

Я почти стыжусь, что начала это письмо. Но дорогие леди так настойчивы, что я не могу не соблазниться удовольствиями, которые они мне сулят, если, конечно, вы не будете против.

Они собираются задержаться в Лондоне совсем ненадолго. Капитан прибудет через день или два. Миссис Мирван и ее любезная дочь поедут обе, что за счастливицы! И все же я не слишком стремлюсь сопровождать их: во всяком случае, я буду довольна остаться там, где я сейчас, если вы того пожелаете.

Уверенная, мой дорогой сэр, в вашем великодушии, в вашей милости и вашей снисходительной доброте, имею ли я право пожелать чего-либо, что вы бы не дозволили? Поэтому решайте за меня, без малейшего опасения, что я буду удручена или расстроена. Пока я еще пребываю в неопределенности, я все же могу надеяться… Но я совершенно уверена, что, как только вы изъявите свою волю, я не буду роптать.

Говорят, Лондон сейчас великолепен. Открылось два театра, опера, сады Ранела и Пантеон. Видите, я уже выучила все эти названия! Однако прошу, не подумайте, будто бы я так уж настроена поехать, ведь я даже не вздохну, увидев, как они уезжают без меня. И все же, вероятно, другой такой возможности мне никогда не представится. И конечно, вся семья будет так счастлива, воссоединившись! Кто бы не захотел приобщиться к их радости?

Мне кажется, я околдована! Приступая к письму, я дала себе слово, что не буду настаивать, но мое перо –  или скорее мои мысли –  не позволяют мне сдержать его, поскольку я признаю… Я вынуждена признать: мне очень хочется, чтобы вы дали свое разрешение.

Я уже почти раскаиваюсь, что призналась в этом. Прошу, забудьте о прочитанном, если такая поездка вам совсем не по душе. Но не буду больше писать, ведь чем больше я думаю о ней, тем больше о ней мечтаю.

Прощайте, мой уважаемый, досточтимый, самый любимый отец! Ибо каким другим именем мне называть вас? Лишь ваши доброта или неудовольствие способны внушить мне радость или горе, надежду или страх. Я уверена, что вы не откажете без неоспоримых причин, и посему я с готовностью уступлю. И все же –  и все же! Я надеюсь, что вы сможете позволить мне поехать! Остаюсь, с глубочайшей любовью и благодарностью, вашей покорной Эвелиной…

Я не могу подписаться в письме к вам как «Энвилл», но на какое иное имя я могу претендовать?..

Письмо IX

Мистер Вилларс –  к Эвелине. Берри-Хилл, 28 марта

Противиться настойчивой просьбе я не в силах. Я не имею права лишать тебя свободы, однако ж я склонен руководствоваться осмотрительностью, дабы избавить себя в будущем от мучительных угрызений совести. Твое нетерпеливое желание оказаться в Лондоне, который воображение нарисовало тебе в красках столь привлекательных, не удивляет меня. Я лишь надеюсь, что живость твоей фантазии не разочарует тебя: отказав, я лишь раззадорил бы ее. Видеть мою Эвелину счастливой –  мое единственное стремление, поэтому поезжай, дитя мое, и пусть Небеса всемогущие направят тебя, уберегут и дадут тебе сил! К Ним, дорогая моя, я ежедневно стану возносить молитвы о твоем счастье! Пусть же Господь охранит тебя, защитит от опасности, спасет от горя и оградит от посягательств порока как тебя саму, так и твое сердце! Что до меня, то дарует Он мне, старику, последнее благословление: закрыть свои глаза в объятиях той, что мне так дорога, той, что так заслуженно любима!

А. Вилларс

Письмо X

Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу. Куин-Энн-стрит, Лондон, суббота, 2 апреля

Этот великий момент настал: мы едем в театр Друри-Лейн! Прославленный мистер Гаррик играет Рейнджера². Я в восторге, как и мисс Мирван. Какая удача, что играть будет он! Мы не давали покоя миссис Мирван, пока она не согласилась. Возражала она главным образом из-за наших нарядов, ведь мы еще не успели лондонизироваться, но я и мисс Мирван ее упросили, так что будем сидеть в самом темном уголке, где ее не увидят. Меня же все равно никто не узнает, что в самой шумной, что в самой уединенной части театра.

Прервусь ненадолго. Мне даже вздохнуть некогда, скажу одно –  дома́ и улицы не настолько великолепны, как я ожидала. Впрочем, я пока ничего толком не видела, поэтому не должна судить строго.

До свидания, мой дражайший сэр! Временно отложу перо. Я просто не могла не написать несколько слов сразу же по прибытии, хотя, наверное, мое письмо с благодарностями за ваше разрешение все еще в пути.

Вечер субботы

О мой дорогой сэр, в каком восторге я вернулась! Неудивительно, что мистер Гаррик так прославлен, что все так им восхищаются! Я и не представляла, что бывают такие прекрасные актеры!

Такая естественность! Такая живость в манерах! Такая грация в движениях! Сколько огня и выразительности в его глазах! Я с трудом могла поверить, что он заучивал роль, ведь каждая реплика казалась изреченной под влиянием момента.

Его игра –  в ней столько изящества и столько свободы! Его голос –  такой чистый, такой мелодичный, и при этом такие богатые интонации! Такая одухотворенность! Каждый взгляд так красноречив!

Я бы все отдала, чтобы посмотреть пьесу снова с самого начала. А когда он танцевал –  о, как я завидовала Кларинде³! Я чуть было не взбежала на сцену и не присоединилась к ним!

Боюсь, вы сочтете меня сумасшедшей, посему умолкаю. Однако ж не сомневаюсь, что мистер Гаррик свел бы с ума и вас, если бы вы могли его увидеть. Я собираюсь попросить миссис Мирван ходить в театр каждый вечер, пока мы в городе. Она чрезвычайно добра ко мне, а Мария, ее очаровательная дочь, милейшая девушка в мире.

Я буду писать вам каждый вечер о том, что происходило днем: подробно и искренне, ничего не утаивая, как мне и подобает.

Воскресенье

Сегодня утром мы поехали в портлендскую часовню⁴, а затем гуляли по аллее в Сент-Джеймс-парке⁵, которая вовсе не оправдала моих ожиданий: это длинная прямая дорога, усыпанная грязным гравием, ступать по которому очень больно, и со всех сторон вместо живописных видов –  ничего, кроме кирпичных домов. Когда миссис Мирван указала мне на дворец⁶, я крайне удивилась.

Однако прогулка оказалась очень приятной, все выглядели веселыми и довольными, а дамы вокруг были такими нарядными, что мы с мисс Мирван глаз с них не сводили. Миссис Мирван встретила нескольких своих друзей. Неудивительно, ведь я в жизни не видывала столько людей в одном месте. Я пыталась высмотреть хоть кого-то из моих знакомых, но тщетно: никого из них в парке не было. Как странно! Ведь там, кажется, собрался весь свет.

Миссис Мирван говорит, что в следующее воскресенье мы в Сент-Джеймс-парк гулять не пойдем, даже если будем в городе, потому что в Кенсингтонских садах собирается куда лучшее общество; но если бы вы видели, как все были разодеты, вы бы решили, что такое просто невозможно.

Понедельник

Сегодня вечером мы едем на частный бал, который дает миссис Стэнли, светская леди из числа знакомых миссис Мирван.

Все утро мы, как говорит миссис Мирван, «закупались» шелками, кисеей, чепцами и так далее.

Ходить по лавкам весьма занятно, особенно по тем, где продают ткани. Кажется, в каждой лавке работает по шесть-семь человек, и все они кланяются и притворно улыбаются, чтобы их заметили. Нас препровождали от одного к другому, из одной комнаты в другую с такими церемониями, что я почти боялась сделать лишний шаг.

Казалось, я никогда не выберу шелк: мне принесли так много образцов, что я просто не знала, на каком остановиться. А приказчики расхваливали каждую из тканей так настойчиво, словно думали, будто уговорами можно сподвигнуть меня скупить их все. И впрямь, торговцы старались изо всех сил, и мне было почти стыдно, что я не могу себе этого позволить.

У модисток мы встретили дам таких разряженных, что я скорее подумала бы, будто они пришли с визитами, а не за покупками. Но куда больше меня позабавило, что нас чаще обслуживали мужчины, а не женщины, и какие мужчины! Такие жеманные, такие манерные! Казалось, они разбираются в каждой детали женского платья куда лучше, чем мы сами; приказчики советовали чепцы и ленты с таким важным видом, что меня так и тянуло спросить, как давно они сами перестали носить их.

Расторопность, с которой работают в этих модных лавках, просто поражает: мне пообещали доставить полный туалет⁷ уже к вечеру.

Меня только что причесали. Вы даже представить себе не можете, какие странные у меня ощущения: голова полна пудры и черных шпилек, а на самом верху –  большая подушка⁸. Думаю, вы едва ли узнали бы меня, потому что мое лицо выглядит совсем иначе, нежели до причесывания. Не представляю, когда я снова смогу пользоваться гребнем, ведь мои волосы настолько спутаны (завиты, как они это называют), что расчесаться, боюсь, будет очень трудно.

Я почти напугана этим сегодняшним балом, ведь, как вы знаете, я никогда нигде не танцевала, кроме школы. Но миссис Мирван говорит, что это нестрашно. И все же я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Прощайте, мой дорогой сэр, прошу, простите меня за весь этот никчемный вздор. Возможно, пребывание в Лондоне пойдет мне на пользу, и тогда мои послания станут более достойны вашего прочтения. А пока остаюсь вашей покорной и любящей, хоть и недостаточно светской, Эвелиной.

На бедную мисс Мирван не налезает ни один из сшитых ею чепцов, потому что прическа слишком высока.

Письмо XI

Эвелина –  в продолжение. Куин-Энн-стрит, 5 апреля, утро четверга

Мне нужно столько всего рассказать, так что я посвящу письму все свое утро.

Что до моего плана писать каждый вечер о событиях дня я нахожу его неисполнимым. Все увеселения здесь приходятся на столь поздние часы, что если я буду писать по возвращении домой, то не лягу спать вовсе.

Какой необычайный вечер мы провели! Это называется частным балом, поэтому я ожидала увидеть четыре –  пять пар, – но боже! –  мой дорогой сэр, там, кажется, собралось полсвета! Две огромные залы были полны гостей: в одной устроили карточные столы для пожилых леди, а другую отвели танцорам. Моя матушка Мирван –  ведь она всегда называет меня своей дочерью, –  сказала, что посидит со мной и Марией, пока у нас не появятся партнеры, а потом присоединится к карточной игре.

Джентльмены прохаживались туда-сюда и смотрели так, словно мы были в их полном распоряжении и только и ждали их высочайших повелений. Они прогуливались неподалеку в небрежной праздной манере, как будто имея цель держать нас в неопределенности. Я говорю не только о мисс Мирван и себе, но и обо всех дамах в целом. Меня это так возмутило! Я решила про себя, что не желаю потакать подобному зазнайству; я лучше не буду танцевать вовсе, чем приму приглашение первого же партнера, который соблаговолит осчастливить меня своим вниманием.

Вскоре после этого молодой человек, который на протяжении какого-то времени небрежно и нагло на нас поглядывал, на цыпочках подошел ко мне. Губы его застыли в деланной улыбке, а разодет он был так щегольски, что я думаю, он даже хотел, чтобы на него смотрели во все глаза. При том он был очень уродлив!

Картинно поклонившись чуть не до земли и взмахнув рукой с величайшей самонадеянностью, после короткой и нелепой паузы он сказал:

– Сударыня, вы позволите?..

Он умолк –  и предпринял попытку взять меня за руку. Я отдернула ее, с трудом удержавшись от смеха.

– Даруйте мне, сударыня, –  продолжил он, нарочито останавливаясь каждую секунду, –  честь и счастье –  если я не настолько несчастен, что запоздал с приглашением, –  иметь счастье и честь…

Незнакомец снова попытался завладеть моей рукой, но, слегка поклонившись, я попросила извинить меня и повернулась к миссис Мирван, чтобы скрыть смех. Тогда он пожелал узнать, была ли я уже приглашена каким-то более удачливым джентльменом? Я ответила, что нет, и что я не буду танцевать вовсе. Он сказал, что не станет никого приглашать в надежде, что я смягчусь, а затем, бормоча какую-то нелепицу о печали и разочаровании, удалился, хотя на лице его застыла все та же неизменная улыбка.

Так случилось, как мы потом припомнили, что во время этого короткого диалога миссис Мирван была занята беседой с хозяйкой дома. Вскорости после этого другой джентльмен, которому было на вид около двадцати шести лет, нарядно, но не фатовски одетый и определенно очень красивый, в манере учтивой и одновременно галантной пожелал узнать, не приглашена ли я и не окажу ли ему честь, согласившись потанцевать с ним. Так он сказал, хотя я прямо не знаю, что за честь для него в моем согласии. Подобные выражения, как я поняла, используются как само собой разумеющиеся, вне зависимости от их уместности и по отношению ко всем людям без различия.

Что ж, я поклонилась и наверняка покраснела, так меня напугала мысль о том, что мне предстоит танцевать перед столькими незнакомыми людьми и, что еще хуже, с незнакомцем. Однако это было неизбежно, поскольку, оглядев комнату несколько раз, я убедилась, что никого здесь не знаю. И вот джентльмен взял меня за руку и повел танцевать.

Менуэты закончились⁹ до нашего приезда, поскольку мы ждали, пока доставят наши туалеты от модисток.

Джентльмен, казалось, очень хотел побеседовать со мной, но я была охвачена такой паникой, что не могла и слова вымолвить, и лишь стыд из-за того, что я так быстро передумала, помешал мне вернуться к стулу и отказаться танцевать вовсе.

Кажется, джентльмен удивился, видя, как я испугана, –  право, трудно было это не заметить! И все же он не задавал вопросов. Боюсь, он счел мое поведение очень странным, ведь я не стала ему рассказывать, что никогда не танцевала прежде, кроме как с товарками в школе.

Его речи отличались рассудительностью и живостью, держался он открыто и благородно, его бесконечно приятные манеры подкупали любезностью и обходительностью, он –  сама элегантность, а выражение его лица –  самое одухотворенное и выразительное, что я когда-либо видела.

Вскоре к нам присоединилась мисс Мирван, которая оказалась в соседней паре. Но как же я удивилась, когда она шепнула мне, что мой партнер был титулованным джентльменом! Это обеспокоило меня: как он будет задет, подумала я, когда узнает, что почтил своим выбором деревенскую простушку, которая совсем не знает света и оттого постоянно боится сделать что-то неправильно!

Меня крайне обескуражило, что он был настолько выше меня во всех отношениях, и, как вы можете себе представить, я не слишком приободрилась, услышав, как дама, проходящая мимо, обронила:

– Это самый сложный танец на моей памяти.

– О боже, тогда, –  вскричала Мария, обращаясь к своему партнеру, –  с вашего позволения, я подожду следующего танца.

– В таком случае я тоже, –  воскликнула я, –  поскольку едва стою на ногах!

– Но вы должны прежде сказать об этом вашему кавалеру, –  ответила Мария, ведь в это самое время он отвернулся, чтобы поговорить с какими-то джентльменами. И все же у меня не хватило смелости обратиться к нему, и мы втроем ушли и сели в другом конце залы.

Но, к несчастью для меня, мисс Мирван вскоре позволила уговорить себя все-таки встать в танец и, едва поднявшись с места, воскликнула:

– Дорогая моя, вон там ваш кавалер, лорд Орвилл, ищет вас!

– Тогда не покидайте меня, дорогая подруга! –  вскричала я.

Но мисс Мирван должна была идти. Теперь мне стало еще более неловко; я бы все отдала, лишь бы найти миссис Мирван и попросить ее извиниться за меня. Ведь что я смогу сказать своему партнеру в оправдание побега? Он подумает, что я либо глупа, либо безумна, ведь никто, воспитанный в свете и привыкший к его обычаям, даже представить себе не может страхов, подобных моим.

Мое смятение возросло, когда я заметила, что мой кавалер повсюду ищет меня с явной тревогой и удивлением. Но когда в конце концов он направлялся к месту, где я сидела, я была готова лишиться чувств от стыда и огорчения. Оставаться на месте было совершенно невозможно, ведь я не могла сказать ни слова в свою защиту. Я встала и поспешила в сторону карточной комнаты, решив провести остаток вечера подле миссис Мирван и не танцевать вовсе. Но прежде чем я нашла ее, лорд Орвилл меня заметил и подошел ко мне.

Он осведомился, не дурно ли мне. Вообразите, как я смутилась. Я не ответила, но опустила голову, как дурочка, и посмотрела на свой веер.

Тогда джентльмен с самым уважительно серьезным видом спросил, не был ли он столь неосторожен, что обидел меня?

– Разумеется, нет! –  вскричала я и, в надежде сменить тему и предупредить дальнейшие расспросы, спросила, не видел ли он молодую леди, которая беседовала со мной ранее?

Нет, но не окажу ли я ему честь, передав послание для нее?

– О нет, в этом нет никакой нужды!

Нет ли кого-нибудь еще, с кем я хотела бы поговорить?

Я сказала «нет», прежде чем успела подумать.

Может ли он иметь удовольствие принести мне что-нибудь освежающего?

Я кивнула, почти против воли. И он устремился за напитками.

