Kitobni o'qish: «Литературные круассаны доктора Лены. Книга-утешение о силе, любви и надежде»

© Сатирова Е. Ф., текст, 2026

© Моисеева К. Е., художественное оформление, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«На самом деле мы не сразу понимаем, к чему были те испытания, что иногда «бьют» нас больно, наотмашь… И если мы будем учиться видеть жизнь, людей, события с добрым и чистым сердцем, красивыми и яркими, то они таковыми и будут даже в испытаниях и проблемах, которые так или иначе решатся. Гибкость и позитивное восприятие сделают нас счастливыми».

Доктор Лена

Елена Сатирова – жизнерадостный онколог, писатель и автор популярного блога «Доктор Лена». За 24 года практики она наблюдала перипетии сотен судеб, видела, как переворачиваются жизни, рушатся надежды, гаснет вера. Но она же был свидетельницей великих подвигов человеческого мужества, упорства, преданности и любви. Её книга – хроника таких свершений, рассказанная от лица той, кто ласково называет своих героев «мои Конкистадоры». Для доктора Лены – это не просто люди, которым она помогает. Это ее учителя. Они показывают, как сохранять достоинство, когда тело предает. Как любить сильнее, когда времени остается меньше. Как смеяться, когда хочется плакать. Как прощать. Как жить.

«Читается эта книга на одном дыхании. Для меня она о том, что жизнь после рака есть и во время рака – тоже есть. И эта жизнь точно может быть счастливой. Необъятная по количеству проживаемых эмоций книга. Я ревела почти на каждой странице, начиная с первого круассана.

Рекомендую к прочтению всем».

Ольга Савельева, писатель

Введение
Владелица виртуальной пекарни

Писать истории – это как печь круассаны. Ты долго готовишься, откладываешь, но идея не покидает твою голову. Она словно зреет, как тесто, и в один прекрасный момент рождается. И ты больше не имеешь к ней отношения. Никакого. Она родилась и зависла в пространстве, а ты идешь дальше. Если мне случается вдруг, через время, перечитать какой-нибудь из моих «литературных круассанов», я даже поверить не могу, что я это написала. Так удивительно становится, что я приложила руку к этим совершенно самостоятельным строкам. Не потому, что они какие-то особенные, талантливые или прекрасные, а просто потому, что их раньше не было, а теперь они есть и сложились в ожившую историю. Как картина из пазла издалека выглядит цельным произведением, так и здесь – буквы, слова, точки и запятые рождают смыслы, выводы, воспоминания, оживляя тех, кто остался в сердце навсегда.

Однажды, будучи в декретном отпуске, я узнала про литературный конкурс среди молодых мам на одном из сайтов. Ничего особенно. Пришли свой рассказ и жди реакции.

Я не знала, о чем написать. Белый лист в голове. Но он написался. Мой первый «литературный круассан» – история про мальчика, который рисовал настроение. И да, в этой истории было много меня, в том числе упоминалась и моя профессия, онколог, ведь это то, что являлось моей страстью. В декрете я скучала по работе и готовилась к ней вернуться. Тот рассказ занял первое место, и мне подарили приз – красивую записную книжку с вышитым золотом замысловатым узором.

Я не умею придумывать истории. Они все реальные, даже имена героев сохранены. С некоторыми из них мне удалось обсудить возможность их упоминания и получить согласие.

С некоторыми, ушедшими раньше, не удалось договориться, но я почему-то уверена, что они не стали бы возражать. Но я, конечно, сменила им имена и некоторые обстоятельства.

Я бы так хотела уметь сочинять, но увы. Хотя я все же нашла свою суперсилу.

Я умею быть благодарной и делать выводы. Поэтому, наверное, эти литературные этюды – отражение моей хрупкой душевной организации, которую воспитывали, учили, дополняли и дополняют мои главные герои. Мои Конкистадоры.

Когда мне пришла в голову идея вести познавательный блог онколога для пациентов в одной из популярных соцсетей, я резво приступила заполнять ленту полезной информацией. Я писала «онколикбезы» и разъясняла важные моменты, чего так не хватает нашим подопечным. Про побочные эффекты, про странные законы онкологии и терминологию. Но вдруг мне стало страшно. Это же так грустно – все время читать про рак, про болезнь, которая подарила столько страданий. И я решила разбавить их «литературными круассанами».

Я отчетливо представляла, как пациент или пациентка наливает себе чашечку кофе, добавляет из молочника сливки, которые расходятся красивыми витками, меняя цвет, осветляя, разбавляя радостью черный напиток. Берет в руки чашку и долго смотрит на клубы дымка, словно силится вдохнуть весь пряно-горький аромат этого замечательного субботнего утра. Перед ним или ней планшет или телефон. Он или она открывает текст «литературного круассана», глубоко, в предвкушении, вдыхает, поднимая плечи, и погружается в чтение. Некоторые истории кажутся слишком грустными, иногда мелодраматичными, возможно даже вызывают слезы, но оставляют послевкусие.

Эти маленькие кусочки жизни: эмоции, воспоминания, победы, поражения способны успокоить, подбодрить, дать возможность лучше узнать самого себя. Непростые истории помогут осознать собственное счастье, напомнят, как прекрасна и удивительна жизнь, не обесценивая пройденный путь и случившиеся невзгоды. А еще от этих «круассанов» не полнеют, что особенно приятно.

Возможно, кому-то эта книга покажется слишком личной, но у меня не было задачи удариться в вязкие воспоминания, лишь проявить то, почему я стала именно таким врачом, что за всей моей хрупкостью и уязвимостью есть много силы и смелости, которая иногда мне очень мешала и даже вредила, но ни одной минуты за все 23 года практики я не пожалела, что избрала эту дорогу. Однажды засомневавшись в желании стать онкологом, я зашла в храм, и мимо проходящий священник спросил меня, почему я плачу и не хочу ли я поговорить. И оказался это Владыка Лонгин. У него нашелся час времени для меня и слова поддержки, что сомневаться и искать – это нормально. Мы пили чай с черешневым вареньем в его кабинете с большими кожаными креслами и книгами, говорили, он вспоминал свои метания в отрочестве и сказал: «Если Господь привел тебя на этот путь и столкнул с этими людьми, значит все не случайно. Доверься ему. Это и есть твоя дорога!».

И я ступила на эти скрипучие половицы онкологического диспансера поступью растерянной Фике, я шла сквозь груды боли и страданий, книг и статей, толкаясь в толпе более продвинутых и умных, цепких и тщеславных коллег, ища свою дорогу. И всегда ощущала над собой бережное крыло ангела-хранителя, который успокаивал и шептал: «Ты справишься, пройдет, все так и должно быть, иди вперед, я – рядом».

