Kitobni o'qish: «Девочка Да Винчи»
© Элен Блио, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Глава 1. Соня
– А ну стой! Стой, я сказала! Ты… слышишь меня?
Я не должна обращать внимания. Мне нужно просто ее игнорировать.
Не обращать… легко сказать, когда тебя с силой дергают за плечи, вынуждая остановиться!
– Ты слышала, что я сказала? Ты… – Я вижу перекошенное злобой лицо бывшей подруги. Не понимаю, что она хочет от меня?
– Что тебе надо?
– Ты! Ты… воровка!
Моя кожа мгновенно покрывается мурашками. Бросает в жар, а потом резко – в холод. Самое гнусное обвинение, против которого моя внутренняя защита бессильна. Я никогда не брала чужого. Но когда меня в этом обвиняют – становлюсь абсолютно беспомощной.
– Ты воровка! Лживая и наглая!
Ком в горле, слова застревают, и я даже защитить себя не в состоянии. Не могу ничего сказать.
– Эй, Аделина, ты чего? – удивленно спрашивает Дарья, подходя к нам. – Ты серьезно?
– Вполне. Эта дрянь взяла мои акриловые краски. Они лежали в моем рюкзаке, а теперь – та-дам! Пусто!
Я молчу. Чувствую, как подкатывают слезы. Унизительное состояние. Просто дико унизительное. Когда ты знаешь, что ни в чем не виновата, но ничего не можешь сделать.
– Я уверена, что краски у нее! – продолжает настаивать Аделина.
– Ада, это дичь уже, у тебя доказательства есть?
– Сейчас будут!
Из моих рук резко выхватывают старенький шоппер и выворачивают содержимое прямо на пол. Я даже ахнуть не успеваю.
Там мои вещи! Да, пусть не новые, но они мои! Кисти, пенал с карандашами, набор акварели, уже почти полностью пустой. Пара тетрадок, в которых я в последнее время делаю наброски…
И акрил. Несколько полупустых тюбиков. Точнее, совсем пустых.
И это не мой акрил. Это краски Аделины, к которым я не прикасалась.
– Я же сказала! Воровка! Дрянь! Гадина! Я вообще не понимаю, что она тут делает! Ее давно надо вышвырнуть вон!
– Ад, уймись, а? Там… там и красок-то нет уже… – пытается успокоить Аделину Дарья.
– Слушай, Зверева, – включается в перепалку одна из компании Аделины, Мира, – ты такая добрая, а если завтра она у тебя что-то подрежет, так же будешь оправдывать?
– Вообще, это реально отстойно, просто взять и стырить краски! – вторит ей девица, имени которой я не помню.
– Ага, именно, сначала краски, типа старье, никто не заметит, потом она телефончик скоммуниздит, а вскоре и бабки начнут пропадать, да? – продолжает Мира.
– Что молчишь, убогая? Думала, прокатит? – включается еще одна, Наташа.
Три подружки Аделины уже стоят вокруг меня, смотрят с презрением. Все это ужасно.
Да, я уже давно привыкла к тому, что со мной не общаются: нищая сирота, которой нет места в их компании. Но чтобы ко мне относились вот так…
Я, как человек, у которого ничего нет, стараюсь хоть как-то сохранять видимость благополучия, но обвинение в воровстве – самое страшное, что может случиться.
Я в шоке. Сердце колотится в бешеном ритме. Как она могла обвинить меня? Зная о моем положении? Как? Я… я не ворую!
Я не опущусь до воровства, даже когда мне будет нечего есть. Даже… даже когда мне нечем будет накормить сестру. Я… я буду делать все, чтобы заработать. Драить полы, разгружать машины, мыть посуду. Все что угодно! Только не воровать.
Это… это самое последнее, что я могла бы сделать. Это дно. Реальное дно, ниже которого ничего нет.
Но Аделине и ее компании, похоже, плевать. Им важно обвинить.
– Я иду к директору!
Ада делает шаг, а я, пытаясь ее остановить, нахожу в себе силы, хрипло шепчу:
– Я не брала твои краски.
– Они были в твоей убогой сумке! И все это видели! Так что… попалась с поличным!
Она улыбается, а мне так хочется… так хочется вмазать ей хорошенько! Наброситься, ударить, защитить себя. Показать, что я не убогая, не грязная, не нищая, я такая же, как они все. Абсолютно такая же! Просто… просто мне немного не повезло.
Смотрю на нее, сжав челюсти, еще секунда, и…
– Ты гадина! Она не брала! Ты все врешь!
Детский крик раздается неожиданно. В аудиторию врывается моя младшая сестра Арина.
Дальше, словно в замедленной съемке, я вижу струю из баллончика с краской. Струю, которую мой маленький защитник направляет прямо на ученицу, обвинившую меня в воровстве.
Модная одежда Аделины мгновенно покрывается отвратительной ярко-зеленой краской.
Боже… это точно конец!
Глава 2. Соня
От дикого визга Аделины уши закладывает. С ужасом смотрю на нее – брендовые шмотки в краске. Это жесть.
Я же с ней не расплачусь! Никогда. Но это не самое страшное.
Самое страшное, что она наверняка побежит жаловаться, и будет скандал.
Ее родители могут сделать все, чтобы нас с сестрой вышвырнули отсюда, как котят. А идти нам теперь просто некуда.
– Арина, не надо, прекрати! – Я запоздало пытаюсь остановить сестру.
Но Аделина с подружками делают это быстрее: хватают мою Аришку, выкручивают ей руки, отбирая баллончик.
– Маленькая дрянь! Ну, ты доигралась. Сейчас позвоню в опеку, ночевать будешь в детдоме.
– Пусти, подлюка! Пусти, уродина! Ты… ты Круэлла! Злая! – Сестра пытается вырваться, и я бросаюсь на помощь.
– Отпустите ее, вы совсем, что ли! – кидаюсь в их толпу, понимая, что они причиняют боль Аришке.
Аделина пихает мою сестру так, что та на пол падает. Я в шоке! Это же ребенок! Просто маленькая девочка!
– Вы совсем с ума сошли? Не смейте ее трогать!
Падаю рядом с сестрой, закрывая собой. Нормальные девчонки, вроде Даши, стараются меня поддержать. Но Аделина и ее компания не слушают.
Противный звук баллончика, резкий запах. Боже, только не это!