Мне было стыдно, что со мной столько хлопот, как будто я невесть какая важная персона. Но я была слишком смущена, чтобы думать или поступать хоть сколько-нибудь последовательно.

Если бы джентльмен не вернулся с молниеносной быстротой, я бы снова попыталась скрыться. Но он не задержался ни на минуту. Когда я выпила стакан лимонада, он выразил надежду, что я снова окажу ему честь, ведь новый танец только что начался. У меня недостало силы духа сказать ни единого слова, и я позволила ему еще раз отвести себя туда, откуда прежде сбежала.

Мне было так неловко из-за своей глупости, своего ребяческого поведения, что мои прежние страхи при мысли о том, что придется танцевать перед такой публикой и с таким партнером, нахлынули с новой силой. Полагаю, что он заметил мое смущение, поскольку начал упрашивать меня снова сесть, если танцы мне неприятны. Но, решив, что уже выставила себя в достаточно нелепом свете, я отклонила его предложение, хотя едва держалась на ногах.

Вы легко вообразите себе, мой дорогой сэр, насколько плохо мне удалось загладить произведенное нелестное впечатление. Но, хотя я ожидала и заслуживала, что джентльмен будет крайне уязвлен и раздражен своим неудачным выбором, он, к моему величайшему облегчению, казался даже довольным и очень помогал мне, и подбадривал меня. Полагаю, эти люди из высшего света слишком хорошо владеют собой, чтобы выказать замешательство или дурное настроение, что бы они ни чувствовали. Ведь будь я самой важной персоной в зале, мне едва ли оказали бы больше внимания и уважения.

Когда танец закончился, видя, что я по-прежнему очень взволнована, он отвел меня к стулу, сказав, что не позволит мне утомляться вежливости ради.

Если бы я только сохранила присутствие духа и ясность мысли, в какую увлекательную беседу я могла бы вступить! Именно тогда я увидела, что знатность лорда Орвилла являлась самым малым его достоинством в сравнении с его умом и манерами. Его замечания о собравшемся обществе были такими уместными, такими точными, такими занятными! Оставалось только удивляться, что они не воодушевили меня поддержать разговор. Определенно, я слишком хорошо осознавала, какую нелепую роль сыграла перед таким проницательным наблюдателем, чтобы насладиться его шутливыми замечаниями: ведь сострадание к себе вызвало во мне сочувствие к другим. И все же я не осмелилась ни попытаться защитить их, ни посмеяться в свою очередь: я слушала его в молчаливом смущении.

Поняв это, лорд Орвилл сменил тему и заговорил о лондонских достопримечательностях, увеселениях, певцах и актерах, но вскоре обнаружил, что я ничего о них не знала.

Тогда он весьма находчиво завел речь о жизни в провинции и тамошних развлечениях.

Тут я осознала, что он задался целью выяснить, способна ли я говорить хоть о чем-то. Это парализовало мои мысли настолько, что я отвечала односложными словами, а когда могла, то и вовсе отмалчивалась.

Так мы сидели: он –  весело разговаривая, я –  глупо потупившись, когда тот самый хлыщ, который первым пригласил меня на танец, с самой нелепой торжественностью приблизился и, отвесив один-два глубоких поклона, изрек:

– Я смиренно прошу прощения, сударыня,  и у вас тоже, милорд, за нарушение такой приятной беседы, которая, без сомнения, куда более усладительна, нежели то, что я имею честь предложить –  но…

Я рассмеялась (я краснею из-за своей глупости), прервав его напыщенную речь; и все же ничего не смогла с собой поделать. Ведь мало того, что этот человек исполнен жеманного фатовства –  он брал понюшку табака через каждые три слова! Оглянувшись на лорда Орвилла, я заметила на его лице такое изумление –  и по такому нелепому поводу! –  что ни за что в жизни не смогла бы сохранить серьезность.

Я не смеялась ни разу с тех пор, как покинула мисс Мирван, и лучше бы я заплакала. Лорд Орвилл смотрел на меня во все глаза, щеголь (я не знаю его имени) просто-таки кипел негодованием.

– Сдержитесь, сударыня, –  промолвил он с важным видом, –  сдержитесь на мгновение! Лишь одним вопросом обеспокою я вас. Могу ли я узнать, по какой несчастливой случайности я не был удостоен чести танцевать с вами?

– Несчастливой случайности, сэр! –  повторила я, очень удивившись.

– Да, случайности, сударыня, ведь, в самом деле, я осмелюсь заметить –  простите меня, сударыня!.. Это наверняка что-то из ряда вон выходящее, раз побудило леди –  и такую юную, как вы, –  поступить столь неучтиво.

Тогда мне впервые пришла в голову смутная идея о том, что я слышала когда-то о правилах поведения на балах. Но я никогда прежде не бывала ни на одном, я танцевала лишь в школе, и была так легкомысленна и неосмотрительна, что ни разу не подумала о том, сколь неприлично сначала отказать одному кавалеру, а затем принять приглашение другого. Меня как громом поразило, но пока эти мысли проносились в моей голове, лорд Орвилл с жаром возразил:

– Эта леди, сэр, не может заслуживать подобного обвинения!

Наглец (ведь я очень зла на него) низко поклонился и с презлобной ухмылкой сказал:

– Милорд, я далек от того, чтобы вменять в вину этой леди ее проницательность и предпочтение превосходящих достоинств вашей светлости.

Он снова поклонился и отошел.

Вот ведь досада! Я чуть не умерла со стыда.

– Что за фат! –  воскликнул лорд Орвилл, в то время как я, сама не сознавая, что делаю, поспешно встала.

– Понять не могу, –  вскричала я, –  куда же подевалась миссис Мирван?

– Позвольте мне отыскать ее, –  ответил он.

Я поклонилась и снова села, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Что же он обо мне подумал, услышав о моем конфузе и о предполагаемом предпочтении?

Через минуту лорд Орвилл вернулся и сообщил мне, что миссис Мирван играет в карты, но будет мне рада. Я тут же поспешила к ней. Рядом был лишь один свободный стул, и, к моему величайшему облегчению, лорд Орвилл сразу нас оставил. Тогда я поведала миссис Мирван о своих бедах. Она добродушно пожурила себя за то, что не наставила меня лучше, ведь она была уверена, что мне такие общепринятые правила известны. Но, полагаю, тот неприятный человек удовлетворился своей цветистой отповедью и больше не сердится.

Вскоре лорд Орвилл вернулся. Я согласилась, со всей возможной любезностью, станцевать еще один танец, ведь у меня было время собраться с мыслями. Поэтому я решила постараться и по возможности вести себя менее глупо, чем прежде. Мне пришло в голову, что какой бы незначительной персоной я ни была рядом с обладателем такого титула и таких внешних достоинств, раз уж он сделал столь неудачный выбор и пригласил меня, я должна показать себя наилучшим образом.

Танец, однако, оказался коротким, и лорд Орвилл говорил очень мало, поэтому у меня не было возможности претворить свое решение в жизнь. Думаю, ему хватило предыдущих безуспешных попыток разговорить меня, или скорее даже разузнать, кто я такая. Я снова расстроилась, и силы покинули меня. Уставшая, пристыженная и униженная, я попросила позволения посидеть до тех пор, пока мы не вернемся домой, что вскоре и произошло. Лорд Орвилл оказал мне честь, подсадив в экипаж, говоря при этом о чести, которую я ему оказала! Ох уж эти светские люди!

Ну, мой дорогой сэр, разве не странный это был вечер? Я не могу удержаться от описания мельчайших подробностей, ведь для меня все совершенно в новинку. Но пора заканчивать письмо. С любовью и почтением,

ваша Эвелина

Письмо XII

Эвелина –  в продолжение. Четверг, 5 апреля

Треволнениям вчерашнего вечера, похоже, не будет конца. Я только что то уговорами, то шутками выпытала у Марии подробности прелюбопытнейшего диалога. Поначалу вы удивитесь моему тщеславию, но, мой дорогой сэр, имейте терпение!

Должно быть, этот разговор состоялся, пока я была с миссис Мирван в карточной комнате. Мария воздавала должное угощению и тут увидела лорда Орвилла, направляющегося к столу с той же целью. Она его тут же узнала, а он ее нет. Мгновение спустя какой-то пышно разодетый джентльмен, нагнав его, воскликнул:

– Ну, милорд, что вы сделали со своей очаровательной партнершей?

– Ничего! –  ответил лорд Орвилл с улыбкой, пожав плечами.

– Ей-богу, –  воскликнул джентльмен, –  я в жизни не видывал создания прелестнее!

Лорд Орвилл рассмеялся, –  что и неудивительно, –  но ответил:

– Да, хорошенькая скромная девушка.

– О милорд, –  воскликнул этот безумец, –  она сущий ангел!

– Весьма молчаливый, –  ответил он.

– Как это возможно, милорд? Она кажется воплощением ума и красноречия.

– Бедная глупышка! –  вздохнул лорд Орвилл, покачав головой.

– Ей-богу, я рад это слышать!

В этот момент тот отвратительный тип, мой недавний мучитель, присоединился к ним. Почтительно обратясь к лорду Орвиллу, он сказал:

– Прошу прощения, милорд, если я был –  боюсь, что так оно и есть! – слишком суров, обвинив леди, которая удостоена вашего покровительства, –  но, милорд, невоспитанность так трудно стерпеть!

– Невоспитанность! –  воскликнул мой незнакомый защитник. –  Невозможно! Такое прелестное лицо не может оказаться лживой маской!

– О сэр, что до этого, –  возразил несносный хлыщ, –  позвольте мне быть судьей. Хотя я всецело уважаю ваше мнение в других вещах,  я все же надеюсь, что вы согласитесь, –  я взываю также и к вам, милорд, –  что я вовсе не никудышный судья в вопросе хороших или дурных манер.

– Я ничего не знал, –  ответил лорд Орвилл серьезно, –  о нанесенной вам обиде и поэтому не мог не удивиться вашему бурному негодованию.

– В мои намерения вовсе не входило задеть вашу светлость, но, в самом деле, для особы, которая никто и ничто, так важничать… Признаюсь, я не смог сдержать гнева. Ведь, милорд, несмотря на все мои дотошные расспросы, я так и не смог узнать, кто она.

– Из чего я заключаю, –  воскликнул мой защитник, –  что она, должно быть, дочка провинциального священника.

– Хи-хи-хи! Отлично сказано, клянусь честью! –  вскричал фат. –  Именно так, судя по ее манерам.

Он расхохотался и ушел, в восторге от собственного остроумия; не иначе как чтобы блеснуть им перед кем-нибудь еще.

– Что, черт возьми, все это значит? –  спросил нарядный джентльмен.

– Вся эта история –  глупость, да и только, –  ответил лорд Орвилл. –  Ваша Елена¹⁰ сначала отказала этому хлыщу, а затем танцевала со мной. Вот все, что я уразумел.

– Эх, Орвилл, –  воскликнул он, –  да вы счастливец! Но дурно воспитана? Никогда не поверю! С виду она слишком умна, чтобы быть невежественной.

– Невежественная или же дерзкая, я не берусь судить. Могу сказать одно: она выслушивала с неизменной серьезностью все, что я ей говорил, хотя я изрядно утомился в бесплодных попытках развлечь ее. Но стоило Ловелу начать жаловаться, как на нее напал приступ смеха: сначала она оскорбила беднягу, а затем наслаждалась его унижением.

– Ха-ха-ха! Не лишено изобретательности, милорд, хоть и отдает деревней.

Тут Марию пригласили танцевать, и больше она ничего не слышала.

Теперь скажите мне, мой дорогой сэр, сталкивались ли вы когда-нибудь с подобным? Что за досада!

«Бедная глупышка», «невежественная или дерзкая»! Какие унизительные, обидные слова! Но я твердо решила никогда больше не ездить на балы. Лучше бы я осталась в Дорсетшире!

После этого вас вряд ли удивит, что лорд Орвилл всего лишь осведомился о нашем здоровье сегодня утром,  прислав слугу и не потрудившись нанести визит, хотя мисс Мирван уверяла, что он непременно явится сам. Но, возможно, это всего лишь провинциальный обычай.

Я ни за что не хотела бы здесь жить. Мне безразлично, задержимся мы на подольше или нет. От Лондона быстро устаешь. Поскорее бы приехал капитан. Нынче вечером миссис Мирван собирается в оперу, но мне совершенно все равно.

Утро среды

Мой дорогой сэр, должна признать, что вчера я поневоле получила большое удовольствие. Ведь я отправилась в оперу в очень плохом настроении, что вас, конечно же, не удивит. Но божественная музыка и прекрасное пение меня утешили и преисполнили наслаждением и благодарностью, столь подходящими к моему нынешнему положению в свете. Я надеюсь уговорить миссис Мирван снова поехать в оперу в субботу. Ах, если бы оперу давали каждый вечер¹¹! Из всех развлечений это самое отрадное, самое восхитительное! Несколько арий растрогали меня до глубины души. Это то, что называется серьезной оперой, потому что солист-комик заболел¹².

Завтра мы поедем в сады Ранела¹³. Что, если кто-то из тех трех джентльменов, которые меня так вольно обсуждали, будут там?.. Но я не стану об этом думать.

Утро четверга

Итак, мой дорогой сэр, мы побывали в садах Ранела. Это очаровательное место: когда я только вошла, огни сияли так ярко, что мне показалось, будто я попала в заколдованный замок или сказочный дворец: вокруг царило самое настоящее волшебство.

Первым, кого я увидела, был лорд Орвилл. Я так смутилась! Но он меня не заметил. После чая миссис Мирван почувствовала усталость; мы с Марией прогуливались по зале вдвоем и снова увидели его рядом со сценой. Мы тоже остановились, чтобы послушать пение. Лорд Орвилл поклонился мне, я сделала реверанс и наверняка покраснела. Вскоре мы двинулись дальше, потому что место показалось нам не самым удобным. Лорд Орвилл не последовал за нами, а когда мы снова проходили мимо сцены, уже ушел. Позже на протяжении вечера мы сталкивались с ним еще несколько раз, но он всегда был в компании знакомых и ни разу не заговорил с нами. Но когда наши взгляды встречались, он был так любезен, что удостаивал меня поклоном.

Конечно же, я задета его нелестным мнением обо мне. Безусловно, мое поведение тому виной. Меж тем он самый приятный и, кажется, самый любезный человек на свете! Вот почему я расстроена, что он думает обо мне плохо. Ведь к чьему еще уважению стремиться, если не к уважению тех, кто заслуживает нашего собственного? Теперь уже поздно об этом думать –  но как удержаться? Однако, полагаю, с балами для меня покончено.

Сегодняшнее утро было отведено знакомству с достопримечательностями, аукционами, антикварными лавками¹⁴ и так далее. Но у меня болела голова, и совсем не хотелось развлекаться, поэтому я, хоть и с трудом, уговорила миссис Мирван с дочерью ехать без меня. Они сама доброта!

Теперь я очень жалею, что не присоединилась к ним, потому что знать не знаю, чем себя занять. Я было решила, что не поеду в театр сегодня, но, может быть, и передумаю… Словом, мне все равно.

* * *

Я так и знала, что зря осталась дома! Миссис Мирван и Мария объездили полгорода и столько всего интересного повидали! Пока я, как дурочка, сидела в четырех стенах и ничего не делала. И кого же они повстречали на аукционе на Пэлл-Мэлл, как не лорда Орвилла! Он сидел рядом с миссис Мирван, и они долго беседовали, но она не рассказала мне, о чем.

Вероятно, другой такой возможности посмотреть Лондон мне больше никогда не представится; я жалею, что не поехала, но я сама виновата, что поддалась плохому настроению.

Вечер четверга

Мы только что вернулись со спектакля  «Король Лир», – и он был такой грустный! Никого из знакомых мы не встретили.

На сем прощаюсь, час слишком поздний, чтобы писать подробнее.

Пятница

Приехал капитан Мирван. У меня не хватает духа описать первую встречу с ним, так неприятно он меня поразил. Капитан мне не нравится, он кажется сварливым невоспитанным грубияном.

Едва он увидел Марию, как принялся бестактно шутить о форме ее носа и назвал ее нескладной дылдой. Она все снесла с неизменным добродушием. Но такая милая и любезная женщина, как миссис Мирван, заслуживает лучшей доли. Я удивлена, что она вышла за него замуж.

Что до меня, то я была так смущена, что едва обменялась с капитаном двумя-тремя словами. Не понимаю, почему семья так рада его возвращению. Если бы он провел всю жизнь за границей, полагаю, им скорее следовало бы благодарить судьбу, а не сокрушаться. Но надеюсь, они не думают о нем так плохо, как я. А даже если так, я уверена, они слишком благоразумны, чтобы это выказать.

Вечер субботы

Мы были в опере, и мне понравилось еще больше, чем во вторник. Мне бы показалось, что я в раю, если бы не люди вокруг: они разговаривали, не умолкая. Мы сидели в партере, где все были так модно одеты, что если бы представление нравилось мне меньше, я бы достаточно развлеклась, просто рассматривая дам.

Я порадовалась, что не сидела рядом с капитаном, потому что он очень грубо отзывался и о музыке, и о певцах – словом, все вызывало у него крайнее раздражение. Когда опера закончилась, мы отправились в место, называющееся кофейней¹⁵, где собираются как леди, так и джентльмены. Там подают самые разные закуски и напитки, и все вокруг прогуливаются и разговаривают так же вольно, как в отдельном кабинете¹⁶.