Выбор

Я мечтала стать артисткой. Потом учителем. И писателем, конечно. Но это никак не укладывалось в схемы моих родителей, которые закончили педагогический институт в городе Измаиле. Я не очень вписывалась в их схему старшей из трех дочерей. Смешливая, излишне эмоциональная, непослушная авантюристка. Но отказаться от плана вырастить из меня приличного человека они не могли. Поэтому, когда я, растерянная, пришла к маме, филологу, с сочинением «кем я хочу стать» и высказала все свои идеи на этот счет, мама поняла, что надо действовать. Никакой демократии и свободы выбора. Мама подсунула мне статью из «Комсомолки» про каких-то замечательных хирургов, спасших жизнь человеку. Я вдохновилась и спросила: «А что нужно делать, чтобы стать врачом?». Мама выдохнула, удивилась, наверняка, что бой был выигран так легко. «Хорошо учиться, доченька! Напирать на биологию, химию и русский язык». И я начала напирать.

В следующий раз вопрос «так кем я хочу стать?» я задала себе на третьем курсе медицинского факультета университета. Стандартный кризис «третьего курса» студента-медика. Я тогда очень увлекалась хоровой музыкой, открыла в себе голос, страшно злилась на папу, который воспротивился маминому желанию отдать меня в музыкалку, ибо не обнаруживал во мне таланта или хотя бы музыкального слуха. Да, он ошибся. Слух и голос у меня были. А музыкального образования мне не хватает всю жизнь. За это расплатились мои дети, закрыв мой гештальт своими гитарой и флейтой. Но тогда, на третьем курсе я возомнила из себя певицу и подала документы в музучилище на классический вокал. Да, вот так дерзко, не обучаясь сольфеджио, не владея музыкальным инструментом. И у меня все отлично получалось, пока мне не сказали, что надо подавать документы, ибо все прослушивания я прошла. Подавать документы? Это же значит забрать их из медицинского! Закрыть навсегда эту страницу. И что же? Я больше не надену белый халат, никогда не войду в палату к больному? Не стану тем, кто помогает людям? Я снова обратилась к маме. Призналась ей, что тайно пыталась поступить в музучилище, что подумываю бросить медицину.

До сих пор благодарю мою мудрую маму за ее слова: «Решать тебе, доченька, только ты знаешь, что для тебя лучше, и какая твоя судьба. Выбери то, без чего ты не сможешь жить».

И я шла от телеграфа в то пустынное летнее воскресенье – домашнего телефона у меня не было, поэтому родителям в Измаил я звонила с центрального телеграфа. Я шла по парку, вдоль речки, пока не села на лавочку, замерев. И все думала, думала. Меня манила музыка, я была влюблена в свой голос, но я уже почувствовала, что такое мир врача, встретила потрясающих докторов, я восхищалась ими, той жертвенностью, тем рвением и горячностью, которую они вкладывали в свою работу. Мне нравилось быть причастной к этому. Я не понимала до конца, что я выбираю, какой будет мой путь, с какими трудностями я столкнусь, чему научит меня моя специальность, сколько шишек я набью, прежде чем почувствую уверенность в своих силах, и признаюсь себе, что я на своем месте. Но тогда я твердо и самостоятельно, возможно, впервые, сделала выбор, который определил мою жизнь. Музыка навсегда осталась частью меня, я жарко люблю ее, как слушатель, и я ей очень благодарна за людей, которые мне встретились благодаря ей, за силы, которые она мне дает, когда я выгораю или устаю от врачевания. Но я врач, и это навсегда.

Дунай в моей крови, и как я научилась мечтать

Самое прекрасное время из детства, которое я вспоминаю в мельчайших деталях, это лето в одиночестве. Измаил. Мне 13 лет, я лежу на раскладушке с тарелкой винограда на пузе. Он горячий, потому что я только сорвала его и окатила водой из-под крана. Ягоды круглые, светло-зеленые. Надкусываю, и упругая кожица лопается, а потом я пальчиками снимаю ее, оставляя сладкую рыхлую мякоть, сплевываю косточки на блюдце. И мне совершенно не лень это проделывать с каждой виноградиной. Мне так вкуснее.

Старые лохматые виноградные лозы сплелись над моей головой в беседку. Сквозь широкие мясистые листья солнце рисует узоры на брусчатке двора, который утром и вечером мы обязательно сбрызгивали водой для прохлады и чистоты. Так хотела мама.

Полдень. Солнце играет лучами с нашим лохматым и смешным псом, он виляет хвостом, но ленится бегать за лучиками и только иногда вскидывает лапу. Пес тяжело дышит, высунув язык, рядом полная миска воды, которую он за день расплескивает, купая в ней морду. Солнечные зайчики бегают по мне и по белому столу у летней кухни, где мы всегда ужинаем всей семьей летними вечерами.

На день мне всегда давали задания: собрать виноградные листья на долму и вишню с дерева на вареники, вынуть из ягод косточки, засыпать их сахаром, чтобы пустили сок, набить абрикосовых косточек, которыми мама фаршировала мясистые абрикосы с базара и варила из них удивительно вкусное варенье, подмести двор или сходить в магазин со списком продуктов. Я это делала быстро: либо в начале дня, либо оставляла на вечер, к приходу мамы, потому что большая часть летнего времени на каникулах принадлежала мне. Я включала кассету с любимой музыкой и танцевала во дворе, где никто меня не видел, и была самой собой – скидывала шлепки и танцевала под песни итальянской эстрады 80-х.

Большую часть дня я обычно читала очередную книгу из списка литературы на лето. Если честно, я читала все подряд, не только обязательные классические произведения. Рекомендации мамы, одноклассниц, библиотечные находки. Это было настолько упоительно, что мне стоило всегда огромных усилий отодрать себя от книги к приходу мамы с сестрами из детского сада.

Момент погружения в книгу у меня сложился еще тогда и неизменен по сей день. Трудно вначале: я вползаю, втискиваюсь, как в узкое бутылочное горлышко, в произведение. Бесконечно отвлекаюсь, теряю мысль, скучаю, перечитываю одну и ту же строчку, но нельзя сдаваться, потому что в один прекрасный момент что-то щелкает, ты летишь в кроличью нору, не понимая, что тебя ждет, но обратного пути нет, и ты отдаешься потоку, не замечаешь, как пролетает день за книгой, трудно прерваться, это мука. Ты живешь весь день в произведении, проигрываешь сюжеты, представляешь главных героев, мысленно достраиваешь историю или пытаешься предсказать, что будет дальше. Она влияет на твое настроение, поведение. И ты не можешь дождаться вечера, чтобы под одеялом с фонариком читать, пока не засекут. Наступает утро, мама отводит сестер в детский сад, дает мне задания на день. Папа, как всегда, в рейсе. Мы с книгой наедине, вот оно – счастье!