Моя почти новая толстовка, джинсы… Через пару мгновений я вся грязная, липкая, меня мутит. Глотаю слезы, потому что сама оказалась в дикой ситуации и сестру защитить не смогла.
– Ты попала, Красовицкая! Теперь точно попала! Воровство. Вандализм. Не думаю, что наша директриса и на этот раз станет тебя прикрывать. Готовься. Отправишься бомжевать на вокзал. А сестренка твоя – в детдом!
– Соня, я не хочу в детдом. Прости меня, Сонечка… – шепчет на ухо перепуганная Аришка.
Моя малышка, моя девочка. Иногда кажется, что она не сестра мне, а дочь, так сильно я ее люблю. Да что там – живу ради нее. Наверное, давно бы руки опустила, но мне нужно помогать Аришке, пока она маленькая. Не представляю, что с ней будет, если она реально попадет в сиротский приют…
Аделина не унимается – откуда в ней столько злости?
– Слышишь, ты, тварь? И за шмот мне заплатишь, поняла? Так что готовь бабосы.
– Откуда у нее, Ад? Она же нищебродка… Сиротинка, – насмешливо произносит одна из подружек Аделины.
Они ржут, а я глотаю обиду.
– Ничего, заработает. Продаст что-нибудь… Ах-ах.
И снова приступ смеха.
Гадина! Как же я ее ненавижу! Ее и их всех! Которые… которые когда-то мило общались со мной. Заискивали. Набивались в подружки. Когда моя бабушка была жива, а теперь…
Резко выпрямляюсь, делаю шаг, хватая Аделину за кофту на груди.
– Ты… тварь, закрой рот, поняла? Закрой! Ты меня не знаешь. Мне терять нечего. Я тебя подкараулю и так разукрашу, мало не покажется!
– Что здесь происходит? Девушки! Боже… Что вы тут устроили?
Строгий женский голос застает врасплох.
Поднимаю глаза и вижу… Нет, не Варвару Михайловну, которая преподает рисунок у младших групп. Вижу его.
Данилу Виноградова. Да Винчи…
Парня, который… который снится мне почти каждую ночь…
Глава 3. Соня
Да Винчи… Он рассказывал, что это прозвище ему придумал его друг, производные от имени и фамилии. Данила Виноградов. Да и Ви. Ну и как еще назвать парня, который рисует? Конечно, Да Винчи.
Смотрю на него всего мгновение – больше нельзя. Не хочу попасться с поличным.
Никто не должен знать о том, что он мне нравится. Иначе…
Иначе будет еще хуже, чем сейчас. Хотя, кажется, хуже уже быть не может.
– Варвара Михайловна, Красовицкая попалась на воровстве!
– Что вы тут натворили! Вы понимаете, что вам придется все это сейчас отмывать?
Варвара Михайловна очень строгая, по крайней мере, строит из себя такую. Она молоденькая, всего-то на четыре года старше меня. Мне девятнадцать. Ей – двадцать три. Да Винчи – восемнадцать. И я знаю, что он влюблен в Варвару.
Это разбивает мне сердце.
– Убогая пусть отмывает. Ее работа!
– Кто это устроил, тот и будет отмывать, Аделина.
– Так это она! Ее сестрица дебильная.
– Рот закрой! – Аришку я буду защищать в любой ситуации.
– Варвара Михайловна, я собиралась к директору, вообще-то. Красовицкая у меня украла краски. Когда я ее… поймала с поличным, меня ее сестрица из баллончика…
– Мне это не интересно, Агапова! Сначала уберете все тут, потом можете идти к директору.
– Я ничего убирать не буду. Не нанималась!
Аделина хватает свой шоппер, кивает подругам.
– Вы со мной? Кто-нибудь, останьтесь убогую охранять! Мир, присмотришь за ней?
– Агапова! Стойте! – произносит Варвара Михайловна тоном, не терпящим возражений.
Аделина нагло и насмешливо смотрит на Варвару.
– Пажу своему приказывайте, он у вас дрессированный.
Вижу, как на мгновение вспыхивают глаза Данилы, после чего он ухмыляется.
– А у девочки отличное чувство цвета. Шартрез1 – это прям твое. Ква-ква, лягушонок!
– Кретин…
Аделина и ее команда быстро сваливают, остальные девчонки тоже как-то сразу разбегаются, а я пытаюсь дышать спокойно.
У Варвары звонит телефон, она смотрит на экран, поджимает губы, выходит.
Мы остаемся в аудитории. Я, Арина и он.
Мой принц…
Аришка стоит, вцепившись в мои ноги, всхлипывает. Черт, она напугана.
Неожиданно Данила наклоняется к ней.
– Чего ты? Испугалась? Не реви. Конфетку хочешь? Или яблоко?
– Конфетку. И яблоко.
Она вечно голодная. Или это просто пунктик? Как у человека, у которого периодически просто нет еды… Когда еда есть, ты ее не замечаешь. Не хочется. Ну лежат яблоки в блюде и лежат. А вот когда в доме только корка хлеба, а подчас и ее нет… Или когда самого дома тоже уже нет…
– Держи. Руки чистые?
– Грязные.
– Беги помой ручки сначала, пока мы тут… попытаемся убраться.
Он поднимает взгляд на меня.
– Как тебя угораздило-то, Красотка?
Это старое прозвище, так меня уже давно никто не зовет. Да и какая я красотка? Кожа да кости, лицо обветренное, волосы как солома и одежда из секонд-хенда…
А ведь еще совсем недавно все было иначе!
Когда бабуля была жива… Вспоминаю ее, и глаза мгновенно наполняются слезами.
– Не плачь, Сонь. Я помогу…
Он действительно помогает. Берет тряпку, достает с полки бутылку с растворителем.
– Пол-то мы очистим, а как с вещами быть? Вещи на выброс. У тебя… тебе есть во что переодеться?
Качаю головой, и тут меня словно прорывает. Я падаю на скамью, стоящую у окна, и реву…
Глава 4. Соня
Я не привыкла показывать слабость. Мне давно проще делать вид, что меня не задевает происходящее вокруг.
Когда-то все было очень хорошо и я была счастлива. Сейчас мне кажется, что это было в другой жизни… или в другой вселенной.
Когда мама и папа рядом. Когда есть нормальный дом.
