Kitobni o'qish: «Майская ночь, или Утопленницы»

Name: Майская ночь, или Утопленницы
Author: Евгений Лукин
ISBN: 978-5-222-40794-3

Евгений Лукин

Shrift:

Майская ночь, или Утопленницы
Байка в восьми главах с прологом и эпилогом

Посвящается Дмитрию Николаевичу Садовникову и всем собирателям народных преданий

Пролог

А началось с того, что поперся я с пьяных глаз напрямик. Напрямки, как принято в здешних краях выражаться. Засиделся на даче у приятеля, приняли изрядно, а ночь выпала такая, что травка вся луной на стебельки разобрана, никаких фонарей не надо. Ну и чего, спрашивается, крюк давать – до самой дамбы чапать? Участки наши, правда, разделены ериком, но он вроде неглубокий, перебреду как-нибудь.

Ерик шевелил лунными бликами. Там, где я к нему вышел, его перемыкал тростниковый заборчик, не достающий, впрочем, ни до того бережка, ни до этого. Подобные изгороди у нас ставят для зимнего лова и только на мелководье. «Вот вдоль него-то и переберусь», – решил я.

Разделся до трусов, снова влез в пластиковые шлепанцы, сгреб одежку и, заранее содрогнувшись, ступил в майскую холодрыгу. Оказалось глубоковато. Но не возвращаться же! Воздев к луне правую руку с барахлом и хватаясь левой за щетинистую тростниковую плотинку, – побрел. Погрузился по пояс, потом по грудь, оперся сильнее, нежели следовало, – и шаткое, осенью еще связанное сооружение не выдержало.

С гулким русалочьим всплеском я повалился вслед за выпавшим звеном, отчаянно пытаясь уберечь от влаги свои пожитки. Не уберег, промочил насквозь – и впал в неистовство.

Ну не уроды, а? Связать как следует – и то не умеют! Хорошо хоть телефон дома забыл… И начал я, каюсь, ветхую эту загородку пинать.

Потом внезапно озяб.

– Пошто учуги рушишь? – прозвучало из лунной выси.

Негромко прозвучало, но грозно. Застигнутый с поличным, я поскользнулся на илистом дне, потерял шлепанец и вновь ухнул плашмя в сверкающую ночную стынь с одной-единственной мыслью: а стоит ли теперь вообще выныривать?

Вынырнул. Кое-как нащупал ногами опору, выпрямился, сотрясаемый ознобом. На правом бережку в просторной зеленоватой от луны рубахе одиноко стоял кряжистый старикан с долгой бородой того же оттенка – возможно, владелец порушенной изгороди. Выглядел он довольно зловеще, однако темнота, залегшая под сурово сдвинутыми бровями, могла таить все что угодно. В том числе и простое человеческое любопытство.

Учуги… Читать-то я это слово читал, правда, забыл, что оно значит, а вот в живой речи услышал впервые. Скорее всего, в виду имелась поврежденная мною конструкция. Местные жители называли такие тростниковые заборчики – «катцы´». Или «катцы´». За правописание не поручусь. Но уж никак не «учуги».

Поймал всплывший шлепанец. Обуть не решился – с равновесием было плохо.

– Чего сразу «рушишь»?.. – обиженно возразил я. – Переходил с той стороны… дно скользкое – ну и…

Старик усмехнулся.

– Спужался, дуралей?

– Так это не ваше? – спросил я с надеждой.

– А то… – проворчал он. – Ты это… или доламывай, или вылазь давай.

Я предпочел вылезти. Кажется, серьезной разборки не предвидится. Ну и на том спасибо.

– Толкуй таперь, – насупившись, велел он. – Пошто?

– Ну сам смотри, отец! – вскричал я. – Совсем уже совесть потеряли! Сетки ставят, с бреднями шастают, ерики теперь перегораживать наладились… Вот куда рыбнадзор смотрит?

– Рыбу жалеешь?

– Жалею!

– А у самого, чай, тоже снасть стоить… – поддел проницательный старикан.

– Да ни в жисть! – побожился я, невольно подлаживаясь под странноватый его говор. – Отродясь не ставил!

В самом деле странноватый. Словечки были как будто надерганы из разных диалектов, и речь звучала несколько нарочито. Впрочем, сейчас многие из себя станичников корчат: в прошлом месяце задержала, помню, полиция одного такого на проспекте – звук «г» произносил по-казачьи. И произнес-то всего-навсего: «загибал». Громко произнес, во всеуслышание. Приняли за мат, штрафанули. И поделом! Потому что настоящий хуторянин сказал бы: «загинал».

Но старикан-то вроде не из этих… не из ряженых. И все равно присутствовало в нем нечто театральное. Уж больно величествен.

– Ладно, верю… – вздохнул он. Потом глянул искоса и сообщил как бы по секрету: – Сам учугов энтих разорил – не перечесть.

После такого признания я, честно сказать, опешил.

– Тут?

Зеленоватые в лунном свете усы и верхняя часть бороды шевельнулись в ухмылке.

– Да и тута тоже…

Грандиозный дед. Только вот откуда он такой взялся? Совершенно точно, что не дачник, – видимо, из Красного Стрежня, иначе бы я его знал. И все-то в нем какое-то было преувеличенное: ручищи, плечищи, бородища. А уж грудные мышцы… Не то что культуристы – иная баба позавидует.

– Трясесси, цуцик? – не без злорадства осведомился эпический старикан. – Айда ко мне – согреисси…

– Да у меня дача рядом…

– Нишкни! – прикрикнул он. – Я ишшо не кажного к собе пушшу!

Вона как! Мне, получается, честь оказывают, а я кобенюсь…

– Н-ну… х-хорошо… – пробормотал я. – Спасибо, конечно, но… как скажете…

И двинулись мы в неизвестном направлении. «К собе…» Интересно, куда это «к собе»? В Красный Стрежень? Да ладно! До него чуть ли не километр…

Впрочем, вскоре я сообразил, что идем мы прямиком к дачам. «Так это ж новый сторож! – осенило вдруг. – Наняли наконец! Наверное, в Красном Стрежне и наняли… Но до чего ж колоритен!»

В светлой ночи проступили пыльно-серые очертания ближайшего домика, однако шагов через десять со мной приключилось некое наваждение: лунное марево словно бы растворило и крышу, и штакетник, а взамен вылепило каменистый бугор, совершенно неуместный в наших песчаных краях. Остановился, тряхнул головой. Бугор не исчезал. Мало того, обозначилась в нем дыра, и трепетало в той дыре нечто розовое. Вроде бы костерок.

Тут я чихнул, но даже и после этого видение не сгинуло.

– Салфет вашей светлости! – ехидно пожелал мне сторож.

* * *

Куда делся дачный поселок, сказать трудно. Мы стояли посреди лунной слегка всхолмленной равнины, вдалеке поблескивала большая вода – предположительно, Волга. Впереди, как упомянуто выше, горбился дырявый курганчик с костерком внутри. Не то пещера, не то землянка.

Разумеется, я был потрясен. Потрясен и подавлен. До сей поры мне представлялось, что так называемый цыганский гипноз действует лишь на доверчивых впечатлительных людей, на всяких там мистиков и простофиль, к каковым я себя, сами понимаете, не причислял. И вот нá тебе!

Стало быть, не пятьдесят шагов прошли мы с дедом, а гораздо больше: миновали дачи, углубились в степь, и все это время я, получается, пребывал в беспамятстве. Согласен, крепко был выпивши, однако после вынужденного купания в ерике неминуемо протрезвеешь. Иными словами, нет у меня смягчающих вину обстоятельств.

Ай да старикан! С таким ухо держи востро!

– Заходь… – зычно приказал он.

Податься некуда – приходилось принимать случившееся как оно есть. Я приблизился к дыре и опасливо заглянул внутрь. Да нет, никакая не землянка – именно пещера. Посередке трепыхался обложенный камнями костерок, бросая отсветы на бугристые стены и ничем не укрепленный свод, с которого, между прочим, свисал на двух оббитых до блеска цепях замшелый бочонок. Весь, кстати, во вдавлинах, словно по нему ломом колотили.

Этак ведь и обрушить можно пещерку-то…

Прочие бочки, насколько я мог разглядеть, в количестве четырех-пяти штук стояли как попало у стен, причем самая широкая и приземистая была накрыта большой почерневшей иконой, а на самой иконе лежал огромный старинный пистолет – чуть ли не с колесцовым взводом.

Прямо разбойничье гнездо какое-то.

– Ну чаво опять стал? – загремел на меня хозяин всей этой оперной бутафории. – Безлошадного драгунского полку пеший ездовой! Седай!..

Рядом с очажком располагались две плахи, на одну из которых я и присел не без робости. Любопытно, что с одежки, которую я держал в руках, еще капало. Стало быть, не так уж и далеко мы с ним забрели. Машинально принялся отжимать, а сам оглядывался украдкой.

А ведь пожалуй что и не бутафория. Пистолетище, например, вполне достоверный – если и копия, то очень точная (на мой, разумеется, дилетантский взгляд).

В колеблющемся розоватом сумраке я не сразу увидел, что глиняный пол пещерки застлан огромным, возможно, персидским ковром, середина которого была варварски вырезана или, точнее, вырублена – как раз под размер очажка.

Хозяин тем временем, усевшись напротив, разглядывал меня из-под насупленных седых бровей. Долго разглядывал. Потом спросил:

– В икону стрелить будешь?

Я вздрогнул и чуть не выронил недовыжатое барахло.

– Зачем?

Старик моргнул. Похоже, удивился.

– Клад тобе дается… – озадаченно пояснил он, окинув огромной корявой пятерней полпещерки. – Нет, ну, знамо, не весь… Чаво унесешь… Стрели давай! Иначе не взять…

Вот уж воистину клин клином вышибают. Самое бы время решить: не во сне ли я обретаюсь и не попробовать ли мне проснуться, – но предложение выстрелить в икону прозвучало столь кощунственно, что тут и во сне возмутишься.

– Так! – решительно сказал я. – Дед!.. Ты соображай, что говоришь вообще! А если б я был верующий?

– Не веруешь? – с любопытством осведомился он.

– Нет.

– Ни в Бога, ни в черта?

– Ни в Бога, ни в черта!

– А во что тады?

– В то, что вижу, слышу… осязаю… Да и то не всегда.

– А-ха… В меня, стал-быть, веруешь?..

– Куда ж я денусь? Вот он ты, передо мной…

По-моему, старикан остался доволен услышанным. Приосанился, встал, прошелся по дышащему пылью ковру. Даже бородищу свою огладил. Потом покосился лукаво.

– Чаво ж не стрелил, раз не веруешь? – уличил он меня.

– Ну так другие-то – веруют, – объяснил я. – Зачем мне их обижать?

– Вишь какой! – подивился старик. – Хошь с колокольни тя кидай…

Задумался, покачал головой. Голова у него тоже была вполне былинная – как у Тугарина Змеевича, с пивной котел. И воля ваша, а веяло от грозного старца некой первобытной силой, внушавшей мне легкий трепет.

– Ай, ладно! – беспечно молвил он. – Не хошь стрелить – не надо. Я седни добрый. Сколь унесешь – все твое…

Э, нет! После фокусов с цыганским гипнозом я уже был настороже.

– Да не буду я ничего выносить! – нервно отозвался я. – Других вон разводи!

– Чаво? – не понял он.

Или, подозреваю, сделал вид, что не понял.

– Дед! – взорвался я. – Да что ж ты меня за лоха-то держишь?

Расхрабрился? Да, расхрабрился, но, уверяю вас, исключительно с перепугу.

Кстати, «лох» не смутил его нисколько. Как выяснилось, словцо это старикан знал хорошо.

– Пошто ж за лоха? – оскорбился он. – Я к тобе со всей душой…

– Ага! Со всей душой!.. – огрызнулся я. – За сокрытие найденного клада, между прочим, и загрести могут… Недавно вон суд был над черными археологами!

Пещерный дед резко повернулся, уставился.

– Над кем?

Я объяснил. Он малость отмяк.

– А, энти… Знаю. Давеча пугнул одного… А про Анчихриста ничо пока не слыхать? – тревожно спросил он чуть погодя. – Не объявлялся ишшо?

Несколько мгновений мы неотрывно смотрели друг на друга. Забрезжила догадка. Были ведь случаи, когда в тайге обнаруживались целые семейства староверов, бежавших от патриарха Никона, потом от Петра и с тех самых пор триста с лишним лет ни разу не видевших ни единой живой души. Ковыряли сохой землицу, питались чем бог пошлет, чаяли скорого конца света, ждали, что вот-вот приедет в треклятой своей телеге об одной оглобельке враг рода людского…

Догадка, прямо скажем, хиленькая. Одно дело – тайга, и совсем другое – Нижняя Волга. Попробуй здесь утаись на триста лет! Мигом выявят.

И потом с чего бы отшельнику-старообрядцу подбивать дорогого гостя на этакое бесчинство – в икону пальнуть из пистолета? Хотя… Не исключено, что образ-то еретический, никонианский, по греческим канонам малеванный…

Да и клад в эту картину не вписывался. А вписывался он, между прочим, совсем в иную картину, не помню, правда, в какую. Где-то я что-то когда-то подобное читал. Почему-то была мне знакома и пещерка, и замшелый приземистый бочонок, накрытый иконой, и лежащий поверх нее древний пистолет…

– Антихрист?.. – осторожно переспросил я, а сам все пытался восстановить читаное. Не восстанавливалось. В памяти по-прежнему зияло обширное слепое пятно. – Да нет вроде, не объявлялся…

– Ну, може, похожий кто…

– На Антихриста? – Я запнулся. Все известные мне политические деятели смотрелись мелковато и на столь серьезную роль явно не годились.

Однако стоило мне на них отвлечься, слепое пятно исчезло – и память как бы вывернулась наизнанку, предъявив разом и пещерку, и бочки с награбленным золотом, и лежащий поверх иконы пистолет. Изумление мое было столь велико, что даже робость перед древним хранителем клада отшибло напрочь. Я поймал себя на том, что гляжу на него во все глаза – и хихикаю самым неприличным образом.

– Дед! – выговорил я. – Слышь… Хорош под Стеньку Разина косить! Все равно ведь не поверю…

Он обернулся – и я умолк. Взор старика был жуток.

Глава 1. Настина голова

В шайке малолетнего Стеньку уважали – знали, что дурак, береглись. Ты ему слово, а он тебя – кистенем. В разбойники проситься пришел – решил его атаман попытать: способный ты к душегубству, али как? Иди, говорит, покажи себя, каков ты охотник на дикую птицу о двух ногах. Ради смеху, понятно: малец, пятнадцать годков, куда ему! Пошел. Вернулся с платом, а в плат голова девичья завернута, да такая личиком раскрасавица, что крякнул атаман:

– И как только у тебя у Ирода рука поднялась?

А вьюнош этот смотрит и вроде бы не ухватит никак, об чем толк.

– Так и поднялась, – отвечает. – Сабельку перекрестил, помолился: помоги-де, Боженька, булату моему…

– Денег-то хоть много взял?

Изумился Стенька, глянул с укоризной. Ты, дескать, чаво, атаман? Каки-таки деньги? Об деньгах и уговору не было.

Тут-то и смекнули разбойнички, кого к ним Волга примыла.

Встрял есаул (сам из татар):

– Перва встреча, – толкует, заступничает. – Перву встречу и без денег режут. Иначе счастью не бывать.

Насупился атаман. Один глаз прикрыт, другой мигает – и под глаз тот лучше не попадать, потому как атаман Ураков еще и чародейству был учен.

– Кем служить мыслишь? – спрашивает.

Стенька возьми да и брякни:

– Кошевым.

Усмехнулся Ураков:

– Ишь! Кошевым!.. Тебе тута чаво, Запорожска Сечь? Кашеваром будешь.

Посопел малец, согласился.

А каша у него завсегда пригорала. Хотел его есаул уму-разуму поучить, а тот его уполовником! Заступника-то своего.

* * *

Хворосту в костерок не подбросили ни разу, но он почему-то все не гас и не гас. Огромная сутулая тень трепетала на бугристой стене пещерки.

– Степан Тимофеевич, – жалобно сказал я. – Но ведь ничего этого не было…

– Чаво не было? – встрепенулся старик.

– Атамана Уракова не было… Головы отрезанной не было… Это ж народное сказание…

– Народу не веришь? – Седые брови шевельнулись угрожающе.

Народу… Тут себе-то поди поверь! Смириться с происходящим означало признаться в собственном сумасшествии.

«Больной! – вспомнилось вдруг. – Не занимайтесь самолечением!»

И поступил я подобно старой моей знакомой. Грибочки она любила. Нажарила однажды целую сковородку, отведала – и чувствует: траванулась. Вызвала «скорую», отомкнула входную дверь, а сама села доедать – уж больно вкусно было. Все равно ведь приедут – откачают.

Так и я. Мысленно пообещал себе непременно показаться, вернувшись в город, дружку-психиатру, а сам с замиранием продолжил беседу.

Независимо от того, представлял ли собой старикан физическое явление или же существовал исключительно в моем мозгу, кое-какие выводы из его речей прямо-таки напрашивались. Было уже, к примеру, ясно, что передо мной отнюдь не историческая ипостась Стеньки Разина, а именно фольклорная, хотя еще поди пойми, которая из них хуже.

– Степан Тимофеевич! Я ведь это все у Садовникова читал…

– Садовников?.. – озадаченно переспросил он. – Чавой-то не помню…

– Да как же вам его помнить!.. – вскричал я, истово прижимая к голой груди влажную одежку. – Он аж через двести лет родился после того, как вас… на Красной площади… ну… четвертовали…

– Четвертовали, да не того… – зловеще усмехнулся старик. – Четвертовали они… Мне Богом суждено до последнего дня клады хранить да от змеев страдать… Ну и чаво он? Этот твой Садовник…

– Книжку издал, – растерянно сказал я. – «Сказки и предания Самарского края». Песню про вас сочинил… «Из-за острова на стрежень…»

– А-а… – смягчился, покивал. – Песню слыхал… – вздохнул и добавил сокрушенно: – Раньше-то ее чаще играли…

– Так что у вас на самом деле вышло? С девушкой этой…

– С которой?

– Ну… чья голова…

А сам подумал: во даю! Допытываться у легенды, как оно все было не по легенде, – до такого еще додуматься надо!

– С девкой-то? – Совсем закручинился старик, брови свесил. – С девкой оно, конечно, все поиначе… Иду энто я в ту сторону, куды атаман велел, а сам мамыньку с тятенькой споминаю. Не стерпел – заплакал. Малой был ишшо… Тут она. Я слезыньки-то утер, говорю: «Здравствуй, красна девица, перва моя встреча!» Шапку снял, перекрестился, вынул сабельку из ножны…

– «Взвилася могучая рука с вострою шашкой кверху…» – в восторге подхватил я, вспомнив, как там дальше.

Оказалось, не так.

– Ага… – враждебно отозвался старикан. – Взвилася она там! Развилася… Гляжу на нее, на девицу эту – и не жалаю в разбойники. К мамыньке с тятенькой жалаю…

– Ну? А она?

– Сперва вроде как спужалась…

– Вроде?

– А то! Спужашь таку…

Замолчал. Почему-то внимание мое привлекла глиняная плошка чуть ли не с тазик величиной, притулившаяся возле одной из бочек. Пустая. Для кого ж это, интересно, поставлено?.. А ведь по преданию один из Стенькиных кладов охраняется большим медведем… Вот только медведя здесь не хватало!

– Дальше-то что было? – спохватившись, прервал я затянувшуюся паузу.

– А сам смекай. Обычай каков? Первой встрече, кто бы ни был, голову долой… Ну тут чаво? Тут хитрость одна есть хитрая. Гляжу: шест лежить. Взял я его, смерил в рост девки энтой, что лишнее – от шеста отсек, и ну его в мелку щепу сабелькой крошить… На удачу.