Иногда я садилась на велосипед и ехала к Дунаю. Устраивалась либо на лавке в тени огромного платана или ели, коих много росло на набережной, либо на теплом причале вечером, когда уже все лодки и катера устало засыпали. Закат постепенно таял на румынской стороне, и отроги Карпат голубыми треугольными зубцами погружались в вечернюю дымку. Помню однажды, как сидела на горячем понтоне, открыв низкие причальные дверцы из рабицы, передо мной быстрыми мутными водами тек Дунай, большой, глубокий. Я была погружена в очередной приключенческий роман настолько глубоко, что не заметила, как тихо катер почти причалил прямо к моей дверце. Чей-то низкий голос заставил меня очнуться: «Не меня ли ты ждешь, Ассоль?» – сказал моряк и громко расхохотался, очень довольный своей шуткой. Я так испугалась, что кубарем откатилась назад, ибо сидела, сложив ноги по-турецки. Я вскочила и, теряя шлепки, побежала к своему велосипеду, быстро прицепила книгу к багажнику, и умчала с причала. Я так быстро неслась домой тогда, что чуть не попала под грузовик, выехав на встречку, когда огибала большую лужу. Дома я не могла никак прийти в себя после всех этих событий, которые меня страшно напугали. Но самое удивительное, я понимала, что все еще находилась во власти зловещих приключений той книги – я словно была ее персонажем, которого загнали в угол.

Присутствие людей отвлекало и смущало меня, поэтому больше всего я любила читать дома, наедине с книгой. Именно тогда я научилась мечтать. Рисовать себе картинки, которые, если оглянуться на много лет назад, сейчас сбываются и порой даже лучшим образом, чем я могла тогда вообразить.

Правильно говорят: надо уметь мечтать дерзко, в деталях, искренне и истово веря в себя и мечту! Сейчас я понимаю, что раньше боялась мечтать о том, что сейчас сбылось и сбывается.

И это счастье – осознавать, что мечта сбылась, но оно, увы, быстротечно. Вы можете быть смелыми и счастливыми, только позвольте себе мечтать! Исполнение мечты – это как раз та самая интересная часть книги, которая увлекает, и ты не замечаешь, как пролетает день, месяц, год. Но книга заканчивается. Мечта исполняется. И становится немножко грустно. Но это не конец! Есть сладостное послевкусие… А потом рождаются новые мечты, и ты снова в игре, стремишься ее исполнить!

Моей мечтой было написать эту книгу. Я так долго боялась. Задавала себе вопросы: зачем это, кому это интересно, разве кто-то захочет читать чьи-то воспоминания, погружаться в историю совершенно обычного человека, который просто любит свое дело и пациентов, помнит о них и захотел записать их истории. Поэтому, для начала, я решила вам рассказать о себе. Как так случилось, что девочка, родившаяся «на краю земли», как мы тогда считали, в далеких бессарабских степях, выросшая на берегу Дуная, пропитанная тем воздухом, выращенная людьми, не имевшими никакого отношения к медицине, но с огромными добрыми сердцами, стала врачом, который пишет истории.

Часть 1
Конкистадоры

Олеся

Олеся Вячеславовна была известным литературным критиком в Москве. Но в онкоцентре она походила на булавочную головку на подушечке белошвейки. Такая же, как и все. Никому не известная и растерянная.

Рак она нашла у себя сама. Отмахнулась от него и еще полгода делала вид, что все нормально. Нет там в груди ничего такого… ну, плохого. Не смотрела на себя в зеркало ниже шеи.

Не видишь проблемы – значит, ее нет.

Но муж Борис как-то ночью вдруг сказал, прижав ее крепко к себе: «Лесь, у тебя на ночнушке кровь в области правой груди. Ты считаешь, это нормально? Завтра везу тебя к онкологу. Возражения не принимаются». Олеся тихо заплакала в объятиях мужа. Она была очень напугана. И долгие месяцы, зарываясь в работу и демонстрируя миру деланную веселость, все глубже погружалась в депрессию, как в зыбучие пески.

Благодаря Борису она на следующий день сидела у кабинета онколога и нервно ковыряла пальцами ногти. Боря взял ее руку и спокойно сжал. Глазами показал, что он рядом и ей нечего бояться. Осмотр прошел проще, чем она думала. Врач осмотрел. Не пугал и не ругал. Просто сказал: идите на пункцию, это не больно, просто укольчик. Объяснил, как добраться по витиеватым коридорам клиники до кабинетов УЗИ. Сразу всем все стало понятно: пора действовать, отбоялись, теперь уже нечего.

Слово «рак» прозвучало буднично и как бы между прочим. «Это хорошо, что рак – гормонозависимый», – сказал врач. «Начнем с химиотерапии, но после операции будет длительная поддержка в виде гормонов. Отдаленных метастазов нет, ну а то, что лимфоузлов в подмышке много не очень симпатичных, – это типично для люминального рака, когда он давнишний. Ну и облучим, естественно. Сканирование скелета еще сделаем. Не суть когда – сейчас или после операции. Даже если окажутся метастазы в костях, мы план менять не будем. Действуем так, словно их нет».

Олеся ничего не поняла, кроме того, что теперь помимо работы, мужа и собаки в ее жизнь надолго ворвался этот онколог.

Отчего-то после немного загадочного плана действий со многими неизвестными стало легче. Словно флажки, на дистанции замелькали слова «химиотерапия», «операция», «лучевая терапия», «гормоны». Не все было понятно, но Олеся поговорила с собой и договорилась: ты начинаешь лечиться – это хорошо, ты не умрешь завтра или в этом месяце – тоже хорошо, останешься без волос – интересный опыт, будешь жить без груди – не смертельно. И даже слово «метастазы», как-то вскользь прозвучавшее в речи доктора, не особенно впечатлило. Ничего ж не ясно. Так что, посмотрим… Борис очень поддерживал Олесю на протяжении всего периода лечения. Доктор-химиотерапевт попалась милая и сразу расположила к себе шутками и добрыми словами. И вообще все оказалось не так страшно, как она думала в начале. Кости оказались «чистыми», без метастазов. Опухоль отреагировала на операцию хорошо, но не так блестяще, как все надеялись. Олеся облучилась и снова вернулась к своей жизнерадостной докторше под наблюдение на гормонах. И теперь ее визиты в онкоцентр были редкими. Раз в 3–4 месяца показаться и поговорить с врачом про побочные эффекты от гормонов и о климаксе.

Климакс ворвался в жизнь Леси как чайник со свистком еще во время второй химии, обдав жаром и напугав. «Что со мной, доктор?! Это немыслимо! Этого всего не было и так раздражает!», – охала она, хлопая глазами и яростно жестикулируя. А доктор спокойно улыбнулась и заявила, что это именно он, климакс, буянит. Химия «выключила» яичники, наверное, насовсем, что, собственно, ничего удивительного в Лесины-то 49 лет, но хлопотно и непривычно, ничего не поделаешь, придется подстроиться. Назначила какие-то антидепрессанты, немало удивив этим. Где климакс, а где депрессия? Хотя в жар кидать, и правда, стало меньше. Оказалось, что связь очень даже есть, и тревог и нервов у Леси стало поменьше от этих лекарств. Так что жизнь постепенно обрела новые, довольно интересные очертания. И вообще, все, что не делается – все к лучшему.