Даже когда осталась только бабушка, все еще было хорошо! А потом…
– Эй, ну что ты, Красотка, не реви… Перестань. Все нормально будет. Выше нос! – подбадривает меня Даня.
Я стараюсь, правда стараюсь! Но когда он так говорит…
Ком в горле. Еще хуже становится…
– Эй, ну правда, малыш…
Даня кладет руку мне на плечо, для него это просто дружеский жест, а я, кажется, растекаюсь, как акварель у начинающего художника. Плыву, чувствуя головокружение. От его близости, от аромата… я даже не чувствую тяжелого запаха растворителя, от которого у меня обычно мигрень.
Забываюсь настолько, что просто падаю в его объятия. А потом перепугано вскрикиваю, отталкивая Даню от себя.
– Прости, я не хотела…
Сердце колотится как сумасшедшее, словно вот-вот выпрыгнет, смотрю на него, замирая от страха. Я не могу показывать свои чувства. У меня их нет и быть не может! Я в ужасе от того, что он может подумать, будто я…
– Все норм, Сонь, расслабься. Мы же друзья, да?
Да… я знаю, почему он так говорит. Закусываю губу и краснею, вспоминая, что случилось вечером несколько дней назад.
– Что это за инсталляцию вы тут устроили? Красовицкая? Виноградов?
Голос директора вгоняет меня в еще больший ступор. Жду приговора.
– Тетя Ира, это не Соня, это я… – Аришка заходит, встает перед нами, виновато хлопая глазками, смотрит на директора художественной студии, Ирину Вениаминовну, которая, к счастью, очень хорошо к ней относится. – Я устроила, потому что противная Круэлла сказала, что Соня краски украла, а она не крала!
– Круэлла, значит… не крала… – Ирина Вениаминовна чуть поджимает губы. – Ясно. Софья, нужно навести тут порядок. Потом… зайдите в мой кабинет.
Холод ползет по спине.
В кабинет. Что меня там ждет? Я знаю, что директриса относится к нам хорошо, старается помочь чем может в память о бабушке, которая стояла у истоков создания студии и, собственно, почти всю жизнь тут работала, но Ирина не всесильна.
Есть учредители. Есть меценаты, которые дают деньги. Если они получат жалобу, то меня… нас с Аришкой просто вышвырнут вон.
А жалоба от Агаповой точно будет.
Она давно мечтает избавиться от меня. А ведь раньше мы дружили. Когда я еще не была сиротой и нищебродкой…
– Варвара Михайловна, – вздыхая, директриса оглядывает помещение, пол и стены которого перепачканы краской, – вы можете провести урок в другой аудитории?
– Учитывая то, что тут творится? Разумеется. – Молодая преподавательница тяжело вздыхает. – Пойду искать.
– Варвара Михайловна, там вторая свободна, Левшин заболел, отпустил своих. – Даня говорит с ней предельно вежливо, но я-то знаю…
В студии многие болтают о том, что Данила втрескался в преподшу. Варвара держит себя с ним очень строго. Так и не скажешь, что они… Нет, никто и не говорит, все уверены, что Даня влюблен, а она вся такая неприступная, как Снежная королева.
А это не так. Я уверена. Видела, как они целовались в аудитории. Случайно зашла. Открыла ключом – я ведь теперь тут просто уборщица, у меня есть ключи от всех дверей в здании, кроме кабинета директора.
Я их застукала.
И не могла прийти в себя. Всю ночь потом плакала – тихо, чтобы Аришку не напугать.
Утром Да Винчи принес мне шоколадку и попросил никому не рассказывать. Естественно, я пообещала молчать!
Хотя меня это возмущает. Ей же нельзя в него влюбляться? Это же незаконно, да? Преподаватель и ученик? Ее же… могут обвинить. Хотя он совершеннолетний, но… могут же?
Правда, я все равно никому не скажу.
– Данила, ты идешь? Я жду. – Варвара смотрит свысока, надменно. Она очень красивая, изящная, большеглазая, с крупным красиво очерченным ртом. Идеальная модель для художника.
– Я тут останусь, помогу Соне…
Он это сказал? Правда?
Кажется, мое сердце ждут большие перегрузки…
Глава 5. Соня
Лучше бы он ушел!
Даже не думала, что будет так тяжело находиться рядом, вот так… Стараюсь держаться подальше. Но, как назло, со стены краска оттерлась быстро, а на полу она почти вся сконцентрирована на одном пятачке – приходится сидеть так близко…
Аришка шумно грызет яблоко, уставившись в окно. Там метель, крупные снежинки кружатся так красиво… А я думаю о том, что сестра вот-вот вырастет из того комбинезона, который мы еще с бабушкой покупали со скидкой в прошлом году, на вырост. И вот этот «вырост» уже не спасает. Надо покупать новый. Я откладывала деньги все лето, зная, что на Аришку придется потратиться. Теперь с ужасом думаю о том, что Аделина потребует оплатить ей химчистку или вообще купить новое…
Вздыхаю судорожно. Где взять денег? Я работаю тут, у меня ставка уборщицы и вахтера, директриса пошла на встречу, оформила меня в штат таким образом. Живем мы тоже тут, в помещении рядом с вахтой. Конечно, постоянно жить тут нельзя, это комнатка отдыха для ночного сторожа, но Ирина Вениаминовна пошла мне навстречу, узнав, что творится у нас дома.
А дома царит полный хаос.
Бабушка, наверное, и представить себе подобного не могла. Мы жили с ней в большой квартире, недалеко от студии. В свое время бабушка приватизировала квартиру на себя, сына и дочь. Сын – мой папа – умер, доля осталась мне и маме. Дочь – тетя Света – до смерти бабушки ни на что не претендовала, но она и не появлялась у нас фактически, так, звонила, поздравляла с праздниками. Обещала бабушке, что оставит долю мне – у нее не было своих детей. А когда бабушка умерла, выяснилось, что тетя Света вышла замуж, и ее супруг решил, что мне и Аришке квартира – слишком жирно.
– Сонь, устала? – Я вздрагиваю от голоса Дани.
– Нет, все нормально. Просто…
– Воняет, жесть. Хочешь, иди подыши и сестренку уводи отсюда, я закончу.
– Ты что? Это… это же моя работа.
– Слушай, извини за дурацкий вопрос… а ты… ну, в общем, ты же отлично пишешь, картины твои всегда были улетные, ты… тебе же надо учиться дальше? Почему тут застряла? Еще и… уборщица? – осторожно интересуется Даня.