– А! То есть вы ее как бы… символически?.. Позвольте! А откуда ж тогда голова? Вы ж голову принесли… в плат завернутую…

– Ты слухай!.. Поглядела – руками сплеснула. «Болезный ты мой! Да куды ж те в душегубцы-то, недовыростку? Чаво те надо? Голову? На…» Береть, слышь, собе за уши – и голову-то, прикинь, с собе сымаеть…

– Да ладно!.. – вырвалось у меня.

– Вот те и ладно…

– А вы?

Покряхтел, одолевая неловкость.

– Абдраган вдарил.

– Кто-кто вдарил?

– Ужас объял, – угрюмо перевел он на общепринятый.

– А-а… как же… кровь?

Замолчал старик. То ли припоминал, то ли придумывал.

– Кровь была… – решил он наконец. – Но, знаешь, така… засохша уже… «На, – говорит, – отнеси атаману Уракову…»

– Стоп! – вконец утратив робость, перебил я. – Чем говорит? Она ж без головы…

– Ну, стал-быть, голову в руках держит, а голова говорит… «Отнеси, – говорит, – атаману Уракову, только верни потом. Плат не забудь…» – и даеть мне плат. Повернулась и пошла, безголовая… С тех пор и стали меня в шайке опасаться… А я вижу – уважають, ну и давай озорничать! То кистенем кого брязну, то уполовником… Вот они, бабы-то чаво творять, – крякнув, присовокупил он. – Все, почитай, беды от них…

* * *

Раздавшееся снаружи шипение было настолько громким и неожиданным, что меня подбросило с плахи. На границе кромешной черноты и подвижного розоватого полусвета обозначились две огромные змеи: одна черная, другая пестрая. Я не слишком хорошо разбираюсь в пресмыкающихся, но таких у нас точно не водится. Без пяти минут удавы.

– Полночь, что ли, уже?.. – недовольно спросил хозяин пещерки, тоже приподымаясь со своего седалища.

Я вспомнил, чтó сейчас должно произойти, и стало мне дурно. Согласно преданию, каждую ночь, едва пробьет двенадцать, к великому грешнику Стеньке Разину приползают эти исчадья ада и терзают – грудь сосут. Потому она у него и разбухла – в бабью. Таково уж ему наказание от Господа Бога.

– П-пошли… в-вон… – неуверенно выдавил я, метнув испуганный взгляд в сторону пистолета. К счастью, сообразил, что резких движений лучше не делать… Кроме того, оружие-то – историческое, я ж не знаю, как с ним обращаться! Если это вообще оружие…

Змеи вопросительно повернули друг к другу граненые головы. Похоже, мое присутствие несколько их смутило. Выскочили и спрятались раздвоенные язычки. Такое впечатление, будто рептилии коротко о чем-то посовещались.

Степан же Тимофеевич тем временем грузной поступью приблизился к бочонку, возле которого стояла пустая глиняная плошка, и извлек с той стороны вполне современную пластиковую канистру. Отвинтил крышку, наполнил посудину всклень.

– Да все свои… – успокоил он приползших. – Снедайте…

Пресмыкающиеся поколебались чуток, потом, решившись, устремились к вожделенному молочку. Припали к миске с двух сторон.

– Так вы тут… – начал я – и, не договорив, тяжко осел на плаху.

– Дык… за столько-то годков, – раздумчиво промолвил старик, завинчивая канистру и снова пряча ее за бочку, – свыкнесси, чай… сдружисси… Им-то, болезным, тоже ведь не мед… Это ж тока мстится, что терзать кого – удовольствие…

Вернулся, сел.

– А молоко откуда берете?

– Малец один приносит. С Красного Стрежня. Матря евойная коровенок держит…

Некоторое время мы с ним молча смотрели, как насыщаются обе инфернальные твари. Вскоре вычистили они плошку досуха, разочарованно потрогали язычками керамическое донышко и, помедлив, отползли, словно бы выбирая, где прикорнуть.

– Так девка, выходит, колдунья была?

– Настя-то? Та ишшо… Спать не давала.

– Это как?

– Ну… жили мы в землянках всей шайкой. Я собе отдельну выкопал…

– А с головой-то что?

– Голова, в плат завернута, в уголке лежит. И наладилась она, ты слухай, со мной по ночам гутарить. «Эй, – надсмехается, – недовыросток! Так и будешь атаману Уракову кашу варить? Самому в атаманы пора…»

– На карьеру подбивала? – рискнул пошутить я.

– А то! Я ж и толкую: все бабы, все от них… А Ураков, видать, подслухал. «С кем энто ты, – пытает, – по ночам балакаешь?» – «С мамынькой покойной, – вру, – да с тятенькой покойным…» – «А иде голову девкину дел?» – «Закопал с молитовкой…» – «Айда, – велит, – отроем…» Пошли на бугор…

– Это Настин, что ли, бугор? – уточнил я. – Тот, который вы потом битым стеклом завалили, чтоб блестел?

Собеседник уставился на меня с недоверием.

– А ты почем знашь?

– Да я там преподавал…

– Чаво делал?

– Детей учил.

– В бурсе?

– Н-ну… можно сказать и так… Восьмилетка… Верхняя Добринка Камышинского района.

– И чаво? До сих пор блестить? Бугор-то!

– Блестеть не блестит, а слухи ходят. И битого стекла там много. Копнешь – скрипит.

– Ну дак!.. – самодовольно ухмыльнулся он в бороду. – Три воза стекол туда ухнули… А возчикам серебром уплатили.

– Вы дальше, дальше! – изнемогая от любопытства, подбодрил я.

– Чаво дальше? – сердито ответил он. – Дальше ему… Стали копать – ничаво, ясно дело, не выкопали. Ураков обратно меня пытать: «Иде голова?» – «Нету, – гутарю. – Видать, на сорок сажен в землю ушла…» – «Чаво б энто она ушла? – сумлевается. – Голова ж – не клад!» – «Как не клад? Покладено – значит, клад…»

Что-то скользкое и холодное коснулось моей голой ноги, и я чуть не заорал от неожиданности. Уставился, отшатнулся. Одна змеища (та, что пестрая) примащивалась поуютнее на моей правой ступне, лениво свертываясь в узел. Вторая подбиралась слева – явно с той же целью. «Как черная лента вкруг ног обвилась…» Я сидел ни жив ни мертв. Ужас объял. Абдраган вдарил.

– На тепло ползуть… – с нежной грустью заметил старик. – Ты уж их не забижай, не брыкай. Пушшай подремють…

– Ну и ползли бы к костру… – исступленно просипел я.

– Не-э… – Он лукаво качнул головой. – Обожгесси об костер-то…

Нет, интересное дело! Сидит рядом великий грешник с пожизненным сроком вплоть до Страшного суда – вот и грелись бы об него… Хотя… Собирательный образ, легенда. Об нее еще поди погрейся! А тут живой человек пришел… теплый…

– Ты, знай, слухай… – отвлек меня плод народного (да и моего, надо полагать) воображения. – Смотрить атаман Ураков мигучим своим глазом – и все смыслит. «Ох, – толкует, – и шельмец ты, Стенька… А ну кажи, чаво у тя там в балаганушке!» Ай, думаю, худо дело… Возвернулись в стан, слезли в яму. Глядь: нет головы! Плат на месте, а головы нету. Укатилась, видать, – почуяла…

Я, каюсь, слушал его вполуха – не до того было. Обездвиженный, почти парализованный, сидел и думал об одном: как бы невзначай не шевельнуться. Змеюки, кстати, оказались тяжеленные. Осторожно переместил барахло с колен под мышку – вдруг капнет на них, побеспокоит…

А старик, увлекшись, продолжал:

– Засмурел атаман. «То-то, – кумекает, – личико ейное знакомо показалось… Да уж, угораздило тя таку перву встречу сыскать… А плат-то чаво ж забыл? Голову прикопал, а плат забыл! Вернется ведь за платом… Ох, Стенька-Стенька! Натерписси ты от энтих баб…» Мудер был – ровно в воду глядел…

Глава 2. Волкодир

Чуть погодя оба гада вроде бы придремали. Расслабился пестрый узел на правой ступне, потом и черный на левой. Бережно одну за другой высвободил я нижние конечности, встал. Босиком ступая по насквозь пропыленному ковру (вызволить шлепанцы не удалось), перенес свою плаху поближе к Стенькиной. Пальцы на ногах успели онеметь.

– Да ты одежонку-то свою развесь поди, – посоветовал хозяин. – Чаво жмешь! Нехай сохнеть…

Я огляделся. Бельевых веревок в пещерке, понятное дело, не водилось. Пристроил бермуды и футболку на подвешенный к потолку бочонок, предварительно мазнув его пальцем, не марается ли, а сам вернулся к неугасимому костерку, где был застигнут весьма неприятной догадкой.

Да уж не белая ли у меня горячка? Кто-то допивается до чертиков, а я вот до Стеньки Разина…

Даже дыхание пресеклось.

Нет, чепуха! Сколько мы там приняли на даче? Бутылку на двоих?

Заставил себя резко вдохнуть и обратил внимание, что владелец пещерки поглядывает на меня с веселым любопытством. Следовало хоть что-то сказать.

– Степан Тимофеевич, – брякнул я наудачу. – А может, ну его на фиг, этот ваш казачий говор? Гутарь энту вашу… Прореживайте ее хотя бы… Я ж слышу: вы и литературной речью прекрасно владеете…

И нечаянно попал, видать, в точку. В вавилонском смешении диалектов нет-нет, а проскакивали вполне себе книжные обороты. Байки-то про Стеньку Разина все слагали: и грамотные, и неграмотные…

Кажется, опять обидел. Фыркнул старик, надулся.

– По-писаному желашь? Ну давай по-писаному…

* * *

Подобно большинству душегубов, строителем Стенька был неважнецким. Персональная землянка его представляла собой так называемый холодный шиш – просто яма, укрытая жердями и плетнем, а сверху – земляной намет. Копал ее Стенька, припеваючи: «Ай, пороем, братцы, ямушки… Ай, поделаем балаганушки…»

В дождь там лило чуть ли не пуще, чем снаружи, еще и с грязью (а вот не припевки играть надо было, а шиш земляной повыше нагрести!). Впрочем, в ту пору, когда они с Ураковым слезли внутрь и убедились в отсутствии Настиной головы, деньки над волжским крутым бережком стояли подряд самые что ни на есть солнечные – пологий бугорок над ямой пропекся до звона, да и глинистое донышко подсыхало помаленьку.

– Котел-то – почистить не грех… – не зная уже, к чему придраться, проворчал напоследок атаман – и вылез вон.

Молодой разбойничек хмуро посмотрел ему вослед и, присев со вздохом на кошму, подтянул поближе вместительный медный казан. Чистил, а сам разглядывал три земляные ступеньки, смекая, как же это она сподобилась по ним вскатиться. Скакала, что ли, с одной на другую?

Разумеется, Стеньке и в голову не могло прийти, чем отзовется его пригорелая каша в двадцать первом столетии, когда внезапно оказаченные особи превратят «кашевара» в «кошевара» (того же, считай, кошевого), а закопченный казан его станет символом единства и удали новоявленных станичников. Так и будут молвить: Казачий Вар. Или Казачий Котел. Все, дескать, вместе варимся.

– Что, дуралей? – послышалось из того угла, где лежал плат. – Думал, умней Уракова?

Вздрогнул, обернулся. Вход в землянку был достаточно широк – и дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть все в подробностях. Настина голова смотрела на Стеньку из плата не мигая. Личико – сурово.

Стало быть, никуда не укатывалась – просто из виду пропадала.

– Боись его таперича, – недобро предостерегла она. – Таперича он глаз с тобе не спустит…

– Да и шел бы он лесом!

– Да он-то пойдеть… А с тобой-то чаво?

– Да, може, я и не хочу в атаманы! – взъерепенился Стенька.

Усмехнулась голова.

– Куды ж ты денисси? – ласково-зловеще спросила она. – Думашь, я перва твоя встреча? Энто ты моя перва встреча… – Внезапно девичье личико выразило крайнюю досаду. – Дернуло ж меня связаться! Не мог на разбой другой дорогой пойтить? Да и я тоже… Нянькайся с тобой таперича!

– Вернуть тя, что ли? – осерчав, спросил Стенька.

– А и верни! – последовал ответ. – Завтра пошлеть тобе Ураков на промысел – в три стороны велит ходить, а в четвертую не велит…

– Да он завсегда так!

– А завтра, слышь, как раз в четвертую и ступай. Со мною вместе…

– А тобе куды деть?

– В плат сверни да в котомку сунь.

– А спросит, чаво в котомке?

– А ты ему с котомкой-то не показывайси.

Призадумался Стенька.

– Сабельку точить?

– Точи…

* * *

Так оно все наутро и случилось. Разослал Ураков разбойничков в три конца, а четвертый заповедал. «В энту, – говорит, – сторону ни по ногу не шагай!» Стенька, по обыкновению своему, давай перечить, кочевряжиться:

– Чаво енто? Куды хочу, туды иду!

Уставил на него грозный атаман свой мигучий глаз. Чародейский.

– Про Волкодира слыхивал? – вопрошает.

– Не-а…

– Твое счастье, кашевар. А пойдешь в ту сторону – еще и взвидишь, не приведи Господь! Ненадолго, а взвидишь…

– А чаво он?

– Таво! Чуда речная. Броня на ем – как на князе Барятинском, Юрии то есть Никитиче – неразрубная… Как взвидишь – сабельку бросай и сам в пасть к нему лезь! Все меньше хлопот…

* * *

Шли рощей и переругивались. Нет, шел-то, понятно, один Стенька – голова барыней в котомке ехала.

– Чаво идем? Волкодиру в пасть?

– Боисси, недовыросток?

– Дык… Боись не боись…

– Вот и не боись!

На ближней раине, натопырив перья, орала горбатая ворона.

– Нишкни, карга! – прикрикнул на нее Стенька. – Ишь!..

Ворона не унималась.

Волкодир… Кто ж он такой, этот Волкодир? Верно, волк какой-нибудь громадный. А почему тогда чуда речная, если волк? Еще и в броне…

Деревья расступились, и очутился Стенька на обрывистом волжском бережку. Глянул – чуть сабельку не выронил. Такое там лежало, что и впрямь оборони Господь! Взять ящерку, приумножить до верблюда хивинского – как раз оно и получится.

– Энто хто?.. Волкодир?..

Голос от страха пропал – один шип остался.

– Коркодил, – буркнули из котомки. – А в Волкодира это его уж ваши волжские переиначили… по недослышке…

– Дохлый, что ль?..

В котомке сердито промолчали.

Откуда-то свалилась все та же отчаянная ворона, явно целясь присесть на серо-зеленый горб недвижного страшилища. Но тут что-то шевельнулось, и Стенька заметил наконец рядом с бугристой и вроде бы замшелой коркодильей башкой саму Настю. Вернее, тулово ее, сидящее на коряге. Скорбно оглаживая одной рукой прижмуренное веко ящера, безголовая отогнала пернатую нечисть. Та шарахнулась, обезумевши.

Сидящая встала и направилась к Стеньке.

Мигом все уразумев, полез кашевар в котомку, достал голову, подал со всем нашим почтением.

Настя приняла ее обеими руками и бережно водрузила на плечи. Обмахнула с шеи следы засохшей крови. Огладила личико, словно бы проверяя, все ли на месте.

– Коркодил… – горестно повторила она. – А было у него еще одно имечко… тайное… Собеказухия. Потому как сам собе указ¹.

Отважился Стенька – тронул эту страсть. Вроде и вправду дохлый.

– Печенези тобе молились, – со слезой продолжала Настя, обращаясь к простертому на траве чудищу, – половцы молились… Татаре Зилантом звали, казаки – Яиком Горынычем… Царство хазарское за грехи утопил, Ростислава-князя под воду утянул… Учугов одних порушил – не счесть… Ни стрела тобе каленая не брала, ни палица железная…

– А чаво ж ен? – опасливо полюбопытствовал Стенька.

– Срок вышел… Годков-то ему, почитай, сколько? Волге с Волховом ровесник…

– А ты-то ему кто?

– Я-то?.. – усмехнулась, приосанилась. – А я вроде как невеста евойная… была.

– А ноне чья?

Вмиг осерчала, глазами пыхнула.

– Ноне – твоя… Чаво мигаешь? Тобе теперь учуги рушить, царства топить…

– Чаво это?

– Таво это! Перва ты моя встреча, чтоб тя об печь да в черепья!

А была та Настя белесая, светлоглазая – иноземного, чуть ли не варяжского подобия. Здешние-то все смуглявые да чернобровые. Оно и понятно! Что цыгане, что казаки – обличье у тех и у других заемное. У цыган – покраденное, у казаков – награбленное. В какую сторону уходили в набег, с той стороны и баб привозили. А хаживали обыкновенно к басурманам.

Вот и батька Стенькин Тимофей Разя фамилию себе привез из Крыма. В смысле – жену. Врала, будто турчанка, на самом деле была татаркой, а глаз имела дурной: на что посмотрит – все спортит. Да и трех сынов таких же выпекла, особливо среднего…

* * *

– Минутку, минутку, Степан Тимофеевич! – не выдержал и возмутился я. – Это уже не байки, это исторические факты! Прямо из учебника…

Старик хитровато на меня покосился.

– А учебник тобе не байка?

А и впрямь…

* * *

Не по нраву пришлись юному Стеньке обидные Настины речи.

– Какого ж я шута сабельку точил?

– А такого шута, что руби давай! Уракову скажем: битва была.

Дохлый коркодил (он же Волкодир, он же Зилант, он же Яик Горыныч) и вправду казался неразрубным. Похмыкал Стенька, похмыкал, вынул сабельку, примерился – и хвать ею по горбу! Клинок отскочил, показалось даже, будто искорка брызнула. Да уж броня… Как на Юрии Никитиче, князе Барятинском.

– Этак ты ее выщербишь только! Пузом кверху опрокинь!

Стенька отложил саблю, ухватил Волкодира за переднюю лапу, поднатужился, но так и не превозмог. Пришлось звать на помощь Настю. Кое-как перевалили вдвоем навзничь. Отступили, отдышались. Да, брюхо-то, пожалуй, послабже будет, чем хребтина, – глядишь, поддастся.

Так оно и оказалось: вошла сабелька в пузо, как в сырую глину.

* * *

– Ну Степа-ан Тимофеич!.. – разочарованно взвыл я. – Ну нельзя же так! Все сказание загубили! Такое сказание… Красивое! Героическое! «Волкодир его тянет и хочет проглонуть сразу. Стал Стенька шашкой своей владать, все челюсти ему разрезáть…»

– Пасть посек… – помедлив, согласился старик. – Настя велела… Камень в брюхе нашел – белый, с кулак. Взял его голой рукой – пальцы жгеть. Хотел выкинуть – запретила. «Прибереги, – говорит, – пригодится». Ладно, сунул в котомку… А вот голову… – посетовал он. – Голову долго рубить пришлось. Умаялси. Сабелька вся в зазубринах, притупела, скривилась – совсем никуды… «Ну, – думаю, – не слуга ты мне больше. Новую искать надо…» А Настя обратно поперек: «Слуга, – говорит, – слуга. Только ты ее, слышь, не обтирай – прямо так Уракову покажешь…»

– И поверил Ураков?

– Куды там! Очумел, крику поднял – на весь берег!.. Орет – из дресен вылазит. «Врешь, – кричит, – Стенька! Я тута девять лет с шайкой своей промышляю, а и сам в ту сторону не ходил, и другим не велел! Не мог ты такую чуду одолеть!»

– А вы?

– Побожился ему, поклялся: «Правду говорю, чтоб меня об печь да в черепья! Хошь, пойдем поглядим?» И сабельку кажу…

– А он?

– «Ай, – говорит, – курвин-прокурвин сын! Зарубил, небось, кого по дороге и сабельку нарочно выщербил… Чаво удумал? Всех нас Волкодиру скормить?» А шайка-то – смотрит-слушает. Неловко атаману при них труса-то праздновать… «Первым, – грозит, – пойдешь, а мы уж за тобой…» Ну тут и остальных…

– Абдраган вдарил?