В понедельник мы поедем на ридотто¹⁷, а в среду вернемся в Говард-Гроув. Капитан говорит, что хватит с него коптиться в лондонском чаду: прокоптившись семь лет под палящим солнцем, он вернется в деревню и там-то и встанет на якорь под погожим небом!

Прощайте, мой дорогой сэр.

Письмо XIII

Эвелина –  в продолжение. Вторник, 12 апреля

Мой дорогой сэр!

Мы вернулись с ридотто так поздно или, точнее, так рано, что я не могла сесть за письмо. Мы уехали только (вы ужаснетесь, услышав это) после одиннадцати, но раньше не уезжает никто. Природный порядок поставлен с ног на голову! Мы спим, когда светит солнце, а просыпаемся с луной.

Зала была великолепна, освещение и убранство прекрасны, а какое блестящее веселое общество там собралось! Но мне сразу следует сказать вам, что я долго протестовала, прежде чем присоединиться к Мирванам, ведь я решила, что останусь дома. Но Мария высмеяла мои колебания, и поэтому я –  снова –  поехала на бал¹⁸.

Мисс Мирван танцевала менуэт, но я не осмелилась последовать ее примеру. Когда мы прогуливались по зале, я увидела лорда Орвилла. Он был один, но не заметил нас. И все же, так как он был без компании, я предположила, что он, возможно, присоединится к нам. Хоть я и не особо хотела танцевать, с ним я была знакома лучше, чем с кем-либо еще в зале. Признаюсь, я подумала, что было бы в тысячу раз приятнее снова танцевать с лордом Орвиллом, нежели с каким-нибудь незнакомцем. Разумеется, после всего случившегося было нелепо даже предполагать, что лорд Орвилл снова почтит меня своим выбором. Однако я не могу не рассказать вам о своих глупых надеждах, чтобы объяснить то, что произошло дальше.

Мисс Мирван вскоре пригласили, и после этого очень модно одетый и беззаботный джентльмен примерно лет тридцати обратился ко мне и пригласил на танец. Кавалер Марии был из числа знакомых миссис Мирван. Перед выездом она рассказала нам, что считается в высшей степени неприличным для молодой леди танцевать с незнакомцами на публичном балу. Конечно же, я ни в коем случае не желала погрешить против приличий, и в то же время мне не хотелось воздерживаться от танцев вовсе. Не осмелилась я и отказать этому джентльмену, как мистеру Ловелу, а затем пойти танцевать с кем-нибудь знакомым. Вот почему (о, мне стыдно писать вам об этом!) я сказала ему, что уже приглашена. Таким образом я хотела сохранить за собой возможность танцевать или нет, в зависимости от обстоятельств.

Кажется, своим смущением я себя выдала, потому что джентльмен посмотрел на меня недоверчиво. Вместо того, чтобы удовлетвориться моим ответом и уйти, как я того ожидала, он пошел со мной рядом и с величайшей непринужденностью завел беседу, да такую вольную, какая уместна только при давнем и близком знакомстве. Но что самое оскорбительное –  он задал мне тысячу вопросов о кавалере, который меня пригласил, и в конце концов заявил:

– Возможно ли, что человек, чье приглашение вы соизволили принять, не спешит к вам, чтобы воспользоваться оказанной честью?

Я почувствовала себя преглупо и попросила миссис Мирван проводить меня к стулу, что она очень любезно и сделала. Капитан занял место возле нее. К моему вящему удивлению, джентльмен последовал за нами и уселся рядом со мной.

– Что за бесчувственный чурбан! –  продолжал он. –  Вы, сударыня, пропускаете самый восхитительный в мире танец! Этот ваш партнер, должно быть, безумен или глуп. К чему вы сами больше склоняетесь?

– Ни к тому, ни к другому, сэр, –  ответила я в замешательстве.

Он извинился за вольность своего предположения, сказав:

– Я не сдержался, будучи до крайности удивлен, что кто-то может быть настолько врагом самому себе. Но куда же он подевался, сударыня? Он покинул залу? Или еще не приехал?

– Право же, сэр, –  раздраженно сказала я, –  я ничего о нем не знаю.

– Не удивлен, что вы расстроены, сударыня, это и впрямь досадно. Лучшая часть вечера пропадет зря. Он не заслуживает, чтобы вы его ждали.

– Я не жду, сэр, и прошу вас не…

– Это воистину унизительно для леди, –  перебил он, –  ждать джентльмена! Фи! Какой легкомысленный человек! Что же могло его задержать? Позволите ли вы мне поискать его?

– Как вам будет угодно, сэр, –  ответила я в ужасе, как бы миссис Мирван не услышала. Она была очень удивлена, видя, что я беседую с незнакомцем.

– С превеликим удовольствием! –  воскликнул джентльмен. –  Скажите, какой на нем камзол?

– Право же, я не заметила.

– Позор на его голову! Как? Он обратился к вам, будучи одет в камзол, который и взгляда не стоит? Вот ведь жалкий оборванец!

Что за нелепость! Я не смогла удержаться от смеха, тем самым, боюсь, поощрив своего собеседника, потому что он продолжил:

– Очаровательное создание! Вы в самом деле способны переносить дурное обращение с такой добротой? Вы в силах, как надгробная Покорность¹⁹, улыбаться, хоть и расстроены? Пусть я и не являюсь пострадавшей стороной, мое возмущение столь велико, что я жажду задать ему хорошую трепку прямо здесь!

Он умолк и испытующе посмотрел на меня.

– Если только вы не сами выдумали этого кавалера?

Я ужасно смутилась и не смогла ответить.

– Но нет! –  снова воскликнул он с жаром. –  Вы не можете быть столь жестоки! О, сколько кротости в твоих очах²⁰! Конечно же, вы не стали бы так варварски и бездушно смеяться над моим несчастьем!

Я с отвращением отвернулась, не желая слушать эту чушь. Миссис Мирван заметила мое смятение, но не знала, что и думать, а я не могла объяснить ей причину так, чтобы не услышал капитан. Тогда я предложила пройтись. Она согласилась, и мы все встали. Но вы не поверите, этот безумец имел наглость встать и пойти рядом со мной, как будто принадлежал к нашей компании!

– Теперь, я надеюсь, мы увидим этого неблагодарного. Не этот ли? –  восклицал назойливый кавалер, указывая на хромавшего пожилого джентльмена. –  Или вон тот?

Так он спрашивал меня о каждом, кто был стар или безобразен. Я не отвечала. Когда он понял, что я твердо решила молчать и идти, по возможности не замечая его, он внезапно топнул ногой и неистово закричал:

– Дурак! Идиот! Болван!

Я торопливо обернулась к нему.

– О сударыня, –  продолжал он, –  простите мою горячность, но я подумал о том, что в мире существует негодяй, способный пренебречь блаженством, ради которого я бы отдал жизнь! О, мне бы только с ним повстречаться, уж я бы… Но я начинаю злиться, простите, сударыня. Мой нрав неистов, а обида, нанесенная вам, глубоко меня задевает!

Я заподозрила, что он сумасшедший, и посмотрела на него в крайнем изумлении.

– Вижу, вы тронуты, сударыня, –  промолвил он. –  Великодушное создание! Но не тревожьтесь, я уже остыл, в самом деле, остыл, богом клянусь. Умоляю вас, прекраснейшая из смертных, заклинаю, будьте спокойны.

– Право же, сэр, –  сказала я очень серьезно, –  я вынуждена настаивать, чтобы вы ушли, мы с вами не знакомы, я равно не привыкла и испытываю отвращение к вашим речам и манерам.

Мои слова, кажется, произвели на него некоторое впечатление. Он низко поклонился, попросил прощения и заверил, что никоим образом не хотел меня оскорбить.

– Тогда, сэр, оставьте меня! –  вскричала я.

– Ухожу, ухожу, сударыня! –  ответил этот человек с самым трагичным видом и устремился прочь. Но, едва я успела поздравить себя с избавлением, он снова был тут как тут.

– Вы действительно позволите мне уйти и не пожалеете? Вы способны видеть, как я невыразимо страдаю, и при этом благоволить этому злодею, который вас избегает? Неблагодарный щенок! Уж я бы его отделал!

– Ради всего святого, дорогая, –  воскликнула миссис Мирван, –  о ком он говорит?

– Я не знаю, сударыня, –  отвечала я, –  но мне бы хотелось, чтобы он оставил меня в покое.

– Что тут происходит? –  спросил капитан.

Мой преследователь низко поклонился и сказал:

– Я всего лишь пытаюсь устранить небольшое препятствие, из-за которого эта молодая леди не желает танцевать со мной, сэр. Я буду очень обязан вам, если вступитесь за меня.

– Эта леди, сэр, –  холодно сказал капитан, –  сама себе хозяйка.

И отошел с угрюмым видом.

– А вы, сударыня, –  и наглец обрадованно обернулся к миссис Мирван, –  вы, надеюсь, будете столь добры и замолвите за меня словечко?

– Сэр, –  ответила она строго, –  я не имею удовольствия вас знать.

– Надеюсь, когда вы меня узнаете, сударыня, –  воскликнул он, нисколько не смутившись, –  вы почтите меня своим расположением! А пока я вам еще не знаком, будет воистину великодушно с вашей стороны меня поддержать. И, льщу себя надеждой, вы об этом не пожалеете.

– Я нисколько не сомневаюсь, что вы, сэр, являетесь джентльменом, но… –  смущенно отвечала миссис Мирван.

– Но что, сударыня? Это сомнение отброшено, к чему же «но»?

– Хорошо, сэр, –  промолвила миссис Мирван с добродушной улыбкой. –  В таком случае я буду с вами так же откровенна, и посмотрим, что из этого получится. Я вынуждена сказать вам раз и навсегда…

– О, извините, сударыня! –  горячо перебил ее странный собеседник. –  Вы не должны продолжать в такой манере, «раз и навсегда». Нет, если я и в самом деле был слишком откровенен, и как мужчина заслуживаю упрека, помните, дорогие леди, что если вы станете мне подражать, то должны будете по справедливости простить меня.

Мы обе в изумлении глядели на этого сумасброда.

– Будьте же благороднее, чем представительницы вашего пола, –  продолжал он, повернувшись ко мне, –  удостойте меня одним танцем и забудьте об этом неблагодарном, который нисколько не заслуживает вашего снисхождения.

Миссис Мирван удивленно посмотрела на нас обоих.

– О ком он говорит, моя дорогая? Вы ни словом не упоминали…

– О, сударыня! Он и недостоин упоминания. Жаль, что он вообще появился, но давайте же забудем о том, что он существует. Один танец –  это все, о чем я прошу! Позвольте мне, сударыня, иметь честь пригласить эту молодую леди. И до конца дней своих я буду вам благодарен за оказанную любезность.

– Сэр, –  ответила миссис Мирван, –  я не оказываю любезностей незнакомцам.

– Если вы до сих пор распространяли свое благоволение лишь на ближайших друзей, разрешить мне стать первым из незнакомцев, которому оно будет оказано.

– Сэр, я не знаю, что сказать, но…

Он прервал ее речь бесчисленными и столь пылкими мольбами, что она, в конце концов, сказала, что я либо должна протанцевать с этим джентльменом один танец, либо вернуться домой, чтобы избавиться от его назойливости. Я не знала, что выбрать, но мой неуемный мучитель добился своего, и я была вынуждена согласиться танцевать с ним.

Так моя ложь была наказана, и так непоколебимая дерзость этого человека восторжествовала.

Пока мы еще не были настолько вовлечены в танец и могли продолжать беседу, он всячески надоедал мне расспросами о моем партнере и пытался всеми способами заставить меня подтвердить, что я слукавила. Хотя я ни за что не унизила бы себя подобным признанием, моя ложь была слишком очевидна.

Лорд Орвилл, кажется, не танцевал вовсе. Похоже, что у него очень много знакомых, так что он присоединялся то к одной группе гостей, то к другой. Я вовсе не обрадовалась, когда несколько минут спустя после того, как я ушла танцевать, он подошел к месту, где я только что сидела, поклонился и вступил в беседу с миссис Мирван!

Вот ведь досада: и почему я не выстояла чуть дольше перед назойливым незнакомцем? Когда мы дошли до конца колонны, я поспешила было прочь, но он остановил меня, сказав, что я никак не могу уйти, никого не оскорбив, прежде чем мы исполним свой долг, протанцевав положенные фигуры по направлению к началу сета²¹. Поскольку я ничего не знаю обо всех этих правилах и обычаях, я была вынуждена подчиниться. По правде говоря, я была сама не своя, так что он заметил мою рассеянность и в своей развязной манере поинтересовался:

– Что вас тревожит? Почему вы постоянно отводите свои прекрасные глаза?

– Я хотела бы, чтобы вы больше не заговаривали со мной, сэр! –  вскричала я раздраженно. –  Вы и так испортили мне весь вечер.

– Святые небеса! Что же я сделал? Чем заслужил такой упрек?

– Вы замучили меня до смерти, вы едва ли не силой увели меня от моих друзей и навязали мне свое общество против моей воли.

– В самом деле, дорогая сударыня, нам следовало бы лучше ладить, ведь есть что-то общее в искренности наших натур. И все же, не будь вы ангелом, как бы я вынес подобное оскорбление?

– Если я задела вас, сэр, –  вскричала я, –  вам всего-то и нужно, что меня оставить –  о, как бы мне этого хотелось!

– Прелестное создание, –  сказал он, едва сдерживая смех, –  где же вы воспитывались?

– Там, где я искренне хотела бы сейчас оказаться!

– Для вас, конечно же, не секрет, что, при всей вашей красоте, подобное очаровательное негодование лишь усиливает ваш восхитительный румянец!

– Вольность вашего поведения, сэр, для ваших близких знакомых, возможно, менее неприятна, но для меня…

– Вы правы, –  вскричал он, перебивая меня, –  да, я и в самом деле куда более приятен при близком знакомстве, впоследствии вы будете мною очарованы.

– Впоследствии, сэр, я надеюсь никогда не…

– О, тсс! Тсс! Разве вы забыли, в каком положении я вас застал? Разве вы забыли, что, когда вы были покинуты, я следовал за вами, когда вас предали, я восхищался вами? Если бы не я…

– Если бы не вы, сэр, я, возможно, была бы счастлива.

– Должен ли я заключить, что без меня ваш партнер объявился бы? Бедняга! Неужели мое присутствие отпугнуло его?

– Я хотела бы, чтобы его присутствие, сэр, отпугнуло вас!

– Его присутствие! Так что же, вы его видите?

– Возможно, что и вижу, сэр, –  воскликнула я: так надоели мне его остроты.

– Где же? Где? Ради бога, покажите мне этого негодяя!

– Негодяя, сэр?

– О, дикарь! О, низкий, подлый, презренный щенок!

Не знаю, что на меня нашло, но моя гордость была ранена, я до смерти устала, словом, я имела неосторожность, взглянув на лорда Орвилла, повторить:

– Презренный, вы полагаете?

Мой кавалер немедленно посмотрел в ту же сторону, что и я.

– Так значит, это он?

Я не ответила. Я не могла сказать да, но и возразить не пожелала, поскольку надеялась избавиться от докучных поддразниваний благодаря его ошибке.

Как только мы дошли до начала колонны, исполнив свой так называемый долг, я настоятельно попросила проводить меня к миссис Мирван.

– К вашему партнеру, я полагаю, сударыня? –  сурово поправил мой кавалер.

Эти слова привели меня в замешательство. Я испугалась, что этот злокозненный человек, не зная о высоком положении лорда Орвилла, обратится к нему и скажет что-нибудь такое, что выдаст мою уловку. Вот глупая, поставила себя в такое неловкое положение! Как я боялась теперь того, чего прежде желала! Поэтому, чтобы избежать лорда Орвилла, я была вынуждена сама предложить протанцевать еще один танец, хотя при этом сгорала со стыда.

– Но как же ваш партнер, сударыня? –  спросил мой кавалер, притворяясь всерьез обеспокоенным. –  Возможно, ему не понравится, что я удерживаю вас. Если вы позволите мне спросить его разрешения…

– Ни в коем случае!

– Кто он, сударыня?

Хотела бы я оказаться за сотню миль от бальной залы! Он повторил свой вопрос.

– Как его зовут?

– Никак! Никто! Я не знаю…

– Как? Не знаете? –  с самым что ни на есть торжественно-серьезным видом изрек он. –  Позвольте мне, сударыня, предостеречь вас: никогда не танцуйте в обществе с незнакомцем, с тем, чье имя вам не известно, кто, чего доброго, оказался бы авантюристом, беспринципным человеком, подумайте, с каким дерзким обращением вы могли бы столкнуться!

Что за нелепица! Несмотря на всю на мою досаду, я не сдержала смеха.

В этот момент к нам подошла миссис Мирван в сопровождении лорда Орвилла. Как вы понимаете, я разом посерьезнела. Но вообразите себе мой ужас, когда неугомонный незнакомец, не иначе как посланный покарать меня за притворство, воскликнул:

– Ха, милорд Орвилл! Уверяю, я вас не узнал. Чем я могу оправдаться, что узурпировал вашу даму? И все же, воистину, милорд, как можно было пренебречь таким сокровищем?

Невозможно описать словами мой стыд и смущение. Кто мог подумать, кто мог предвидеть, что этот человек знаком с лордом Орвиллом? Но ложь столь же непростительна, сколь и небезопасна.