– Не уборщица. Клининг-менеджер.
– Что? – Я не смотрю на него, просто чувствую, что он улыбается.
– Клининг-менеджер и ночной сторож.
– Для сторожа иностранного названия не нашлось?
– Видимо…
Поднимаю глаза и… слышу смех! Мы смеемся так заразительно и радостно, что Аришка смотрит удивленно и тоже начинает хохотать.
– Менеджер это звучит, да…
Успокаиваемся через пару минут, я мочу тряпку в растворителе, понимая, что мигрень уже стучит в окошко… Сглатываю, приступ тошноты накатывает. Ух… мерзость. Хотя художники должны быть привычны к резким запахам, но у меня, видимо, что-то сломалось…
– Что, плохо? Говорю же, выйди, я закончу, – снова предлагает Даня.
– Ты не нанимался. Это… моя сестрица натворила, так что…
– Я натворила? Это все Круэлла! Мерзкая! Со-онь? Я пойду погуляю во дворике? Тут воняет, у меня головка уже болит!
– Иди, только со двора никуда!
Отпускаю, зная, что Аришка не уйдет. Дворик у нас небольшой, за забором.
Сестренка подбегает, целует меня быстро, а потом… потом так же порывисто обнимает Да Винчи.
– Ты хороший! Когда вырасту, я на тебе женюсь!
– Малыш, жениться на мне ты не сможешь.
– Это почему это? – удивленно округляет глазенки сестра.
– Потому что ты девочка. Девочки не женятся, они выходят замуж, женятся парни.
– Да? Тогда я выйду за тебя замуж!
Выпаливает с жаром Аришка и выбегает, хлопнув дверью. А мы с Даней смотрим друг на друга и… снова хохочем.
Глава 6. Соня
Верно говорят, что смех – лучшее лекарство. Мне помогает. Я уже почти могу дышать. Краски на полу осталось не так много, а вот вещи мои уже не спасти. Это обидно, потому что переодеться мне особо не во что.
Нет, вещи были, в квартире бабушки, но я подозреваю, что они, скорее всего, уже проданы, как и мебель, посуда, техника…
После смерти бабушки почти сразу неожиданно умерла тетя Света, она, конечно, болела, но ее смерть все равно стала для меня неожиданной. Еще более неожиданным стало то, что супруг тети Светы вдруг стал наследником. Мы полгода жили спокойно – до того, как он вступил в наследство, а потом началось…
Он пришел как хозяин, заявил, что все принадлежит ему, а то, что не принадлежит, – скоро будет. При этом так красноречиво посмотрел на меня…
Сначала я пыталась договориться, объясняла, что у него в квартире только одна доля, а у нас с Ариной две, но он очень быстро дал понять – по закону не будет. И доли свои мне придется ему продать за копейки или даже подарить, иначе будет плохо.
Я звонила в полицию, вызывала участкового. Писала заявления. Но, как там говорят – против лома нет приема? Да-да… кроме другого лома. Вот только его у меня не было – вступиться за меня оказалось некому.
Вспоминать об этом страшно и больно. Я чудом избежала таких вещей, о которых мерзко говорить. Мы с сестрой сбежали почти в чем были, хорошо, что Ирина Вениаминовна позволила нам остаться, и вот уже несколько месяцев мы тут. Она пыталась помочь, но очень быстро поняла, что ничего не выйдет.
Сейчас нашу квартиру благополучно сдают большой компании рабочих, и находиться там без страха за свою жизнь мы с сестренкой не можем. Я пыталась воевать за право жить на своей жилплощади, но, увы. Мне не повезло.
Что с этим делать, я пока не знаю. Просто… плыву по течению. Правда, течение это становится раз за разом все более бурным.
– Сестрица у тебя что надо. Защитница, – говорит Даня, улыбаясь.
– Повезло мне с ней.
– Это точно. Мои тоже часто творят что хотят, кстати, так же вот уперли мои баллончики, решили в своей комнате картину на стене изобразить.
– Ого, и что? – интересуюсь я.
– Пришлось мне стены перекрашивать.
– Хорошо, когда можно просто перекрасить стены…
– Это точно. Ты, кстати, про одежду не сказала. Агапова же тоже вся… – Даня замолкает на полуслове.
Я сразу мрачнею. Совсем вылетело из головы. Не зря меня Ирина позвала. Агапова точно это просто так не оставит.
– Я ей оплачу химчистку. Или деньги отдам.
– Ты знаешь, сколько ее наряд стоит, Сонь?
В том-то и дело, что не знаю, но подозреваю… и это заставляет меня холодеть от ужаса.
– У меня есть немного… я откладывала Аришке на куртку.
На куртку, на новые зимние сапожки, на коньки, о которых она мечтала…
– Сонь, давай так… если ты не сможешь с ней расплатиться, скажи мне, я помогу.
– Зачем? – спрашиваю резко, сама от себя не ожидая. Я не готова к благотворительности. И не верю в нее.
– Что «зачем», Сонь?
– Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я и так никому не скажу?
Мы сидим друг напротив друга. Его взгляд сразу из теплого превращается в осколки льда, и подбородок каменеет.
– Я же пообещала молчать. Я не стукачка и не сплетница!
– Я не…
Чувствуя подступающий к горлу ком и закипающие в глазах слезы, перебиваю:
– Мне не нужна твоя жалость! И помощь тоже. Уходи!
Бросаю тряпку, подхожу к окну, слышу за спиной стук двери…
Глава 7. Соня
Слезы опять подкатывают. А мне нельзя реветь. Я должна быть сильной.
Ушел. Естественно! А на что я рассчитывала? Останется из жалости? Этого я меньше всего хочу. Чтобы из жалости.
Я ведь хорошо помню…
Полтора года назад, когда бабушка еще была жива, мне исполнилось восемнадцать, и я отмечала день рождения тут, в студии.
Бабушка испекла фирменные пироги, мы с ней сделали салатики, купили детское шампанское и соки.
Отмечали в большой аудитории, там накрыли столы. Меня пришли поздравить ученики из всех классов – делегации отправили. Мы угощали всех.
Даня тоже пришел. Он мне нравился, хоть и был на год младше. Давно нравился. Он был какой-то… настоящий. Серьезный, ответственный… Милый. Очень красивый.