– Ён самый… «Никуды не пойдем! – орут. – Жрать хотим!» Проголодались, вишь… Кашу им вари! «А вот как сходим посмотрим, – говорит Ураков, – так и пирушку учиним! Ежели не соврал Стенька – заздравную, ежели соврал – заупокойную…»

* * *

До того страховиден был атаман Ураков, что иная перва встреча сама богу душу отдавала, не ждя, пока он ножик вынет. А Волкодир-то все ж страховиднее оказался – даже дохлый. Как взвидел атаман башку отрубленную с челюстями да пузо раскрытое – сперва остолбуха хватила, а потом кинулся он что-то там искать в потрохах. Искал-искал, руки по плечи окровавил – так и не нашел ничего.

– Камушка не было? – спрашивает.

А Стенька стоит рядом – вроде как недоумен.

– Иде?

– В Ногайской Орде! Камушек! Бел-горюч, с кулак!

– Не-а… Требуха одна…

Шайка поодаль толпится, перешептывается. Боязно им подойти.

Закручинился атаман.

– Рассосался, что ль?.. – горюет. – Али с нуждой наружу вышел?.. – Потом глянул на Стеньку: – Погодь! – говорит. – А котомку куды дел? Ты ж с котомкой был!

Углядел-таки, одноглазый… (А котомка-то в дупле давно припрятана – Настя велела.)

Стенька только руками разводит:

– Дык… Проглонул он котомку… Я ее в его со страху бросил – он и проглонул… Я ж чаво брюхо-то ему резал? Котомку искал…

– Нету?

– Нету!

– Энто чем же она те так дорогá? Котомка-то!

– Да трубка в ней была! Куды ж мне таперь без трубки?

Крякнул атаман.

– Ладно… Свою подарю. Айда праздновать…

* * *

И пошла у них заздравная пирушка. Три дня гуляли.

Глава 3. Бел-горюч камушек

Был у атамана Уракова на бережку любимый бугор. Взойдет на него атаман, оглядит единым глазом Волгу-матушку и чуть узрит какое суденышко – кричит зычным голосом: «Заворачивай!»

Ну те смотрят: вроде Ураков на бугре. Значит, лучше завернуть. Так-то он ограбит и, глядишь, отпустит на радостях. А не завернешь – осерчает, догонит, набьет те пороху во все дыры да и запалит с прибауткой. То-то веселье…

Отгуляли они три дня, продрали утром ясны очи – а по Волге кораблик бежит! Гаркнул Ураков – не слушают на кораблике: плывут себе и плывут.

– Ах, курвины-прокурвины дети! – говорит Ураков. – Совсем Божий страх потеряли!

Сели с похмелья в лодку, взялись за веселки.

– Ай, грянем дружно!

Настигли-то вмиг, да капитан на кораблике не прост оказался. Выйдет на палубу: глянет – догоняют разбойнички, возьмет и тряхнет портками. Ну тех сразу на двадцать сажен и отбрасывает.

Так и ушли нетронутые.

Опечалился атаман.

– Вишь, Стенька, – корит. – А найди мы тады с тобой в потрохах у того гада бел-горюч камушек, были бы и ноне с добычей…

* * *

Выйдя к дуплистой иве, Стенька сперва оберегся – глянул, нет ли кого окрест. Вроде никого. Вынул из дупла котомку, из котомки – камушек и стал гадать, что ж это за диво такое. Ну бел, ну горюч, а добыча-то тут при чем, о которой Ураков толковал?

– У, злыдень! – в сердцах сказали сзади. – Пока повернется, слеза навернется… Ладно хоть про дупло вспомнил!

Оглянулся. Невесть откуда взявшаяся Настя с неприязнью смотрела на него исподлобья. Как всегда.

– Другой бы давно уж лизнул, – попрекнула она.

– Кого? Камушек? – забоялся Стенька. – Язык сожгешь!

– Не сожгешь! Добрым вином на пирушке не сжег, небось? Три дня дымили…

– Дык… праздновали…

– Ишь! Праздновали! Чуду он речную зарубил!..

Возразить было нечего. А хотелось. Коркодилу-то своему разлюбезному она, небось, такого невежества не оказывала – по одной, небось, половице перед ним, пупырчатым, ходила.

– Ну лизну… – посопев, допустил Стенька. – И чаво будет?

– А вот лизнешь – узнашь.

В сильном сомнении глядел он на камушек. Пальцы с ладошкой ощутительно пощипывало. Еще и лижи его, пакость такую из нутра поганого!

– Чаво ж раньше-то не сказала?

– Думала, сам догадаисси…

Отважился, лизнул. С тем же успехом он мог бы в лютую стужу колокол лизнуть али пушку чугунную. Мало того что камушек к языку прилип, мало того что и впрямь ожгло нестерпимо, – зашипел бел-горюч, съежился в горошину. Сглотнул ее Стенька и чуть не помер. Всего изнутри ошпарило, аж оземь грянулся.

Ожил, однако. Кое-как приподнялся, сел.

– Иде? – прохрипел он, шаря опаленным языком по опустевшему рту.

– В тобе, – сердито ответила ему Настя.

* * *

– Ну да, ну да… – несколько ошарашенно закивал я. – И с тех, стало быть, пор… вы и по-звериному… и по-птичьи разумеете…

Уловив, видать, в моих словах легкое сомнение, старик нахмурился. Потом обернулся к дремлющим на моих шлепанцах рептилиям и пустил негромкий змеиный шип. Одна из тварей подняла голову.

– Верю, верю! – испугался я. – Пожалуйста… пусть их…

Пестрая змеиная голова покачалась, помаячила и к вящему облегчению моему вновь втянулась в общий узел.

– По-звериному… – недовольно повторил грозный собеседник. – Знал бы ты, мил человек, что они там о нас гутарють! Такого наслушаисси… Люди-то, они хотя бы страх перед тобой чувствують. А энтим-то закон не писан… Соловья возьми! Ты-то мнишь, ен для удовольствия свово щекочет… А ен тя по матушке несеть… Да как! Людям не снилось…

– Ну а кроме звериных языков…

– Да языки – что языки? Так, баловство… Я, как лизнул, о таком враз проведал, что не приведи Господь!

И принялся он сокрушенно качать бедовой своей головой.

– О чем же, Степан Тимофеевич?

* * *

Давно это было – Юрик² еще на Русь не приходил. А княжил в Новгороде князь именем Словен, и был у него старший сын Волхов, злой чародей, – от него волхвы пошли и коркодилы. Перекинется в лютого зверя-ящера и в речку нырь! Потому ее Волховом и назвали. А тех, кто ему не поклонялся, либо сожрет, либо утопит. Что ни год невесту ему приводили. Он и расплодись! Житья от его гаденышей не стало.

Сильно за это царь Иван Васильевич на новгородцев серчал, вывесть велел всех коркодилов до единого. А новгородцы, слышь, с виду-то согласные, а сами тайно молоком их потчевали, молились им, из дерева резали.

До того дошло, что дети малые в них играть начали – закружат хоровод и поют: «Яша ли, Яша, думал ли жениться? Выбирай невесту из любых любую».

А никакой это вовсе не Яша, а самый что ни на есть ящер.

Узнал про то Иван Грозный – разгневался, пошел на Новгород походом. Всех коркодилов перебил (ну и доброхотов ихних в придачу), а самого большого, говорят, взял живьем и послал в подарок аглицкой княжне (он за нее как раз сватался). Морем везли, на корабле, в огроменном деревянном корыте с речной водой, и всю дорогу водкой поили, чтоб не сдох. Ничего, довезли. А там в Англии глянули – ужаснулись: экое страшилище, еще и водкой его пои! Думали-думали, что с ним делать, да и пустили на волю в какое-то озеро тамошнее. Ничего, прижился…

Только ведь врут люди, с бреху говорят: не самый это большой был коркодил. А самый-то большой, главный, ушел, сказывают, на Волгу – и невесту с собой прихватил. Посадил на горб – ну и того… Где плыл, а где и переползать пришлось по переволокам. Глубокую борозду за собой оставлял. Раньше-то ее хорошо видать было, а теперь нет – по борозде по этой потом каналы копали, шлюзы строили.

Про Стеньку Разина тоже в народе бают, будто в коркодила мог перекидываться. А иные говорят: это-де коркодил Стенькой Разиным обернулся.

* * *

– Чаво живуть?.. – горестно вопросил старик, и я не знал, что ему на это ответить, поскольку речь явно шла и обо мне тоже. – Звезды вон над головой, покой душевный в нутре, а они учуги ладють…

Дались ему эти учуги!

– Учуги-то вам что сделали, Степан Тимофеевич?

– Дык, мил человек… С учугов-то оно все и начинается. Сперва речушки перегородят, потом и за большие реки возьмутся. Рыбу изведут, сами расплодятся… на сытое-то брюхо… А там, глядишь, и вовсе с жиру поперебесятся: самолетки-самоплавки придумают…

– Так придумали уже!

– То-то и оно! До чего дошли: Волгу запрудить!

– Вы про Волжскую ГЭС?

– И про нее тоже… Небось, пока жив был Волкодир, смирные все были, пуганые. Эх… Раньше-то – как? Раздолье! Шиханы, шиханы…

– Что, простите?

– Курганы, – сурово пояснил он. – По-вашему, по-книжному – курганы… И на кажном – каменная баба. А ноне один курган на всю округу. Зато уж баба на ем…

– Ну и вы тоже, Степан Тимофеевич, – попытался я утешить старика. – Всем прикурить дали! Про Волкодира забыли давно, а вас вон до сих пор поминают…

– Славно погуляли, славно… – несколько даже мечтательно отозвался он. – А проку? – снова вздохнул, закручинился. – Ну да чем мог, тем помог…

– Кому?

Уставился непонимающе.

– Как кому? Волге-матушке, Дону-батюшке, Яику-Горынычу… прочим речкам – поменее…

Костерок лизал теплом ноги, барахлишко сохло на бочонке, змеюки, судя по всему, блаженствовали… Реальная или воображаемая, но жизнь помаленьку налаживалась. Мысль о собственном безумии не то чтобы не тревожила больше – просто сквозила в ней теперь этакая легкая бесшабашность. Раз уж суждено рехнуться – так хоть с пользой: о чем смогу, о том выспрошу. Да и лестно было, черт возьми, запросто беседовать с самим Степаном Тимофеевичем…

– А колдовство?

– Чаво колдовство?

– Н-ну… как же? Лизнули вы камушек… Стали колдуном. До сих пор народ верит: змеи-де потому на зиму обмирают, что их Стенька Разин заклял…

Мне показалось, старик слегка смутился. Ответил не сразу.

– Был грех… – покаялся он наконец. – Ох, сильно они на меня за это дело серчали!

– Кто? Змеи? – И мы оба вновь оглянулись на дремлющих рептилий.

– Они… Думашь, почему их Боженька на меня напустил? Злопамятные. Лет этак триста простить не могли… Зря я их тады, конечно, колданул, – прибавил он, покряхтев. – Дуралей… Перед бабой, вишь, покрасоваться хотел…

– Перед Настей?

– Не… Насти в ту пору уж не было…

– А перед кем? Перед княжной?

– А до княжны еще черед не дошел…

Умолк, насупился. Обширный лоб собрался в тяжелые складки – наверняка припоминал старый греховодник, перед какой же это бабой красуясь, он обездвижил гадов на зиму. А ведь, согласно преданиям, не менее семисот насчитывалось у Стеньки жен и любовниц – как у царя Соломона и князя Владимира. Поди теперь каждую вспомни!

– Ну хорошо… – поспешил я прийти ему на выручку. – А вот когда плотник на церковь лез крест поставить, а веревка у него в руке змеей обернулась… Это вы змею в веревку превратили – или веревку в змею?

– А! Все едино… – махнул он ручищей. – В кажной веревке змея живеть…

Интересная символика: крест и змея. Христианство и язычество. А заменить змею веревкой – тут и вовсе виселица получается.

– То есть были вы человеком набожным, а как лизнули камушек…

– Энто да… – не дослушав, раздумчиво подтвердил он. – Раньше, ежели резал кого, то благолепно, по-православному: поздороваюсь сперва, шапку сыму, ножик перекрещу… А тут лизнул – страх-то Господень ровно сабелькой отмахнуло. Да и обиделся я на Него… Не тады, понятно, – попозжей…

– На Боженьку?

– А то! Хворь припала, ногами я маялся… Попы молили-молили – так ничаво и не вымолили. Досада взяла… Не хошь, думаю, исцелить – ну и катись ты под гору! «Мом, – говорю, – Серляга Манеж…»

– Это что ж такое? – спросил я, поморгавши.

– А это, брат, «Господи помилуй» по-черемисски. Бог у них такой – Керемети прозывается… А он, слышь, возьми да и отзовись. «Разори, – велит, – Успенский храм, ну и село заодно, колокол в Черемберчихском озере утопи – ноги-то и пойдуть…» Разорил, утопил. Пошли ноги. На радостях от себя еще три бочки серебра с берега ухнул. До сей поры, говорят, звон из-под воды слышен…

* * *

Речь его была прервана появлением мальчонки лет десяти – надо полагать, того самого, из Красного Стрежня, чья матря коровенок держит, поскольку в правой руке пришельца, возникшего внезапно в черной пасти входа, имелась пластиковая канистра с молоком. Матря-то фермерша, небось. Тайком отлить пять литров с вечерней дойки, да так, чтоб никто не заметил… Там у нее, видать, целое стадо пасется.

– Здорово, Стенька! – довольно-таки панибратски приветствовал малец хозяина пещерки. После чего повел себя и вовсе развязно: плюхнул ношу на пропыленный ковер и дернул за хвост одну из змей (пеструю). Та зашипела. Озорник, нимало не пугаясь, прошипел ей что-то в ответ.

– Здравствуй и ты, Ефремка, – степенно отозвался старик. – Плесни-ка им ишшо – там на донушке…

Тот, не переспрашивая, ухватил принесенную емкость, отнес за бочонок, а из старой вылил остаток молока в плошку. Змеи оживились, покинули наконец мои шлепанцы, сползлись на снедь. Пользуясь такой оказией, я тут же обулся и лишь тогда был замечен бойким Ефремкой.

– А ты кто?

– Дачник… – с запинкой представился я.

– Клад не береть, – пожаловался на меня Степан Тимофеевич.

– Ну и дурак! – сказал Ефремка.

* * *

Честно говоря, приход его поразил меня едва ли не больше, чем все со мной приключившееся. Только-только обвыкся я, освоился в уютном своем наваждении – как вдруг оно продырявливается и пропускает внутрь мальчонку из внешнего мира. Еще и с канистрой…

Вы не поверите, но мысль о собственном безумии внезапно показалась мне куда отраднее свидетельства, что происходящее и впрямь реально.

– Кто он? – спросил я с тоской, когда дерзкий отрок сгинул в ночи, прихватив с собой порожнюю тару и не забыв дернуть напоследок за хвост другую (черную) змею.

– Ефремушка-то? – Старик усмехнулся. – Нехорошев?.. Смышленый малец.

– Да вижу… А вот когда он на них шипел… Это он как: дразнился или тоже по-змеиному разумеет?

– Балакаеть вовсю. И по-гадючьи, и по-ужачьи… Я ж говорю: смышлен. Уродился вот только не вовремя.

– А как вы с ним встретились? Клад, небось, искал пацан?

– Искал… И нашел.

– А-а… – Я покивал. – Поня-атно… Неужто и в икону стрелял?

– Да то! Уперся вроде тебя: не буду стрелить – и все…

– И как же вы столковались?

– Как обычно, – нехотя отозвался старик. – Бог, говорю, с тобой, бери сколь унесешь… Взял. А не уходит. Давай, говорит, так: матря коровенок купит, я молоко змеюкам носить буду, а ты меня колдовству учи… Вот учу.

Настырный, видать, малец.

А мне, стало быть, податься некуда и с чем-то надо прощаться: либо с верой в себя, либо с неверием в чудеса, коим я так гордился.

– Вам-то попроще было, – сдавленно заметил я. – Лизнул – и готово дело.

– Ну тута ишшо как посмотреть, – нахмурился старик. – Камушек – он ить только способность даеть…

– То есть без учебы все равно не обойтись?

– Дык… Умаисси, поколе сладишь…

Глава 4. Девичьи козни

– Голон-голон-голынгач! – старательно выговорил Стенька и с опаской ступил на то ли плавающую, то ли парящую над водой кошму. Будто на лед ступил. Войлок скользнул по гладкой волне, едва из-под ног не выскочил. Стенька взмахнул руками и пал на четвереньки, а то быть бы ему купанным с маковкой.

И все на глазах у Насти.

– Колдун… – не преминула уязвить она. – Ох колдун! А ловок-то, ловок… Так и будешь окорачь стоять?

Не решаясь воздвигнуться во весь рост, Стенька подвернул под себя колено и кое-как сел на кошме. Слетевшая с буйной, но незадачливой головы черная шапка плавала неподалеку на мелководье.

– Тобе свои ж разбойнички засмеють! Шапку давай лови! А то в Астрахань уплыветь…

Ишь, раскомандовалась!

– Ага, уплыветь… – буркнул он. – Не стрежень, чать!

– Зря шуткуешь, – недобро предостерегла Настя. – Ежели кто шапку твою таперича из воды подымет, под ней и окажешься…

– Под кем?

– Под шапкой!

– Правда, что ль? – всполошился Стенька.

– Ты ж казак, – напомнила она. – Где шапка, там и ты.

– А тот, кто подыметь?

– Со страху помреть. Лови давай!

Огляделся растерянно.

– А как погонять-то?

– Кого?

– Кошму!

– Скажи: «Ой да…»

– Ой да! – сказал он и поплыл не в ту сторону.

– Ну куды, куды? – заголосила с берега бывшая коркодилова невеста. – Куды смотришь? На шапку смотри!

Вона как… Махинация, однако… Уставился куда велено – и кошма послушно двинулась прямиком к шапке. Выудил, отжал, водрузил набекрень. Довольный собою, возлег, оперся на локоть, другою рукой подбоченился – хоть парсуну с него малюй – иначе сказать, портрет. (Потом, кстати, взаправду намалевали, только взамен кошмы струг изобразили с гребцами – решили, видать, что так поважнее будет.)

– Все! Шабаш! – решил гордый Стенька. – Мне ишшо седни на разбой иттить… Голон-голон-голынгач!

Кошма вмиг утратила плавучесть – и оказался он по кадык в студеной волжской воде.

* * *

На разбой в этот раз шли всей шайкой. А ночка выпала тихая, шибко перекликаться опасались – больше пересвистывались. Перелезли тын, подступили к крыльцу, подивились богатым хоромам (огня вздувать не стали – месяца с неба хватало).

Да уж, отгрохал купец зданию: чисто вавилон – верхний двуетаж и подпол внизу.

А дело-то было вот какое: закопал купчина в подполе клад, но клад тот нипочем не возьмешь, потому как закопан с приговором: «Чьи руки зароют, те руки и отроют». А сноха подслушала. И надо ж такому приключиться: купец-то на третий день возьми да помри! И что удумала баба: стащила тестя в подпол и мертвыми его руками клад разрыла. Тут же и перепрятала, только вот заговорить, дура, не догадалась. А уж как об этом обо всем проведал атаман Ураков – неведомо.

Ну так чародей – с него станется.

– Кажи, Стенька, сметку свою, – с насмешкой велел Ураков. – Хвастал, что замки собьешь, – сбивай…

Молодой разбойничек взошел на крыльцо (а сапожки-то со скрипом, будто не на разбой, а на гулянку собрался), заносчиво оглядел товарищей – и щелкнул звонким ногтем по окованному железом пробóю. Пождал-пождал, так ничего и не выждал. Растопырил обе пятерни, оглядел недоверчиво.