На каждый новый курс химиотерапии Леся приходила к доктору в новой вязанной шапочке: то в виде ослика из «Винни – Пуха», то в виде рыбки с короной, то в виде панды, то в виде слоненка с хоботом.

Она была на ярмарке рукоделия и накупила себе всяких таких смешных шапок. А слоник был особенно хорош, его она приберегла напоследок – на финал своей «лысой» жизни. Врачи улыбались и потешались над Лесиной смелостью и непосредственностью. Она громко хохотала и рассказывала, что всегда была в плену каких-то стереотипов в одежде. Мол, положение обязывает. Но с болезнью поняла, что надо успеть посходить с ума немного, раскрепоститься и легче ко всему относиться.

«Как же это по-философски правильно и мудро», – подумала врач, провожая глазами высокую нескладную Олесю Вячеславовну с улыбкой во весь рот, красивыми большими зелеными глазами, в этом ее бохо-стиле, в балахонах и смешных вязаных шапочках. Все, кто видел Лесю, всегда улыбались, и ей это очень нравилось. Да, пусть они считают ее сумасшедшей. Она делала то, что хотела. По завершении лечения она больше никогда не носила этих шапок. Хранила их, вспоминала то время. Но больше никогда не пришлось, слава Богу.

Лесиной ремиссии в этом году исполнилось уже 10 лет. «С юбилеем, – сказал Борис жене, сворачивая к дачному поселку, – начинаем наш очередной Новый год без рака!».

Таня

Развод ворвался в жизнь Тани внезапно и смел на своем пути даже то, что не удалось раку.

Казалось бы, достаточным ударом судьбы был сам рак, борьбу с которым она начала еще в прошлом году.

После отпуска врать себе, что все в порядке, она уже не могла. Не в порядке. Опухоль она ощутила еще весной. Думала просто узелок, не страшно, пройдет. Даже на УЗИ сходила, правда, скорее для очистки совести, а не чтобы узнать наверняка.

В первом попавшемся платном медцентре у метро возле работы сидела тусклого вида девушка-администратор, надевшая дежурную улыбку при входе нового посетителя. Помещение было странное, темное, с какими-то нелогичными клубными подсветками синего цвета и рекламными постерами, с которых на Таню смотрели безликие актеры с отполированными фотошопом зубами и кожей.

– Здравствуйте, могу ли я сделать УЗИ груди?

– Добрый вечер, – ответила регистратор, – сейчас посмотрим расписание врача.

Поскольку никого из посетителей не было, Таня предположила, что врач-таки не загружен работой.

С заключением «фиброзно-кистозная мастопатия, узловая форма», она, успокоенная, вырулила от УЗИстки. Объяснять доктор ничего не стала. Только сказала дежурное: «Вам теперь надо к маммологу, наблюдаться».

В регистратуре сказали, что маммолог у них бывает по вторникам и четвергам. Таня стала мысленно просчитывать, как и с кем поменяться на работе, чтобы сгонять к маммологу, но зайдя в метро, в один миг стряхнула с себя эти мысли. «Потом, ближе ко вторнику подумаю», – сказала она себе.

Вторник наступил через 4 месяца. Только теперь Таня неслась к маммологу с совершенно неприличным для бледной Москвы турецким загаром и отчетливым страхом, что-то «там» все-таки не то. После отдыха она поняла, что проблема переместилась в подмышку, и тут уже не отмахнешься.

Маммолог, уставший доктор лет 50, ждал, пока она разденется за ширмой, параллельно опрашивая скучным глухим голосом: последний день месячных, гинекологи ставят диагнозы какие-нибудь, что со щитовидкой… Его холодные большие руки медленно по кругу трогали железу, одну, потом вторую, подмышки, потом вернулись к левой и стали снова ее мять, уже сильнее, оттягивать кожу, давить на сосок.

Таня стояла отвернувшись, руки на поясе, глаза зажмурены, вся, как струна, напряженная.

– Вам больно? – спросил врач, поворачивая ее спиной и мягко ввинчивая свои пальцы над ключицами.

– Нет, – прошептала она.

– Ясно. Одевайтесь.

«Ясно?! Ничего вообще не ясно!» – подумала Таня, натягивая футболку и поправляя волосы.

Врач бегло печатал заключение. Потом взял ее смятое, потрепанное УЗИ, которое она достала из сумочки, с извинениями, мол, простите, что оно в таком непотребном виде, замялось.

– Не переживайте, важнее то, что надо делать новое, не откладывая в долгий ящик.

– Вы о чем, доктор? – спросила испуганная Таня.

– Похоже на рак, но я не могу утверждать. Нужно дообследоваться, – доктор говорил спокойно, даже отстраненно, но именно это и нужно было Тане. Без заламывания рук, напускного сочувствия или запугивания.

Ну что ж. Рак. Ясности, конечно, никакой.

– А ошибки быть не может?

– Надо сделать биопсию, я запишу вас на понедельник, – безапелляционно заявил врач, что-то дописывая в справке.

Таня вышла из клиники в сумерки летнего вечера. Было жарко, даже душно. Но она озябла.

«Что делать дальше? Это, наверняка, ошибка, я не верю. Я и рак?! Этого не может быть. Просто воспаление. Так, сейчас домой. Не буду про это думать. Что на ужин готовить? Сережа уже дома?»

Мысли скакали, как бешенные лошади, ее колотил озноб. «Рак! Ничего себе новости. Идиотизм какой! Так, вчерашнюю буженину они доели. Может пиццу заказать? А что такое вообще эта биопсия? Это больно? Ну что ж я за курица, ничего не спросила! Как готовиться к этому? Сказать Сереже или не говорить? А когда уже пройдет эта биопсия, и что она вообще дает? Так, в интернете вечером почитаю. А если сказать мужу, то как, когда? Между поеданием пиццы и разговорами о работе сообщить: «Знаешь, дорогой, на выходных надо купить моющие средства, порошок, все позаканчивалось, и кстати, у меня рак». Как же тупо. Пока ничего говорить не буду. И вообще думать про это не буду. И читать».

Она так ничего и не сказала Сергею. В тот вечер не нашла слов, не улучила момент, не получилось. Не смогла, не захотела. Даже заплакать не вышло. Ее охватил какой-то ступор, состояние человека, погруженного в вакуум или на дно Марианской впадины. Но вот читать в интернете она начала. Все подряд. И погружаться еще глубже. Ругать себя, выключать телефон, закрывать глаза, думать, думать, думать, брать телефон и снова часами читать.

В понедельник, с темными кругами под глазами, амнезией по поводу того, как она провела эти 4 дня до нового приема онколога, она упала на стул, как мешок, без сил, но с диким страхом.

Врач сделал биопсию. Снова почти ничего не говорил. Таню колотило, язык не слушался, все вопросы из головы испарились.

Рак подтвердили через 2 недели. Она помнила эти 2 недели. Что она делала, как работала, что говорила мужу. Опять читала форумы, плохо спала. И никому ничего не говорила.