Лорд Орвилл, вполне ожидаемо, не смог скрыть изумления.

– Не каждый обладает философским бесстрастием вашей светлости, –  продолжал отвратительный тип. –  Я приложил все усилия, чтобы развлечь эту леди, хотя, боюсь, безуспешно. Ваша светлость были бы немало польщены, если бы знали, с каким неимоверным трудом я добился чести протанцевать с ней всего один танец.

И он повернулся ко мне, сгоравшей от стыда. Лорд Орвилл недвижно стоял рядом, а миссис Мирван не знала, что сказать, и тут наглец внезапно схватил меня за руку.

– Подумайте, милорд, с какой неохотой я уступаю вашей светлости ручку этой прекрасной леди!

В тот же момент лорд Орвилл принял у него мою руку. Я сильно покраснела и попыталась высвободить ее.

– Вы оказываете мне большую честь, сэр, –  вскричал странный незнакомец, галантно целуя мою руку перед тем, как ее выпустить, –  и все же я был бы счастлив этой честью воспользоваться, если сия дама (поворачиваясь к миссис Мирван) позволит мне составить юной леди компанию.

Я не могла вынести мысли о том, чтобы лорда Орвилла едва не силой принуждали танцевать со мной, и пылко вскричала:

– Ни в коем случае! Ни за что на свете! Я прошу…

– Окажете ли вы мне честь, сударыня, поддержав мои искания? –  воскликнул мой мучитель. –  Могу ли я пригласить эту юную леди?

– Нет, сэр, –  ответила я, отворачиваясь от него.

– Но что же делать, моя дорогая? –  растерялась миссис Мирван.

– Ничего, сударыня, то есть что угодно…

– Так вы танцуете или нет? Видите, его светлость ждет.

– Я надеюсь, нет… Я прошу… Я ни за что на свете не… Я уверена, что должна, должна…

Я беспомощно умолкла. Но самоуверенный тип, решив во что бы ни стало разузнать, обманула я его или нет, заявил ожидавшему лорду Орвиллу:

– Милорд, я могу вкратце объяснить положение, которое пока кажется таким запутанным. Эта леди предложила мне протанцевать еще один танец. Ничто не могло сделать меня более счастливым, я лишь хотел получить разрешение вашей светлости. Ежели вы его дадите, я уверен, все будет улажено.

Я пылала от негодования.

– Нет, сэр. Ваше отсутствие, и только оно, может все уладить.

– Ради бога, моя дорогая, –  воскликнула миссис Мирван, не в состоянии более сдерживать удивление. –  Что все это значит? Вы были приглашены заранее? Значит, лорд Орвилл…

– Нет, сударыня! Я просто… Просто не знала этого джентльмена, и поэтому… Поэтому я подумала… Я предположила… Я…

Потрясенная всем происшедшим, я не могла продолжать это унизительное объяснение. Силы оставили меня, и я залилась слезами.

Все в изумлении глядели на меня.

– Что случилось, моя дорогая? –  заботливо спросила добрая миссис Мирван.

– Что я натворил! –  воскликнул мой злой гений и с навязчивой услужливостью побежал за стаканом воды.

И все же лорду Орвиллу хватило намека: он сразу понял все то, что я пыталась объяснить. Он немедленно отвел меня к стулу и тихо сказал:

– Не расстраивайтесь, умоляю вас. Я почту за честь, что вы воспользовались моим именем.

Его любезность оживила меня. Шепот, пронесшийся по зале, привлек внимание мисс Мирван, и она тотчас же поспешила ко мне. Как только миссис Мирван взяла стакан с водой, лорд Орвилл немедленно увел моего мучителя.

– Ради всего святого, сударыня, –  воскликнула я, –  позвольте мне поехать домой. Право же, я не могу больше здесь оставаться.

– Давайте все вернемся, –  предложила моя добрая Мария.

– Но капитан, что же он скажет… Я бы лучше отправилась домой в портшезе²².

Миссис Мирван согласилась, и я поднялась, чтобы уйти. Лорд Орвилл и назойливый кавалер оба подошли ко мне. Первый повел меня к портшезу, проявляя заботу, которую я едва ли заслуживала, в то время как второй следовал за нами, докучая мне извинениями. Хотела бы я сама извиниться перед лордом Орвиллом! Но стыд лишил меня дара речи.

Было около часа ночи. Слуги миссис Мирван проводили меня домой.

Ни за что на свете больше не поеду на публичный бал! Страшно представить, что вы подумаете о вашей Эвелине, мой дражайший и уважаемый сэр. Вам понадобится все ваше расположение ко мне, чтобы не рассердиться на меня, когда мы вновь увидимся в Берри-Хилл.

Сегодня утром лорд Орвилл прислал записку, в которой осведомлялся о нашем здоровье. А сэр Клемент Уиллоби (я узнала, что так зовут моего преследователя) нанес визит, но я не спускалась, пока он не ушел.

А теперь, мой дорогой сэр, я могу отчасти объяснить странное, оскорбительное и нелепое поведение этого сэра Клемента прошлым вечером. Мисс Мирван говорит, что это тот самый человек, с которым лорд Орвилл разговаривал у миссис Стэнли, когда меня обсуждали в такой унизительной манере. Наглец «рад был слышать», что я глупа, и поэтому, наверное, решил, что может говорить мне любую чушь, какую вздумается. Мне безразлично его мнение, но что до лорда Орвилла… Если тогда он решил, что я дурочка, то теперь он наверняка считает меня еще и дерзкой, и самонадеянной. Воспользоваться его именем! Какая наглость! Он никогда не узнает, как это произошло, он может лишь заключить, что виной тому –  мое чрезмерное тщеславие… Ну что же, в любом случае завтра я покину этот скверный город и никогда больше сюда не вернусь.

Капитан собирается свозить нас завтра в театр марионеток²³. Я не выношу капитана. Не могу передать, как он груб. Я от всей души радуюсь, что он не присутствовал при неприятном завершении моего вчерашнего приключения, ведь я уверена, он лишь смутил бы меня еще больше. Наверняка это бы его развлекло, ведь он почти никогда не улыбается, кроме как потешаясь над кем-нибудь.

На сем я заканчиваю мои лондонские письма –  и безо всякого сожаления. Я слишком неопытна и невежественна, чтобы правильно себя вести в этом городе, где все для меня в новинку, где столь многое меня озадачивает и ставит в тупик.

Прощайте, мой дорогой сэр, и пусть Небеса поскорее возвратят меня вам! Я хотела бы немедленно выехать в Берри-Хилл, но желать этого было бы неблагодарностью по отношению к миссис Мирван. Поэтому я прогоню эту мысль. Я напишу о фанточини из Говард-Гроув. Мы не посетили и половины ныне открытых столичных достопримечательностей, хотя вам наверняка покажется, что мы побывали везде. Однако места эти неисчислимы, как и люди, их заполоняющие.

Письмо XIV

Эвелина –  в продолжение. Куин-Энн-стрит, 13 апреля

Как же вы удивитесь, дорогой мой сэр, еще одному письму из Лондона, написанному вашей Эвелиной! Но поверьте, это не моя вина и я вовсе не рада, что все еще здесь. Наш отъезд был отложен из-за равно неожиданного и неприятного происшествия.

Прошлым вечером мы ездили смотреть на фанточини и получили неизъяснимое удовольствие от небольшой комедии на французском и итальянском, а марионетки, которыми так ловко управляли кукловоды, поразили и позабавили нас всех. Кроме капитана, который питает стойкое предубеждение против всего иностранного и ненавидит все неанглийское.

По окончании представления мы ждали экипаж, и тут мимо нас торопливо прошла высокая пожилая женщина, восклицая:

– Боже мой, что же мне делать?

– В самом деле, что же? –  подхватил капитан.

– Ma foi, Monsieur²⁴, –  ответила она, –  я потеряла своих спутников и никого здесь больше не знаю.

Говорила она с легким акцентом, я бы не поручилась, англичанка она или француженка. Она была очень хорошо одета и, казалось, пребывала в полной растерянности, так что миссис Мирван предложила капитану помочь ей.

– Помочь ей! –  воскликнул капитан. –  Да конечно, охотно: пусть мальчишка-факельщик²⁵ найдет для нее экипаж.

Но вокруг не было ни одной кареты, и шел проливной дождь.

– Mon Dieu²⁶! –  вскричала незнакомка. –  Что же со мной будет? Je suis au désespoir²⁷!

– Дорогой сэр, –  вмешалась мисс Мирван, –  прошу вас, позвольте взять эту несчастную леди к нам в экипаж. Она совсем одна, и иностранка…

– И что с того? –  ответил он. –  Она может оказаться распутной женщиной и вообще кем угодно.

– На распутную женщину она не похожа, –  возразила миссис Мирван. –  Право же, она, судя по всему, так расстроена, что мы лишь последуем золотому правилу²⁸, если подвезем ее домой.

– Любите же вы новые знакомства! Но для начала давайте узнаем, по пути ли ей с нами.

Расспросив женщину, мы выяснили, что она живет на Оксфорд-роуд, и, посовещавшись с женой, капитан угрюмо и крайне нелюбезно согласился взять ее к нам в экипаж. Вскоре стало ясно: он вознамерился сделать все, чтобы попутчица не испытывала к нему особой благодарности, поскольку был решительно настроен поссориться с ней. Эту странную враждебность я могу объяснить только тем, что она казалась иностранкой.

Для начала она рассказала нам, что приехала в Англию всего два дня назад, что джентльмены, сопровождавшие ее, были парижанами и покинули ее, отправившись на поиски наемного экипажа, поскольку ее собственный остался за границей. Она ждала их до тех пор, пока не испугалась, что ее друзья заблудились и она брошена на произвол судьбы в чужом городе.

– Скажите на милость, –  буркнул капитан, –  почему вы поехали в театр, не подыскав себе в спутники какого-нибудь англичанина?

– Ma foi²⁹, сэр, –  отвечала женщина, –  потому что никого из моих знакомых англичан нет в городе.

– В таком случае я скажу вам вот что: лучше бы и вам самой убраться отсюда.

– Pardi, Monsieur³⁰, –  парировала она, –  так я и сделаю! Честное слово, по мне так англичане –  это сборище грубиянов. Я вернусь во Францию, как только смогу, ведь я не стала бы жить среди таких, как вы.

– Да кому вы тут нужны, французская фифа? –  воскликнул капитан. –  Или мало других наций, которые обчищают наши карманы? Лучше гребли бы вы отсюда подобру-поздорову!

– Обчищать ваши карманы, сэр! Никто так не далек от этой мысли, как я; ручаюсь, вам ничто не угрожает. Однако ж нет под солнцем нации, которая сравнилась бы с англичанами в неучтивости. Что до меня, я их на дух не переношу, и как только навещу одного-двух знатных знакомых, снова вернусь во Францию.

– Вот во Францию и катитесь! –  рявкнул капитан. –  А потом проваливайте все вместе к дьяволу, туда и дорога французам и знати!

– Да уж кого мы точно с собой не возьмем, так этих ваших грубых, невоспитанных англичан! –  с жаром заверила незнакомка.

– О, не беспокойтесь, –  ответствовал капитан невозмутимо. –  Мы не станем навязываться, общество дьявола в вашем полном распоряжении!

Желая сменить тему беседы, которая повернула в опасное русло, мисс Мирван заметила:

– Боже, как медленно мы едем!

– Ничего, Молл³¹, –  ответил ее отец. –  Я ручаюсь, завтра, когда ты поедешь в Говард-Гроув, лошади помчатся, как ветер.

– В Говард-Гроув! –  вскричала незнакомка. –  Mon Dieu³², так вы знакомы с леди Говард?

– А что, если и так? Вам-то что за дело? Она не из этих ваших «знатных», уверяю вас.

– Кто вам сказал? –  воскликнула она. –  С чего вы взяли? К тому же, вы самый дурно воспитанный человек, какого я когда-либо видела, и я не верю, что вы можете знаться с леди Говард. Разве что вы ее дворецкий.

Капитан, выругавшись, гневно ответил:

– А вы скорее сойдете за ее прачку!

– Ее прачку, вот как? Ха-ха-ха, у вас что, глаз нет? Вы когда-нибудь видали прачку в таком платье? К тому же, я не низкого сословия, я ничем не хуже леди Говард и так же богата. Между прочим, я приехала в Англию, чтобы повидаться с ней.

– Можете не утруждаться, –  хмыкнул капитан. –  Возле нее и так крутится достаточно попрошаек.

– Попрошаек, мистер! Я так же не больше попрошайка, чем вы, а вы –  низкий, подлый тип, и не стоите моего внимания.

– Подлый тип! –  воскликнул капитан, хватая ее за запястья. –  Слушай, ты, миссис Лягушка, попридержи-ка язык, или прямо тебе скажу: я не стану церемониться и вышвырну тебя в окно, и валяйся себе в грязи, пока кто-нибудь из твоих мусье не придет и не вытащит тебя оттуда!

Видя, как распалились они оба, мы испугались не на шутку. Миссис Мирван попыталась было урезонить капитана, и тут мы услышали такое, что разом онемели:

– Выпустите меня, негодяй вы этакий! Выпустите, или я упеку вас в тюрьму за такое обращение! Я вам не какая-нибудь простолюдинка, и, ma foi, я пожалуюсь на вас судье Филдингу³³! Я женщина светская, я вам это докажу, или моя фамилия не Дюваль!

Больше я ничего не слышала. Изумленная, напуганная и потрясенная до крайности, я безотчетно воскликнула:

– Святые небеса!

После чего, скорее мертва, чем жива, я упала в объятия миссис Мирван. Но позвольте мне опустить занавес над сценой слишком мучительной для такого сострадательного и нежного сердца, как ваше. Достаточно того, что вы знаете: эта якобы иностранка оказалась мадам Дюваль –  бабушкой вашей Эвелины!

Ах, сэр! Обнаружить близкую родственницу в женщине, которая так себя отрекомендовала! Что бы со мною было, если бы не вы, мой защитник, мой друг, мой покровитель?

Мое смятение и удивление миссис Мирван немедленно меня выдали. Но я не буду огорчать вас повествованием о том, как она меня признала, с какой обидой и бестактностью –  я не могу сказать иначе –  она упомянула о трагическом прошлом, о котором вы рассказывали мне так прочувствованно! Воспоминания о несчастьях оскорбленной матери, дорогой мне, пусть я никогда ее и не видела, захлестнули меня. Вот почему этот разговор, за исключением лишь той достопамятной беседы с вами, оказался для меня самым мучительным за всю мою жизнь.

Когда мы остановились возле жилья мадам Дюваль, она пожелала, чтобы я проводила ее в дом, и сказала, что легко найдет комнату, где я могла бы переночевать. Встревоженная и трепещущая, я повернулась к миссис Мирван.

– Моя дочь, сударыня, –  сказала эта добрая женщина, –  не может так внезапно расстаться со своей подругой. Вы должны дать им немного попривыкнуть к мысли о предстоящей разлуке.

– Простите, сударыня, –  отвечала мадам Дюваль, манеры которой немного смягчились с тех пор, как всем стало ясно, кто есть кто. –  Мисс никак не может быть столь же тесно связана с этой девушкой, как я.

– Неважно, –  воскликнул капитан (который принял мою сторону, чтобы отплатить за обиду, хотя они с мадам Дюваль неловко извинились друг перед другом), –  ее послали к нам в гости, и, как вы видите, мы не намерены с ней расставаться.

Я пообещала навестить мадам Дюваль в любое удобное ей время на следующий день. После недолгих переговоров она пожелала, чтобы я с ней позавтракала, и мы поехали на Куин-Энн-стрит.

Что за несчастливое приключение! Я глаз не сомкнула всю ночь. Тысячу раз я пожалела, что покинула Берри-Хилл. Но я сделаю все возможное, чтобы поскорее туда вернуться, а вновь оказавшись в этой обители безмятежного счастья, никогда больше не соблазнюсь поездкой куда-либо еще.

Миссис Мирван была столь любезна, что нынче утром отправилась к мадам Дюваль вместе со мной. Капитан тоже предложил свои услуги, но я отказалась, опасаясь, как бы мадам Дюваль не подумала, что я хочу ее оскорбить.

Она крайне неодобрительно воззрилась на миссис Мирван, но приняла меня со всей ласковостью, на какую была способна. И впрямь, наша встреча, кажется, глубоко ее потрясла. Когда я, обуреваемая разнообразными чувствами при виде мадам Дюваль, чуть не лишилась сознания в ее объятиях, она залилась слезами и воскликнула:

– О, только бы мне не потерять свою бедную дочь во второй раз!

Это неожиданное проявление нежности смягчило меня, но вскоре мадам Дюваль вызвала мое живое негодование неблагодарными словами, с которыми она упомянула лучшего из людей, моего дорогого и щедрейшего благодетеля.

Однако горе и гнев уступили место ужасу, когда она сообщила, что приехала в Англию с намерением увезти меня с собой во Францию. Этот план она вынашивала с того самого момента, как услышала о моем рождении (а мне тогда, по ее словам, было двенадцать лет). Но месье Дюваль, которого она назвала худшим на свете мужем, отказывал ей во всех ее желаниях. Он умер всего три месяца назад. За это время мадам Дюваль уладила кое-какие свои дела и, едва покончив с ними, отправилась в Англию. Она уже не носит траур³⁴, потому, дескать, что тут никто не знает, давно ли она вдовствует.