– Никак не сочтешь? – ухмыльнулся брязнутый уполовником есаул (сам из татар). – Десять их у тебя, кашевар, десять. Покудова…

Прочие тоже у крыльца столпились, глумятся вполсмеха.

Под который же ноготь он заправил былинку-стебелек? А! Под правый мизинный. А щелкал, кажись, безымянным. Стенька воспрял духом, повторил щелчок – и тут же грянули за дубовой дверью об пол распавшиеся железные запоры.

Тут уж стало всем не до надсмешек.

– Милости просим мимо ворот киселя хлебать! – лихо вымолвил юный душегуб.

А в дому, само собой, переполох уже, суматоха – проснулись жильцы от грохота. Кинулись разбойники с ножичками засапожными в отчиненную Стенькой дверь.

– Погодь! – остановил их атаман. – Энто завсегда успеем… – насупился, повернулся к кашевару. – Спрыг-траву добыл? Иде?

– В Ногайской Орде, – охально ответил ему Стенька.

* * *

Ну, жильцов, понятно, зарезали, сноху (выспросив) тоже, клад нашли – веселись, душа! Ан нет, невесел атаман. Кашевар-то, вишь, чары знает – сам, небось, в атаманы метит.

– Ох, Стенька… – говорит ему Ураков. – Чую, надул ты меня и с камушком, и с головой девкиной…

У нас ведь как? Что разбойник – то колдун. А колдовство, известно, даром не дается. Стенька-то вон еле оживел, камушек лизнувши, а другой и вовсе бы дух испустил. Да и Уракова взять… Незнамо с кем, но тоже за кудесничество свое расплатился – глазика-то нетути.

Ну с Настей дело иное, Настя невестой была Волкодировой, тут уж поневоле колдуньей станешь. Да и ей тоже, видать, несладко приходилось: поживи-ка с чудой речной! Родишь от него гаденыша – все титьки пообкусает. Лучше уж со Стенькой. Малый, конечно, с придурью, но хоть облик у него человечий и все прочее.

А спрыг-траву он, вестимо, добыл ни в какой не в Ногайской Орде – там ее отродясь не водилось, да и сама-то Орда к тому времени долго жить приказала. На кошме своей в Жигули сплавал. Настя ему плант-бумажку дала – по ней он травку и сыскал. А уж Орду – так, для складности приплел.

Спрыг-трава, чтоб вы знали, на все сгодится: ею и замки сшибают, и клады берут. Хотя есть такой наговор, что и она вряд ли осилит. Кто-де ни разу по-матерну не заругается, того и клад. До сих пор, говорят, лежит – никто не взял.

А еще она моргулюток хорошо служить заставляет. Правда, ладить с ними тяжело, ох тяжело. Давай да давай им работы! Не дашь – самого замучат. У Стеньки четыре моргулютки было – так он их, ежели что, пеньки в лесу считать посылал. Обычно заставляют на берегу песчинки считать, а он похитрее – пеньки. Иное дерево-то с молитвой рублено: как дойдет до него моргулютка – враз со счету собьется. И давай все по новой… Бесенята и есть бесенята! Для них молитва – первый страх.

Неспроста же, кого из мельников ни допроси, сплошь безбожники – им без моргулюток в подколесном омуте никак нельзя.

А насчет оброненной в воду шапки Стенька тревожился зря. Со временем обвыкся. Оно и забавно даже: пустит, бывало, шапку по течению – и ждет. Смотрят с кораблика: шапка плывет в Астрахань. Богатая шапка, черная, золотом изукрашенная. Цоп ее, а под ней Стенька!

– А, – говорит, – курвины-прокурвины дети! Чужие шапки хватать?

Ну а дальше уж – как бог на душу положит: кого ограбит, кого потопит, кого наградит. Всяко бывало…

Или вот трубку (ту, что Ураков ему подарил) оставил раз на бугре – из интереса: найдется ли смельчак поднять? Не нашлось. Знали и про трубку, и про то, что покуришь ее – станешь заговоренный, как Стенька. А боязно. Чуть тронь – ан! – вот он уж и сам пред тобой.

Так до сих пор та трубка там и лежит.

* * *

– Это просто Ефремка до нее еще не добрался…

Шутка понравилась. Усмехнулся в усы.

– Энтот – запросто…

– Степан Тимофеевич, – деликатно осведомился я. – Колдуны – они ведь все разные по силе, так?

– А то! – подтвердил он.

– Ну а вот, скажем, кто был сильнее: Ураков или Настя?

– Знамо дело, Настя.

– Тогда, простите, не понимаю. Если верить сказанию, Ураков наложил на нее заклятье, и она до самой своей смерти ходила с плачем вокруг бугра – того самого, который вы потом стеклом завалили… чтоб сверкал… Как же это он так сумел? Ураков-то…

Вообще-то я отдавал себе отчет, что в колдовстве, наверное, как в боксе: и Бакстер, случается, Тайсона нокаутирует. Однако такое, согласитесь, событие если и выпадает, то единожды…

Молчание было долгим и, боюсь, ничего доброго не предвещало. Похоже, я затронул некую весьма опасную тему – возможно, личную.

– А никак… – угрюмо прозвучало в ответ.

– Но что-то же было!

– Было… – Он вздохнул. – Выучила она меня всем премудростям – и сгинула. День ее нету, два нету. Пошел на бугор, искать. Гляжу: стень ходит…

– Стень?

– Н-ну… тень. Сера така, смутна… Ходит и стонет.

– А! Стень! В смысле – стенающая тень… Понял. И что?

– Пригляделся – она. Подбежал, окликнул. Отозвалась. И не голосом, слышь, отозвалась – шипом… «Заколдовал меня, – шипит, – Ураков. Ходить мне так, – шипит, – до скончания века…»

– Значит, все-таки он?

Не знаю, что я такого сказал, но старческие глаза набрякли внезапно гневом.

– Ты слухай!.. Куды торописси? Торопыга… дачная…

Я испуганно умолк. Продолжения, однако, не последовало.

– А расколдовать? – робко спросил я тогда.

– Думашь, не спытал ее? «Нет, – шипит, – не моги! Сам стенью станешь…»

– То есть не всем премудростям она вас выучила?

– Всех она и сама не знала…

* * *

До двух столбов с перекладиной запомнился каждому из разбойничков тот погожий летний денек. Вышел Ураков на излюбленный свой бугор, завидел кораблик – и во всю глотку:

– Завора-ачивай!..

– Брось! – говорит ему Стенька. – Не стоит: суденышко-то бедное!

Заворчал атаман, но послушал – пропустил.

Другое бежит.

– Завора-ачивай!..

– Да это еще бедней, – говорит Стенька.

Явно глумится кашевар. Озлился Ураков. Выхватил пистолет да и пальнул в надсмешника с двух шагов. Тот постоял-постоял, потом вынул из груди пулю и подает атаману.

– Возьми, – говорит. – Пригодится.

Шайка – аж обмерла. Затрясся Ураков, побелел весь. А Стенька из пальцев у него пистолет взял – и разряженным, слышь, пистолетом там на бугре его и застрелил.

Есаул, видя такое дело, кричит: «Вода!» (спасайся, значит). И кинулись все врассыпную…

С тех пор и зовется тот бугор Ураковым. Стоит он отдельно от прочих приволжских холмов и весь изрыт пещерами. Триста лет там клады искали, да только мало что нашли – один котел двуручный с овальчатыми золотыми монетами, остальное не дается. А теперь и не дастся, потому как все затоплено. Одна вершина от бугра торчит – на краю водохранилища.

Сказывают, в туманные дни восходит на нее стень мертвого атамана и, ежели прет мимо какое судно (сухогруз или там нефтеналивное), глухо кричит: «Завора-ачивай!..»

Давний мой знакомый мимо тех мест на туристическом теплоходе проходил – своими глазами видал. Сам когда-то в морфлоте служил мичманом, врать не станет.

* * *

– То есть, получается, вы Уракову за Настю отомстили? – сочувственно уточнил я, не решаясь вернуться к вопросу о сравнительной силе колдунов.

– Да тут, вишь, как… – закряхтел отставной владыка Волги, Дона, Яика и прочих речек поменее. – Ей чаво припало-то? В атаманы меня пропихнуть…

– Ну это я сразу понял. А зачем? Просто из честолюбия или Волкодиру замену искала? В смысле – достойную… Все-таки атаман… не кашевар…

Озадачился, поскреб в косматом затылке.

– Баба… – произнес он, вздернув седые тяжелые брови. – Вот втемяшилось ей…

Я вдруг сообразил, в чем тут дело, и стало мне зябко. Встал с плахи, подошел к висящему на цепях бочонку, потрогал футболку. Нет, влажная еще… При этом почудилось, будто от бочонка исходит некая дрожь, хотя вполне возможно, что исходила она от меня самого. Вернулся, сел, обхватил руками голые плечи. Мимоходом отметил, что обе змеюки куда-то исчезли. Не иначе уползли докладывать о проделанной работе. Впрочем, мне уже было не до них.

– Так это что ж получается? – потрясенно вымолвил я. – Что она сама заклятие на себя наложила?

– Ну не Ураков же! – вспылил он. – В носе у него не кругло – таки заклятья ложить!

Вот это характер! Себя не пощадила, стенью стала, а своего добилась!

– И вы, значит…

– А куды денесси… – не дослушав, кивнул он. – Токо в атаманы… А тут и шайка на бугор вернулась…

* * *

Вернулась шайка на бугор, смотрят: лежит мертвое тело бывшего атамана Уракова и стоит над ним Стенька, весь какой-то суровый, неведомый. В одной руке выковырнутая пуля, в другой – разряженный пистолет. Усомнились, попятились. Разряженный-то он разряженный, а вишь, стреляет.

Сдернули шапки, перекрестились сугубым перстом. Двумя, значит, пальцами. Стоят молчат.

– Ну что, братцы?.. – говорит наконец есаул (сам из татар). – Кого в атаманы-то излюбим? Стеньку?

Нарочно говорит, с подначкой – сам, небось, в верховоды лезет. Известно: у татарина – что у собаки, души нет, один пар. Ну тут, понятно, смутились разбойнички: отмерли, зароптали.

– Кашевара – в атаманы?

– Ему ж пятнадцать годков!

– Эко диво, Уракова он застрелил! Я вон Ивашку Сусанина под Костромой зарезал – так что ж теперь?

– Сколько лет живем, такого не бывало!

– Уж лучше есаула…

Осерчал кашевар. Вышел в круг да как гаркнет:

– Айда в лес!

Удивились, конечно, но пошли. А в лесу-то как раз Стенькины моргулютки пеньки пересчитывали.

– Ну-ка, кто из вас такой ловкий? – пытает он товарищей. – Преклони весь лес к земле!

Молчат, глаза пялят.

– Никто не способный? – выхватил сабельку, вознес над головой. – Преклонись!

Такое враз грянуло! Шум, треск, щепки летят… Моргулютки-то уже остервенели от пеньковой своей бухгалтерии, а тут – глядь! – настоящая работенка привалила. На радостях чуть дубраву целиком не выломили.

Ахнули разбойнички. Эка страсть! Лес-то и вправду полег! Крикнули с перепугу:

– Быть Стеньке атаманом!

Так вот и стал…

Глава 5. Атаман

А бугров всего было три: один – Ураков (ну об нем уже речь шла), другой – Настин, а третий – Стенькин (на котором он потом трубку свою из озорства оставил).

Приосанился бывший кашевар: весь в шелку, спереди горбат, на поясе сабля в золоченой ножне побрякивает. Ничего не попишешь, стал атаманом – чин блюди. Но, как говорится, по одежке встречают… Каков ты в деле, покажь!

И вот выходит это он на свой бугор.

– А что, – говорит, – ребята, за кораблик там бежит? Уж не тот ли, на котором капитан не прост?

– Ён, – отвечают. – Тот самый, что тадысь портками своими трес, а нас в лодке на двадцать сажен отбрасывало…

– Ташши кошму!

Принесли ему кошму. Осмотрел ее Стенька – нет, маловата.

– Ковер ташши!

Принесли ковер трухменской работы. Ну этот вроде в самый раз. Раскатал его Стенька атаманскими своими руками на прибрежной водице, шепнул заветное словцо, ступил на узоры азияцкие. Не тонет ковер – плавает. А может, и летает низенько-низенько – поди еще загляни под него!

– Седай, ребята, поехали!

Оробели ребята, помялись – ну да делать нечего, атаман велел. Поместились с опаской на ковре – в тесноте, да не в обиде.

– Ой да!..

И ка-ак этот коврик по Волге припустит! Переняли суденышко на стрежне, кликнули сарынь на кичку, товар пограбили, а капитана вздернули на щегле заместо паруса, чтобы впредь портками не трес. Ишь, не прост он… Тут не проще тебя водятся!

* * *

До самого вечера дуван дуванили (добычу делили). А там и пирушку затеяли. Гуляют разбойнички – смотреть на них дымно. Один лишь Стенька сидит – свесил головушку на праву сторонушку, и хмель его не берет.

– Догуливайте, – велит, – без меня.

Встал да пошел к Настину бугру, где стень ходит. Вот ведь как оно случается-то: жили с ней ровно кошка с собакой, бранились почем зря, а не стало ее – хоть волком вой.

А волки-то в ту ночь и впрямь выли. Это теперь их в наших краях повывели, а тогда не счесть было. И волков, и медведей, и куниц…

Месяц в небе – брюхат, на сносях. Все видать, как днем. Настину стень атаман издалека углядел. При ясном-то солнышке она понеприметней была – вроде серой дымки, а тут идет навстречу, будто и не пропадала с бела света. И что ей сказать? «Здорово живешь?» Так не живет уже…

– Ой, Настя-Настя…

– Ой да ой!.. – услышал он в ответ. – Все не отойкаешься никак? Тоже мне атаман!..

И не ши´пом ответила – голосом, еще и сердитым.

Тронул – живая.

* * *

– А говорите, не Ураков! – вскричал я. – Конечно, Ураков! Застрелили вы его – вот с Насти чары и спали…

– Иех!.. – выговорил он скривясь и оглядел меня с презрительным сожалением. – Голова твоя, в темя не колоченная… Чары с нее спали! Стенью-то она только прикидывалась! Чтоб я как раз Уракова в отместку и застрелил!

– Да что вы!.. А дальше?

– Н-ну дальше…

* * *

– Ах ты, сучка!

– Сам ты кобель!

Шумно стало на бугре. Даже волки окрест примолкли.

– Трястись бы те лихоманкой! Ураков меня разбою учил, трубку свою подарил!..

– Да угори ты с ним, со своим Ураковым! Отец, вишь, родной! Трубку он ему подарил! Не будь меня, по сей бы день казан чистил!..

– Ладило б тя на осину!

– Пеньковый бы те ошейник!

Так вопили, что на пирушке их услыхали. Сбежалась к бугру вся шайка.

– Ташши кошму! – неистово кричит Стенька.

* * *

– Опаньки… – еле вымолвил я. – Так, выходит, княжна не первой была, кого вы утопили?

– И не последней, – мрачно прибавил он. – Вот назови нарочно какую-нить речушку в округе. Назови, ну?

– Н-ну… Хопер, – сказанул я наугад.

– Хопер? Топил и в Хопре… Ишшо!

– М-медведица…

– В Медведице – двух! Сначала одну, потом – другу´… Бяда-а… Тут, вишь, как лизнул я тады камушек – сразу на баб потянуло. Или их на меня… Поди пойми!

– Но княжну-то все-таки – в Волге? А то я читал у Людвига Фабрициуса, что вы ее в Урале… т-то есть в Яике… И не просто утопили, а в жертву принесли… В лучшие наряды велели одеться… драгоценности нацепить…

– Это который Фабриций? – брезгливо осведомился он. – Это тот, что ли, шут гороховый, который в Астрахани казаком представлялся?

– Ну да! За капитана Бутлера приходил вас просить…

– А ему-то почем знать, петуху гамбургскому? Его ж тады в Яицком городке не было, ен тады с князем Львовым, крестным моим, войском шел…

– По слухам, видать, писал…

– Не иначе…

Сплошные иноземцы. Фабрициус – голландец, княжна – та и вовсе басурманских кровей…

– Это что ж получается, Степан Тимофеевич? Русских топили-топили – и никто о них даже не вспомнил! А чуть одну персиянку – сразу шуму на весь свет! Первой-то Настя была?

Крякнул, насупился, кивнул.

– Так вот прямо взяли ее и кинули? – продолжал допытываться я. – В набежавшую волну?..

– Ага! Кинешь ее… – покряхтывая от неловкости, буркнул старик. – В набежавшую… Токо встал я на кошме, чтоб на руки взять, а она, слышь, ка-ак меня пхнет! Я кубарем с кошмы в воду… А стрежень, прикинь!

– Н-ни фигассе…

Образ Насти предстал передо мной совершенно в ином свете. Нет, эта бы в жертву себя не принесла. Скорее бы уж всех остальных в стень обратила.

– И как же вы…

– Да вот смекнул крикнуть: «Голон-голон-голынгач!» Кошма и притони… Чаво тут? На дно – так заодно!

– Ну вы-то выбрались… А Настя?

– А Настя, мнится, плавать не умела…

– Как же так?

– А на что ей? Раньше-то ее Волкодир на горбу возил…

* * *

С грехом пополам, однако выплыл. Не Чапаев – не утоп. Ну так на том-то две кольчуги было, одна своя, другая орленая, Иваном Грозным подаренная³, а Стенька-то налегке: сабелька на поясе да кистень в кармане – вся тягота. Да и кистень-то, между нами, не кистень – так, кистенишко. То, что в народе у нас гасилом зовется, гирька на ремне.

Сидят разбойнички кругом костра, чарки в руках держат, а пить сумлеваются, потому как не знают, за что: за здравие али за упокой? И тут выходит к ним Стенька – весь в мокрых шелках.

– Чаво приуныли? Чару мне, да поболе! Зарок давать буду!

Встревожились, переглянулись. Атаман зарок дает – жди беды.

Подали кубок. Осушил его Стенька единым махом, губы утер.

– А зарок таков: никаких больше баб!

Не сдюжили – прыснули.

– Ага! Зарекался пить: с воскресенья до поднесенья…

– Хоть в нитку избожись, не поверим!

– Эк тебя Господь-то перевертыват!

Нахмурился атаман.

– С ними ночь провожжаисси, – толкует, – сам наутро бабой станешь.

– Да наутро ты и сам обо всем забудешь!

– А забуду – напомни!

* * *

Пришло утро. Проснулся атаман раньше всех, вылез из землянки, окинул оком Волгу, степь, бугры. Как бы мне, кручинится, этот Настин бугор отметить: чтоб, значит, посмотрел на него – и все бы разом вспомнил.

Взлез наверх, глянул: обоз идет – три воза со стеклами, солнышко от них так и отскакивает.

– Стой! – кричит.

Испугались возчики, стали. Вроде не Ураков на бугре, но голос-то – атаманский. Подбежали, в ножки кланяются.

– Опрастывай! – велит им Стенька. – Ташши наверх!

Опростали, потащили. Весь день трудились. В степи-то взять больше нечего, да и на Волге, как на грех, ни суденышка. Засы´пали битым стеклом – засверкал бугор издалече. Возчики уж не чаяли живыми уйти, ан ушли! Стенька-то им в память не одну меру серебра отвалил да и отпустил с порожними возами по разным дорогам.

Воротился в стан, оглянулся: сияет Настин бугор, лучиками топорщится. Так-то вот! Слово наше крепко: никаких больше баб!

* * *

Любо, братцы, любо… Оно и понятно: с таким-то атаманом! Одно не любо – больно уж охоч клады прятать. И с зароком, и без зарока, и на девять голов, и на тридцать девять… Землю рыть замучишься!

Придумал: укрыл в горе по пути к Промзину городищу две бочки серебра. Ну укрыл и укрыл, пускай бы себе там и лежали. Так нет, он же без озорства никак не может: выходят те бочки по ночам из подземелья и катаются, погромыхивая цепями и деньгами серебряными. Лишь бы людей дразнить!