Тане понадобилось время, чтобы осознать, принять, поверить, что это не шутка и не ошибка, прежде чем наметить план действий. Она рассказала все подруге Ире. Та быстро включилась и начала действовать, подталкивая и поддерживая Таню без соплей. Нашла хорошего хирурга через знакомых, договорилась про химию у лучшего, по отзывам, доктора в диспансере.

Химиотерапию перенесла непросто: ногти синие, лысая голова, вечная косынка эта, в зеркало смотреть не хотелось, парик как песцовая шапка учительницы, ломка в мышцах, выкручивание суставов, словно их кто узлом морским завязывает пару дней после курса. Кровь вечно подводила.

Сережа вел себя странно с самого начала. Он словно проигнорировал эту информацию. Будто и нет ничего. Любые попытки жены поговорить о раке, химиотерапии или прогнозе он резко прерывал. «Чего ты выдумываешь? Все будет хорошо! Успокойся! Давай не будем». Но между ними пролегла ее болезнь. Он отдалился. Она закрылась.

Было больно и одиноко. Если бы не Ирка, даже сложно представить, как бы она справилась.

Таня оправдывала его. Наверное, это такая защита от стресса. Ни разу не упрекнула, что, мол, все это ты виноват, хотя такие мысли внутри у нее гуляли. После третьего ЭКО Таня поняла, что организм очень уж возмущен таким агрессивным вмешательством в гормональный фон. Ей было 37. Вес сбросить не получалось. Отекла вся, как огромная пористая губка. Раздражительность, прыщи… Врач предупреждала, что это бывает не у всех, но в любом случае временно, все пройдет, бла-бла-бла.

Решение пойти на ЭКО они приняли после 16 лет брака и безуспешных попыток зачать ребенка самостоятельно. Таня была здорова в гинекологическом плане. «Мужской фактор» прозвучал однажды от андролога, и больше они про это с мужем не говорили. Тане не хотелось, чтобы Сережа чувствовал свою вину.

А он и не чувствовал. Он не поверил.

«Роди мне ребенка» прозвучало властно и безапелляционно. Это резкое заявление Таня приняла за что-то милое, такое мужское, патриархальное. Она готова была на многое ради него. Так уж сложилось. Поэтому выбор пал на ЭКО. Потом еще ЭКО, потом снова.

Ушел Сергей после 3-го курса Таниной «химии». Он явно готовился, потому что сумка, которую он достал из шкафа, была собрана почти полностью. Он не объяснял особо, так бросил сухое: «Я ухожу. Мне все это не очень нравится. Я рассчитывал на нормальную семью, жену, ребенка. Теперь вот еще это. Перебор сложностей. Я желаю тебе вылечиться. Созвонимся». И ушел.

Таня так и осталась стоять в дверях кухни в пижаме, бандане и с полотенцем в руках. Потом она осела, плюхнулась на стул со вскинутыми бровями и полуоткрытым ртом.

«Ушел? Три ЭКО, рак… Не вытянул? Слишком много трудностей?!» – Ира просто орала в трубку. – Сейчас приеду. Не реви, Тань! Эта мразь не стоит ни одной твоей слезинки!».

Кроме Ирины в эту историю Таня посвятила еще одного человека – доктора, которая с самого начала все объяснила, успокоила и рассмешила. Только ей Таня могла показать свой страх и неуверенность. Доктор стала ее другом. Особым и важным человеком. Потому что оказалось, что онкология – это не про смерть, а про новую жизнь. И кто сказал, что она будет хуже?

Развод состоялся уже перед операцией. Химия осталась позади. Операция и лучи, потом гормональные таблетки и уколы от месячных – планов громадье. Начальник и весь коллектив очень ее поддержали. Она могла работать из дома и все это сложное время себя нормально обеспечивала. Она старалась помочь родителям и брату в Красноярске. Но они так и не узнали, что за эти полгода в ее жизни кроме развода был еще и рак. Доктор настаивала, что надо сказать, и нечестно по отношению к близким скрывать такое. Но Тане без маминых слез и папиного инфаркта было проще. А брат бы чувствовал свою вину, что сам не может выплатить большой кредит за квартиру.

И вот теперь, когда все позади, она жива, прошла двухлетний курс терапии гормональными препаратами, она встретила Его, «прекрасного Прынца», как шутила ее подруга Ира, отпустила себе красивые кудряшки, занялась активно спортом, сделала пластику груди и даже купила маленький красный автомобиль, о котором мечтала.

Таня сидит на краю треугольной ванны в большой светлой комнате с окном в их новой с принцем квартире, смотрит на медленно появляющуюся вторую полосочку теста на беременность и не может поверить, что сейчас это все реальность! Счастье, которое не случилось бы, если бы не рак, развод, предательство, разочарование, боль и страх… И доктор, которая так ее поддержала и сказала однажды: «А давай попробуем, ты заслуживаешь стать мамой!».

Маленькая Маша стала самым настоящим подарком Тане ко дню рождения. И первое фото замотанной тугим кулечком девочки с мамой и папой из родзала Таня отправила своему дорогому Доктору! Она даже хотела дочь назвать ее именем, но Доктор устроила грандиозный скандал по этому поводу и заявила, что внесет Таню в черный список, если та осмелится так назвать дочь.

Так появилась Маша, маленький белокурый ангел, доказавший, что бывает иначе, главное верить! И что болезнь дается не «за что-то», а «для чего-то». И если сделаешь верные выводы, победишь свой страх – у тебя будет новая жизнь, другая, не лишенная сложностей, но жизнь!

Марта

Она жила в своей прекрасной экологически чистой деревне, наслаждаясь видами гор, закатами и запахами диких луговых трав, разводила коз и перепелок, выращивала цветы, душистый базилик и тимьян. Вечерами с мужем и детьми ужинала на веранде, а легкий ветерок трепал ее красивые темно-русые волосы, когда она убирала со стола керамическую посуду, сделанную ее мужем, искусным гончаром. Она могла допоздна сидеть в кресле-качалке у камина с вязанием и слушать потрескивание поленьев, которые словно рассказывали ей свои многовековые тайны. Огонь убаюкивал, веки наливались свинцом, и вязание легким облаком падало на колени.

Утренний кофе она любила выпить на улице, сидя на ступеньках и глядя на розовое солнце, которое поднималось из-за гор, синеющих вдали. И вот в этой, такой безмятежной, экологичной и лишенной стрессов и факторов риска рака жизни, вдруг случился небольшой шок. Именно небольшой. Как испуг, когда поскальзываешься, но успеваешь ухватиться за поручни на мокрой от дождя лестнице. В ванной, вытираясь после прохладного душа, так освежающего в жарком июле, она нащупала у себя в груди шишку. Рука скользнула по груди и словно споткнулась обо что-то твердое. Марта посмотрела на себя, тряхнула головой, вымыла руки, словно пытаясь смыть это тактильное воспоминание со своих ладоней. Но мысль о проблеме застряла в ее голове.