Должно быть, она вышла замуж очень рано. Не скажу точно, сколько ей лет, но, кажется, меньше пятидесяти. Одевается и румянится она очень ярко, и ее лицо все еще хранит следы былой красоты.

Не знаю, когда и как этот визит подошел бы к концу, если бы капитан не послал за миссис Мирван и не настоял бы, чтобы я ее сопровождала. Он внезапно стал вести себя, как мой лучший друг, и я изрядно опасаюсь его навязчивой услужливости. Миссис Мирван, однако, которая, по-видимому, почитает своим первейшим долгом заглаживать обиды, наносимые ее мужем, сумела унять гнев мадам Дюваль, учтиво пригласив ее на чай и предложив провести вечер у нас. Лишь с превеликим трудом удалось уговорить капитана отложить отъезд на некоторое время, но что еще оставалось делать? Мне было бы неприлично покинуть город в тот самый момент, как я узнала, что мадам Дюваль здесь; а что до того, чтобы остаться под ее единоличной опекой –  миссис Мирван, хвала Небесам, слишком добра, чтобы допустить такую возможность. Не меньший страх внушала мне мысль о том, что мадам Дюваль последует за нами в Говард-Гроув. Поэтому было решено, что мы останемся в Лондоне еще на несколько дней или на неделю. Хотя капитан заявил, что старая французская карга, как он изволит ее называть, ничего с того не выиграет.

Моя единственная надежда –  благополучно добраться до Берри-Хилл, а там, под опекой моего мудрого наставника, мне будет больше нечего бояться. Прощайте, мой дорогой и уважаемый сэр! Мне не знать счастья до тех пор, пока я снова не воссоединюсь с вами.

Письмо XV

Мистер Вилларс –  к Эвелине. Берри-Хилл, 16 апреля

Пребывая в уверенности и надежде, что моя Эвелина уже покинула Лондон, я собирался написать после того, как узнаю о ее возвращении в Говард-Гроув. Но письмо, которое я только что получил, с известием о прибытии в Англию мадам Дюваль, требует немедленного ответа.

Ее приезд равно расстраивает и тревожит меня. Как я сочувствовал тебе, дитя мое, когда прочел о таком неожиданном и неприятном событии! Как давно я страшился этой встречи и ее последствий! Из твоего знакомства с ней естественным образом следует ее желание объявить на тебя права. Ее намерения мне слишком хорошо известны; на протяжении многих лет я предвидел, что однажды разгорится спор за право опекать тебя, –  и вот этот миг настал.

Как бы ни были жестоки обстоятельства, ты не должна, моя милая, падать духом. Помни, что жизнь моя, сколько бы ее ни осталось, посвящена тебе, а что до дальнейшего –  я распоряжусь так, чтобы обеспечить твое будущее счастье наилучшим, по моим представлениям, образом. Будь уверена в моей защите и положись на мою любовь, и пусть опасения, связанные с мадам Дюваль, не потревожат твой покой. Веди себя по отношению к ней со всем уважением и почтением, причитающимися ей как близкой родственнице, и всегда помни, что, хоть она и нарушила свой долг, твоего пренебрежения долгом это никоим образом не оправдало бы. Воистину, чем сильнее поражает тебя бестактность и неподобающее поведение ближнего, тем прилежнее и бдительнее ты должна избегать и намека на такого рода ошибки. Поэтому постарайся, чтобы ни небрежность в обращении, ни недостаток обходительности не выдали мадам Дюваль, насколько ты независима от ее воли, а независимость эту я тебе обещаю. Когда же она назначит время отъезда из Англии, я откажусь отпустить тебя с ней; признаюсь, задача эта будет для меня неприятна, но отказаться самой тебе было бы неприлично, если не невозможно.

Что до ее мнения обо мне, то ее упрямая слепота меня скорее огорчает, нежели удивляет. Она так жаждет оправдать свое собственное поведение, что вынуждена выискивать недостатки во всех, кто был замешан в трагичных событиях, о которых у нее есть все основания сожалеть. А раз причина в этом, то мы должны в какой-то мере извинить ее предубеждение против меня.

Как отрадно для меня твое желание вернуться в Берри-Хилл! Твое затянувшееся пребывание в Лондоне и легкомысленные развлечения, в которые, как я вижу, ты вовлечена, очень меня тревожат. Однако я не имею в виду, что тебе следовало бы отделиться от остальной компании, ведь миссис Мирван могла бы это счесть за упрек, непростительный, учитывая твою юность и ее доброту. Поэтому я не буду далее распространяться на эту тему, но лишь скажу, что от души порадуюсь, как только услышу о твоем благополучном прибытии в Говард-Гроув. Надеюсь, когда ты получишь это письмо, ты уже будешь готовиться к отъезду.

Не могу даже выразить, как я тебе благодарен, моя драгоценнейшая Эвелина, за столь подробные письма. Прошу, продолжай баловать меня ими, ведь я опечалюсь, если не буду знать о том, что с тобой происходит.

Как нова для тебя жизнь, которую ты нынче ведешь! Балы, спектакли, оперы, ридотто! О, дитя мое! Как ты вынесешь перемену, вернувшись сюда? Сердце мое трепещет, страшась за твое будущее спокойствие. И все же я возлагаю надежды на незамутненную чистоту твоей души и природную живость твоего характера.

Нет нужды говорить, что мне куда больше по душе твои ошибки на балу, совершенные по неопытности, нежели попытка вести себя более светски на ридотто. Но твои смущение и огорчение были так сильны, что я воздержусь от всяких упреков.

Надеюсь, ты никогда больше не увидишь сэра Клемента Уиллоби, чьи речи и наглость мне отвратительны. Я всячески одобряю великодушие лорда Орвилла в ситуации, когда ты воспользовалась его именем. Но, надеюсь, ты больше не станешь испытывать его доброту.

Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! И пусть ни несчастье, ни порок вовеки не лишат тебя веселости, каковая исходит из невинности и способствует счастью всех, кто тебя знает, равно как и твоему собственному!

А. Вилларс

Письмо XVI

Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу. Куин-Энн-стрит, утро четверга, 14 апреля

Вчера, до того, как мы кончили обедать, приехала на чай мадам Дюваль. Вы удивитесь меньше, когда услышите, что было уже почти пять часов, –  мы всегда обедаем на исходе дня³⁵. Ее проводили в другую комнату, пока убирали со стола, а затем пригласили разделить с нами десерт.

Ее сопровождал французский джентльмен, которого она представила как месье Дюбуа. Миссис Мирван встретила их обоих с присущей ей учтивостью, но капитан выглядел очень недовольным. Немного помолчав, он сурово спросил мадам Дюваль:

– Кто просил вас тащить сюда этого хлыща?

– О, –  воскликнула она, –  я никуда без него не хожу.

Последовала еще одна недолгая пауза; капитан положил ей конец, резко повернувшись к незнакомцу и заявив:

– Знаете ли вы, мусье, что вы первый француз, которому я позволил войти в мой дом?

Месье Дюбуа низко поклонился. Он не говорит по-английски и понимает наш язык так плохо, что, вероятно, принял эти слова за комплимент.

Миссис Мирван постаралась развеять дурное настроение капитана, затрагивая то одну тему, то другую, но он предоставил ей поддерживать разговор, откинулся на стуле и мрачно молчал, за исключением тех моментов, когда предоставлялась возможность отпустить какое-нибудь саркастическое замечание о французах. Видя всю тщетность своих попыток спасти вечер, миссис Мирван предложила поехать в сады Ранела. Мадам Дюваль с радостью согласилась, а капитан, хотя и попенял на женское легкомыслие, противиться не стал. Так что мы с Марией побежали наверх переодеваться.

Мы еще не были готовы, когда принесли записку, в которой говорилось, что нас в гостиной ждет сэр Клемент Уиллоби. Он приехал справиться о нашем здоровье и вошел в комнату с непринужденностью старого знакомого, хотя позже миссис Мирван призналась, что он смутился, увидев, как холодно его принял не только капитан, но и она сама.

Я ужасно смешалась при мысли, что снова увижу этого человека, и не спускалась вниз до тех пор, пока меня не позвали к чаю. Сэр Клемент увлеченно обсуждал французские манеры с мадам Дюваль и капитаном. Эта тема так поглотила его, что он поначалу не заметил, как я вошла в комнату. Разговор велся с большой горячностью: капитан резко отстаивал превосходство англичан решительно во всем, мадам Дюваль отказывалась признать его хоть в чем-то, в то время как сэр Клемент прикладывал все усилия, чтобы с помощью доводов и насмешек поддержать и укрепить любую мысль капитана. У него хватило проницательности понять, что не было иного более действенного метода расположить к себе хозяина дома, кроме как сделав мадам Дюваль своим врагом. И вскоре он мог поздравить себя с тем, что его догадка подтвердилась.

Как только сэр Клемент увидел меня, он почтительно поклонился и выразил надежду, что я не очень утомилась на ридотто. Я ответила лишь легким наклоном головы, ведь мне было ужасно стыдно за все произошедшее. Затем он вернулся к спорщикам. Он направлял разговор так мастерски, одновременно поддевая мадам Дюваль и восхищая капитана, что я не могла не оценить его находчивость, хотя и осудила его коварство. Миссис Мирван, опасаясь, что эта яростная перепалка зайдет слишком далеко, постоянно пыталась сменить тему, и, возможно, преуспела бы, если бы не вмешательство сэра Клемента. Он упрямо не давал перевести разговор и поддерживал его столь остроумно и столь язвительно, что, кажется, совсем очаровал капитана: совместными усилиями они взяли верх над мадам Дюваль и так разгневали ее, что она вся дрожала от негодования.

Когда миссис Мирван сказала, что пора ехать, я очень обрадовалась. Сэр Клемент поднялся, чтобы уйти, но капитан очень радушно пригласил его присоединиться к нам. Сэр Клемент отвечал, что у него уже была назначена встреча, но он пренебрежет более ранней договоренностью ради удовольствия сопровождать нас.

Затем последовало небольшое замешательство: мы никак не могли решить, кто с кем поедет. Миссис Мирван предложила мадам Дюваль место в своем экипаже, чтобы мы, четыре дамы, сидели все вместе. Однако мадам Дюваль отказалась, заявив, что она ни в коем случае не отправится так далеко без джентльмена, и удивилась, как такая воспитанная леди могла сделать такое английское предложение. Сэр Клемент Уиллоби сказал, что его коляска ждет у дверей и что она в нашем распоряжении. В конце концов было решено, что для мадам Дюваль и месье Дюбуа вызовут наемный экипаж, к ним также присоединится капитан и, по его просьбе, сэр Клемент. Миссис Мирван с дочерью и я спокойно поехали отдельно.

Я не сомневаюсь, что пассажиры наемного экипажа ссорились всю дорогу, потому что, когда мы встретились в садах Ранела, они были явно не в духе. Хоть мы и воссоединились, но все, кроме меня, старательно избегали бедную мадам Дюваль.

В Ротонде³⁶ было столько народу, что только благодаря усердным стараниям сэра Клемента Уиллоби мы смогли найти свободную ложу (так называются ниши в арках, в которых люди пьют чай) до того, как толпа отчасти рассеялась. Пока мы рассаживались, какие-то дамы, знакомые миссис Мирван, остановились поговорить с ней и убедили ее сделать тур по зале. Когда она вернулась, я с удивлением увидела, что лорд Орвилл присоединился к их компании! Дамы ушли, миссис Мирван села и ненавязчиво и в то же время учтиво пригласила лорда Орвилла выпить с нами чаю, на что он, к моему немалому ужасу, согласился.

Я и без того неописуемо смутилась при виде него, памятуя о моих приключениях на ридотто, а положение мое было таково, что лишь увеличивало мою неловкость: меня усадили между мадам Дюваль и сэром Клементом, который, казалось, так же мало радовался присутствию лорда Орвилла, как и я. В самом деле, постоянные пререкания и дурные манеры капитана Мирвана и мадам Дюваль заставляли меня краснеть за то, что я принадлежу к их обществу. А у бедных миссис Мирван и ее любезной дочери было еще меньше поводов для веселья.

После того, как лорд Орвилл сел, повисла тишина. Его появление сковало всех присутствующих, и у каждого на то были свои причины. Из каких соображений он почтил нас своим обществом, я даже не представляю. Разве что ему стало любопытно, не позволю ли я себе еще какую-нибудь дерзкую выходку по отношению к нему.

Первой заговорила мадам Дюваль.

– Поразительно, как это леди приезжают в такое модное и элегантное место, как Ранела, в шляпках! Это ужасно вульгарно –  не понимаю, зачем они их носят. В Париже не увидишь ничего подобного.

– В самом деле! –  вскричал сэр Клемент. –  Должен признаться, я сам не сторонник шляпок. Мне жаль, что дамы вообще изобрели или переняли такую несуразную моду: ведь в случае, если дама красива, шляпка лишь скрывает это, а если красоты нет, то возбуждает напрасное любопытство. Предполагаю, что изначально шляпки носила какая-то молоденькая и взбалмошная кокетка.

– Скорее они были изобретены какой-нибудь старой морщинистой каргой, которая хотела, чтобы юнцы гонялись за ней без устали, –  ухмыльнулся капитан.

– Не знаю, как у вас тут принято в Англии, –  воскликнула мадам Дюваль, –  но в Париже ни одна женщина не нуждается в подобных ухищрениях, чтобы удостоиться внимания любезных кавалеров!

– То есть вы хотите сказать, –  ответил капитан, –  что в Париже не отличают старых от молодых, как здесь?

– Парижане вовсе не делают никаких различий, они слишком воспитанны.

– Ну и дураки! –  насмешливо отозвался капитан.

– Хоть бы Небеса для нашего блага одарили нас, англичан, такой же предупредительной слепотой! –  вскричал сэр Клемент.

– Какого черта вы возносите такую молитву? –  вопросил капитан. –  Это первая глупость, которую я от вас слышу, но вы, надо думать, не из тех, кто молится денно и нощно. Вы хоть раз делали это с тех пор, как были сопливым мальчишкой?

– Ну вот! –  воскликнула мадам Дюваль. –  Вот еще одна невежливость со стороны вас, англичан: заговаривать о таких вещах. Нынче в Париже никто и никогда не обсуждает религию, равно как и политику.

– В таком случае, –  отвечал капитан, –  вот верный признак того, что они не заботятся ни о своей душе, ни о своей стране: вот почему и то и другое катится к черту!

– Если и катится, что ж в том плохого, пока вслух об этом не говорится? Что может быть утомительнее, чем постоянно обмусоливать подобные темы? Те, кто хоть раз бывал за границей, не забивают себе ими голову.

– Раз уж вы так хорошо в этом разбираетесь, –  подхватил капитан, –  будьте столь добры, расскажите нам, чем же они забивают себе голову? Эй, сэр Клемент, разве мы не имеем права узнать?

– Очень глубокий вопрос, –  отметил сэр Клемент. –  И я ожидаю узнать много поучительного из ответа леди.

– Ну же, мадам, –  продолжал капитан, –  не уклоняйтесь, отвечайте сразу, не задумываясь.

– Да тут и думать нечего, –  отвечала мадам Дюваль. –  У них дел достаточно, говорю вам, будь то одно либо другое.

– Но что же, что они делают, эти пресловутые мусье? –  настаивал капитан. –  Просветите нас наконец! Они играют? Или пьют? Или шулерствуют? Или мухлюют на скачках? Или тратят все свое время на комплименты старухам?

– Что до этого, сэр… Впрочем, я не стану утруждать себя ответом на кучу таких вульгарных вопросов, так что довольно!

Затем, к моей величайшей досаде, мадам Дюваль повернулась к лорду Орвиллу и полюбопытствовала:

– Скажите, сэр, бывали ли вы когда-нибудь в Париже?

Он только кивнул.

– И как вам там понравилось?

Этот глубокий вопрос, как выразился бы сэр Клемент, вызвал у лорда Орвилла улыбку, и хотя с ответом он немного замешкался, но в конце концов выразил свое одобрение.

– Я так и думала, что вы оценили Париж, сэр, потому что вы выглядите как настоящий джентльмен. Что до капитана и этого второго господина, то с ними все ясно: они не любят то, чего не знают. Ведь я так понимаю, сэр, вы никогда не были за границей?

– Я там жил, сударыня,  всего-то-навсего три года, –  отвечал сэр Клемент сухо.

– Ну надо же! Никогда бы не подумала. Но вы наверняка все это время общались только с англичанами.

– А с кем же, скажите, он должен был общаться? –  воскликнул капитан. –  Или вы хотели бы, чтобы он стыдился своей собственной нации, –  как некоторые другие в менее чем в тысяче миль отсюда, –  и низко пал в ее же глазах?

– Думаю, вам бы не повредило самому съездить за границу!

– С чего вы это взяли, а, сударыня? Ну же, объясните-ка мне, чего в том хорошего?

– Чего? Да много чего. Из вас там сделали бы совершенно другого человека.

– Вы, полагаю, хотели бы, чтобы я научился выписывать кренделя ногами? Рядиться, как обезьяна³⁷? Нести тарабарщину по-французски? Так, да? И пудриться, и румяниться, и краситься, как некоторые?