При Уракове все же попроще жилось. Ограбили, продуванили, опять ограбили… Кое-что прикапывали, конечно, но не так. Без выдумки.

Или вот в Великую Отечественную. Долбанула артиллерия по сталинградскому берегу (сейчас там 7-я Гвардейская улица) – круча-то и оползла. И высунулись две старинные пушки, монетами набитые, а монеты уже в слиток слежались. Солдаты, понятно, обрадовались: сокровище. Сколько танков построить можно! Все для фронта, все для Победы! А клад-то – заговоренный. Опять долбанула артиллерия, опять круча съехала. И где теперь те пушки?

Точно говорю – сам на 7-й Гвардейской жил.

А то еще проговорится для виду в застолье: мол, там-то и там-то зарыто, а на сколько голов – не скажет. Один бедолага подслушал: рыл-рыл – да и провалился в преисподнюю. А из-под земли голос: «Девятый!» Вот и думай теперь: копать, не копать? Ежели на девять голов клад положен – твой будет. А ну как на тридцать девять?

Или припала раз смертная марь. По-русски сказать, сильная жара.

– Чавой-то мне, – говорит, – братцы, томно. Не то в холодке вздремнуть?

Ушел – и нет его. А там озерцо было неподалеку. Захотелось одному из разбойничков тоже в тенек, под иву. Подобрался он по-тихому, чтобы, значит, атамана не потревожить – глядь, а атамана-то и не видать нигде. Наклонился над водой – чуть ум не отшибло.

Озерцо прозрачное, солнышком просвеченное. А атаман-то на дне лежит-почивает! Почешется, перевернется с боку на бок – и снова дрыхнет. А потому что хитрость знал: есть такая травка, Перенос называется. Положь ее семя в рот – и хоть спи в воде, не затопит.

Страсть, да и только!

Зато со Стенькой как-то понадежней, чем с Ураковым. И сам заклят (ну не так, конечно, сильно, как князь Барятинский Юрий Никитич: от того, сказывают, не то что пули – ядра отскакивали), да и шайку свою заговорил. Бывало, прикажут воеводы в них стрелять, а им и горя мало! Стреляют в них, стреляют, стреляют. «Стой-ко-те!» – кричит Стенькина сила. Ну те перестанут стрелять, а они снимут с себя одежку, повытряхнут пули да ими же в ответ и стрелять начинают.

И раза такого не было, чтобы кто промахнулся!

* * *

– Воеводы? – насторожился я. – Так это уже не разбой, Степан Тимофеевич! Это гражданская война, раз до воевод дело дошло!

– Эк ты сгутарил! – поразился он. – Кака така война?

– Крестьянская! – ляпнул я не подумавши.

– Чаво-о?..

– Н-ну как же… «Я пришел дать вам волю…»

А еще филолог! Это ж надо так опростоволоситься! Кем только ни представал Стенька в народных сказаниях: и чернокнижником, и еретиком, и щедрым лихим разбойником, а вот избавителем от крепостного права – ну ни разу! Бояр, правда, вешал и с крепостного раската кидал, но ведь и мужичкам, согласно байкам, от него доставалось: «А пойдем-ка, ребята, в поход по деревням – где что попадется, все тащить, зря не бросать!» А те в ответ: «Да уж не проглядим, что ви´сло висит!»

А я ему, стало быть, с дурá ума про крестьянскую войну…

– Ну-ка повтори-ка… – потребовал он.

Деться некуда – повторил:

– Я пришел дать вам волю.

– А-а… – Старческое лицо прояснилось. – Так это отговор такой, когда клад берешь. Дорыл до сундучной крышки – энти самые слова денежкам и скажи. Иначе не добудешь…

Честно говоря, образ Степана Разина как исторического лица всегда вызывал у меня множество сомнений. Взять само восстание. Ну не был он, на мой ненаучный взгляд, его предводителем! Подозреваю, что и единого восстания не было как такового. Бунты – да, были, но каждый сам по себе. Полыхнуло повсюду, атаманов – как грибов поганых. А Стенька-то из них самый отмороженный – вот и врезался навсегда в память народную. Куда ж до него Сережке Кривому или, скажем, Ваське Усу! В их поступках хоть какая-то логика прослеживалась…

Сохранились, правда, Стенькины воровские грамоты (они же – прелестные письма). Рассылал – стало быть, смуту сеял. Хотя кому их было читать, если народ грамоте не учен? Выходит, крамола-то через грамотеев шла…

Нет, все-таки исторический Разин, я считаю, не шибко достоверен. То ли был он такой, то ли не был. Подлинных документов – раз, два и обчелся. То ли дело фольклорный: был, есть и будет!

– Степан Тимофеевич, – не удержался я. – А вот прокламации ваши…

– Про… чаво?

– Н-ну… письма… которые вы потом в денежный кувшин засмолили… Вы их правда зарыли на том острове – на Дону?

– В урочище Прорве, что ль?

– Ну да… Под кривою вербой… Их ведь там искали, землю щупами тыкали – так ничего и не нашли. Закляли, небось, кувшин?

– Чаво его заклинать! Не грамоты там были, а заговоры скрижальные…

– Скрижальные?

– На бумаге писанные… Их ишшо поди возьми! Не дадутся.

– Ну а народ-то почему восстал?

Разумеется, я спросил его об этом без особой надежды на внятный ответ. И надежда, естественно, сбылась лишь отчасти.

– Да тут, вишь, – с натугой растолковал он, – колдуешь-колдуешь да и нарвешься…

– На что, простите, нарвешься?

– На другое колдовство.

Не понял я его. Попросил объяснить.

– Ну вот сшиблись два колдовства. А от энтого все вокруг бурлить начинает… Вот и вскинулся народишко.

– А на чье это колдовство вы нарвались? Неужто князя Барятинского?

– Да и на евойное тоже… – с досадой отозвался он. – Пушки мне кто под Синбирском сглазил? Ён и сглазил – стрелять не стали.

Глава 6. Шапка, шуба, есаул

Воля ваша, а что-то творилось неладное в нашей пещерке. Такое ощущение, будто где-то рядом работает мощный трансформатор. Сначала воздух просто дрожал, потом возник звук – словно бы в бетономешалке ворочали сухой щебень вперемешку с крупными гвоздями. Я тревожно завертел головой и вскоре обнаружил источник этого шороха, потрескивания и побрякивания.

Не зря мне померещилось недавно, что от цепного бочонка исходит некая вибрация. Теперь он трясся. Оббитые до блеска цепи гудели, с бугристого каменного потолка упало несколько мелких обломков.

– На волю просисси? – понимающе спросил буяна Степан Тимофеевич и оборотился ко мне. – Ты одежку-то с его сыми… Ослобони… А то ить так с ей и укотитси…

Я поспешил убрать свое барахло с бочонка и еле успел отступить. В следующий миг он сорвался с крюка, грянулся об пол, подскочил и, чуть не хлестнув меня цепью по лодыжке, с громыханием устремился к выходу.

Вскоре за ним последовали и те, что стояли на ковре. Из мебели в пещерке остались лишь пара плах, приземистая бочка, покрытая иконой, да обозначился у дальней стенки ранее не замеченный мною громоздкий сундук – должно быть, с мягкой рухлядью: платьем, мехами… Ну и очажок, понятно, никуда не сбежал. Да и пропыленный насквозь ковер (все-таки, наверное, туркменский, а не персидский) по-прежнему лежал пластом.

– Пушшай погуляють…

Я зачарованно глядел в черный провал.

– Людей дразните?

– Да вот ишшо! Токо и дел у меня – людей дразнить… Так, золотишко перетряхнуть, а то все монеты заедино слипнутся.

– А-а… Вроде как в тех пушках?

– Во-во…

– А что же вон та бочка с пистолетом не укатилась?

– Дык… Куды ж она с-под иконы денется!

* * *

Скучно стало атаману: едет на белом коне – конь головку клонит. А навстречу мужик бочку дегтя везет.

– Стой! – говорит ему Стенька. – Лей деготь на дорогу!

Вылил.

– Ляжь таперича и катайся!

Лег мужик, стал кататься. Весь в дегтю извозюкался, в пыли. Шайке потеха – смеются, животики надрывают, один атаман скучен. Заплатил мужику втридорога, призадумался.

– А не сгулять ли нам, братцы, на сине море?

– На Балхинско-Черно⁴, небось? – спрашивает есаул (догадлив был).

– Чаво там на Балхинско-Черно… На Каспицкое⁵ махнем!

Ну на Каспицкое – так на Каспицкое. Там, сказывают, столб есть, где прописано, как Петр Первый море это высек плетьми за то, чтоб оно не смело вперед царские суда топить… Хотя нет! В ту пору столба еще не было – потом, видать, поставили, при Петре.

– Айда в стан!

Возвернулись в стан, а там возле атаманской землянки косырь лежит – широкий ножик носастый, если кто не знает.

Тут такая оказия: как зарекся Стенька от баб – управы на него не стало, всех окрестных девок поперепортил. А косырь вот откуда: любилась с ним среди прочих Марина-безбожница – и сама была атаманша. Ох, лихая… Женску одежу скинула, в мужской ходила. Всяким оружием вооружена – смотреть на нее страшно. Урядника одного копьем ударила – глаз на копье вынула. И как захочет она со Стенькой постель творить, кидает ему косырь – за десять миль, а то и боле!

– Гля-ко-ся, атаман! – кажут ему. – Косырь лежить…

Глянул Стенька, насупился.

– Тады грянем на море не седни, – толкует. – Назавтра грянем. Чай, не пересохнеть Каспицкое до завтра-то… Ташши топор!

Принесли. Взял он его да как метнет – через лес. Так и летел топор кувырком до самого Маринкиного шатра.

Такой уж промеж них был уговор.

* * *

Ага, назавтра! Только аж на третий день вернулся он от Марины своей, безбожницы. А тут как на грех царский гонец прибег со своеручным письмом строгого вида. «Пошто-де, Стенька, казенные баржи разбиваешь? Ну купецкие – ладно, а казенные пошто?» Сел написал ответ (как тады камушек лизнул – враз грамотным стал): «Да почем же я, ваше царское величество, знаю, где казенная, а где купецкая. Их еще поди разбери! Вы уж, сделайте милость, гербы на своих ставьте».

Царь поразмыслил – думает: «А и то…» Приказал на корабликах гербы гербить. И Стенька их все пропускал, не грабил. А царь ему за то прислал в подарок шапку.

Но купец-то нынче хитрый пошел: поглядел-поглядел – и тоже наловчился двоеглавых орлов на каждую корабельную кичку ляпать. Вот и думай теперь: царское суденышко, не царское… Осерчал Стенька – опять без разбору начал всех разбивать, не стало от него ходу никому.

Хотел царь войско на него послать, да сказали ему, что Стенька уже на Каспицкое море ушел. Так в тот раз и не послали.

А с шапкой той у него вот какая оказия прилучилась (это уже в Астрахани): был там митрополит, и стал он его, Стеньку, корить: «Вишь какая у тебя шапка – царский подарок; надобно, чтоб тебе теперь, за твои дела, царь на ноги прислал подарок – кандалы».

А Стенька в ответ: «Хошь, – говорит, – покаюсь? Айда на колокольню – чтоб все слышали!»

Взошли на колокольню. Взял он митрополита в беремя – в охапку то есть.

– Ну-ка, как кошка вывертыватся? Встанешь ли на ноги, как она?

Сказал да и сбросил. Еще и посмеялся потом:

– Сам летать захотел с колокольни, а садиться-то не умеет!

За это его на семи Соборах прокляли.

* * *

– А что вы при этом почувствовали? – жадно спросил я.

– Чаво почувствовал? – Похоже, старик оторопел.

– Ну вот когда вас на Соборах проклинали… Ну, я там не знаю, здоровье ухудшилось, колдовская сила уменьшилась…

– А-а… – смекнул он наконец. – Сила? Не!.. Не уменьшилась. Увеличилась…

– Почему?!

Опять озадачил. Задумался Степан Тимофеевич. Надолго.

– Не иначе лукавый помог, – предположил он без особой, впрочем, уверенности.

– Так вы же ему душу не продавали! Хотя… – Тут я малость усомнился. – В некоторых сказаниях…

– Брешуть! – решительно отрубил он. – Не продавал.

– А как же тогда?

– Н-ну… видит: прокляли… Значит, свой.

Что ж, логично. Враг моего врага – стало быть, друг.

– А сами как к дьяволу относитесь?

– Да как… Я сам по собе, ен сам по собе.

– А Волкодир? Тоже сам по собе?

– А чаво те Волкодир? Вот он я, перед тобой. Камушек-то проглонул… Ты пойми! Дьявол у Бога – все равно как у меня есаул…

– Нет, позвольте, – заартачился я. – Как это есаул может идти против атамана?

– Ишшо как! – усмехнулся он моей наивности. – Давай расскажу…

* * *

Послал Стенька своих под город Астрахань, а сам остался с Машей прохлаждаться (до княжны еще черед не дошел). Поехали двенадцать человек, тринадцатый – есаул Абсалям, татарска лопатка. Едут – видят: купецкая гамазея (по-нынешнему, купеческий магазин). Подрезали жестяную крышу, один из самых ловких влез туда и давай оттуда все переть. А там что-то на крюку висит. Снял – шуба! Кунья, с бобровым воротником и разным прозументом!

Куда такую? Ну ясно, атаману в подарок.

Положили на подводу, поехали обратно. Часу в первом ночи, не доезжая пяти верст до Волги, остановились в лесу – лошадей кормить. Заночевали.

А перед самою зарей есаул тревогу сделал:

– Ах, такая-протакая мать! Спите? Сами воры-ухари, а у самих украли!

Поскакали разбойники в погонь – во все концы. Вернулись ни с чем, спрашивают:

– А много ли покражи было?

– Да шубу украли!

– Ну делать нечего, – говорят. – Видно, нам ею не владать.

Приезжают к атаману.

– Господин атаман⁶, поздравляй с добычей! Одна беда: с возу у нас кто-то шубу унес – кунью, с бобровым воротником, золотым прозументом обложену! Тобе везли!

– Плохо, – говорит Стенька. – А как унесли-то?

– Да мы с устатку на поляне отдохнуть легли…

– Вот на поляну и езжайте! А чтобы шуба мне – была! Ишь…

Сели двое на лошадей, поехали на ту поляну. Один вроде Митька, а как второго кличут – забыл… И что ж ты думаешь? Нашли! Лежит под кустиком вверх воротником, есаула ждет. Привезли атаману. Тот взял ее и говорит задумчиво:

– Да, стали от меня воровать… Неладно, робята. Надеялся я на есаула, а теперь он, татарска лопатка, из веры вышел.

А Абсалям за дверьми стоял – все слыхал. Взошел в горницу, кричит:

– Отдай шубу!

– Ты ж ее скрасть хотел!

– А вот не подарю! Моя шуба!

И сделалась у них большая ссора.

– Не быть тебе есаулом!

– А и не буду есаулом! Атаманом буду!

(Ну точь-в-точь как Лютофер с Господом.)

Вскочил Стенька со стула:

– Пошел вон отсюда!

Есаул повернулся, загнул свое рыло – и вышел.

* * *

– Да уж не та ли это шуба, из-за которой вы и с астраханским воеводой не поладили? «Возьми себе шубу, да не было б шуму»?

– Она самая…

– И что, правда, будто вы с воеводы потом за это всю шкуру слупили? Начиная с пяток…

– Ох, правда…

– А с есаулом-то что дальше было?

– Разгордыбачился есаул, давно в атаманы рвался. Ушел от меня и десятерых с собой увел. А я не держу. Идешь – иди… Вскорости шайку евойную всю повыловили, в казамат посадили, один Абсалямка остался. Тут он, слышь, возьми да и покайся! Встретился ему святой старец…

– Из мусульман?

– Зачем? Абсалямка – татарин-татарин, а крещеный. Даже имечко ему какое-то православное нарекли, только никто выговорить не мог – так и звали по-старому: Абсалям… И поставил его старец черных овец пасти. Как, говорит, побелеют – так с тебя все грехи твои кровопролитные и снимутся… Пас он, пас – томно ему стало. Смотрит: обоз с табаком (а табак тады дорог был). Он обозников всех порубил, табак склал, пожег и пепел по ветру развеял. Так и так, думает, пропадать: грехом больше, грехом меньше… Приходит к овцам, а овцы все белы! И старец при них. «Это, – говорит, – тебя Господь во грехах простил! Оттого и овцы побелели, что ты табаку много сжег».

– Знакомая история, – заметил я. – А теперь еще и актуальная… В монастырь, небось, ушел?

– Хто? Абсалямка? Не дождесси… Видит: сняты грехи – ну и давай проказничать по новой! Прибег ко мне, повинился…

– Неужто снова есаулом взяли?

– Ох, взял… Полсотни дал ему под начало… Ён мне потом ишшо под Синбирском пакость учинил. И мораль на меня навел: Стеньку-де там разбили… Да я в энто время в Дербене был! Не меня там разбили, а Абсалямку… Вздумал озоровать, татарска лопатка, выстрелил пулей в соборный крест!

– И что?

– Попал.

– Да я понимаю, что попал…

– А сам кровью облился и в упадок пришел.

– Это как?

– Упал замертво! Тут я из Дербеня подоспел, а уж поздно: воевода князь Барятинский все пушки нам заговорил – не стреляют, и все тут… Пришлось на кошме уплывать по Волге, а тело Абсалямкино так и бросили. Вот лежит он, лежит, ни земля его не берет, ни зверь не трогает, ни птица, а потом подходит к нему поглядеть сам воевода Барятинский, Юрий то есть Никитич. Нагляделся и говорит: «Собаке – собачья смерть!» И как он только энти слова сказал – вскочил мертвый Абсалямка на ноги и убежал бог весть куды. Тоже не прост был… Вот с той поры так с ним ни разу и не стренулись… А ты толкуешь: дьявол… Куды там дьяволу!

* * *

Кочевое мое барахло сохло теперь на сундучной крышке. Трепетал неугасимый костерок. Глуховатый размеренный голос рассказчика гулко отдавался в опустевшей пещерке.

– И грянули энто мы на Каспицко море…

– На кошме грянули? Или на ковре?

– На стругах… А куды спешить? Не пересохнеть, чай… Вздумалось закусить. Подворотили к берегу, идем селом. И попадается встречь девка двадцати семи лет. Поздоровкался с ней: «Здравствуйте, красна девица!» – «А вы что за люди?» – «Мы, – говорю, – купцы. Не слыхали чего про Стеньку Разина?» Испужалась…

– Это та самая Маша была?

– Она… Смышленая, враз смекнула, кто таков. «Милости просим, – гутарит. – Накормлю, напою». – «А где твой дом?» – «А вот на берегу Волги угольная хата». Привела, посадила за стол, накормила, напоила… «Нельзя ли, – говорю, – голубушка, с тобой познакомиться?» – «Отчего же, можно…» И повадился я к ней ездить…

Глава 7. Маша, банька, сыновья

Ну вот чего этим бабам надо? Стала девка богата, первая на селе – нет, вздумала, как бы его изловить. Обиду, видать, какую затаила. Раз приплыл он к ней на кошме и говорит:

– Ну-ка, сходи принеси четверть водки!

Принесла.

– А истопи-ка мне баньку!

Истопила. А сама побежала на село (хата, понятно, на отшибе строена, чтоб народ зря углем не марать) и сказала старшине: Стенька, мол, в бане парится. А тот дал знать в город. Наезжает из города начальник со стрельцами, да и не с простыми со стрельцами – особыми. Обступили баньку, думают, как им Стеньку взять. Один посмелее глянул в оконце, откуда дым выходит, а внутри-то вроде и нету никого – один стакан стоит на низком полке. И видит стрелец: стакан поднялся сам собой и так в воздухе испрокинулся, как будто кто его пил. Страшно стало стрельцу – отпрянул и все рассказал, что видел. Только ему не поверили: кто ж в бане водку-то пьет? Разве дурной какой! Банный дедушка и жена его Обдериха страсть как пьяных не любят – удушить норовят. Это ты, говорят стрельцу, сунулся в оконце да угорел.