Она ни с кем не стала делиться своими переживаниями, но не переставала думать, как быть с этим узлом в груди. Найти в ближайшем маленьком городке маммолога она и не надеялась. О том, что с этим можно пойти к хирургу или гинекологу, не подумала. Единственное решение, что пришло ей в голову, было сдать кровь на онкомаркеры, о которых она слышала от одной приятельницы. Лаборатория была в соседнем городе. В ближайшую субботу она отправилась с мужем на рынок, и пока супруг сдавал свою керамику хозяину лавки на продажу, Марта отлучилась в лабораторию, расположенную в паре кварталов от рынка.

– Мне можно сдать онкомаркеры у вас? – спросила она.

– Да, конечно, какие? – бесстрастно спросила медсестра на ресепшне, даже не отняв глаз от компьютера.

– Что для груди делают.

– Только их или еще несколько на всякий случай? – загадочно сказала медсестра, уже подняв на Марту очень серьезные, даже пугающе черные глаза.

– Ну, давайте несколько, – тихо, почти шепотом, сказала испуганная Марта.

– Так, тогда от рака яичников СА-125 и рака кишки РЭА и СА-199 еще. А больше ничего не надо? Гормоны щитовидной железы, например?

– Нет-нет! – отрезала Марта. Вся ситуация и так пугала ее до ужаса, аббревиатуры эти, и медсестра так громко и четко чеканила слово «РАК», словно гвозди вбивала ей в сердце…

Выйдя из лаборатории, Марта выдохнула: она выполнила свой долг. Теперь осталось дождаться результатов. Почему она так верила, что онкомаркеры все прояснят, объяснить себе не могла. Просто ехать в областной центр, искать врача, делать кучу обследований сейчас не было времени, да и не хотелось. «Там ведь все хорошо, скорее всего», – успокаивала она себя. А большой город она не любила и старалась меньше бывать в этой суете и шуме.

«Я живу спокойно и без стрессов, я здорова и молода, ну какой рак? Что за ерунда?» – говорила она себе, возвращаясь в деревню. Через несколько дней она получила электронное письмо: онкомаркеры были в норме. Марта улыбнулась своему отражению в зеркале напротив: «Я здорова, а это… рассосется».

Прошло месяца три, Марта жила свою спокойную экологичную жизнь, но то, что творилось с ее левой грудью было отнюдь не экологично. Штука стала плотнее и даже подросла, вообще не рассосалась и не уменьшилась, как рассчитывала Марта. «Что ж за ерунда?» – думала она. Повторно сдать онкомаркеры получилось только перед Новым годом, когда они с мужем выбрались за подарками своим мальчишкам. И снова все они были в пределах нормы.

Только в мае Марта уговорила себя поехать к врачу в большой город. И то потому что в подмышке появился узел, и начала отекать рука, а «штука» дергала и болела. Впереди было много летней работы в огороде, и коз доить становилось все труднее. Муж заметил, что она похудела и начала быстро уставать. Что перестала подпускать его к себе ночью. Он настаивал обязательно пройти все обследования. Ему не нравилось, как выглядит грудь жены. Он был крайне взволнован, пару раз они по этому поводу даже поссорились, чего прежде не бывало никогда. Он готов был оставить Марту в городской клинике, лишь бы все выяснилось, хотя они никогда не расставались. Муж настоял. Марта сдалась.

Маммография и УЗИ, затем трепан-биопсия, обследование легких, брюшной полости и малого таза за плату заняли всего 2 дня – только на это согласилась упрямая Марта. Она дожидалась результатов биопсии уже дома, но того спокойствия и радости, что обычно наполняло ее в кругу семьи, больше не испытывала. Она обнимала сыновей, и слезы сами текли по щекам, ночью прижималась к мужу, утопая в его объятиях как маленький ребенок.

Чувство вины перед семьей было так велико, что Марта ела себя заживо.

Только начав лечение, пообщавшись с доктором, которая проводила ей химиотерапию, поговорив с психологом не раз, Марта постепенно успокоилась, перелистнув страницу с «обманувшими ее» онкомаркерами. «Что есть – то есть», – говорит она себе. Главное сейчас – сделать все, чтобы вылечиться. И она делает. Я горжусь ее настроем.

Кирилл

В очень трудный момент ко мне на прием пришел Кирилл. Ему 20, он красив и невероятно похож на моего сына. С ним пришла мама, маленькая, раздавленная горем и не понимающая, как им быть дальше, и папа, бывший военный, сильный, но растерянный. Кирилл – их единственный сын. По бумагам все плохо. Прогрессирование меланомы. Я должна была провести ему курс иммунотерапии, но оказалась в шоке от чувств, которые испытала в тот момент.

Я, видимо, была настолько раздавлена месяцами напряженной работы, несправедливостью, болью, страхом за свое будущее и отсутствием поддержки, что сил держаться, остаться онкологом, быть на приеме только врачом, а не мамой, слабой растерянной женщиной, у которой выбивают почву из-под ног, у меня не осталось. И я внутренне силилась не расплакаться прямо там, в кабинете, чтобы не показать семье и самому мальчику, как я встревожена за него.

Почему я так лично восприняла эту историю? Мне было так грустно и больно, словно мама Кирилла – я. Я понимала страх и отчаяние его родителей, и перенесла это все на себя, думая о своем сыне, глядя на красивое бледное лицо этого мальчика.

Когда ему стало больно, я носилась с обезболиванием, уложив его на кушетку, ибо все кресла и палаты были заняты. Попросила медсестер сделать все поскорее и отпустить его домой. Объяснила маме про паллиатив, как получить обезболивающие лекарства на дому. Кирилл, как маленький испуганный воробышек, лежал на койке под капельницей. А я не могла отойти, хотя ждали другие пациенты. Ему было очень больно и страшно, и мне тоже. Я помню, как зашла в комнату для разведений, закрыла дверь, и ко мне повернулась медсестра Анечка: а я плачу, рыдаю в кулак, чтобы не было слышно. Мы обнялись. Она вытерла мне слезы, я постояла немного, чтобы не такой красной и опухшей явиться пациентам. Потом написала выписку Кириллу. Отделение опустело. Был декабрь, в кабинете горела гирлянда, напоминая, что надо дальше жить как ни в чем не бывало. Но я сидела, перечитывала и перечитывала его медкарту. Что-то смущало. Я еще раз внимательно прочла анамнез, потом гистологию. Вспомнила опухоль, которая поразила всю седалищную область внутри, глубоко под мышцей. Ну какое же странное место локализации для меланомы! Да, меланома бывает где угодно, бывает и без первичного очага, просто метастазы. Но тут меня что-то очень смущало. Абсолютно не измененная кожа. Рост опухоли без депозитов и метастазов в другие органы.