– Я бы хотела, чтобы вы научились быть более вежливым, сэр, и не разговаривать с дамами в такой грубой старомодной манере. Вот вы, сэр, как бывавший в Париже, –  снова обратилась мадам Дюваль к лорду Орвиллу, –  вы можете объяснить этому англичанину, как бы его презирали, если бы он так нелюбезно держался с кем-либо из иностранцев! Даже цирюльник или башмачник –  да кто угодно! –  устыдился бы вашего общества.

– Слушайте, мадам, –  отвечал капитан, –  что до ваших цирюльников да чистильщиков сапог, то можете расхваливать их манеры сколько угодно, я искренне рад, что вам они так нравятся. Но раз уж вы так вольно раздаете советы, то скажу я вам, что с такими людишками компанию не вожу.

– Леди и джентльмены, –  сказала миссис Мирван, –  так как многие из вас уже допили чай, я приглашаю вас прогуляться.

Мария и я немедленно встали, за нами –  лорд Орвилл. Сдается мне, яростные спорщики заметили, что мы покинули ложу, не раньше, чем мы обошли ползалы.

Поскольку муж миссис Мирван внес такой большой вклад в неприятную перебранку, лорд Орвилл воздержался от комментариев по этому поводу. Тема была немедленно оставлена, и беседа потекла спокойно и непринужденно, учтиво и весело. Все, кроме меня, должно быть, находили в ней большое удовольствие. Мне же отчаянно хотелось каким-то образом извиниться перед лордом Орвиллом за свое поведение на ридотто, которое он наверняка счел непозволительно дерзким. И в то же время я никак не могла собраться с духом и заговорить с ним о досадном происшествии, в котором я сыграла столь неприглядную роль. Поэтому я едва смела вымолвить хоть слово во время нашей прогулки. К тому же, зная, сколь низкого он обо мне мнения, я была так угнетена и подавлена, что мне казалось, каждое мое слово будет истолковано превратно. И вот, вместо того чтобы наслаждаться беседой, которая в любое другое время привела бы меня в восторг, я молчала, скованная и пристыженная. О сэр, надеюсь, что никогда больше не поставлю себя в такое глупое, такое затруднительное положение, а иначе да падет позор на мою голову!

Мы обошли залу уже три или четыре раза, когда к нам присоединились остальные. Они так ссорились, что миссис Мирван пожаловалась на усталость и предложила поехать домой. Никто возражать не стал. Лорд Орвилл предложил свои услуги, но джентльмены отказались, и он отошел к другим своим знакомым. Мы проследовали в холл, где посетители ожидали экипажей. Было уговорено, что мы вернемся в город так же, как ехали в Ранела. Соответственно, месье Дюбуа подсадил мадам Дюваль в наемный экипаж и уже готов был последовать за ней, когда она закричала и поспешно выпрыгнула, сказав, что вся ее одежда промокла до нитки. Действительно, когда экипаж осмотрели, выяснилось, что он в плачевном состоянии. Погода стояла ужасная, и дождь, уж я не знаю как, залил всю карету.

Миссис и мисс Мирван и я уже расселись, как раньше, но, едва капитан услышал о происшествии, он без всяких церемоний со свойственной ему учтивостью немедленно занял свободное место в своем экипаже, предоставив мадам Дюваль и месье Дюбуа выпутываться, как знают. Что до сэра Клемента Уиллоби, то его ждала собственная коляска.

Я немедленно попросила разрешения уступить мадам Дюваль свое место и собралась уже выйти из экипажа, но миссис Мирван остановила меня, сказав, что в таком случае мне придется возвращаться в город либо с иностранцем, либо с сэром Клементом.

– О, не беспокойтесь о старой карге! –  запротестовал капитан. –  Ручаюсь, она водонепроницаемая. К тому же, так как все мы здесь, я надеюсь, англичане, с ней случится ровно то самое, чего она от нас ожидает.

– Я не хочу ее защищать, –  проговорила миссис Мирван. –  Но поскольку она принадлежит к нашей компании, нам не пристало уезжать отсюда, не убедившись в том, что она благополучно доберется до дома.

– Боже, дорогая, –  воскликнул капитан, который при виде бедственного положения мадам Дюваль заметно повеселел. –  Да ее сердце разобьется, окажи ей любезность грязный англичанин!

Однако миссис Мирван настояла на своем, и мы все вышли из экипажа, чтобы подождать, пока для мадам Дюваль не найдется кареты получше. Саму мадам Дюваль, вместе с месье Дюбуа, мы обнаружили среди слуг: она усердно оттирала платье, чтобы ни в коем случае не осталось пятен от воды на ее новехоньком лионском шелке³⁸. Сэр Клемент Уиллоби предложил воспользоваться его коляской, но мадам Дюваль была слишком задета его остротами, чтобы принять такую услугу. Мы прождали какое-то время, но напрасно: ни одного наемного экипажа не было. Капитан в конце концов согласился сам поехать с сэром Клементом, а мы, четыре дамы, сели в экипаж миссис Мирван –  но не раньше, чем мадам Дюваль настояла, чтобы мы потеснились, освободив место для месье Дюбуа. Капитан пошел на это лишь потому, что не желал сидеть рядом с французом в коляске сэра Клемента.

Наш экипаж тронулся первым. Мы были молчаливы и неразговорчивы: все эти перипетии нас ужасно утомили. Должна признаться, разговорчивости у нас так и не прибавилось, но недолго продлилось наше молчание, поскольку не проехали мы и тридцати ярдов, как все одновременно вскрикнули –  экипаж сломался! Судя по тому, как пронзительно мы закричали, нам, верно, показалось, что настал наш смертный час! Карета остановилась, подоспели слуги и помогли нам выбраться, так что никто нисколько не пострадал. Вечер был темный и сырой, но я едва ступила на землю, как меня подхватил сэр Клемент Уиллоби: он попросил дозволения позаботиться обо мне, но не стал его дожидаться и понес меня на руках обратно в Ранела.

Он озабоченно спросил, не пострадала ли я в результате происшествия. Я уверила его, что в полной безопасности и нисколько не ранена, и попросила, чтобы он отпустил меня и вернулся к моим спутникам: ведь я изнывала от беспокойства, гадая, была ли удача к ним столь же благосклонна, как ко мне. Сэр Клемент заявил, что счастлив и польщен быть моим слугой и с радостью исполнит поручения, но настоял на том, чтобы сперва отвести меня в тепло, поскольку я все же немного промокла. Он не внял моим возражениям, а проводил меня в комнату, где ярко пылал камин и гости ожидали своих экипажей. Я с готовностью села и взмолилась, чтобы он поспешил к нашим спутникам.

Так он и сделал, но вернулся через мгновение, сообщив, что дождь усилился и что он послал своих слуг помочь пострадавшим, а также сообщить Мирванам о том, где я. Меня крайне возмутило, что он не пошел сам, но, поскольку наше знакомство было столь поверхностным, я не сочла уместным настаивать.

Итак, сэр Клемент подвинул свой стул к моему и, снова осведомившись, как я себя чувствую, негромко проговорил:

– Простите меня, мисс Энвилл, если пылкое желание оправдаться перед вами побуждает меня воспользоваться этой возможностью принести мои искренние извинения за ту дерзость, с которой я докучал вам на последнем ридотто. Уверяю вас, сударыня, с тех пор я искренне и глубоко раскаялся в своих грехах. Но позвольте мне честно поведать вам, что побудило меня…

Он умолк; я же ничего не ответила. Мне тотчас же вспомнилась беседа, случайной свидетельницей которой стала мисс Мирван. И я предположила, что сэр Клемент собирается сам пересказать мне слова лорда Орвилла. По правде сказать, мне совсем не хотелось их снова выслушивать. Действительно, дальнейшие речи сэра Клемента убеждают меня, что именно в этом его намерение и заключалось. Какую цель он преследовал, не знаю, разве что поставить свое заступничество себе в заслугу.

– Однако ж, –  продолжал он, –  мои оправдания лишь свидетельствуют о моей доверчивости, нехватке рассудительности и проницательности. Поэтому я могу лишь умолять вас о прощении и надеяться, что в будущем…

В этот самый момент слуга сэра Клемента открыл дверь, и как же я обрадовалась, когда в комнату вошли капитан, миссис и мисс Мирван!

– Ого! –  воскликнул первый. –  Хорошо же вы тут в тепле устроились! Придется вам потесниться в своей каюте! Люси, Молл, идите к огню и сушите свои тряпки. Эгегей, где же мадам –  старуха-француженка?

– Боже! –  воскликнула я. –  Разве мадам Дюваль не с вами?

– Со мной! Нет, слава богу.

Я очень забеспокоилась, не случилось ли с ней чего, и если бы мои спутники позволили мне, я бы отправилась на поиски сама. Но за мадам Дюваль послали слуг, а капитан сказал, что мы можем быть совершенно уверены: ее французский кавалер позаботится о ней.

Мы прождали какое-то время, но новостей не было, и вскоре в комнате не осталось никого, кроме нас. Я тревожилась все сильнее, так что сэр Клемент добровольно вызвался пойти поискать мадам Дюваль. Однако в тот самый момент, когда он уже открыл дверь, явилась она сама в сопровождении месье Дюбуа.

– Я как раз шел вас спасать, –  сказал сэр Клемент.

– Право же, вы чрезвычайно любезны! –  вскричала она. –  Спасать меня, когда все беды позади!

И она вошла –  но в каком виде! –  с ног до головы в грязи и настолько разъяренная, что едва могла говорить. Мы все ей посочувствовали и предложили помощь, –  за исключением капитана, который, едва увидев мадам Дюваль, громко расхохотался.

Чтобы отвлечь мадам Дюваль от капитана, мы принялись расспрашивать и утешать ее; в первые минуты она была так разгневана и огорчена, что мы без труда преуспели. Нам не терпелось узнать, что за неприятность с ней приключилась.

– Как же! –  воскликнула она. –  Это все из-за того, что вы все ушли, и бедный месье Дюбуа… Хотя он не виноват, ведь пострадал так же, как и я.

Наши взгляды обратились на месье Дюбуа, чья одежда была в таком же плачевном состоянии, как и платье мадам Дюваль. Промокший, дрожащий от холода и безутешный, он пробрался к огню.

Капитан расхохотался еще пуще, пока миссис Мирван, стыдясь его грубости, продолжала расспрашивать мадам Дюваль, а та отвечала:

– Ну так вот, шли мы, значит, под проливным дождем, и месье Дюбуа был так любезен, –  хотя эта его любезность и вышла мне боком, –  что подхватил меня на руки, дабы перенести через слякотную жижу, глубокую, по щиколотку. Но добра мне с того не было: как только мы оказались в самой грязище, –  эх, хотела бы я, чтобы мы оказались за пятьдесят миль оттуда! –  он поскользнулся. Во всяком случае, я так думаю, хоть и не могу представить, как оно вышло, я ведь не такая тяжелая… Словом, мы оба рухнули прямо в грязь, и чем больше пытались встать, тем глубже в ней увязали. Мое новое лионское платье все совершенно испорчено! Повезло нам, что мы вообще выбрались, потому что могли бы до сих пор там валяться, ведь вам было все равно и никто так и не пришел к нам на помощь!

Этот рассказ поверг капитана в восторг, он ходил от мадам Дюваль к месье Дюбуа и обратно, чтобы попеременно насладиться их жалким видом. Он чуть не кричал от радости; крепко пожав руку месье Дюбуа, он поздравил француза с высадкой на английскую землю, а затем подержал свечу мадам Дюваль, чтобы она смогла хорошенько разглядеть ужасное состояние своего платья. При этом он повторял снова и снова, что в жизни не был так доволен.

Гнев бедной мадам Дюваль был неописуем. Она выбила свечу из руки капитана, затопала ногами и, в конце концов, плюнула ему в лицо.

Этот поступок сразу же успокоил обоих, ведь радость капитана сменилась негодованием, а ярость мадам Дюваль –  страхом. Он схватил бедняжку за плечи и так сильно тряхнул, что она завопила, зовя на помощь. Капитан при этом уверял ее, что будь она хоть самую малость моложе или менее уродлива, он немедленно отплатил бы ей той же монетой.

Месье Дюбуа, который до сих пор тихонько сидел у камина, подошел и яростно запротестовал, но капитан ничего не понял и даже не взглянул на него, и выпустил мадам Дюваль только тогда, когда она горько разрыдалась.

После того я уговорила мадам Дюваль позволить женщине, отвечавшей за дамские плащи, помочь ей высушить одежду. Она согласилась, и мы сделали все возможное, чтобы уберечь ее от простуды. В такой неприятной обстановке нам пришлось прождать еще около часа, пока не нашелся наемный экипаж. Тогда мы расселись так же, как и до досадного происшествия на дороге.

Сегодня утром я поеду навестить бедную мадам Дюваль и осведомиться о ее здоровье, которое наверняка пошатнулось из-за вчерашних злоключений. Но надо сказать, она выглядит достаточно сильной и крепкой.

Прощайте, мой дорогой сэр, до завтра.

Письмо XVII

Эвелина –  в продолжение. Утро пятницы, 15 апреля

Вчера в полдень нанес визит сэр Клемент Уиллоби, и капитан Мирван пригласил его к обеду. Для меня же день выдался крайне неприятным.

Утром я застала мадам Дюваль за завтраком в постели, хотя месье Дюбуа находился в той же комнате. Это так удивило меня, что я растерялась и вышла, не отдавая себе отчета в том, как странно выглядел мой поступок. Но мадам Дюваль позвала меня обратно и от души посмеялась над моим незнанием иностранных обычаев.

Беседа, однако, вскоре приняла более серьезное направление. Мадам Дюваль начала резко обличать «варварскую грубость этого негодяя капитана» и чудовищную невоспитанность англичан в целом, заявляя, что ей следовало бы как можно скорее бежать от такой «скотской нации». Но до чего же странно и нелепо звучали речи в защиту вежливости, выраженные столь несовместимым с ней языком!

Она горько сокрушалась о судьбе своего лионского шелка и уверяла, что охотнее рассталась бы со всем остальным своим гардеробом, поскольку это было первое платье, которое она купила после того, как сняла траур. Она очень сильно простужена, а месье Дюбуа так охрип, что едва может говорить.

Мадам Дюваль настаивала, чтобы я пробыла с ней весь день, так как она намеревалась представить меня нескольким моим родственникам. Я бы с радостью отказалась, но она не оставила мне выбора.

Все то время, что мы провели вместе до приезда этих родственников, мадам Дюваль продолжала засыпать меня вопросами, а я на них отвечала. Ее любопытство было неутолимо: она расспрашивала о каждом событии в моей жизни и о каждой известной мне подробности жизни всех моих знакомых. Какая жестокость! –  она снова и снова с непримиримой ненавистью отзывалась о единственном благодетеле, которого знали ее обездоленные дочь и внучка! Ее неблагодарность вызвала у меня такое негодование, что я непременно покинула бы мадам Дюваль и ее дом, если бы она не запретила мне уйти в самой безапелляционной манере. Но почему же, боже мой, она так вопиюще несправедлива? О мой друг и отец! Я не владею собой, когда о вас говорят подобным образом.

Мадам Дюваль долго рассуждала о том, как увезет меня в Париж: дескать, моим манерам решительно не хватает парижского лоска. Она сокрушалась, что я выросла в деревне: из-за этого, по ее мнению, я выгляжу «неотесанной простушкой». Однако она велела мне не отчаиваться, ведь она знавала многих девушек, воспитанных куда хуже, чем я, которые стали утонченными леди после нескольких лет жизни за границей. В пример мадам Дюваль приводила некую мисс Полли Мур, дочь бакалейщицы, которая волею обстоятельств –  пересказывать которые нет нужды –  была отправлена в Париж. Ее манеры там так улучшились, что неловкая вульгарная девица совершенно преобразилась, и с тех пор ее принимали за даму из высшего общества.

Родственники, которым мадам Дюваль представила меня, были мистер Брэнгтон, ее племянник, и трое его детей: старший сын и две младших дочери.

Мистеру Брэнгтону на вид около сорока лет. Кажется, он не лишен здравого смысла, хоть и ограничен и предвзят: всю свою жизнь он прожил в Сити³⁹ и, думается мне, смотрит свысока на всех, кто живет где-либо еще.

Его сын кажется человеком не столь здравомыслящим и более веселым по характеру, но это веселость глупого школьника-переростка, которая выражается в шуме и буйстве. Он ни во что не ставит отца, поскольку тот целиком поглощен своим делом и обожает деньги, хотя сам, судя по всему, не имеет ни талантов, ни решимости, ни щедрости, чтобы хоть в чем-то над ним возвыситься. Кажется, его главное удовольствие заключается в том, чтобы мучить и высмеивать своих сестер, которые в ответ всей душой презирают брата.

Мисс Брэнгтон, старшая дочь, вовсе не уродлива, но выглядит надменной, тщеславной и злонравной. Она ненавидит Сити, хоть и не знает, за что, ведь очевидно, что она нигде больше не жила.

Мисс Полли Брэнгтон довольно хорошенькая, очень глупенькая, очень невежественная, очень ветреная и, полагаю, очень добродушная.

Первые полчаса были посвящены тому, что Брэнгтоны устраивались поудобнее. Они пожаловались, что на улицах непролазная грязь: они ведь пришли пешком от Сноу-Хилл, где мистер Брэнгтон держит ювелирную лавку. Поэтому юные леди должны были не только почистить плащи и высушить обувь, но и поправить прически, совершенно растрепавшиеся под шляпками.

Манера, в которой мадам Дюваль изволила меня представить этой семье, возмутила меня до глубины души.