Мне нравилось его рисовать. Конечно, я делала это тайно, по памяти. Его легко было рисовать по памяти. Длинная темная челка, глаза ореховые, высокие скулы, подбородок с ямочкой. Еще у него была ямочка на щеке, когда он улыбался. И нос с небольшой горбинкой – в детстве ударился.
После поздравлений и небольшого капустника, который ребята из моего класса для меня придумали, мы устроили танцы.
Мне так хотелось пригласить Даню, и я очень смутилась, когда он сам подошел.
– Потанцуешь со мной, Красотка? – Он называл меня так из-за фамилии. Красовицкая – красотка. Мне это нравилось.
– Да, конечно.
Мы танцевали молча, и это было немного странно: казалось, что все остальные пары о чем-то болтают, смеются и не относятся к танцу так серьезно. Только он с каждым мгновением словно прижимался ко мне сильнее. И мне это нравилось.
Я думала о том, что мне уже восемнадцать, а я все еще ни с кем не встречалась, не целовалась ни разу, даже танцевала, по-моему, третий раз в жизни, но два первых были в школе на выступлении.
А когда танец закончился, он вдруг потянул меня к выходу…
Тихий голос заставляет вздрогнуть и вынырнуть из воспоминаний.
– Соня, прости, я не хотел тебя обидеть.
Он не ушел! Мгновенная радость ослепляет, а потом сменяется горечью.
Это просто страх, страх, что я разоблачу его, их… и жалость.
– Данила, спасибо, но я правда ничего никому не собиралась говорить.
– Я знаю, я не поэтому…
– А почему? – резко поворачиваюсь и смотрю в его глаза.
Раньше мне казалось, что он меня старше. Он высокий, плечистый, сильный – не то что другие парни в студии, которые тяжелее кисти ничего в руках не держали. Художники от слова «худой» или «худо». Да Винчи не такой. Он…
Он действительно очень красивый.
Только я словно старуха рядом с ним: слишком многое пришлось пережить. Ему не понять.
Да и вообще… никому.
Никто в студии не знает, что произошло со мной после смерти бабушки. Никто не знает, почему я и моя сестра стали такими. Многие даже не подозревают, что мы живем тут в каморке ночного сторожа, по сути, из милости.
– Сонь, ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь, и…
– И тебе меня жалко. Я понимаю, – заканчиваю предложение за него.
– Нет. Не понимаешь…
Он подходит ближе, совсем близко, поднимает руку и проводит пальцами по моему лицу…
– Соня…
Мне кажется, я просто умру от боли…
Глава 8. Да Винчи
Красивая, хрупкая, нежная.
Девочка, в которую я был когда-то влюблен. Еще по-детски наивно.
Помню, как заметил ее впервые. Она была на год старше. Их класс проводил выставку. Сонину работу называли одной из лучших. Я считал ее самой лучшей.
С холста на мир смотрел ребенок. Соне так удивительно удалось передать этот детский взгляд. Чистый. Светлый. Схватить момент бытия – так говорил один из моих педагогов по фотографии. Я в то время разрывался между увлечением фото и живописью. Думал бросить студию и плотно заняться именно съемкой.
А потом увидел Сонину картину. И Соню. И остался.
Просто чтобы быть рядом.
Мне тогда исполнилось пятнадцать, ей – уже шестнадцать. Серьезная, всегда какая-то чуть отстраненная, словно… не от мира сего. Да, было это, было.
К Соне все относились с уважением – ее бабушка считалась одним из создателей, основателей нашей экспериментальной художественной студии.
Не обычной школы, где учат основам мастерства и часто отбивают у детей всякое желание держать карандаш или кисть в руке.
В студии вроде бы было то же самое. Обучение с азов, техника, композиция. И в то же время… Все иначе. Больше свободы. Больше развития индивидуальности. Даже упор на эту самую индивидуальность. Именно это мне помогло в свое время остаться.
И Соня.
Мне не хватало смелости к ней подойти.
Я знал, что она сирота и ее родители умерли. Остались бабушка и сестра, с которой Соня вынуждена проводить все свободное время. Она даже занятия пропускала – Аришка болеет, у Аришки карантин в саду, у Аришки аллергия. Мне это было знакомо – все-таки две младших сестры. Правда, с ними маленькими мама занималась и няня. А Соне все приходилось самой.
Я любил наблюдать за ней издалека – иногда у нас были какие-то совместные занятия на пленэре. Видел, что ей не очень нравятся пейзажи – витала в облаках. А мне нравилось иногда тайно делать фото. Просто на телефон. Ловить моменты бытия и вечности.
Осмелился пригласить Соню на танец в день ее восемнадцатилетия. Она была необыкновенно красивой. Смущенной. Волосы золотые, рассыпающиеся по плечам волнами, длинные, до самого пояса, яркие голубые глаза, как сапфиры, длинные черные ресницы, нежно-розовые губы. Как Венера Боттичелли.
Хотел во время танца поговорить – по итогу молчал как последний зануда. Только вдыхал ее аромат и прижимал к себе, ближе, кожа к коже. Она не сопротивлялась.
Потом потащил ее к двери. Мы вышли в коридор, прошли дальше, буквально взлетели на второй этаж, на небольшой балкончик. Все молча.
И целовались мы тоже молча. Только в ее огромных глазах прочитал, что она совсем не против. И губы тоже… я понимал, что целоваться она совсем не умеет. Это просто добивало. Сносило крышу.
Хотелось с ней все. Просто… все.
– Соня… Сонечка… Соня…
Красивая, невероятная, девочка Соня. Красотка. Мечта…
Это был самый конец августа. Мы договорились на следующий день встретиться, но она не пришла, а я, придурок, не знал, как с ней связаться. Когда достал номер телефона – она не ответила. Потом узнал, что у нее сначала сестра заболела, потом бабушка.
Я уехал на две недели на съемки – у нас с отцом был давний уговор, я просил дать мне возможность поработать фотографом на съемочной площадке картины, где папа был продюсером. Съемки были на Севере, на Териберке. Конечно, я такое пропустить не мог. Школу – мог, но не Териберку!
Баренцево море, Северный Ледовитый океан, фантастические виды, которые я спешил запечатлеть и на фото, и на холсте. Вместо двух недель пробыл там два месяца. Пару раз пытался писать Соне – она отвечала как-то сухо, односложно. Я забил. Ну, значит, вот как ей нужен с моими поцелуями и фото океана.