Хотя, ежели умом-то пораскинуть, Стеньке законы не писаны: ни в бане, нигде. Ему только квас нельзя было пить – Господь проклял.

А что незрим сделался – так это он стебель травки Железа за правую щеку положил. Добрая травка, только говорить ничего не надо: скажешь слово – тут же явишься воочию.

В ту пору идет из села старый старичок.

– Что у вас за сходка?

– Да вот хотим Стеньку изловить.

– Где вам, братцы, его изловить? Тот еще на свете не рожден! Рази мне старые кости потревожить да показать вам Стеньку?

Снял шапку, перекстился три раза, постучал в стенное бревно – и тихим голосом:

– Степан, а Степан…

– Ась? – отозвался Стенька – и сразу стал виден. Показал свой живой образец.

Оделся, подпоясался, вышел. Тут его и взяли.

Начальник говорит:

– Надо в кандалы заковать.

Ан старичок опять встрял:

– Нет, – говорит, – нельзя его в кандалы. Дай-ка сам свяжу.

Взял моченое лыко, связал ему руки и ноги – знал, видать, старый хрен, что железо Стеньку не берет. Посадили на подводу, привезли в острог.

Трое суток он там сидел, на четвертые является аж сам губернатор. Увидел – раскричался:

– Может ли, – кричит, – сидеть такой разбойник связан мочалами? В железо его!

Ему толкуют: так, мол, и так, нельзя Стеньку в железы ковать – вырвется. Куда там! Слышать ничего не хочет. Что тут прикажешь делать – сковали. И только они за дверь – тряхнул руками-ногами, кандалы-то и распались. Взял уголек – и давай что-то на полу малевать.

Прочие колодники смотрят, дивятся:

– Ты чаво там малюешь, малевич?

Стенька ухом не ведет – знай себе мажет. Намазал большой черный ковадрат. Надел обратно кандалы (для виду) и просит водицы испить. А тюремщики, видать, не разумели, что Стеньке только квас подносить можно – с квасом он ничего поделать не мог. Сколько раз так бывало: поднесут ему водицы, не знаючи, а он нырь в нее – и поминай как звали.

Но тут он по-другому учинил.

– А ну-ка, ребята, айда ко мне!

Скричал всех поближе, плеснул из ковшика на пол – и как хлынула вода отовсюду, а черный-то ковадрат возьми и обратись в ковер трухменской работы (мог бы, конечно, Стенька и лодку начертать, но так попроще). Весь острог до подстенков размыло. И тюремщики утопли.

Так и уплыл на ковре с новыми товарищами на Волгу. Поприбавилось разбойничков в шайке.

А с черным этим ковадратом многие потом живописцы-изографы колдовали, но так у них ничего и не вышло.

* * *

Его, пока в остроге сидел, положили и стали пытать: иголками кололи, кошками били – все без толку. И тут опять этот старый хрен:

– Да вы чего бьете-то? – говорит. – Ведь вы не Стеньку бьете, и не он у вас в кандалах, а чурбан! Стенька вам глаза отвел да и хохочет.

Смотрят: а и впрямь…

* * *

– Так что за старичок-то был?

– Да Бог его знает… – мрачно отвечал мне Степан Тимофеевич. – А може, и не Бог…

– А кто? Черт?

Неопределенно повел плечищами, промолчал.

– Думаете, это Маша старичка подослала?

– Али сама старичком прикинулась…

– Маша?! Ну фартит вам на колдуний! – восхитился я. – То Настя, то Марина-безбожница, а теперь еще и Маша…

– Не то на колдуний фартить, – уклончиво откликнулся он, – не то на колдунью…

Боюсь, что смысла последней его фразы я не уловил. Кого из своих полюбовниц он имел в виду? Вроде бы все три друг дружки стоят…

– И что с ней стало?

Хмыкнул, подвигал бровями.

– С Машей? Утопла, видать. Там така волна до Волги шла от острога – половину села слизнуло. А уж от угольной хаты, где она жила, и бревешка не осталось.

– Да, но если она прикинулась старичком… А старичок, по вашим словам, присутствовал при пытках…

– Так ведь и острог волной смыло!

– То есть фактически вы ее тоже утопили?

– Выходит, так…

– А сын у вас от кого был? От Марины?

Развеселился старик.

– Который? У меня по всей Руси сыновьев…

– Я про Афанасия.

– А-а… – покивал. – С Афонькой – бяда. Ушлый, весь в меня. Куды ни приедет, везде в казамат посодють. В Ленбурге⁷ я его выручал, в Астрахани выручал… Баек про него наплели – тьму. Будто и Синбирск он взял. Стоит-де там стена на выезде из города, и будто бы прописано на той стене: «Взял Синбирск Афонька».

* * *

Какой утес ни возьми – всяк известен тем, что был там Стенька Разин: где табором стоял, где шапку оставил, где клад зарыл. А уж могил Стенькиных и вовсе не счесть. В Персии – могила, в Жигулях – могила, на Каспицком море – еще могила. Что ни год слухи шли: дескать, порешили Стеньку – то четвертовали его в Москве на Красной площади (иные говорят, на Болотной), то нательным крестиком из ружья застрелили…

Услыхал Афонька, что опять отца его убили, – опечалился. Дай, думает, съезжу на Балхинско-Черно море, на зеленый Сиверский⁸ остров (говорили, будто бы там похоронен).

Подъехал к морю – тихо было. А сел в лодку – буря. Тут-то Афонька страху наимался! Чуть не захлебнулась его лодка. Добрался до отцовского дома – стоят одни голые стены. Заплакал да и пошел прочь.

А лодки-то у берега нет уже, угнал кто-то лодку.

Едут два перевозчика, он и крикнул:

– Братцы, посадите меня!

Те подъехали и говорят:

– Что дашь за перевоз?

А денег у него в кармане – один кистень.

– Что спросишь, то и дам!

– Ну садись!

Сел он к ним, плывут. Перевозчики впереди веслами гребут, промеж собой пересмеиваются:

– Ты, парень, больно бесстрашный, – говорят Афоньке. – Тут ведь народ – волгарь.

– Да я, брат, и сам с Волги.

Зазевался один перевозчик – Афонька цоп его в ухо кистенем, убил до смерти. Другого из лодки вышиб, сам сел в весла и поехал куда надо.

Вот каков был Афонька. Весь в отца.

* * *

Или вздумал это он однажды честно жить, без разбоя. Идет себе путем-дорогой, а навстречу ему артель мужиков с золотых приисков.

– Здравствуйте, робята! Куда ходили?

– Идем с работы.

– А мне таких людей и надо! Третий день не жрамши – хоть на кусок хлеба добьюсь собе!

Мужики друг на дружку искосырились и говорят:

– Неужто мы одного побирушки испужаемся?

– Ну как, мужики, много денег у вас?

Ухмыляются:

– Да есть у кажного по сотняжке! А ты возьми поди!

Приуныл Афонька и молвит сам себе:

– Ну делать неча… Примусь-ка за прежнюю работу!

И лезет в карман за кистенем. А те, видать, смекнули.

– Да ты не Стенькин ли сын? – спрашивают. – Не Афонька ли Разин?

– Афонька.

Все с перепугу отдали.

Известный был разбойник, чего там…

* * *

Шайку собрал поменее, конечно, Стенькиной, но человек семьдесят пять набралось бы. И посылает он своих ребят в Синбирск – проведать, как там евойный братец Ванька поживает.

Разузнали все дела, вернулись, сказывают: хорошо живет Ванька. Суда разбивает, лоцманов в воду кидает.

– Ну, это он незаконно⁹, – сказал Афонька. – Пусть бы он деньги и добро брал, а лоцманов в воду кидать незачем.

Написал ему письмо: «Ожидай меня в гости!»

Ванька отвечает: «Милости прошу, незнакомый человек!»

(Не знал, значит, что брат.)

Приехал Афонька в Синбирск, а Ванька его не признает – взашей прогнать хотел. И произошла промеж них война. Крепко упорствовали, много народу извели. Убежал Ванька в Рязанскую губернию, а Афонька сам стал баржи разбивать, только уже лоцманов в воду не кидал. За это его в Синбирске шибко любили. Даже надпись на стенке написали. Стенку-то снесли давно, а надпись так, говорят, и осталась – ночами проступает.

И получает он от Ваньки письмо: «Эх, братец, не признал я тебя тогда и войну упорную сделал. Я теперь третий месяц в несчастье: в тюрьме сижу».

Жаль тому стало родного брата, поехал он в Рязань. А народ его за отца принял, потому как с лица Афанасий был – писаный глазок Стенька. Шум поднялся, гвалт:

– Держи, лови! Энто тот самый, что архиереев с колокольни бросал!

Только ведь и Афонька-то был не прост: прошел тихо сквозь народ и выпустил братца из крепости.

– Бросим все это дело, – говорит ему Ванька. – Будет, брат, погрешили, пора на покаяние!

– Нет, – отвечает Афонька, – я до смерти свои дела не брошу!

А не долго ему озоровать осталось: нагрянуло войско, поймали Афоньку в лесу. Решил его суд сквозь тысячный строй три раза провести. Забили Афоньку до смерти, а Иван пустился в моленье и покаялся в девяносто семи людских душах.

Вот оно как бывает-то…

* * *

– Так от кого же у вас Афанасий?

Степан Тимофеевич наморщил лоб и вроде бы что-то там счел в уме.

– От Афросиньи… – то ли ответил, то ли предположил он.

– Кто такая? Почему не знаю?

Покосился с ехидцей.

– Гля-ко-ся! А я уж мнил, ты всех моих баб знашь наперечет!

– Да ну что вы!

– Афросинья… – повторил он едва ли не мечтательно. – Иду впрямки лесом, а она в лукошко грибы сбирает… Семнадцати лет девица. Я уж ножик из голенишша вынул, потом думаю: пошто ее резать таку? Возьму-ка лучше в жены. Взял. Пожили чуток – душа в душу. Послал родителям письмо: «Дочери своей больше не ищитя». А батянька ейный Егор, мужик богатый, четыре села взбулгачил: кто с дубиной, кто с топором, кто с ружьем – весь лес окружили.

– И как же вы?

– Взял плетку да разогнал. Не морок же на них наводить!

– А могли?

– И посейчас могу. Хошь, Волкодиром представлюсь?

Я содрогнулся и сказал, что не надо. Мне и змей за глаза хватило. Нагляделся уже на пресмыкающихся!

– А то смотри… – с некоторым сожалением молвил он. – Мне это запросто…

Необходимо было срочно сменить тему.

– Но хоть Афросинья-то, надеюсь, не колдунья была?

Слава богу, уловка сработала. О Волкодире больше не вспомнили.

– Не-эт… Куды ей! Простая, добрая… Пироги пекла, робят рожала… Меня из походов ждала…

– И померла, чай, своей смертью?

Пригорюнился.

– Куды там! Пошла пó воду да утонула в пролуби…

Опять утонула! Что ж за напасть такая! И ведь не врет, наверное, – какой ему смысл врать? При таком количестве убиенных – Афросиньей больше, Афросиньей меньше…

– Ну хорошо! А Ванька? Тоже от нее?

– Може, и от нее. Да я его, по правде, и не видел ни разу, Ваньку. Слыхать – слыхал…

А ночка-то становилась все холоднее. Кажется, дело шло к утру. Из черной пробоины входа ощутимо тянуло сыростью. Я уже стучал зубами.

– Да ты возьми чо-нить из сундука, – подсказал мне сердобольный хозяин.

Поднялись, подошли к резному дубовому саркофагу. Я убрал бермуды и футболку, Степан Тимофеевич откинул крышку, и глазам моим предстала лежащая поверх прочего добра побитая молью шуба – кунья, с бобровым воротником и тусклым золотым позументом.

– Та самая? – не поверил я.

– Та-а… заветная… – протяжно подтвердил он.

Вскоре я уже был окутан нежным, тяжким и несколько затхлым теплом, что, впрочем, не спасло меня впоследствии от жестокой простуды. В поликлинике сказали: пневмония – и погнали в больничный комплекс. Там, впрочем, утешили, что бронхит. Но, по-моему, просто отфутболили – ремонт у них шел, и свободных коек в палатах не было.

Глава 8. Море Каспицкое

Теперь, когда уже все позади (а может, и впереди – кто знает!), я первым делом перечел народные сказания о Стеньке – те, разумеется, до которых смог добраться, полистал ученые труды. Нарыл кое-что для себя новенькое. Как выяснилось, далеко шагнула филология с тех пор, как мне вручали диплом.

Представьте, некоторые исследователи давно уже считают, будто знаменитый персидский поход Разина «за зипунами» есть не что иное, как реализация кочующего сюжета о плавании на «безвестных кораблях».

Не знаете, что это такое?

Тогда ознакомьтесь со следующей записью:

«Безвестный корабль, значит, вот какая штука: наберется таких молодчиков не один, не два, а многонько-таки. Знамо, кормить их даром убыточно. Вот и велят посадить их на корабль да и выпустить в “киянь-море”». «Ступайте-ка, голубчики, на все четыре стороны, – скажут им, – вы нам не нужны».

Особо оговаривалось, что посудина изгоям выделялась негодная, отслужившая свой срок, готовая в любой момент пойти ко дну.

Позвольте, но это же «Корабль дураков» в чистом виде! Действительно, бытовала в Средние века такая добрая традиция: собрать всех городских психов и преступников, погрузить их скопом на дырявую галошу – и до свидания, мальчики…

Да, невозмутимо подтверждают исследователи, именно так.

Не знаю, как вам, а мне стало обидно за моего друга Стеньку. Да и за Колумба тоже…

Однако вернемся в пещерку. Точнее – в дельту Волги.

* * *

Ночь дрожала от лягушачьих трелей. Места у нас такие, что ближе к северу лягвы квакают по-настоящему, а ближе к югу не квакают – горлышками трепещут. Но тоже громко.

– Атаман, а атаман! – говорит есаул Абсалям (он в те поры снова при должности очутился). – Ну и как ты нам тут почивать прикажешь?

– Чаво тобе? – ворчит Стенька спросонья.

– Спать не дають! Нам скоро Астрахань брать, а мы не спамши!

Осерчал Стенька, вякнул что-то из-под зипуна по-лягушачьи, и верь не верь – лягвы-то враз умолкли! Так стало тихо, что слыхать, как в стане у князя Львова (крестного Стеньки) измена зреет. Оба стана-то недалече друг от друга! Явно бузотерят стрельцы, шумят, не хотят на Разина посягать. Проведали, значит, что тех, кто с ним пойдет, атаман волоском не обидит, а кто нет – казнит лютой смертию да и дом пограбит.

На четыре дня лягушки онемели, а не расколдуй он их потом – так бы и молчали по сей день.

* * *

Да и с чего б ему Астраханью-то не овладеть? Жену-татарку в Яике утопил, в жертву речному духу принес – все по-честному. Наутро в войске княжеском иные поразбежались, иные сдались, а самого князя Львова (крестного-то) связали и к Стеньке привели. Принял он его с почестью, долго с собой возил, уважение оказывал. Потом, правда, удавил – казаки упросили.

Кто ему в Астрахани упорство чинил, так это иноземцы: голландцы там, немцы всякие на царской службе – затворились в башне, где казна хранилась, и палят, не сдаются. Пули у них кончились – они давай монетами стрелять. Заколотит в дуло целковиков пять стопкой – и как жахнет! Есаулу Абсалямке мелкой деньгой всю рожу изгадили, а из Митьки потом лекарь-немчура семнадцать рублей повыковыривал. А может, и не семнадцать, а побольше – просто Митьке не сказал, утаил… Как это в народе говорится: немец хоть и добр человек, а все лучше повесить.

Тут еще одна притча: когда Стенька лягушек-то зачурал, он же спросонья им не только квакать запретил – еще и строгий пост на них навел. Осунулись лягвы с голодухи, а комарей за эти четыре дня развелось – тьма! Астрахань воем от них воет. Встретили Стеньку хлебом-солью, ковры перед ним стелили – лишь бы от комара избавил.

Чистая ведь казнь египетская!

– Ладно, – говорит, – избавлю.

Вот с тех самых пор и доныне кричат у нас лягушки и комаров едят. Быстренько подъели, кого могли, стало жить полегче. И опять народ недоволен:

– Нет, – говорят, – ты не лягушек – ты самого комара заговори. Чтоб его совсем у нас не было!

Поглядел на них Стенька, поглядел, скривился от жалости на дурость их на астраханскую и говорит:

– Дураки вы, дураки! Сами же без рыбы потом насидитесь!

И не заклял комара.

* * *

А тут еще этот Фабриций приперся – скоморох скоморохом: башку выбрил, кафтан напялил – за казака сойти хотел. Правильно хотел: не вылези он из немецкого платья – в лепетки бы изорвали.

– Есть, – говорит, – у меня друг – капитан Бутлер. Так вот нельзя ли его, ваше атаманское достоинство, в Персию чуток отпустить?

Стенька смотрит на него – смеется.

– Это тот, что ли, Бутлер, который над ручьем нагнулся попить, а у него портки сзади лопнули?

(А и вправду было такое. С тех пор и присловье у моряков: мелко-де плавал – задница наружу.)

– Ладно, – толкует Стенька. – Нехай идеть… Я и сам скоро в Персию нагряну. Токо, слышь, не вернется Бутлер – головой ответишь.

Обиделся Фабриций, целую книжку потом наскрижал. И все ведь наврал, голова точена: то у него Стенька в Астрахани браниться по-матерну не велел, то казака стремглав¹⁰ повесил за то, что тот бабу толкнул, – ей-богу, повторять совестно.

* * *

Кого надо – наградил, кого надо – казнил, скучно ему стало в Астрахани. Решил Каспицкое море переплыть (тогда его еще Хвалынским звали). Сели в струги, поехали. Приедут в какой-нить турский город – выйдет Стенька на базар, походит для виду, шелка пощупает, к коврам приценится. А в толпе-то, слышь, уже молодцы его толкутся, перемигиваются. Ходит Стенька, поглядывает. Потом вдруг возьмет – и шапку набекрень! А это у них знак был такой тайный. Разбойнички тут же сабельки повыхватывают – и давай сечь-рубить! Всех людишек побьют, товар в струги стащат – и плывут себе дальше, по дороге клады зарывают.

Приехали в город Дербень. А там князь сердитый. Узнал, что Стенька базар ему разорил, – шибко обиделся.

– За базар, – гутарит, – ответишь!

Собрал войско, окружил со всех сторон – сдавайся, говорит. Да только Стенька всем глаза отвел: и сам стал безвиден, и разбойнички его. Так и ушел.

– Погоди, – грозит, – княже! Еще до дворца до твоего доберусь!

А дворец у князя строен был в ущелье, да на таком уступе, что шею свихнешь, глядючи. Поди достигни его!

Призадумался Стенька: как тут быть? Поглядел на дворец, поглядел, что-то там про себя смекнул – да и вернулся к морю. Шайку скричал.

– Седай все в струги!

Те говорят:

– Ты чаво, атаман? На стругах, что ль, к дворцу поплывем?

– Велю: седай!

Сели. Митька один замешкался – так и утоп потом вместе с семнадцатью рублями своими, из него же выковырнутыми. Не впрок они ему пошли.

Отплыл атаман от берега на ковре трухменской работы и погнал волну. А волна на Каспицком море поболе будет, чем на Волге, где он острог до подстенков размыл и полсела снес. Напустил полное ущелье воды и подплывает на ковре ко дворцу. А за ним-то все струги, струги… А на балконе девка стоит в узорчатых портках пузырями. Да такая раскрасавица, что глаз не отвесть.

– Ты, девица, кто? – спрашивает Стенька. – Как тебя величать?