Забыв про время, я набрала папу Кирилла. Попросила забрать блоки из подмосковной больницы, где 8 месяцев назад прошла первая операция, и отвезти на пересмотр в институт онкологии. Он пообещал все сделать. И уже через 10 дней раздался звонок. «Елена Федоровна, готов наш пересмотр, там не меланома. Это саркома мягких тканей! Что нам теперь делать?!» Сказать, что я была в шоке, ничего не сказать. Спутать меланому и саркому?! Как?! Но теперь уже что, надо действовать. На носу Новый год. Меня почти уничтожили на работе, и я приняла решение уйти. В никуда. Без денег и моральных сил. Но Кирилл! Его же надо начать лечить правильно. Я стала звонить, просить, пристраивать.

В тот момент, когда я уже была уволена, раздавлена и сломлена, мне позвонил папа Кирилла: «Мы полечились уже первым курсом, в онкоцентре! Спасибо вам, и с Новым годом!»

Потом мне еще не раз писала мама Кирилла, советовалась, спрашивала, как справиться с побочными реакциями, осложнениями. И просто так писала, поздравляла с праздниками.

А потом было еще одно сообщение, последнее. Кирилла не стало. Я погрузилась в скорбь. Не могла успокоиться, словно это мой сынок ушел. Я думала, что справилась, что научилась справляться. Но, увы… Я рыдала в ванной в кулак, как тогда, в процедурном. И это не выгорание, это боль потери, бессилие, мое личное горе. Выгорают врачи не от пациентов, а от бездушного и алчного руководства, от несправедливости, усталости и рутины. Но я не выгорела. Я потеряла этого ребенка. Я лечила его один курс. Я знала его чуть больше года. Но я не выгорела.

Тогда, на приеме, эти слезы не говорили про то, что я не справилась, потому что выгорела из-за руководства или неприятностей. Я не справилась, потому что понимала прогноз: ребенка не спасти. И я до сих пор думаю, а если бы диагноз тогда поставили правильно, вовремя начали лечить верными препаратами и не потеряли столько времени? Был бы он жив сейчас? Играл бы по сети в комп с ребятами, завалил бы сессию или сдал все хорошо? Влюбился бы в красивую девочку? Ведь он сам был очень красив. Самый красивый. Сынок. Слезы лавиной снова. Не прожила. Не проходит. Не может пройти.

Онколог не должен плакать на приеме. Но он может. Он плачет.

Внутри себя или дома, или у психолога. Это не стыдно. Это не выгорание. Это живое сердце, на котором написаны имена. Это не забывается. Такова наша судьба.

Ритуля

– Ритуля, не стони, еще три шажочка.

– Как же ты меня раздражаешь, Семен, своими уменьшительно-ласкательными суффиксами. Это попахивает снисхождением и жалостью! А я требую уважительной помощи, сродни руки, поданной даме, выходящей из кареты.

– Ишь ты, требует. Генриетта Марковна, извольте помолчать на пути в сортир.

Квартира-сталинка в центре Москвы и два старика, пререкающихся в коридоре. Тусклый свет лампы в витражном плафоне и кот, лениво наблюдающий за этим, видимо, привычным для него шумом.

Вес Генриетты Марковны решительно падал, и уже стремился к 50 килограммам, причем довольно быстро, что было уже видно по впалым щекам и висящей на ее морщинистом теле одежде. Короткие, некогда темно-русые волосы, были похожи на всклокоченную мочалку, впопыхах нахлобученную на голову и примятую сзади подушкой. Силы ее покидали. Но в узловатой руке, в некогда по-аристократически длинных, с детства терзавших клавиши старого фортепиано, пальцах, несмотря на тремор и пигментные пятна, величиной с Аргентину, всегда была сигарета. Голос Генриетты Марковны тоже был уникальным. При всей громогласности и жестких нотах, в нем чувствовался бархат филологического факультета, вкрадчивость и интрига. В школьном хоре она пела «во вторых альтах». В ее речи, всегда полной множества красноречивых цитат, чувствовалась фундаментальность личности, баритональная основательность и командный стержень.

Их союз с Семеном Сергеевичем Сереньким, физиком, бардом и душкой, все восприняли как мезальянс. Такой яркой девушке нужна была пара под стать, она просто не могла выбрать себе в мужья ничем особо не примечательного Семена, но тем не менее выбрала. Высокомерная и невероятно красивая Генриетта Гольцман с воинственной копной волос, всегда творчески взъерошенная, тонкая, маленькая, в широченных брюках и мужских рубашках, одновременно отпугивала и манила напором и принципиальностью. Резкая, невероятно начитанная, цитирующая Гете и Манна язвительная Рита, была слишком стильной штучкой.

Вся компания аспирантов и молодых кандидатов наук, по субботам собиравшаяся у «Шуриков», Александра и Александры Щукиных, непременно ждала споров с громкой и умной Риткой. Семен впервые попал на эти посиделки по приглашению Щукина, с которым они играли в футбол. Собирались в Доме на Набережной, в квартире Шурочкиных родителей, которые уже давно и насовсем перебрались на дачу на Николину гору. «Шурики» собирали друзей по субботам еще с института. Рита и Шура дружили «всю жизнь и насмерть».

Влетев в разгар вечера с кружкой на кухню, Генриетта увидела Семена.

Ее повеселила его фамилия, когда их представляли друг другу. Она даже не могла подумать, что через некоторое время сама будет носить ее.

Семен в полной мере соответствовал фамилии, был милым и серым, подумала в первые минуты Рита про этого скромного улыбчивого парня с гитарой, вокруг которого с мечтательным видом сидели ребята.

Просторная кухня тонула в сигаретном дыму. Не курил только Сема. Через час Рита собралась домой, ей захотелось уйти внезапно и незаметно. В самый разгар беседы, она вдруг затихла, потом встала и исчезла в гулком темном коридоре. И вдруг разглядела у самой двери два внимательных глаза. Это был Семен Серенький.

– Незаметно покидаете собрание? – небрежно кинула ему Рита, втискивая ногу в туфлю.

– Да, как и вы, – тихо ответил Семен, набрасывая гитарный футляр на плечо. Они молча вышли. Молча стояли в лифте и смотрели друг на друга. В эту самую минуту в лифте Дома на Набережной они вдруг почувствовали, что им больше не хочется расставаться.

Ни слова не произнеся, он сделал шаг вперед и распахнул дверь подъезда. Рита проскользнула у его плеча, словно перышко, и запах ее волос стал его воздухом навсегда. Они, не сговариваясь, пошли к лестнице Каменного моста.

– Вы знаете, что на этом месте в 1943 году случилось убийство? – сказала она с вызовом, обернувшись к идущему позади Семену.

– Нет, не знал, – мягко сказал он, любуясь ее движениями, этой мальчишеской всклокоченной прической, острыми плечиками под рубашкой, заправленной в огромные брюки. Тонкие Ритины руки, спрятанные в карманы, как два равносторонних треугольника… Живая мимика, естественность и щедрость на эмоции. Он даже не заметил, как все ее движения и слова стали вызывать у него непреодолимое желание обнять, спрятать от всех невзгод эту громкую яркую птицу.