Я же не знал, что у нее полный треш! И вообще совсем недавно узнал, что творилось тогда в ее жизни. Бабушка заболела, все было непросто. У Сони выпускной класс, надо было к экзаменам готовиться, а на ней сестра, бабуля больная.
В общем, тогда я решил – типа не судьба. Ну, получил свой поцелуй от любимой девочки, и на том спасибо.
Когда вернулся, мне, в общем, тоже было не очень до Сони – самому надо было учебу наверстывать, ходить на тренировки, заниматься фотографией. На студию почти забил, появлялся редко, благо у отца была договоренность с руководством, и на мои прогулы глаза закрывали.
Соня осталась мечтой. Полудетской влюбленностью. Появились интересы более, скажем так, реальные.
А через год я ее не узнал. Пару месяцев назад увидел, что какой-то пацан в аудитории пол драит – только грязь разводит. Ну, сказанул что-то резкое, глупое. Пацан повернулся, и я увидел ее глаза…
Она промолчала. Отвернулась.
Финита ля комедия, твою ж дивизию. Я извинился, но… Началась череда этих непонятных «но», которая не закончилась до сих пор.
И то, что именно Соня застукала меня с Варей, – полный провал.
И что с этим делать – хрен поймешь.
Но с Варей у меня все серьезно. А Соня… девочка-мечта застряла в далеком прошлом.
Но я понимаю, что должен сейчас ей помочь. Не могу бросить в беде. И дело не в жалости. И не в страхе.
Просто не могу…
– Даня, не нужно. Я справлюсь. Я сильная.
А я, черт возьми, ни хрена не хочу, чтобы она была сильной!
Глава 9. Соня
Мы стоим у окна. Непозволительно близко друг к другу.
Так близко, что я чувствую жар его тела, слышу стук сердца.
Не хочу вот так. Я ведь понимаю, это не потому, что ему нравлюсь. А потому, что я их видела…
Его и Варвару Михайловну. Они… они целовались.
Тогда, после его возвращения, самым обидным для меня было то, что Даня сделал вид, что между нами ничего не было.
Не было этого танца. Не было обжигающих, крышесносных поцелуев на балконе. Ничего не было.
Я получила от него пару сухих сообщений, на которые даже отвечать не хотелось. Да и не смогла бы… Не до того.
А потом он меня вообще не узнал, и стало еще хуже.
Все. Я перестала быть Красоткой. Превратилась в менеджера по клинингу и ночного сторожа. И талант мой куда-то делся. Словно я похоронила его вместе с бабушкой.
Она всегда меня поддерживала, хотя касательно творчества была строгой, порой до жестокости. Не признавала бездарность и лень.
Без нее я сдулась.
– Соня…
– Даня, мне нужно к директору. Наверное, уже пора. Ты… можешь тут закончить? – обрываю его на полуслове, не дав договорить.
– Конечно. Я подожду тебя.
– Не надо. Закончишь и иди. У тебя дела.
Вижу, как он стискивает зубы, и скулы становятся напряженными. Написать бы его такого. Сурового. Простым карандашом.
Иду к кабинету, пытаясь унять дрожь. От всего. От страха. От воспоминаний. Нервничаю. Словно за приговором иду – да так и есть.
Ирина Вениаминовна сидит за столом и перебирает бумаги. Взгляд от меня прячет.
У меня сразу кружится голова от предчувствия.
– Сонь, все… не очень хорошо.
Это значит, что все очень плохо.
Аделина устроила истерику, скандал, кричала, что будет жаловаться. Потребовала возместить ущерб за вещи, убрать меня из класса, из студии вообще.
– Сколько?
– Много, Сонь. Пятьдесят тысяч стоит ее костюм.
Я холодею. Для меня это огромная сумма. Я получаю тут всего тридцать. Нам с Аришкой надо что-то есть. Да, хоть и экономлю постоянно, стараюсь откладывать, но…
Закрываю глаза.
– Я отдам ей деньги.
– Не только в деньгах дело, ты же понимаешь?
– Мне надо съехать, да? – спрашиваю, а сама боюсь услышать ответ.
Ирина качает головой.
– Хотя бы на время вас куда-то…
Нас некуда. Я не могу вернуться в нашу квартиру. Там живут рабочие из южных республик, которые делают ремонт, много. Я даже комнату там занять не могу. И угол снять не могу – даже если пустят с ребенком. Мне нужно жить где-то здесь, рядом, потому что Аришка ходит в сад. А в нашем районе все стоит запредельных денег и комнаты не сдаются. Я проверяла.
– Ирина Вениаминовна, я… я ведь не виновата, правда. Я не брала эти краски! И никогда бы не взяла, вы же знаете…
– Знаю. Давай так. Я поговорю с учредителями и с родителями Аделины сама. Пока оставайтесь тут. Дальше – будем решать.
– Хорошо. Спасибо. Насчет денег не волнуйтесь, я найду. – Говорю, а сама с ужасом думаю о том, где искать. У меня отложено. Но этого не хватит. Взять микрозайм? Потом не рассчитаешься, я уже узнавала. Кредит мне тоже могут не дать.
Даня? Нет. Я не могу у него просить. Это стыдно.
Черт. Плевать. Пора засунуть гордость куда подальше. Мне нужна помощь. Я не справляюсь одна.
Выхожу из кабинета. Смотрю на часы.
Пора Аришку звать. Надо кормить ее обедом. У нас есть суп. Хорошо, что у комнаты охраны есть крохотная кухня, там мне разрешили поставить плитку, микроволновку и чайник.
Выглядываю во двор и холодею – Арины там нет.
Глава 10. Соня
– Арина! Арина! – кричу уже просто в истерике.
Я несколько раз оббежала здание студии, в окрестных дворах побывала, даже до Аришкиного садика добралась, благо тут всего два шага – у них карантин опять в группе, но мало ли…
Меня колотит, я в панике. Мне дико страшно. Страшно, потому что приходит осознание – сестра не убежала. Она ведь никогда не убегала! Она всегда меня слушала!
Аришку кто-то забрал. Увез, украл – неважно!
Бегу обратно в студию. Мне надо поговорить с охраной – я знаю, что на здании есть камеры.