– Княжна, – отвечает.

– Выходи за меня замуж!

– Нет, – говорит, – не пойду. Ты всех своих жен топишь.

Слава-то Стенькина, видать, уже и до Персии докатилась.

* * *

– А как ее, правда, звали? – спросил я, кутаясь в заветную Стенькину шубу. Озноб помаленьку отпускал. Даже в жар временами бросало.

Он взглянул на меня с недоумением.

– Дык… Княжна и княжна… Чаво тут?

М-да… Бывает. У одного моего сослуживца кошку звали Кошка. И ничего – отзывалась.

– Но, как понимаю, в конце концов вы ее все же уломали?

– Уломал… Будь я, божусь, Абсалямка, коли утоплю! Поверила…

– И клятву свою потом, выходит, нарушили? – Боюсь, вопрос мой прозвучал скорее укоризненно, нежели сочувственно.

– Да не нарушал я ничаво! – В голосе старика пробилась вдруг надрывная нотка. – Вот те права рука да лево сердце!

– Так как же вышло-то? – не отставал я.

– Вишь… Попов-то я всех извел, – сокрушенно признался он. – А то наладились, понимашь, анафему с амвона голосить…

– И что?

– А венчать-то казаков с бабами как-то надо! Ну и стал их водить вкруг ракитова куста. Обойдуть вприпляску, взямшись за руки, а я, значит, атаманской своей властью объявляю их мужем и женой…

– Та-ак…

– А княжна возьми да заупрямься. Нет, говорит, я княжеска дочь, жалаю свадьбу по всему по вашенскому обряду! Чтоб в церкви и с паникадилой… Чаво тут делать? Послал робят, чтоб живого попа сыскали. Нашли одного, недобитого… А тут другая незадача! Княжна-то – басурманка! Крестить надобно…

– Ну так поп бы и окрестил!

– Вот оно бы и ладно было! А я, слышь, сам вздумал… Ну пьяный был, чаво спросишь? Вывез на струге… окунул… – Голос его пресекся.

Даже под жаркой Стенькиной шубой меня снова прошибло ознобом. Степан же Тимофеевич восстал со своей плахи и, пришаркивая, сутуло направился к сундуку.

– Давай-ка, друже, выпьем…

Оцепенев, я наблюдал за тем, как он, смахнувши мои пожитки с крышки на пыльный ковер, извлекает из саркофага… Нет, не кувшин и не бурдюк – непочатую бутылку водки «Степан Разин» с поясным портретом на красно-синей этикетке. Стало быть, Ефремка Нехорошев не одно только молоко ему поставлял… С юморком, однако, пацаненок. Нарочно ведь такую выбрал!

Два граненых наркомовских стаканчика, появившиеся на розоватый неверный полусвет костерка вслед за поллитрой, явно не были куплены, но скорее всего позаимствованы неугомонным мальцом из какой-нибудь матриной захоронки.

Закуски хозяин не выставил, что, впрочем, вполне естественно: зачем бессмертному закуска? Выпивка – дело другое.

По первой приняли, не чокаясь.

– Не удержал… уронил… – приблизив ко мне громадное лицо, зашептал страшный мой собеседник (теперь уже и собутыльник). – Хотел пымать… а тут-то она из волны личико свое возьми да высуни… напоследок…

– И что?.. – просипел я, предчувствуя уже нечто ужасное.

– А личико-то – не то… Белесое, светлоглазое… Настя!

– Быть того не может! – ахнул я.

– Может! – угрюмо приговорил он. Помолчал и добавил со страхом: – Вот таперича и думаю: а ну как всю жизню-то я одну и ту же топил?..

– Полагаете, не утонула она тогда?

Зловещий его шепот гулко отдавался в опустевшей пещерке:

– Не… Таку не утопишь… Не простила – и давай в других перекидываться. Лишь бы жилы тянуть… То Машей представится, то Мариной… То, вишь, княжной…

– И Афросиньей тоже?

– Афросиньей – нет. В Афросинью ей нипочем не обернуться. Та жалкая¹¹ была, добрая, зла на меня не держала… За то, видать, она ее в пролубь-то и сунула… Чаво мыргаешь? Наливай давай… дачник!

Я подчинился. Приняли по второй.

– До сих пор не отпушшаеть… – таинственно сообщил он, отерев усы и бороду. Озабоченно оглянулся на дыру входа, где кромешная чернота майской ночи успела смениться серой предутренней мглой. – Светаеть… Ну, значит, сам шшас увидишь…

Я оглянулся. И то ли почудилось мне, то ли не почудилось, но пепельный полумрак заклубился, замерцал, будто и впрямь собираясь слепиться в Настину стень. Возможно, и слепился бы, однако в следующий миг снаружи послышался приглушенный нарастающий грохот, словно в нашем направлении шла по тряской дороге колонна разболтанных до дребезга грузовиков.

Это возвращались с ночной прогулки бочки с золотом.

Голубовато-серая полумгла вздрогнула, и недолепленная стень исчезла.

Недовольно крякнув, Степан Тимофеевич завинтил крышечку, хмуро глянул, сколько еще осталось в бутылке, и, забрав у меня порожний стаканчик, двинулся к сундуку.

– Шубейку-то скинь, – ворчливо повелел он, не оборачиваясь. – Подарил бы, да не могу – заветная…

Я вылез из затхлых мехов и помог уложить шубу поверх прочего платья. Тяжкая крышка со стуком легла на место.

– Ну так ты… энто… Клад берешь али как?

Грохот снаружи придвинулся вплотную, и я на всякий случай отступил к стене, чтобы цепью по ногам не хлобыстнуло.

– Знаете… – откашлявшись, сказал я. – Может, я лучше, как Ефремка, приходить к вам буду?

Былинные плечищи затряслись от сдавленного смеха. Распотешила его, видать, моя просьба.

– Колдовству, что ли, учиться?

– Да нет… Просто поговорить…

– Энто ежели Бог позволит, – уклончиво молвил он, помрачнев.

– А может и не позволить?

– А то!..

Эпилог

Обидно, однако наша с ним беседа прервалась, я считаю, на самом интересном моменте. Очень бы хотелось, к примеру, выспросить подробнее о причинах столь долгой, на триста с лишним лет затянувшейся мести. То ли неистовая Настя так и не смогла простить новому своему жениху саму попытку утопления, то ли Стенькина вина была куда серьезнее, нежели ему представлялось: духовный наследник Волкодира, немыслимой силы колдун – он, вместо того чтобы противостоять прогрессу (рушить учуги, топить царства, хранить родные просторы от появления на них самолеток и самоплавок), ударился в столь милые народному сердцу пьянку, разбой и разврат.

Хотя одно другому не помеха – скорее подмога. Да, разбойничал, развратничал, но ведь при всем при том – рушил, топил, хранил! Ну не вышло, ну что ж тут делать? Однако Насте-то этого не растолкуешь – баба… Хотела, видать, большего.

И все же триста лет! Помыслить страшно. Уж на что змеи были Стенькой разобижены – и тем его терзать надоело…

Особенно досадно, что не догадался я спросить о сроках второго пришествия. А ведь сколько легенд об этом сложено! «Придет, непременно придет и станет по рукам разбирать… Ему нельзя не прийти! Ох, тяжкие настанут времена. Не дай, Господи, всякому доброму крещеному человеку дожить до той поры, как опять придет Стенька…» Боюсь, однако, что насчет точной даты своего возвращения в мир Степан Тимофеевич и сам не шибко был осведомлен, раз выпытывал у меня, не слышно ли чего об Антихристе…

Много, много еще о чем мы с ним тогда не договорили, но приближался рассвет, а согласно одному из преданий, если кто задержится в зачарованной пещерке до третьих петухов, так в ней навеки и останется. Подобная перспектива меня, сами понимаете, не прельщала. Петухи, правда, еще не кричали ни разу (да и откуда бы им там взяться!), но бочки-то с золотом уже вернулись.

Пора было и честь знать.

И что-то стало мне, знаете, опять жутковато. Неловко вспомнить, но прощался я со Степаном Тимофеевичем суетливо, а то и подобострастно: пропятился с кивками и полупоклонами до самого выхода, а повернувшись, ощутил голой спиной прощальный теплый поцелуй костерка и приостановился в сомнении. Ну с шубой – ладно, шуба – заветная, за нее вон с астраханского воеводы шкуру содрали заживо, но может, зипунишко какой попросить?..

Нет, не стоит. Наконец решился и ступил в зябкую утреннюю полумглу – примерно с тем же содроганием, с каким погружался вчера в майскую холодрыгу ночного ерика. Я и вправду не знал, прервется сейчас мое умопомрачение или же продолжится, как ни в чем не бывало. Шагнул – и сразу был ошеломлен ослепительным солнечным светом. Снаружи-то, оказывается, дело давно уже шло к полудню.

Вроде многих чудес насмотрелся за ночь – так тут еще и это…

Плотно зажмурился, а разъяв веки, словно бы проснулся разом. Именно словно бы, потому что никто не просыпается в стоячем положении с влажноватой одежкой в руках. Ну, разве лунатики, но я-то точно не из их числа, поскольку, вернувшись в город, проверился-таки у дружка-психиатра на всех его орудиях пытки. Он даже лампой мне в глаза мигал. Хорошо еще, удержался я и не рассказал о том, что со мной стряслось на самом деле. А так был признан вполне вменяемым.

Обернулся, ожидая увидеть все тот же бугор, но уже без каких-либо признаков входа, однако за спиной обнаружился штакетник, а за ним домик – тот самый, что растворился вчера в лунном мареве, когда мы шли со Стенькой в неизвестном направлении от порушенных мною учугов.

– Да вот же он!

Со стороны ерика ко мне бежал мой дачный приятель, от которого я тогда и возвращался вброд, хватаясь за тростниковую плотинку.

– Ты где был? Там тебя уже с баграми ищут, полиция понаехала… Меня в свидетели загребли!

– С чего это вдруг?

От возмущения он даже отшатнулся.

– Как чего?! Как чего?.. На трое суток пропал!

На трое суток?.. У меня перехватило дыхание.

– Вчера хватились, – продолжал он взахлеб, – дача настежь, на ерике котцы поломаны! Ясно же – утонул по пьянке!..

– Жене… сообщили?.. – выдавил я, холодея.

– Пробовали! Нет ее нигде! И телефон не отвечает!

Ну слава богу! Она же в Питере сейчас – наверняка новую симку поставила…

– Какое сегодня число?

– Ну ты даешь!.. – Он покрутил головой, потом подсунулся поближе и с интересом заглянул в глаза. – А-а… У бабы, что ль, какой зависал?

Да-да, конечно… У бабы… Завис, а потом утопил…

Напряжение спало, а в следующий миг на меня нахлынула та радость, которую обычно именуют пьянящей. Три дня и три ночи? Так это мне, считай, повезло! Цыганское счастье! Могло ведь оказаться и тридцать три… и триста тридцать три… Хорошо бы в следующий раз учесть…

Хотя когда он теперь выпадет, следующий раз?

И поди еще найди тот курганчик с пещеркой…

Вот что надо будет сделать – сходить в Красный Стрежень и расспросить, где живут Нехорошевы… те, что коровенок держат… А уж с Ефремкой-то я как-нибудь договорюсь…

– Тут он, тут!.. – вопил кому-то тем временем мой приятель. – Отбой, нашелся!.. Пошли! – дернул он меня за локоть.

И пошел я за ним в сторону ерика – навстречу полицейскому протоколу, расспросам, объяснениям, неизбежному сбивчивому вранью и прочим мелким бытовым неприятностям.

2019–2021 Волгоград

Андроиды срама не имут

Глава 1. Карина

Не следовало мне, конечно, покидать свое логово до сумерек, но, как говорится, дураком родился – дураком помрешь. Понадеялся, что никто не узнает в грязноватом небритом бродяжке Володьку Турухина. Можно подумать, только у них и забот, что шастать по окраинам и всматриваться: не Володька ли это бредет Турухин, обувший нас на… Кстати, на сколько? Мне ведь теперь, как мертвому, все равно. Вешай на меня хоть миллион, хоть миллиард…

Кроме того, неизвестно еще, кто опаснее: Толиковы кредиторы или Врангель с его перочинным ножиком, которым он мне обещал перепилить ночью горло, если еще раз увидит в подвале. Возможно, брал на испуг. А возможно и нет – он же псих. Чуть выпьет – принимается орать о чести белого офицерства. Белогвардеец! Лебединый стан… Его менты и те сторонкой обходят – мочой разит за версту. Последнюю ночь заснуть я так и не смог. При мысли, что этот ублюдок подкрадется и в самом деле зарежет, становилось противно и страшно.

Даже бомжа из меня порядочного не вышло. Интересно, как называется следующая степень падения? Покойник? Да, видимо.

Кстати, чем не выход? Лечь на асфальт и помереть. И никаких тебе проблем… Только ведь не помрешь. Дурак-то ты дурак, а со здоровьем все в порядке. Как и свойственно большинству дураков. Иначе не пережить бы нам с тобой, Володька, этих полутора недель марта, больше похожего на февраль.

Господи, мысленно скулил я, бредя по вымощенному новенькой плиткой тротуару, ну что мне стоило тогда сказать твердое «нет»? Не поеду! Ничего никому передавать не буду! Задолжал – сам и возвращай! Крепко, видать, запутался шурин, если свояка пришлось подставить… А Танька – сука. «Как ты мог?!» Да никак я не мог! Надо же: мужу не поверила, брату поверила… А то он раньше ничего подобного не откалывал!..

На стене дома бросала вызов неизвестно кому художественно выполненная надпись: «Я тоже робот».

И ты тоже, да?..

Надпись расплылась, и я обнаружил, что глаза у меня на мокром месте. Очень было жаль себя. А тут еще апрель. На каштанах покачиваются какие-то светло-зеленые кочанчики: то ли почки, то ли будущие свечки. Теплынь. Заскорузлое чужое пальтишко и вязаную лыжную шапочку (теплую куртку с капюшоном у меня увели на третий день) я сбросил на урну в скверике. Поступок сумасшедшего человека. Ночью пожалею, но будет поздно.

Выбравшись на проспект, чего тоже, видимо, делать не следовало, и пройдя уже квартала два, обратил внимание, что вровень со мной, не обгоняя и не отставая, движется черная легковая машина с темными зеркальными стеклами. Марка… А черт ее разберет! Какая-нибудь иностранная. Ничего в них не понимаю и вообще ненавижу. Не зря же пишут, что в авариях больше гибнет людей, чем от бомбежек. Да и положено мне их ненавидеть – в силу своего нынешнего социального статуса.

От греха подальше свернул в переулок. Машина свернула следом. Остановился. Машина тоже остановилась – глянцевая, слепая, неотвратимая, как судьба.

«Так…» – беспомощно подумалось мне.

Мыслей об избавительнице-смерти – будто и не бывало. Нестерпимо захотелось жить. А бежать некуда. Ни подъезда нигде, ни арки.

Слабенько теплилась одна-единственная надежда, что это все-таки совпадение. Задействовать ради моей скромной персоны столь крутую тачку? Куда логичнее было прислать обшарпанную колымагу с двумя мордоворотами и багажником потеснее…

Минутку! А откуда бы они узнали, где я сейчас нахожусь? Об этом даже Танька не знает!

Да, тогда все увязывается. Ехали по своим делам – и вдруг, глядь, ковыляет по тротуару тот самый поганец. Как кстати!

Тем временем боковое стекло чуть приспустилось – ровно настолько, чтобы я мог услышать приказ.

– Садитесь, – прозвучало оттуда.

Обращались ко мне. Больше не к кому. До ближайшего прохожего – шагов двадцать… Но почему на «вы»? Издеваются?..

Вот и все. Вот и кончилась твоя извилистая, бессмысленная жизнь, милый мой и единственный Володенька Турухин.

Обреченно поплелся к задней дверце. Ну и как теперь со мной поступят? Взять с меня нечего… Продадут в рабство? Расчленят на органы? Забьют до смерти колами? Нет. Колами – дурной тон… Бейсбольными битами.

Не сразу разобравшись с хитро устроенной ручкой, точнее – с ее отсутствием, открыл, со страхом заглянул внутрь – и ничего не понял. За рулем восседала незнакомая надменная дама, а больше никого в салоне не было.

– Добрый день, – произнесла она звучным контральто, причем слово «день» отдалось подобно удару колокола.

– Д-добрый… – с запинкой отозвался я.

– Сядьте и закройте дверцу.

Наверное, следовало кинуться наутек. До первой подворотни, а дальше ищи-свищи. Но я подчинился. Опять. Как всегда. Опасливо, бочком (еще испачкаешь, не дай бог) устроился на краешке заднего сиденья, послушно закрыл дверцу, и навороченная тачка тронулась. За тонированными стеклами поплыл смуглый апрель.

– Простите… – просипел я.

– За что? – равнодушно осведомилась автовладелица.

– Н-ну… – Я замолчал.

А не сошел ли я, братцы мои, с ума? Кстати, весьма правдоподобное объяснение. Неуравновешенная психика, стрессовая ситуация – вот и вообразил себе миллионершу, влюбившуюся с первого взгляда в прохожего люмпен-пролетария. В зеркальце отражалось ее брюзгливое холеное лицо. Холодноглазое, поджатогубое. Мог бы и кого посимпатичнее вообразить, помоложе…

– Представьтесь, будьте добры, – сказала она.

– Турухин Владимир Сергеевич, – хрипло отрапортовал я. Как на допросе. Потом ужаснулся: ну не придурок ли? Мог бы ведь и по-другому назваться…

– Паспорт при вас?

– Вот… – Терять уже было нечего. Достал сложенный вчетверо пластиковый пакет. Зачем-то извлек документ, открыл, протянул.

– Нет, пока оставьте у себя, – благосклонно разрешила она, бросив быстрый взгляд на фотографию. – Чем занимаетесь, Владимир Сергеевич?

Я отважился на горькую ухмылку.

– Бомжую…

– Давно?

– Вторую неделю…

– Что-то вы легко одеты для бомжа, – заметила она. – Ни куртейки, ни пальтеца…

Ишь, как чешет! «Куртейки», «пальтеца»… С этакой, знаете, барственной снисходительностью.

– Было пальто, – нехотя признался я. – В парке оставил…

– Такое пальто, что даже уже и не грело?

– Грело… Грязное просто, рваное… Ну и оставил.

– Любопытно. А в бомжи-то вы как угодили, Владимир Сергеевич?

– Подставили…

– Каким образом?

– Н-ну… – Я несколько растерялся. – Брат жены попросил отвезти долг…

– По-родственному?

– Д-да… По-моему, он с ними просто боялся встречаться…

Меня самого удивляло, с какой откровенностью я все это ей выкладываю. В подвале-то – молчал… Как же тебя, Володенька, оказывается, легко расколоть! Одна роскошная тачка, одна интеллигентная дама, один вежливый сочувственно заданный вопрос – и ты уже растаял.

– Отважный вы человек…

– Нет, – сказал я. – Не отважный. Я их тоже испугался, как увидел…

– Та-ак… Дальше?..

– Вскрыли они пакет, а там то ли мало денег было, то ли вообще не было… Стали угрожать. Ну и я, словом… убежал…

– Сразу в бомжи?

– Н-нет… Сначала к Таньке.

– Танька – это жена?

– Да…

– Почему не к друзьям?

Ничего себе вопросец! Я запнулся. Почему не к друзьям?.. Да наверное, по причине отсутствия таковых…

– Понятно, – сказала дама. – И что жена?

– В истерике. Оказывается, Толик… Ну, шурин… Словом, он ей позвонил и сказал, что это я его подставил…

– Вы – его?

– Да.

– И как он все это потом объяснил?

– Никак. Потом он исчез. По-моему, даже раньше меня…

– Почему не обратились в полицию?

– Они сказали, что у них в полиции все схвачено…

Я говорил, а сам пытался уразуметь, куда же это мы, собственно, едем. Такое впечатление, что никуда: чертили неторопливые причудливые петли вокруг бывшего заводского Дворца культуры – ныне Дома юстиции.