– Вот, дорогие мои, –  сказала она, –  вот родственница, о существовании которой вы и не помышляли. Да будет вам известно, что моя бедная дочь Кэролайн родила это дитя после того, как сбежала от меня –  однако я ничего о том не знала даже много лет спустя. От меня все тщательно скрывали, хотя у бедной девочки в целом свете нет ни единого друга, кроме бабушки.

– Мисс кажется очень мягкосердечной, тетушка, –  заметила мисс Полли, –  и конечно же, не виновата в том, что ее мать нарушила свой долг, –  она-то что могла с этим поделать?

– Боже, конечно же, –  отвечала мадам Дюваль, –  мне и в голову не приходило ее попрекать, потому что ведь даже моя собственная бедная дочь не была так уж виновата, как может показаться. Она никогда не отбилась бы от рук, если бы не этот назойливый старик-священник, про которого я вам рассказывала!

– Если тетушка позволит, –  вмешался молодой мистер Брэнгтон, –  давайте поговорим о чем-нибудь другом, потому что мисс, кажется, не по себе.

Следующей темой был избран возраст молодых Брэнгтонов и мой собственный. Сыну двадцать, дочери, услышав, что мне семнадцать, сказали, что мисс Полли столько же. Но их брат после долгих споров доказал, что она двумя годами старше, к вящему гневу обеих сестер, которые единодушно назвали его злобным врединой.

Когда эта тема себя исчерпала, все задались вопросом, кто из нас –  меня и молодых Брэнгтонов –  выше ростом. Было предложено нас измерить, поскольку все Брэнгтоны расходились во мнениях на сей счет. Никто из них, однако, не оспаривал, что я самая высокая из всех, а вот по поводу друг друга они были готовы препираться бесконечно. Брат настаивал, чтобы мерили честно, без причесок и каблуков, но сестры отказывались лишиться этих привилегий своего пола. Поэтому молодой человек потерпел поражение и был признан самым низкорослым, хоть он и жаловался всем и каждому на несправедливость такого вердикта.

После того, как это действо подошло к концу, юные леди принялись бесцеремонно изучать мое платье и расспрашивать меня о нем.

– Это, никак, фартук⁴⁰ вашей собственной работы, мисс? Но эти узоры веточками нынче не в моде. Не сочтите за дерзость, почем вы брали такой люстрин? Вы сами шьете себе чепцы, мисс?

Они задавали эти и множество других вопросов, равно занимательных и уместных.

Затем они спросили, как мне нравится Лондон и не покажется ли мне деревня крайне скучным местом по возвращении.

– Мисс должна постараться заполучить хорошего мужа, –  изрек мистер Брэнгтон. –  Тогда она сможет остаться жить здесь.

Далее речь зашла о достопримечательностях и увеселениях, или точнее –  о театрах, ведь никаких иных Брэнгтоны не знали, а также о достоинствах и недостатках всех актеров и актрис. Брэнгтон-младший главенствовал в разговоре и, по-видимому, был в этой теме весьма сведущ. Но как же я была обеспокоена и, добавлю, возмущена, когда по донесшимся до меня обрывкам фраз поняла, что мадам Дюваль развлекает мистера Брэнгтона самыми сокровенными и мучительными подробностями моего положения! Старшая сестра вскоре присоединилась к ним, заинтересовавшись рассказом, а мисс Полли и Брэнгтон-младший остались на месте, пытаясь, как я понимаю, занять меня беседой, хотя говорили только они одни.

Спустя несколько минут мисс Брэнгтон, внезапно подойдя к сестре, воскликнула:

– Боже правый, Полли, ты только вообрази себе! Мисс никогда не видала своего папеньку!

– Господи, как странно! –  вскричала мисс Полли. –  Выходит, мисс, вы его, пожалуй, и не узнали бы?

Для меня это было уже слишком: я вскочила и выбежала из комнаты, но вскорости пожалела, что так плохо владела собой. Обе сестрицы последовали за мной и попытались меня утешить, несмотря на мои искренние мольбы оставить меня в покое.

Как только я вернулась к остальным, мадам Дюваль поинтересовалась:

– Ну, моя дорогая, что на тебя нашло? Почему ты внезапно убежала?

Вопрос этот чуть было не заставил меня убежать снова, потому что я не знала, что ответить. Но разве это не поразительно, что мадам Дюваль сначала ставит меня в такое ужасное положение, а затем удивляется тому, что я задета и огорчена?

Мистер Брэнгтон-младший осведомился, видела ли я Тауэр или собор святого Павла. Когда я сказала «нет», он предложил поехать туда всем вместе, чтобы показать их мне. Помимо прочего они также спросили, знакома ли я с такой штукой, как опера. Я отвечала, что да.

– Ну, –  сказал мистер Брэнгтон, –  сколько живу в Лондоне, в опере я ни разу не был, и она мне и даром не сдалась, проживи я здесь еще столько же.

– Боже правый, папа! –  воскликнула мисс Полли. –  А почему бы и нет? Вы могли бы как-нибудь и сходить из чистого любопытства. К тому же, мисс Помфрет как-то раз там побывала; и она говорит, было очень мило.

– Мисс сочтет нас невежами, –  вставила мисс Брэнгтон, –  коль скоро мы живем в Лондоне и ни разу не бывали в опере. Но это не моя вина, уверяю вас, мисс, –  просто папа не хочет нас сводить.

В конце концов было уговорено, что в ближайшее время мы вместе отправимся на прогулку. Я не осмелилась возразить, но сказала, что, пока я в городе, мое время в распоряжении миссис Мирван. Впрочем, я всеми силами постараюсь избежать этой поездки, если сумею.

Когда мы расставались, мадам Дюваль пожелала видеть меня на следующий день, а Брэнгтоны сказали мне, что, когда я окажусь поблизости от Сноу-Хилл, они будут очень рады моему визиту. Надеюсь, что до тех пор мы не встретимся. Мне крайне не хотелось бы знакомиться ни с какими другими родственниками, если они хоть чем-то напоминают тех, которым я была представлена сегодня.

Письмо XVIII

Эвелина –  в продолжение

Сегодня утром я только что закончила письмо к вам, как громкий стук в дверь заставил меня поспешить сойти вниз. И кого же я увидела в гостиной? Лорда Орвилла!

Он был совершенно один, так как Мирваны еще не спускались к завтраку. Сначала он осведомился о моем самочувствии, а затем о здоровье миссис и мисс Мирван. Встревоженность лорда Орвилла меня несколько удивила, но он объяснил, что ему сообщили о происшествии, которое случилось с нами в садах Ранела. Он выразил в высшей степени свое сочувствие и посетовал, что ему не посчастливилось узнать об этом вовремя и предложить свою помощь.

– Но я так понимаю, –  добавил он, –  сэр Клемент Уиллоби имел честь помочь вам?

– Он был с капитаном Мирваном, милорд.

– Я слышал, что вы уехали все вместе.

Надеюсь, этот взбалмошный человек не сказал лорду Орвиллу, что он помог только мне! Однако лорд Орвилл не стал продолжать эту тему.

– Хоть это происшествие и было крайне неприятным, оно, надеюсь, не отпугнет вас от посещения садов Ранела, и вы снова почтите их своим присутствием? –  спросил он.

– Нам совсем недолго осталось быть в Лондоне, милорд.

– Вот как! Так вы покидаете город так скоро?

– О да, милорд. Наше пребывание здесь и так продлилось дольше, чем мы рассчитывали.

– Вы так любите деревню?

– Мы приехали в город, милорд, лишь для того, чтобы встретить капитана Мирвана.

– Неужели мисс Энвилл совсем не заботит, как много сожалений вызовет ее отъезд?

– О, милорд… Я уверена, вы не думаете…

И я умолкла на полуслове, сама не зная, что собиралась сказать. Мое глупое замешательство, не иначе, послужило причиной тому, что произошло дальше: лорд Орвилл подошел ко мне, завладел моей рукой и сказал:

– Я думаю, что каждый, кто хоть раз видел мисс Энвилл, не сможет забыть впечатления от встречи с ней.

Этот комплимент –  от лорда Орвилла! –  так поразил меня, что я утратила дар речи и почувствовала, что краснею. Несколько мгновений я молчала, потупившись, но как только пришла в себя, отняла руку и пролепетала, что пойду посмотреть, оделась ли уже миссис Мирван. Он не удерживал меня, и я ушла.

Я встретила всех Мирванов на лестнице и вместе с ними спустилась к завтраку.

Я очень зла на себя, что упустила такую прекрасную возможность извиниться за свое поведение на ридотто. Признаюсь честно, во время короткого tête-à-tête с лордом Орвиллом та история мне ни разу не вспомнилась. Но, случись нам снова оказаться вдвоем, я, конечно, не умолчу о ней. Ведь мысль о том, что он считает меня наглой и дерзкой, невыразимо беспокоит меня. Я почти готова наложить на себя руки за то, что дала ему хоть малейший повод так ужасно о себе думать.

Разве не странно, что он сделал мне такой комплимент? От него я не ожидала ничего подобного. Но, наверное, галантность присуща всем джентльменам, каковы бы ни были их прочие качества.

Этот завтрак оказался самой приятной трапезой (если можно так его назвать) за все время нашего пребывания в городе. Если бы не мадам Дюваль, я была бы в восторге от Лондона.

Лорд Орвилл –  восхитительный собеседник. Его манеры так элегантны, так благородны, так естественны, что одновременно вызывают уважение и приятны для всех. В отличие от многих здешних джентльменов, которые заняты праздным самолюбованием (при том, что до лорда Орвилла им далеко), он стремится быть внимательным и любезным со всеми и, хотя неизменно преуспевает, никогда не показывает, что отдает себе в этом отчет.

Как мне хотелось бы, чтобы вы, мой дорогой сэр, познакомились с лордом Орвиллом: я уверена, он бы вам понравился. Из всех, с кем я познакомилась в Лондоне, лишь он, на мой взгляд, этого достоин. Иногда мне представляется, что, когда юность лорда Орвилла пройдет, его живость умерится, он удалится от светской жизни и, возможно, станет похож на того, кого я люблю и уважаю больше всех. Его приветливость, вежливость и скромность в настоящем обещают обернуться благодушием, достоинством и добротой в будущем. Но довольно об этом.

Когда лорд Орвилл ушел –  а он пробыл совсем недолго –  я стала крайне неохотно собираться к мадам Дюваль, но миссис Мирван предложила капитану пригласить ее на обед на Куин-Энн-стрит. Капитан с готовностью согласился, потому что, по его словам, хотел спросить мадам Дюваль, как поживает ее платье лионского шелка.

Приглашение принято, и мы ждем ее с минуты на минуту. По мне так очень странно, что женщина –  полновластная хозяйка своего времени, денег и действий –  добровольно становится мишенью для грубости человека, который нимало не скрывает, что намерен поразвлечься за ее счет. Хотя у нее очень мало знакомых, наверное, она просто не знает, чем себя занять.

Как я безмерно обязана миссис Мирван, которая готова терпеть столько неудобств, лишь бы я была счастлива! Каждый спор, затеваемый ее недостойным супругом, огорчает и смущает ее. Я настолько хорошо понимаю это, что даже умоляла миссис Мирван не посылать за мадам Дюваль, но, по ее словам, ей невыносима самая мысль о том, что, пока я в городе, я безотлучно буду при бабушке. Она бы не могла отнестись ко мне с большей добротой, даже если приходилась бы вам дочерью.

Письмо XIX

Эвелина –  в продолжение. Утро субботы, 16 апреля

Мадам Дюваль прибыла в сопровождении месье Дюбуа. Удивляюсь, что она решила ввести его в дом, где ему настолько не рады. И в самом деле, странно, что они все время вместе. Хотя, наверное, я бы не придала этому значения, если бы не постоянные шуточки капитана Мирвана о кавалере моей бабушки.

Миссис Мирван приняла обоих гостей с ее обычной любезностью, но капитан тут же рьяно атаковал мадам Дюваль, заявив:

– Ну, мадам, раз уж вы заграничная штучка, расскажите-ка мне: что вам понравилось больше –  теплый предбанник в Ранела или холодная ванна, в которую вы угодили после? Хотя, уверяю вас, вы выглядите так хорошо, что я порекомендовал бы вам окунуться еще разок.

– Ma foi, сэр, –  вскричала мадам Дюваль, –  никто не просил ваших советов, так что придержите их при себе, к тому же это совсем не весело: забрызгаться, простудиться и испортить всю одежду, что бы вы об этом ни думали.

– Забрызгаться, скажете тоже! Да вы чуть не с головой макнулись! Ну-ну, не скромничайте, не стоит портить хорошую историю. Вы сами знаете, на вас нитки сухой не было. Ей-богу, вспомнить без смеха не могу! Бедная несчастная благородная дама в замызганном платье! И при ней горемычный мусье француз, ни дать ни взять –  дохлая крыса из сточной канавы!

– Чем больше нам досталось, тем хуже поступили вы, что не помогли нам: вы тут же смекнули, где мы, ведь пока барахталась в грязи, я совершенно точно слыхала, как вы давитесь от смеха. Чего доброго, вы сами нас и опрокинули, ведь месье Дюбуа уверяет, что его с силой толкнули, иначе он не упал бы.

Капитан рассмеялся так безудержно, что в мою душу действительно закралось сомнение, а так ли он невиновен, хоть он и решительно отрицал свою причастность.

– Так что же, –  продолжала мадам Дюваль, –  ежели вы нас не толкали, то почему не пришли на помощь?

– Кто, я? Вы что, думаете, я бы забыл, что я англичанин –  грязный, отвратительный англичанин?

– Хорошо, сэр, очень хорошо! Но я была дурой, что ждала от вас чего-то лучшего, ну да вы себе верны: вы хотели вышвырнуть меня из окна экипажа в первый же день, как мы встретились. Но я никогда больше не поеду в Ранела с вами, так и знайте! Небось если бы лошади понеслись на меня, пока я валялась в грязной луже, вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти меня!

– Господи, разумеется, нет, сударыня, ни за что на свете! Мне слишком хорошо известно ваше мнение о нашей нации, чтобы оскорбить вас предположением, будто французу, вашему заступнику, понадобилась бы моя помощь! Или вы думали, что я и этот мусье поменялись местами: он-де кинул вас в грязь, а я стану помогать из нее выбираться? Ха-ха-ха!

– Очень хорошо, сэр, продолжайте смеяться, это вполне в вашем духе. И все же, если бы месье Дюбуа сам не упал, ни в чьей помощи я не нуждалась бы!

– О, клянусь, мадам, моей помощи вы в жизни не дождались бы. Уж я-то держался от вас подальше. А что до того, что вы слегка окунулись, то вы с мусье промеж себя сами все уладили, а мое дело –  сторона.

– Что же, вы хотите внушить мне мысль, будто месье Дюбуа нарочно сыграл со мной злую шутку?

– Нарочно! Конечно да, а кто-то в этом сомневается? Вы думаете, француз мог бы допустить оплошность? Вот будь он неуклюжим английским парнем, это могло бы произойти и случайно. Но тогда какого черта французы скачут и прыгают с танцмейстерами, ежели не способны устоять на ногах?

В разгар этой перепалки появился сэр Клемент Уиллоби. Он входит в дом свободно, с видом старого знакомого, и эта его непринужденность, которая поражает меня, крайне нравится капитану. В самом деле, сэр Клемент, кажется, успешно изучил нрав хозяина со всеми его причудами.

Сердечно поприветствовав гостя, капитан сказал:

– Вы пришли как раз вовремя, мальчик мой, чтобы рассудить небольшой спор между этой дамой и мной. Вообразите, она пытается убедить меня, будто вовсе не в восторге от того, что мусье давеча макнул ее в лужу.

– Я бы предположил, –  отвечал сэр Клемент со всей серьезностью, –  что дружба между этой леди и джентльменом убережет их от поступков, которые могли бы быть неприятны кому-то из них. Но, возможно, они не обсудили распорядка водных процедур заранее. В таком случае джентльмен, признаюсь, повинен в небрежении. Ведь, по моему скромному мнению, ему следовало для начала спросить у леди, предпочитает ли она землю потверже или помягче, прежде чем уронить ее.

– Очень хорошо, джентльмены, очень хорошо! –  воскликнула мадам Дюваль. –  Вы можете ссорить нас сколько угодно. Но вам меня не одурачить –  я не настолько глупа! Так что довольно, я вижу вас насквозь!

Месье Дюбуа, который едва понимал, о чем идет речь, торжественно выступил в свою защиту по-французски. Он выразил надежду, что присутствующие по меньшей мере признают: он не принадлежит к нации бесчеловечных грубиянов, поэтому намеренно обидеть даму для него абсолютно невозможно. Напротив, пытаясь, как велит долг, спасти и уберечь ее, он пострадал сам. Как именно –  он воздержится рассказывать, но последствия, по всей видимости, будут ощутимы еще много месяцев. Затем с вытянувшимся лицом месье Дюбуа выразил надежду, что никто не сочтет его дальнейшие слова предвзятостью по отношению к англичанам. И все же, насколько он помнит, его неудачное падение приключилось из-за внезапного сильного толчка, а толкнул его –  страшно сказать! –  явно какой-то недоброжелатель. Но для того ли, чтобы унизить месье Дюбуа, заставив его уронить леди, или просто чтобы испортить его одежду, он судить не берется.