Господи… почему я? За что? Ну почему все это мне?
Бабушка всегда повторяла, что человеку Бог дает столько, сколько он может вынести. Так вот, Бог, я больше не могу! Не могу!
Забегаю в холл, спотыкаюсь и лечу на пол, прямо к ногам… к ногам Да Винчи и Варвары… Реву громко, потому что больше нет сил…
– Соня? Ты что?
Он наклоняется, помогая мне встать, меня ноги не держат.
– Красовицкая, в чем дело?
– Арина… – заикаясь выговариваю, глядя на Данилу. – Арина пропала…
– Как пропала? Когда?
– Она пошла гулять… тогда… ты видел…
– Софья, ты с ума сошла? Твоей сестре пять лет всего! Как можно такого ребенка одного отпускать? Это Москва! Огромный город! А ты…
– Варя… Варвара Михайловна, пожалуйста, – Даня останавливает ее, видимо, считывая мое состояние. – Соня, ты везде смотрела? Может, она уже домой пошла, пока ты тут?
– Куда домой? Мы тут живем. В комнате охраны.
Вижу, как округляются его глаза. Не знал? Или думал, мы так, временно тут?
– Я не знаю, что делать, мне страшно…
– Тихо, успокойся, я… я с тобой…
– Данила, мы… мы опаздываем, – говорит Варвара Михайловна тихо, но я слышу, и мне страшно от того, что Даня уйдет.
– Варь, слушай, я не могу уйти, надо помочь, ребенок пропал.
– Чем ты поможешь? Полицию нужно вызывать. Пусть они ищут.
Слово «полиция» вводит меня в ступор.
– Варь… я понимаю, но… Я…
Я с трудом соображаю, что происходит. Но мне так плохо оттого, что он может уйти сейчас. С другой стороны – пусть. Я тут только время трачу, пока моя сестра где-то там, одна! На улице уже совсем темно…
Срываюсь с места, иду к охраннику.
– Георгий Гурамович, мне помощь нужна, сестра пропала… Вы можете по камерам посмотреть?
Минута, и дядя Жора щелкает кнопкой мыши, отматывая время на записи камер, задает вопросы, во сколько, где…
– Полицию надо, Софья.
– Да, я знаю, я…
Я просто дико боюсь! Особенно после того, что сегодня наговорила Аделина. Опека. Детский дом.
Мне страшно! Очень, очень страшно!
– Соня… – Чувствуя, что Даня рядом, не соображаю, что делаю, просто поворачиваюсь и головой втыкаюсь в его грудь… – Надо полицию… Нельзя ждать, Сонь…
Киваю, говорить уже не могу. Я проваливаюсь в темноту.
Пусто. Темно. Глухо…
Чудится голос бабули.
– Что же ты, Сонечка, не доглядела за Аришкой…
Не доглядела. Я виновата. Только я! Как я могла ее отпустить? Почему решила, что ничего с ней не случится тут, во дворе? На что надеялась?
– Софья? Софья? Очнись!
Прихожу в себя на банкетке в холле, Мария Степановна, моя коллега по клинингу, тычет мне в нос ваткой с нашатырем. Чуть поодаль стоит Даня. Не ушел…
Ирина Вениаминовна тоже тут, видно, волнуется. Еще пара педагогов, дети из разных студий.
– Вот так, нормально. Водички дайте!
Даня протягивает пластиковый стаканчик.
– Пей. Испугалась. Давай, приходи в себя. Бывает. Все дети бегают. Мои меня вечно до приступа доводили.
Хочу сказать, что Арина не бегает, и не могу. Язык не шевелится.
– Все нормально будет. Полицию вызвали, сейчас будут.
Полиция…
Я словно заледенела. С ужасом думаю, что Арину заберут. И что я буду делать?
Господи, помоги…
Меня трясет. Еще сильнее начинает трясти, когда двери широко распахиваются и в холл заходят два сотрудника полиции.
Глава 11. Да Винчи
Капец…
Я просто не знаю, что еще сказать. На Соню жалко смотреть. Нет, я понимаю, что в чем-то Варя права – как можно было отпустить на улицу пятилетку одну?
Мои сестрицы старше – Ванде восемь, Дарине шесть, – они гуляют одни всего полгода, и то во дворе нашего дома, за забором. Раньше они и там были либо со мной, либо с няней.
Соньку трясет, я сам в шоке – нет, ну реально это ЧП, все серьезно. Ребенок пропал. И уйти я не могу.
У нас с Варей билеты в театр, мы спешим, но уехать сейчас…
– Варя…
– Не называй меня так тут, с ума сошел, – шипит она, смущаясь и краснея.
– А что такого? Девчонки наши тебя все по имени называют, и ничего. Да и парни…
– Это другое, Даня, как ты не понимаешь?
Понимаю. Прекрасно понимаю, чего она боится. Я и сам боюсь этого. Если руководство студии или педагоги узнают, какие у нас на самом деле отношения… Варваре Михайловне мало не покажется.
– Даня, чем ты сейчас поможешь? Полицию надо, народ опрашивать, камеры смотреть…
– Значит, буду опрашивать и смотреть, Варь… Варвара Михайловна!
– Ну, ок… Тогда я поехала, – произносит она отчетливо и поджимает губы, зная, как меня бесит это ее «ну, ок».
– Есть еще время, подожди минут пятнадцать хотя бы? Полчаса?
– Что изменится за полчаса? Все, я ушла.
Черт, разрываюсь на части. Мне так хочется пойти с Варей! После театра мы договорились посидеть в небольшом кафе в центре, там живая музыка, сегодня концерт интересной группы, можно потанцевать, Варька это любит, я тоже.
Но Соня…
Вижу ее глаза…
Совершенно беспомощные…
Не догоняю, что значит, она живет в студии? У ее бабушки, Софьи Сергеевны, была отличная квартира. Большая трехкомнатная квартира в нормальном доме. Мы, студийцы, там бывали, когда Софья Сергеевна заболела, ребята ее периодически навещали.
Что могло случиться с этой квартирой?
Я вообще не понимаю, что произошло с Красоткой после смерти ее бабушки.
Соня ведь вроде должна учиться в институте?
Я думал, она тут подрабатывает, да, ну, многие студенты чем-то занимаются в свободное время, карманные расходы никто не отменял. Но клининг? Она ведь может преподавать рисунок. Заниматься с детьми, например?