– Расскажите о себе подробнее…

– Зачем?

Ответа не последовало. Делать нечего, облизнул губы и снова принялся излагать. С пятого на десятое. Выпускник педуниверситета. По специальности не работал. Сначала в одном офисе прозябал, потом в другом, в третьем. Пока не угодил в дурацкую эту историю.

– Кому задолжал ваш шурин?

– Не знаю. С виду быки какие-то. Криминалитет…

– Долг – большой?

– Н-ну… тысяч триста… – сказанул я наугад.

Сумма была воспринята с полным безразличием. Возможно, показалась смехотворно малой.

– Курите?

– Н-нет, спасибо…

– Курили?

– Да, но… бросил. Года два назад. А к чему все это?

Такое впечатление, что вопроса моего она не расслышала.

– И жена вас не ищет?

– Вряд ли. Брата, может быть, ищет… Он у них в семье младший. Любимчик… Тем более с Танькой мы в разводе…

Высоко нарисованная бровь (я видел это в зеркальце) дрогнула. Впервые. Кажется, дама была слегка позабавлена моим ответом.

– Когда ж это вы успели?

– Полтора года назад… Потом опять сошлись. Хотели снова расписаться, но все как-то вот…

– Высокие отношения… – пробормотала она. Краешек рта изогнулся в неком подобии улыбки. – Особые приметы?

– Чьи? – не понял я.

– Ваши. Шрамы, татуировки, дырки от пирсинга…

– Нету.

– Под следствием были?

– Ни разу…

О чем она спросит еще? Страдаю ли я эпилепсией? Что думаю о роботах-андроидах?

Ни о чем не спросила. Ни с того ни с сего заложила крутой поворот и дала по газам. Блуждание по окрестностям бывшего Дворца культуры кончилось – мы явно куда-то направлялись. Похоже, решение о моей дальнейшей судьбе было принято.

– Можете звать меня Кариной Аркадьевной, – милостиво позволила она.

– Куда вы меня везете?

– К себе.

– Зачем?

– Будете сторожить мою дачу. Если вы, конечно, не против. Если против, могу высадить прямо сейчас.

* * *

Сторожить дачу? Извините, не верю. Кто же так нанимает сторожа? Она что, никому другому столь серьезного дела поручить не могла? За каким лешим нужно было самой колесить по городу, высматривая подходящую, на ее взгляд, кандидатуру? Нет, я понимаю, у каждого своя придурь, но всему же есть предел. И несолидно, и…

Пока я судорожно размышлял в таком духе, путешествие наше кончилось. Приехали.

Особнячок был невелик, но крут. Крутехонек. Достаточно сказать, что фасад его состоял из диких камней, притертых друг к другу вплотную. Бумажки не просунешь. Раньше такую кладку могли себе позволить только древние инки. Потому что использовали рабский труд.

Уж не это ли архитектурное сооружение она именует дачей? Да нет, вряд ли – мы же в черте города.

Узорчатые железные ворота художественной ковки, подчиняясь нажиму кнопочки на пульте, разъехались в стороны сами. Точно так же сама поднялась и металлическая шторка гаража. Автомобиль скатился по бетонному пандусу в полуподвал, тускло вспыхнули матовые лампы.

Мы вышли из машины и посмотрели друг на друга. Она – оценивающе, я – ошалело. Благодетельница моя оказалась рослой особой лет пятидесяти, осанистой, одетой с вызывающей скромностью, иными словами, очень дорого. Этакая стареющая фотомодель, спортивная, подсохшая, почти пергаментная. Рядом с ней я особенно остро ощутил себя невзрачным замухрышкой в отрепьях. Хорошо хоть пальто и вязаную шапку со всеми их дырами в сквере оставил.

– Пойдемте, – велела загадочная Карина Аркадьевна и направилась к винтовой лестнице, ведущей из гаража на первый этаж. Я подчинился.

– Ванная – там, – указала она. – Прикид свой будьте добры отправить в мусорный бак… Халаты – в шкафу. Приведете себя в порядок – поднимайтесь в гостиную…

Ой не сторож ей, братцы, нужен, ой не сторож… Во что же это мы с тобой, Володенька Турухин, опять вдряпались? И главное – выложил ей все как на духу! Кто тебя за язык тянул?

Веселенький выбор: перочинный ножик Врангеля или зловещая пергаментная матрона с непонятными и, возможно, садистскими поползновениями… Вряд ли она связана с Толиковыми кредиторами, но, как ни крути, все ее предыдущие вопросы сводились к одному: будут ли меня в случае чего искать? Только вот насчет курева не совсем понятно… Курево-то здесь при чем?

Такое ощущение, что, кроме нас двоих, в особнячке ни души. Смелая дама. Подобрать в переулке одичавшего самца – свихнуться можно! Да я бы уже в машине мог ее грабануть и изнасиловать – в порядке классовой борьбы… А держится самоуверенно – похоже, вообще ничего не боится. Должно быть, особнячок поставлен на охрану, сигнализация кругом. Да и оружие, наверное, под рукой…

Я отчетливо обонял запах бесплатного сыра и хорошо помнил, чем это чревато. Сиживал в мышеловке, сиживал…

Стоило, однако, очутиться в ванной, все мои сомнения и страхи сменились ликующей бесшабашностью. Да за такую ванну пусть хоть к стенке приковывает, хоть хлыстом стегает! Я и раньше-то ничего подобного этакой роскоши в глаза не видел – даже во дни относительного благополучия. А уж последний месяц… Лучше не вспоминать: мылся почленно холодной водой из-под крана – и то не каждый день…

Когда десять-пятнадцать минут спустя (и дольше бы блаженствовал, да неловко), чистый, выбритый, благоухающий, ничем уже не напоминая подобранного в переулке бродяжку, я в махровом халате и мохнатых шлепанцах взошел в сумрачную гостиную с задернутыми шторами, Карина Аркадьевна ждала меня в кресле возле стеклянного стола, на коем располагались темная коренастая бутыль квадратного сечения, два фужера и какая-то снедь. Жратва! Боже мой, жратва! Второе кресло стояло напротив.

Я думал, мне предложат присесть, и, как водится, ошибся.

– Снимите халат, – предложила она.

Я обомлел. Стало быть, все-таки… А мы с тобой, оказывается, Володенька, даже в затрапезном виде способны произвести впечатление! Хотя бы на зрелых дам… Я был приятно поражен и, как следствие, резко поглупел. Пропади оно все пропадом! В любовники – так в любовники… Кстати, под халатом у меня не было ничего. Прикид сгинул в мусорнике, а мужского нижнего белья в шкафу не обнаружилось.

Не то чтобы меня до безумия возбуждала ее изможденная диетой и тренажерами плоть, или там хотелось отомстить Таньке, однако мысль о сексе на чистых сухих простынях – опьянила. Даже голод прошел. Отважно сорвав махровый халат, я бросил его на спинку кресла, после чего был поражен снова – на этот раз весьма неприятно.

Среди прочего на толстой стеклянной столешнице возлежал электрошокер. Странно, что я заметил его только сейчас.

Сами понимаете, стало как-то сразу не до секса.

– Повернитесь, – с интонациями врача призывной комиссии велела Карина Аркадьевна. – Поднимите руки. Еще раз повернитесь. Еще раз… Можете одеться.

Рукава халата были вывернуты, поэтому я сначала надел его наизнанку. Пришлось переоблачаться.

– Действительно, ни единой особой приметы, – задумчиво молвила она. – Да вы присаживайтесь, Владимир Сергеевич, чего стоять? Ну, с татушками понятно. А как же вы от шрамов-то убереглись?

– Как-то вот уберегся… – сипло сказал я, присаживаясь.

– Приступайте… – Она указала глазами на коренастую бутылку темного стекла.

Я освободил горлышко от пластика, вынул тихо пискнувшую пробку и отмерил в каждый фужер граммов по сорок.

– Вы всегда по стольку разливаете?

Почему-то меня подкупил этот ее вопрос. Уж больно попросту он был задан. С интимной, я бы сказал, теплотой. Мне стало вдруг легко и просто с Кариной Аркадьевной. Помани мизинчиком – ей-богу, пошел бы за ней в альков. Несмотря на электрошокер.

– Да я уж забыл, когда в последний раз разливал… – смущенно признался я. – В подвале мне таких ответственных дел не доверяли. Да и вообще сторонились…

– Верю, – сказала она. – Но мне кажется, вы и до подвала были белой вороной. Откуда в вас эта старомодность, Володя? Вы довольно молоды…

– Воспитание… – с неохотой ответил я.

– Тогда за встречу.

Мы пригубили напиток, оказавшийся ликером «Куантро». Дорогущее, помнится, пойло…

– Почему не залпом? – поинтересовалась она.

– А надо?

– Н-ну… все-таки полторы недели без спиртного…

– Что ж полторы… Могу и больше.

Деликатно взял грушу и, не устояв, слопал целиком. Окончательно утратил стыд и взял вторую.

Благодетельница моя покачивала фужер, задумчиво разглядывая поверхность прозрачного маслянистого напитка, словно проверяя, в любом ли положении она параллельна земле.

– Кажется, вы мне подходите, Владимир Сергеевич, – сообщила наконец Карина Аркадьевна.

Глава 2. Дача

Вы не поверите, но она действительно отвезла меня утром на дачу. Всего ожидал: появления этих жутких братков, которым я вручал пакет, ритуального убийства, где мне, конечно же, предназначалась высокая роль жертвы, известия о том, что я потомок древнего рода и единственный наследник, но дача…

Странная история. Режьте меня, жгите меня – странная. Изложить вкратце – вроде концы с концами сходятся: подобрали, наняли сторожем… А вникнешь в подробности – бред! Это, знаете, как брачок в фильме: сбирается на экране Вещий Олег отмстить неразумным хазарам, а у тебя словно соринка в глазу. Смотришь – вранье! С дружиной своей, в цареградской броне… Все равно вранье! Потом приглядишься, а вдалеке за княжьим плечом крохотный пассажирский лайнер на посадку заходит.

То же самое чувство.

Предыдущую ночь я провел в уютной, хотя и тесноватой спаленке, снабженной отдельным санузлом, что не должно вызывать удивления, поскольку дверь Карина Аркадьевна заперла снаружи. Но это как раз объяснимо – нормальные меры предосторожности: во-первых, чтобы не сбежал, во-вторых, чтобы ночью не пришел домогаться. А вот дача…

Дача меня поразила больше всего. Я-то предполагал увидеть нечто подобное тому же особнячку: высокий полет архитектурной мысли, ландшафтный дизайн, а увидел одноэтажную кирпичную коробчонку под замшелым шифером, кое-где даже дырявым. Дверь – железная, ставни – тоже. И то и другое слегка уже тронуто ржавчиной, однако выглядит поновее стен и крыши.

Располагалось имение у черта на куличках – добирались на внедорожнике. Всего там насчитывалось участков восемь, но этот был самый запущенный. Просто кусок степи, огороженный где штакетником, где врытыми и прикрученными друг к другу проволокой кроватными грядушками. Естественно, ни клумб, ни грядок – прошлогодний бурьян, весенняя травка и безнадежно засохшие плодовые деревья. Цвела одна абрикосина, и то не вся.

– Вы убеждены, что это надо охранять? – спросил я в замешательстве.

На мне, кстати, были джинсовый костюм, рубашка, свитерок, высокие ботинки со шнуровкой на крючках. Не шибко дорогое, но все новенькое, все с бирками. Можно подумать, Карина Аркадьевна заранее знала размеры моей одежды и обуви.

– Убеждена, что не надо, – сказала она, и мы прошли за штакетник, скорее отведя, нежели отворив, болтавшуюся на одной верхней петле калитку.

– А-а… зачем же тогда? – недоумевал я, следуя за хозяйкой по ведущей к дому узкой кирпичной дорожке, застеленной местами обрывками ветхого линолеума.

– Хотите обратно в подвал? – усмехнулась она.

– Пожалуй… нет.

– Вот и я так думаю. А здесь у вас какая-никакая крыша над головой…

Вот оно что! Благотворительность. Всего-навсего благотворительность. Увидела, пожалела, решила оказать покровительство.

Честно говоря, это был наиболее безопасный и выгодный для меня вариант даже в том случае, если платить сторожу не станут. И все же каково разочарование!

Клочок земли перед домом кто-то уже явно пытался окультурить, но то ли ему не хватило на это сил, то ли времени. Интересно, кто? Мой предшественник? Подобранный, пригретый… Любопытно, какова была его дальнейшая судьба. Тут же вспомнилась запирающаяся снаружи спаленка с пристроенным санузлом… Вряд ли ее спроектировали, предвидя, что в один прекрасный день Карина Аркадьевна углядит на обочине отчаявшегося Володеньку Турухина… Должно быть, помещеньице многоразового использования.

Мы отперли железную дверь, включили пустой холодильник, после чего я был послан в джип за продуктами.

– Обживайтесь, Владимир Сергеевич, обустраивайтесь… – пожелала напоследок любезнейшая Карина Аркадьевна. – Через недельку заеду, завезу харчей…

– Только охранять, или?..

– Это уж как вашей душе угодно, – отозвалась она и отбыла восвояси.

Я остался один.

* * *

Велено обустраиваться – будем обустраиваться. Изнутри новое мое жилище имело форму глубокого длинного ящика с дверью в торце и двумя окошками слева. Под одним окном – голый стол, под другим – газовая плитка с баллоном. У противоположной стены – железная койка, в дальнем правом углу – старый платяной шкаф. Про холодильник я уже упоминал. Все. Ах да, еще рукомойник у входа. Телевизора нет.

Присел на койку, задумался.

Ну, допустим, благотворительность… Тогда как прикажете понимать допрос в машине, медосмотр в особняке? Совместное распитие с будущим дачным сторожем дорогого ликера… Что это было?

Я вышел из дому – и недоумение мое усилилось. Особняк и дача совершенно не сочетались. Ну не могли они принадлежать одному и тому же владельцу… Отомкнул сарайчик, вдохнул запах плесени, поглядел на вспучившийся дощатый пол, на сваленный в углу садовый инвентарь, замкнул снова. В туалет и душ заглядывать не стал. Оба шедевра народного деревянного зодчества почернели от дождей и обрели заметный крен. Словно бы отшатнулись в ужасе друг от друга.

Да, охрану таких объектов абы кому не поручишь. Доверить их можно только бывшему офисному работнику без вредных привычек: некурящему, не пьющему залпом, несколько старомодному и – первое условие – без особых примет.

Что-то тут не так, что-то тут, братцы, не так… С брачком действительность, как тот фильмец, где над кольчужным плечом князя лайнер на посадку заходит…

Или я уже стал пуганой вороной, что куста боится?

Раньше надо было пугаться! Полторы недели назад, когда пакет принял от Толика…

Выбрался за калитку, побродил по округе и вскоре убедился, что охранять здесь не только нечего, но и не от кого. Степь да степь. Пруд с обрывистыми краями – видимо, искусственный. Цепочка хилых столбов, ныряя по ложбинам, уходит куда-то в никуда. Отвечай я за некий сильно секретный эксперимент, лучшего бы места для него не нашел. На грунтовой дороге следы от нашего (от нашего!) джипа – других оттисков не видать.

И нигде ни души. Возможно, ходил сюда раньше дребезжащий разболтанный автобусик, а потом маршрут отменили. Дачники распродали участки – ну и… Хорошо. Допустим, вложила она деньги в землю. Но это ж надо ума лишиться, чтобы в такую землю деньги вкладывать!

Вот я и думаю: а не убраться ли нам, Володенька, куда-нибудь в никуда? Подобру-поздорову. Вдоль линии электропередач, а? Пока не поздно… В том-то и штука, что поздно! Куда ты уберешься – без паспорта?

* * *

Наутро успокоился. Вышел ранехонько за калитку, а там солнце на краю степи алой юртой стоит. В лиловой дымке. Посмотрел я на него, посмотрел и почувствовал себя таджиком-гастарбайтером. Вспомнил вчерашнюю свою подозрительность – сам себе подивился. Ну сдвинулась баба под старость, бывает! Подавай ей не просто униженного и оскорбленного, а униженного, оскорбленного, покладистого и с высшим образованием… Конечно, дача не особняк, но ведь и не подвал в конце-то концов! Койка есть, одежка есть, продукты кончатся – завезет. Главное, что Врангеля нет, нарывучего и неблагоуханного, да и кредиторы Толиковы не достанут.

А что паспорт отобрала… Ну так все гастарбайтеры без паспортов живут. Ты-то чем лучше?

С такими вот мажорными мыслями я и начал обустраиваться и обживаться. Для начала откинул окованную жестью крышку посреди участка и обнаружил под ней неглубокий приямок с торчащей из грунта обсадной трубой. Скважина. Не иначе – дело рук прежних хозяев.

Насос, шланги, клапан и моток электропровода отыскались в сарае. Должно быть, Карина Аркадьевна покупала дачу с условием ничего не вывозить, оставить все как есть. Полдня ушло на сборку, прокачку, отладку. К полудню скважина заработала, и я принялся отпаивать изнемогающий от жажды абрикос.

Робот-андроид, с привычным унынием думал я. Просто робот, как и все офисные служащие. Роботом был, роботом остался. Велели сесть в машину – сел. Велели снять халат – снял. Велели передать пакет…

Да и чем, собственно говоря, наш житейский опыт отличается от компьютерной программы? Только тем, что грузится очень медленно и глючит чаще. А коли так, то вывод один: мы просто дефектные роботы. И не вздумайте вешать мне на уши лапшу относительно духовности или там глубокого внутреннего мира… Прикажут под угрозой увольнения пойти и проголосовать – пойдешь и проголосуешь. И где она, твоя духовность? Где он, твой внутренний мир?

А вот яблоню мне, пожалуй, не отлить. Сухая – аж звенит…

В подобных трудах и размышлениях я и провел неделю.

* * *

И был вечер, и было утро: день седьмой. Или шестой. Со счета я, честно говоря, сбился. Сотовым телефоном меня работодательница снабдить забыла. Зря! Не дай бог что стрясется – как сигнализировать? До ближайшего села, по ее словам, полтора часа ходьбы, и располагается оно вон за тем холмом, а до него тоже чапать и чапать… Хотя чему тут стрястись? Разве что концу света. Так об этом сигнализируй, не сигнализируй…

Часть изгороди, ту, что из кроватных грядушек, я сгоряча решил заменить плетнем. Угнетали они мое эстетическое восприятие. Почему бы мне, в самом деле, не поучиться плести плетень? Попробовал выкопать крайнюю железяку, понял, что не смогу. Уходящая в недра земли кроватная ржавая ножка, похоже, кончаться не собиралась. Похоже, проросла. Что ж, поступим проще: нельзя заменить – заслоним. Вполне в моем духе. Черт с ним с явлением, лишь бы в глаза не лезло…

1.Настя очевидно путает: себекозухия – действительно род крокодилов, но, во-первых, обитали они в Южной Америке, во-вторых, вымерли сорок миллионов лет назад, в-третьих, все были сухопутные.

2.Видимо, Рюрик.

3.Явный анахронизм, хотя следует отметить, что в легендах о гибели Ермака и Чапаева много общих черт.

4.Трудно сказать, какое море в данном случае имелось в виду: Балтийское или Черное.

5.Считается, что Каспийское море в ту пору звалось Хвалынским, но, видимо, Степан Тимофеевич за триста лет успел привыкнуть к новому его имени.

6.Обращение, несколько неожиданное для разбойников, но, во-первых, так сказал сам Степан Тимофеевич, а во-вторых, у Садовникова записано в точности то же самое.

7.Должно быть, Оренбург, в ту пору еще не основанный.

8.Местоположение неизвестно.

9.Не по понятиям.

10.Вниз головой (уст.)

11.Жалкая – милая, любимая (казач.)

Bepul matn qismi tugad.