– Так уж и быть. Я расскажу вам, – сказала Генриетта, не оборачиваясь. Она улыбалась, ей было хорошо от того, что сзади идет этот тихий великан с большими грустными глазами. Никто из них не спросил друг друга, в какую им сторону, к какому метро. Все было понятно без слов: им по пути…

– Это была странная история. Смерть Нины Уманской и Володи Шахурина, – начала свой рассказ Рита. – Они учились в одном классе. Он застрелил ее… От любви. Не хотел потерять, – Она говорила, жестикулировала, ее лицо танцевало мимикой, она была невероятно увлечена…

И вдруг Рита оглянулась и посмотрела на Семена в упор:

– А Вы верите в любовь до гроба?

– Верю…

Их свадьба была тайной. Только они и «Шурики». Генриетта делала загадочным каждое событие своей жизни. Даже обычный завтрак она превращала во что-то удивительное. Наряжалась. Сервировала стол по цветам или настроению. Узнавала про редкие блюда разных народов, мучилась, выискивая продукты, обязательно строго следовала рецепту.

И в то же время она могла нарушать все мыслимые и немыслимые правила. Родила сына вопреки запретам врачей и уговорам Семена не рисковать. Была крайне своенравной на кафедре, из-за чего долго не печаталась и с трудом защитилась.

Но студенты обожали Генриетту Марковну. Аудитории были битком. После каждой лекции – овации. Эта традиция, возникнув однажды, сохранилась до самых ее последних дней в университете. Только когда силы совсем покинули худенькую седовласую доцента филфака, когда ей стало тяжело подниматься на помост кафедры, она сделала шаг «в сторону конца» – вышла на пенсию. Да, безусловно, 72 года – это не молодость, но и немощи такой она от себя не ожидала.

– Семен, я прошу тебя, просто дай мне умереть в моей постели, – сказала она однажды за ужином, ковыряя вилкой рис с мясом.

Муж служил ей, всегда рядом, рука в руке, никогда не спорил и всегда тихо оберегал, исполняя желания и балуя. Но делал это с таким достоинством и уважением, что Генриетта не могла позволить себе быть дерзкой с ним или давить. В исполинской фигуре профессора Семена Сергеевича Серенького не было птичьей выразительности Риты, ее бойкой категоричности. Он понимал свое истинное предназначение в жизни, и это были не достижения в области нелинейной оптики и поляризации люминесценции в лаборатории академика Гладышева.

Его миссия в этой жизни – любовь и забота о Генриетте. Сын Марк был очень похож на него. И так же, как и отец, служил матери. Это и было настоящей любовью «навсегда, до гроба»…

Когда же Рита слегла, Семен растерялся. В один прекрасный миг она просто не встала утром в университет.

– Рита, что болит?

– Все.

– Как давно?

– С осени…

– Рита! Май на дворе. Ты скрывала?!

– Да, слепец! Я на таблетках. Справлялась как-то.

– Расскажи теперь. Прошу. Я хочу помочь.

– Сема, это грудь. Там опухоль.

Семен Сергеевич побледнел и замолчал. Слова не находились. Рита понимала, что пришло время все рассказать.

– Я сначала думала, что это шутка. Когда поставили диагноз. Странное чувство юмора у Боженьки твоего, – старая атеистка Генриетта горько улыбнулась. Но улыбка была похожа на синусоиду. Что-то между беззаботностью и безнадежностью.

– Рита, дальше. Не молчи. Что сказал врач? Какая стадия? Ты лечишься?

– Я еще не решила, надо ли…

Седые брови Семена встали дыбом от слов жены.

– В смысле?

– Я сначала хотела съездить в Прагу. Помнишь, мы же планировали. Я хотела туда поехать с волосами, как прежняя я, – каждое движение давалось ей с болью. Маленькая подбитая птичка…

В инвалидном кресле, с охами и руганью Генриетта Марковна и ее верный паж штурмовали порожек моего кабинета. Я попросила простить нашу не слишком «безбарьерную среду». Передо мной была пара старых московских интеллигентов: измученная болезнью пациентка, словно запятая, криво застывшая в кресле, и ее заботливый и растерянный муж, большой сгорбленный великан, вталкивающий жену в неизбежное лечение.

Генриетта Марковна тщательно маскировала страх под язвительными шуточками в сторону болезни и своего жалкого состояния. Семен Сергеевич был сосредоточен и серьезен. Все записывал в блокнот.

– Сначала будет капельница. Она может усилить боли в костях. Но это быстро пройдет. А еще таблетки. Надо начать принимать гормональные препараты…

– А химиотерапия? Мне уже поздно ее делать? – резко посерьезнела Генриэтта.

– Нет, отчего же. Вам она не показана. У вас гормоночувствительный рак. Это значит, что он лучше реагирует на гормоны, чем на химию.

– Я упустила время? Ведь у меня метастазы в кости!

– Не буду скрывать, шансов на излечение было бы значительно больше, если бы вы обратились раньше. Но и метастазы бывают разные. Подумаешь, метастазы кости. Их тоже постепенно одолеют гормоны. А еще капельницы бисфосфонатов, они не дадут костям дальше разрушаться, помогут с восстановлением…

– Вы какой-то подозрительно жизнерадостный онколог, – прищурив левый глаз, сказала Генриэтта Марковна…

В сентябре, когда Москва окрасилась в золото, под стать куполам… Когда солнечные лучи еще радовали днем, а по ночам уже подступала осенняя хандра… Доктор торопливо писала карты, планируя завершить работу пораньше, ибо пятница, надо скорее ехать на дачу… Она была уже в дверях кабинета, когда раздался звонок телефона. Неизвестный номер не пугал, это было обычным делом, значит кто-то из пациентов звонит.

– Елена Федоровна, я Вас решительно приветствую. Это Генриетта, Ваш громогласный и капризный пациент. Вспомнили? – на том проводе грохотал хриплой амплитудой голос пациентки Серенькой.

– Конечно, Генриетта Марковна, вы – незабываемы.

– Ха! Голубка моя, я со странным вопросом. Уж простите, что в пятницу. А мне пиво можно?

– В разумных пределах вам можно все! – сказала я, выдыхая. Значит, все хорошо.

– А вы любите чешское пиво, Елена Федоровна?

– О да, – сказала я с нежностью вспоминая пиво Velvet в кафе на Старместской площади, – еще бы, люблю, конечно. А что?

– Договорились, привезу вам из Праги пива!

– Вы аж в Прагу свои хрупкие кости повезли? Рисковая дамочка. Искренне восхищена. Жду на капельницу 30-го…

Генриетта Марковна лечится. Динамика – блеск. Отговариваю от горных лыж. Вряд ли отговорю. И ладушки. Уменьшительно-ласкательно, но искренне.

– Живите долго, Ритуля.