Думаю и сам себя ругаю. Не понимаю, потому что даже не пытался. Мне было не до Сони. А ведь она мне очень нравилась, мне казалось, я влюблен. И что? Значит, эти чувства ничего не значили? Или я просто не умею любить?
Да, когда она не отвечала на мои сообщения – было обидно. Я ревновал. Злился. Сначала хотел разобраться во всем, потом решил – ну, нет так нет. Значит, оно мне не надо. Ну и все. Запретил себе думать на эту тему.
Я же не знал, что у нее все вот так… Я и сейчас не очень понимаю, что с ней происходит.
Приехала полиция.
Меня настораживает затравленный взгляд Красотки. Чего она боится?
Ей задают вопросы, она отвечает. Полицейские смотрят камеры.
На камерах у студии видно, что Арину кто-то позвал и она пошла. И все, пропала из поля зрения.
Соня бледная как смерть. Подхожу к ней после того, как заканчиваю разговаривать с сотрудниками полиции.
– Сонь… может, врача тебе вызвать? Ты плохо выглядишь совсем…
– Не нужно. Какой врач? Мне надо ждать Арину. Она… она ведь вернется?
Полицейские решают, что делать, нужно запросить данные с камер соседних домов, может быть, у кого-то работали видеорегистраторы. Кто-то из педагогов предлагает написать в чат известных поисковиков.
Я вижу, как дрожат Сонины руки. Как искусаны губы. Хочется чем-то помочь еще. А чем?
Просто сажусь рядом и обнимаю. Просто обнимаю.
А она… утыкается мне в грудь и трясется, заходясь от беззвучных рыданий.
Мне хочется ее успокоить, но я понимаю, что это бессмысленно. Надо поддержать. Глажу по голове. Молча.
Смотрю на полицейских и охранника, которые еще что-то решают.
А потом открывается дверь, и в холл вбегает Арина.
– Соня! Сонечка!
Глава 12. Соня
Мне кажется, я вздернусь. Сердце то сильно бьется, то замирает, и все вокруг словно в замедленной съемке.
Кажется, когда вбегает Арина, я опять на мгновения теряю сознание. Меня поддерживает Данила.
Он остался. Не побежал за своей Варварой Михайловной.
Нет, я и без него бы справилась, мне не привыкать. Но отчего в груди было так жарко, когда я поняла, что он рядом?
Мне так плохо, а он рядом! Ох…
– Соня… прости меня… они мне сказали, что ты меня зовешь, и я пошла…
Арина зашла не одна, с ней женщина лет тридцати, миловидная и явно испуганная.
– Ох, я так переволновалась! Ваша сестра ко мне сама подошла, я с собакой гуляла, она сказала, что ее украли и ей надо срочно к сестре. Я хотела в полицию позвонить, но она плакала, говорила, что домой хочет. И так уверенно адрес назвала. И телефон…
Боже, я даже не знаю, где мой телефон! Я ведь не думала, что Аришка может звонить, потому что у нее-то телефона нет!
– Соня, они меня увезли! – сбивчиво говорит Арина.
– Кто? Кто они?
– Я не знаю. Я не поняла. Меня девочка позвала, незнакомая, сказала, что ты меня ищешь, я ближе к ней подошла, а на меня какие-то налетели, ну… парни… я упала, а потом… потом они мне шапку на голову натянули, и я ничего не видела. Они меня в машине везли. И глазки не давали открыть. А потом высадили и убежали.
Я просто в ужасе, обнимаю ее, словно баюкая.
Что же это такое? Что за дебилы? Уроды! Как же так можно!
Женщина, которая привела Соню, излагает полицейским свою версию.
– Я гуляла с собакой, Арина ко мне подошла, сказала, что ей надо к сестре, объяснила, что с ней произошло. Я хотела вас вызвать, но она заплакала и попросила этого не делать, потому что Соня будет волноваться…
Я понимаю, что полицейским все это не нравится. И мне дико страшно.
Ирина Вениаминовна приглашает всех в кабинет.
Я смотрю на часы, понимая, что с момента, как я заметила, что Арины нет, до этой минуты прошло всего сорок минут!
Боже, сорок минут ужаса!
– Софья, – полицейский обращается ко мне, – теперь с вами поговорим. Конфликты были у вас в последнее время с кем-то?
Конфликты… Кажется, в последнее время моя жизнь – конфликт.
Вспоминаю дневную стычку с Аделиной. Но не могла же она? Она же не настолько безбашенная. И зачем ей? Просто поглумиться?
Все равно рассказываю о происшествии. А потом о дяде…
– У нас доли в квартире. Купить Аришкину он не может, она несовершеннолетняя. Но есть какие-то лазейки в законе, в общем, он требует, чтобы я ему свою долю продала за бесценок, с Аришиной он что-то там собирается решить. Я не знаю, что…
– То есть этот ваш родственник мог ее украсть, чтобы вас припугнуть?
Киваю. Этот все может. Он и тетку, по сути, в могилу свел. Она больная была, диагноз этот гад знал, понимал, что долго она не протянет. Господи, как такие люди вообще живут?
Второй полицейский заходит в кабинет, запыхавшийся.
– Степ, слушай, там нашли регистратор, видно, как девочку в машину затащили, номера заляпаны, но, в принципе, чуть покопаться… хм… в смысле, поработать, и, думаю, выясним, кому машина принадлежит. Если не в угоне.
Полицейские задают еще вопросы, я отвечаю, мы с Аришкой сидим вместе, обнимаю ее, целую в макушку.
Меня все не отпускает. Ужас. Дикий страх, что ее у меня может не быть. Получается, больше никого и нет. Только она. Одна она, и все…
Наконец нас отпускают, мы спускаемся вниз.
– Сонечка, я так кушать хочу… у нас есть покушать?
Кушать, боже… я вспоминаю, что у нас остался только хлеб, немного супа, крупа, овсяные хлопья. Даже молока нет. Я собиралась после занятий зайти.
– Аришка, в магазин надо, сходим? – Одну ее оставлять я теперь опасаюсь даже в нашей комнатушке.
– Я устала… и горлышко болит…
Ох, не хватало еще, чтобы она заболела! Боже…
– Соня, что надо купить? Я схожу.
Поворачиваю голову и вижу Даню.
Bepul matn qismi tugad.