Спорам положила конец миссис Мирван, предложив нам всем вместе поехать в музей Кокса⁴¹. Никто возражать не стал, и тотчас же распорядились подать экипажи.

Пока мы спускались, мадам Дюваль с жаром воскликнула:

– Ma foi, я бы дала пятьдесят гиней, только чтобы узнать, кто нас тогда толкнул!

Музей удивителен и великолепен! И все же он доставил мне не так много удовольствия, ведь это всего лишь развлекательная выставка, хоть и замечательная.

Пока мы прогуливались по зале, сэр Клемент Уиллоби спросил, что я думаю об этом потрясающем зрелище.

– Очень красиво и затейливо, –  отвечала я. –  И все же… Я даже не знаю, как сказать… Но, кажется, в нем чего-то не хватает.

– Прекрасно подмечено! –  воскликнул он. –  Вы в точности описали мои собственные чувства, но так, как мне бы в жизни не удалось. Я и не сомневался, что у вас настолько тонкий вкус: ему едва ли можно угодить в ущерб разуму.

– Pardi, –  воскликнула мадам Дюваль. –  Какие вы оба капризные! Если вам не понравилось, так значит вам вообще не угодишь, потому что это роскошнейшее, прелестнейшее, изящнейшее действо, какое я только видела в Англии.

– Хех, –  усмехнулся капитан, –  небось оно в вашем французском вкусе? Не удивлюсь, ведь это всего лишь дурацкие финтифлюшки! Приятель, а ну-ка, расскажи, какая от всего этого польза? –  спросил он, повернувшись к служителю, рассказывавшему об экспонатах. –  А то я по части фокусов не силен.

– Польза, скажете тоже! –  заносчиво повторила мадам Дюваль. –  Бог ты мой, неужто во всем должна быть польза!

– Как же, сэр, –  отвечал смотритель музея, –  сложность механизмов, мастерство исполнения… Право, сэр, любой человек со вкусом оценит полезность таких удивительных изобретений.

– Тогда, сэр, –  отвечал капитан, –  этот ваш «человек со вкусом» –  либо хлыщ, либо француз, хотя, если на то пошло, это одно и то же.

Тут наше внимание привлек механический ананас: он внезапно открылся, внутри обнаружилось гнездо с птицами, которые тотчас же запели.

– О, –  воскликнула мадам Дюваль, –  это еще красивее, чем все остальное! Уж сколько я путешествовала, а ничего более илигантного в жизни не видывала!

– Слышь, друг, –  подмигнул капитан, –  у тебя еще одного ананаса не найдется?

– Сэр?..

– Коли найдется, давай его сюда, но без птиц. Я, видишь ли, не француз, и съел бы что-нибудь посытнее!

Поход в музей закончился концертом механической музыки. Я не поняла, как и кто ее исполнял, но впечатление она произвела очень приятное. Мадам Дюваль была в восторге, а капитан так кривлялся, передразнивая ее, что привлек всеобщее внимание. Во время исполнения Коронационного гимна⁴², пока мадам Дюваль отбивала такт и всячески выражала свое восхищение, он внезапно попросил нюхательную соль⁴³. Какая-то дама, подумав, что кому-то стало дурно, любезно одолжила капитану свою, и он немедленно сунул флакон под нос бедной мадам Дюваль. Та невольно вдохнула так сильно, что закричала от внезапной боли и удивления. Придя в себя, она принялась упрекать его со своей обычной запальчивостью, но капитан уверял, что сделал это лишь из дружбы, дескать, ему подумалось, будто она от восторга впала в истерику. Такое оправдание нисколько не успокоило мадам Дюваль, и вспыхнула бурная ссора, однако ее гнев все больше веселил капитана. По правде сказать, он так громко смеется и разговаривает на публике, что мы зачастую стыдимся его общества.

Несмотря на все свое негодование, мадам Дюваль глазом не моргнув вернулась обедать на Куин-Энн-стрит. Миссис Мирван заказала нам места в Друри-Лейн и пригласила мадам Дюваль присоединиться к нам, хотя и чувствовала себя неуютно в ее обществе. Однако та была сильно простужена и предпочла отправиться домой лечиться. Я ей очень сочувствовала, но не могла не порадоваться, что мадам Дюваль не поехала с нами, потому что она –  нет, не скажу! –  ну совсем не такая, как все!

Письмо XX

Эвелина –  в продолжение

Наши места были в первом ряду боковой ложи. Сэр Клемент Уиллоби, который знал, что мы приедем, встретил нас у дверей театра и помог нам выйти из экипажа.

Мы уселись. Не прошло и пяти минут, как лорд Орвилл, которого мы заметили в ближней к сцене ложе⁴⁴, подошел к нам. Он почтил нас своим обществом на весь вечер. И мисс Мирван, и я порадовались, что мадам Дюваль нет, так как надеялись насладиться беседой, не отвлекаясь на ее бесконечные ссоры с капитаном. Но вскоре я поняла, что присутствие мадам Дюваль мало что изменило бы, ведь я не только не смела и слова вымолвить – я не знала даже, куда девать глаза.

Пьеса называлась «Любовь за любовь»⁴⁵, и, хотя она очень остроумна и развлекательна, я надеюсь, что никогда больше ее не увижу, потому что она ужасно нескромная, и это самое мягкое слово, какое я могу употребить. Мисс Мирван и я постоянно смущались и не только не могли сами делать какие-то замечания о пьесе, но и не осмеливались слушать чужие. Это было особенно досадно, потому что лорд Орвилл пребывал в прекрасном расположении духа и говорил крайне интересные вещи.

Когда пьеса закончилась, я понадеялась, что почувствую себя менее скованно, ведь мы намеревались остаться посмотреть фарс⁴⁶. Но едва упал занавес, как дверь ложи открылась, и вошел мистер Ловел –  тот самый наглый пижон, из-за которого я подверглась насмешкам на балу, где впервые увидела лорда Орвилла.

Я отвернулась и заговорила с мисс Мирван, потому что хотела избежать беседы с мистером Ловелом –  но тщетно. Как только он засвидетельствовал свое почтение лорду Орвиллу и сэру Клементу Уиллоби, которые отвечали очень холодно, этот джентльмен наклонился ко мне и промолвил:

– Надеюсь, сударыня, вы пребываете в полном здравии с тех пор, как я имел честь –  тысячу раз прощу прощения, я едва не сказал, что имел честь танцевать с вами! –  однако я имел честь видеть вас танцующей?

Он говорил с таким самодовольством, что я не сомневалась: он заготовил эту речь заранее, судя по намекам на мое поведение на балу. Поэтому я едва кивнула, но ничего не ответила.

Помолчав немного, он снова обратился ко мне, небрежно осведомившись:

– Полагаю, сударыня, вы никогда прежде не бывали в Лондоне?

– Нет, сэр.

– Так я и думал. Без сомнения, сударыня, вам все здесь в новинку. Наши обычаи, наши манеры и les étiquettes de nous autres⁴⁷ совсем не похожи на то, к чему вы привыкли. Вероятно, сударыня, вы живете в уединении довольно далеко от столицы?

Я была так смущена его насмешливыми речами, что не вымолвила ни слова в ответ, хотя теперь я думаю, что моя досада лишь порадовала и подстегнула его.

– Надеюсь, воздух, которым мы здесь дышим, сударыня, хоть он и непривычен вам, –  продолжал Ловел напыщенно, –  не был пагубен для вашего здоровья?

– Мистер Ловел, –  вмешался лорд Орвилл, –  разве ваши глаза не подсказывают ответ на ваш вопрос?

– О, милорд, –  отвечал он, –  если бы здоровье было единственной причиной румянца на щеках у дамы, мне хватило бы одного взгляда, чтобы развеять все сомнения, однако…

– Ну-ну, –  вскричала миссис Мирван, –  я попрошу воздержаться от подобных намеков! Румянец мисс Энвилл, благодаря вашим стараниям, в самом деле стал ярче, но уверяю вас, не в ваших силах сделать его бледнее.

– Клянусь честью, сударыня, –  отвечал Ловел, –  вы ко мне несправедливы; я вовсе не предполагал, что заменителем здоровья стали румяна, но, право же, дамы краснеют от стольких причин:  внезапный гнев, mauvaise honte⁴⁸ и тому подобное –  так что я не дерзну судить, чем именно вызван румянец.

– Что до подобных причин, –  вскричал капитан, –  то покраснеет девица или нет, зависит от тех, с кем она водится.

– Верно подмечено, капитан! –  отвечал сэр Клемент. –  А вот природный цвет лица вовсе не зависит от вспышек гнева или любых других случайных обстоятельств.

– Право же, –  продолжал капитан, –  вот взять меня: прямо сейчас моя физиономия ничем не отличается от всех других, но коли меня рассердить –  черт побери, я побагровел бы под стать здешним нарумяненным Иезавелям⁴⁹, уж как бы они там ни размалевались.

– Но разница между природным и искусственным цветом лица, по-моему, очень заметна, –  промолвил лорд Орвилл. –  Природный цвет лица неоднороден и переменчив, искусственный же –  застывший, слишком гладкий и ровный. Ему не хватает живости, теплоты, чего-то невыразимого… Даже сейчас, любуясь подобным чудом, я не в силах его описать.

– Ваша светлость, –  ввернул сэр Клемент, –  известный знаток красоты.

– А вы, сэр Клемент, ее восторженный почитатель.

– С гордостью это признаю! –  вскричал сэр Клемент. –  И восторг мой –  в подобном обществе –  просто-напросто следствие того, что я не слеп.

– Да хватит уже пустословить! –  вмешался капитан. –  Женщины и без того слишком много о себе мнят, нечего раздувать их тщеславие еще больше.

– Приказ командира –  закон! –  согласился сэр Клемент. –  Поэтому давайте сменим тему. Скажите, дамы, развлекла ли вас пьеса?

– Недостаток развлекательности в данном случае –  наименьшее из зол, –  заметила миссис Мирван. –  Но в этой пьесе слишком много спорных моментов, которые лучше было бы убрать.

– Рискну ответить за дам, –  подхватил лорд Орвилл, –  поскольку я уверен, что это не та пьеса, которая могла бы снискать их одобрение.

– Небось, она недостаточно сентиментальна или слишком хороша для них! –  воскликнул капитан. –  Я вам так скажу: это одна из лучших комедий на английском языке, и в одной ее сцене больше остроумия, чем во всех новых пьесах вместе взятых!

– Что до меня, –  заявил мистер Ловел, –  я, признаюсь, редко прислушиваюсь к актерам. Я слишком занят, глядя по сторонам и высматривая знакомых; право же, мне некогда обращать внимание на сцену. Скажите, –  поинтересовался он, внимательно разглядывая бриллиантовый перстень на своем мизинце, –  скажите, а что за пьесу сегодня давали?

– Какого черта! –  вскричал капитан. –  Вы ходите в театр, не зная, какую пьесу дают?

– О да, сэр, да! Очень часто: у меня нет времени читать программки. В театр ходишь просто повидаться с друзьями и продемонстрировать, что ты еще жив.

– Ха-ха-ха! –  расхохотался капитан. –  И это стоит вам пять шиллингов за вечер –  просто чтобы продемонстрировать, что вы живы! Ей-богу, все мои друзья решат, что я мертв и похоронен, прежде чем я пойду ради них на такие расходы! Как бы там ни было –  уж можете мне поверить –  они вас быстренько разыщут, коли у вас будет что им предложить. Так вы проторчали здесь все это время, не зная, какую пьесу играют?

– Воля ваша, сэр, пьеса требует так много внимания… Если ее слушать, то того гляди заснешь! Ведь к вечеру так устаешь –  от обеда… или вина… или от парламентских заседаний…  или от ученья… Так что следить за сюжетом ну совершенно невозможно! Но если задуматься, кажется, у меня в кармане завалялась программка. Да вот же она –  «Любовь за любовь»! –  точно! Ха-ха! Как я мог быть таким глупцом!

– С легкостью, уверяю вас! –  фыркнул капитан. –  Клянусь, ничего смешнее в жизни не слыхивал! Прийти в театр и не знать, что за пьесу дают! Вы, наверное, так никогда и не поняли бы, слушали ли вы настоящую оперу или уличных скрипачей с их пиликаньем! Ха-ха-ха! Вам стоило бы приглядеться к мистеру Тэттлу⁵⁰ из сегодняшней комедии!

Это саркастическое замечание вызвало всеобщую улыбку, а мистер Ловел покраснел. Повернувшись к капитану с высокомерным видом, свидетельствующим, что у него готов ответ, он парировал:

– Позвольте спросить, сэр, что вы думаете о некоем мистере Бене, еще одном герое пьесы?

Капитан, поглядев на фата с величайшим презрением, громко ответил:

– Что я о нем думаю? Думаю, вот он-то настоящий мужчина!

А затем, глядя прямо в лицо мистеру Ловелу, он изо всех сил стукнул тростью по полу. Тот вздрогнул, однако сделал вид, что ничего не заметил. Некоторое время Ловел грыз ногти в явном смущении, а затем резко повернулся ко мне и с насмешкой осведомился:

– На меня произвела сильнейшее впечатление молодая леди из провинции, мисс Прю⁵¹. Скажите, что вы думаете о ней, сударыня?

– Я, сэр, –  воскликнула я, до глубины души задетая его репликой, –  я думаю… Что вовсе ничего о ней не думаю!

– Сударыня, вы, право, непомерно удивляете меня! Mais, apparemment ce n’est qu’une façon de parler⁵²? Хотя должен попросить у вас прощения, ведь вы, наверное, не понимаете по-французски?

Я не стала отвечать на эту возмутительную грубость, но сэр Клемент с жаром вскричал:

– Как вам только в голову пришло, будто бы эта мисс Прю могла хоть на секунду привлечь внимание мисс Энвилл!

– О, сэр, –  ответил мистер Ловел, –  это же первая роль в пьесе! Так прекрасно выписанная –  самое то! Истинно деревенское воспитание! Провинциальное невежество как есть! Ха-ха-ха! Восхитительно переданный образ, клянусь честью!

Я едва не расплакалась от такой наглости. И все же, несмотря на огорчение, я не могла, одновременно глядя на лорда Орвилла и этого человека, сожалеть о том, что некогда дала последнему повод для неудовольствия.

– Единственная достойная упоминания при наших дамах женщина в пьесе –  это Анжелика⁵³, –  заявил лорд Орвилл.

– Анжелика –  благородная девушка! –  вскричал сэр Клемент. –  Она сурово испытывает своего избранника, но щедро вознаграждает его.

– И все же, испытывая его так долго, –  вставила миссис Мирван, –  она, кажется, слишком хорошо осознает свою власть над ним.

– Так как миссис Мирван позволила мне высказаться, –  добавил лорд Орвилл, –  я дерзну заметить, что Анжелика отдает ему свою руку скорее с видом благодетельницы, нежели с нежностью возлюбленной. Щедрость без нежности, как остроумие, не подкрепленное здравым смыслом, обычно приносит столько же боли, сколько радости. Неопределенность, в которой Анжелика держит Валентина, то, как она нарочно выводит его из себя, –  все это создает нелестное впечатление о ней самой.

– Милорд, –  отвечал мистер Ловел, –  все же нужно признать, что неопределенность у наших леди нынче не в моде. Более того, они говорят, скажу я вам (тут он взял понюшку табаку), –  надеюсь, это неправда, –  но они говорят, что мы сделались слишком застенчивы и робки.

Занавес поднялся, и беседа прервалась. Мистер Ловел, обнаружив, что мы намерены смотреть спектакль, покинул ложу. Как странно, сэр, что этому человеку мало фатовства и глупости, которые присущи ему от природы –  он хочет больше! Ведь то, что он сказал о Тэттле и мисс Прю, убедило меня, что на самом-то деле пьесу он смотрел, но так смешон и нелеп, что притворяется, будто бы ничего о ней не знает.

Как же подло и нагло с его стороны обращаться со мной в такой манере! Я от души надеюсь, что больше никогда его не увижу. Я бы презирала его, как фата, даже если бы он со мной вовсе не заговаривал, но теперь, когда он затаил на меня обиду за мое якобы пренебрежение, я его по-настоящему боюсь.

Фарс назывался «Ловкий пройдоха»⁵⁴, и лорд Орвилл считает, что это самая отточенная и изящная вещица, когда-либо написанная на английском.

По пути домой миссис Мирван очень меня напугала. По ее словам, этот мистер Ловел так обижен на мое поведение, что посчитал бы это достаточным поводом для дуэли, будь он столь же храбр, сколь рассержен.

Я в ужасе от одной этой мысли. Святые небеса! Чтобы такой легкомысленный глупец был так мстителен! Но если смелость могла бы побудить его бросить вызов лорду Орвиллу, то как же я рада, что он труслив и довольствуется злобными нападками на меня! Но мы вскоре покинем город, и, надеюсь, я больше никогда с ним не встречусь.

Я несколько утешилась, услышав от мисс Мирван, что, пока мистер Ловел разговаривал со мной так бесцеремонно, лорд Орвилл смотрел на него с неподдельным возмущением.

Как же жаль, что не существует книги правил и обычаев à la mode⁵⁵, которую давали бы читать всем молодым людям при первом выходе в свет.

Сегодня мы едем в оперу, и я надеюсь получить от вечера большое удовольствие. Будут все те же, что и в прошлый раз, ведь лорд Орвилл обещал присоединиться к нам на месте.