Kitobni o'qish: «Красота жизни. Дневник Кришнамурти»

Перевод с английского: Е. М. Огородникова

© 1987 by Krishnamurti Foundation Trust, Ltd.

© ООО ИД «Ганга». Перевод, оформление, 2024

* * *

Предисловие

Новые страницы дневника Кришнамурти

В декабре 2007 года Мэри Цимбалист передала 36 страниц, исписанных рукой Кришнамурти, архивисту в городе Охай, Калифорния. Когда Кришнамурти отдал ей эти страницы, он сказал, что они предназначены для «Дневника».

Даты на этих дополнительных страницах были записаны не его почерком. Вероятно, они были проставлены Мэри в день, когда он отдал их ей в 1981 году. Они содержат тринадцать новых записей, которые впервые были опубликованы в бюллетенях Фонда Кришнамурти под номерами 56–61. Мэри Латьенс, редактор первого издания «Дневника», получила их от Мэри Цимбалист и опубликовала в бюллетенях, поскольку первое издание уже было в печати.

Это новое, полное, издание включает те добавленные страницы, впервые воссоздавая дневник целиком.

Рэй Маккой

Введение

В сентябре 1973 года Кришнамурти внезапно начал вести дневник. Он делал записи в тетради ежедневно в течение без малого шести недель. Первый месяц этого периода он жил в Броквуд Парке, Хэмпшир, а остальное время – в Риме. Он продолжил этот дневник восемнадцать месяцев спустя, находясь в Калифорнии.

Почти каждая запись начинается с описания природного ландшафта, с которым он был хорошо знаком, и лишь в трёх случаях эти описания относятся к тем местам, где он находился в тот момент. Так, на первой странице первой заметки описывается роща в Броквуд Парке, но очевидно, что уже на следующей странице в своем воображении он переносится в Швейцарию. Он не возвращается к описанию своего непосредственного окружения вплоть до 1975 года, когда находится в Калифорнии. Что до остального, он вспоминает места, где бывал, с ясностью, которая говорит о том, как живо – благодаря остроте его наблюдений – сохранились в его памяти природные пейзажи. Также этот дневник показывает, насколько вдохновлены были его учения близостью к природе.

На протяжении всего дневника Кришнамурти говорит о себе в третьем лице – «он»¹, и время от времени рассказывает нам что-нибудь о себе, чего не делал прежде.

Мэри Латьенс

Броквуд Парк

14 сентября, 1973

Вечером, гуляя по лесу, мы проходили через рощу возле большого белого дома. Оказавшись в лесу, за оградой, ты тотчас ощутил огромное умиротворение и покой. Вокруг не было ни единого движения. Идти здесь, ступать по этой земле казалось святотатством; кощунственно было говорить и даже дышать. Величественные секвойи были совершенно неподвижны. Коренные американцы называют их «молчаливыми», и в этот момент они были поистине безмолвны. Даже собака прекратила гоняться за кроликами. Ты стоял, едва смея дышать; ты чувствовал себя незваным гостем, потому что до этого разговаривал и смеялся. Когда вошел в эту рощу, не зная, что она таит, ты ощутил изумление и потрясение – потрясение от внезапного благословения. Сердце замедлило свой ритм, в немом изумлении от этого чуда. Здесь был центр всего этого места. Теперь, всякий раз, как ты приходил сюда, тебя встречали эта красота, эта тишь, эта необыкновенная недвижность. Когда бы ты ни пришел, это было здесь – преисполненное, изобильное, неназываемое.

Никакая форма сознательной медитации не истинна и не может ею быть. Преднамеренная попытка медитировать – это не медитация. Медитация должна случиться, ее нельзя призвать. Это не игра ума, желания и удовольствия. Всякая попытка медитировать – это само отрицание ее. Просто осознавайте то, о чем вы думаете и что вы делаете, и ничего больше. Видение, слышание – это действие, без награды и наказания; искусство действия заключается в умении видеть, слышать. Любая форма медитации неизбежно ведёт к заблуждению, к иллюзии, потому что желание ослепляет.

Вечер был прекрасен, и землю заливал мягкий весенний свет.

15 сентября, 1973

Хорошо быть одному. Быть одному – значит, прогуливаясь по улицам этого мира, быть от него вдалеке. Быть одному, поднимаясь по тропинке близ стремительного, шумного горного ручья, напоенного родниковой водой и тающим снегом, – значит замечать то одиноко стоящее дерево наедине с его красотой. Одиночество идущего по улице человека – это боль, присущая жизни; но он никогда не бывает один, он не бывает отстраненным, незатронутым и незащищённым. Быть исполненным знания – значит никогда не бывать наедине с собой, и действия этих знаний порождают бесконечные страдания. Идущий по улице человек – это потребность в самовыражении, со всеми разочарованиями и болью; он никогда не один. Скорбь – движение этого одиночества.

Горная река разлилась от талого снега и ранних весенних дождей. Можно было слышать, как мощью наступающей воды ворочаются валуны. С треском рухнула в воду высокая сосна, которой было лет пятьдесят или больше; дорогу размывало. Река была мутной, темно-серой. Выше расстилались луга, усеянные полевыми цветами. Воздух был чистым, и все вокруг дышало очарованием. На высоких холмах лежал снег; ледники и величественные горные пики хранили остатки прошедших снегопадов; они будут оставаться белыми на протяжении всего лета.

Утро было удивительным, можно было идти бесконечно, не ощущая крутизны подъёма. В воздухе разливалось чистое, сильное благоухание. На тропинке не было ни души, ни вниз, ни вверх по склону; ты был наедине с этими темными соснами и стремительными потоками. Небо ошеломляло голубизной, какая бывает лишь в горах. Ты смотрел на него сквозь листву и ровные стволы сосен. Здесь не с кем было говорить, и не было трескотни ума. Пролетела и скрылась в лесу черно-белая сорока. Тропинка увела в сторону от шумной реки, и тишина была абсолютной. Это не было тишиной, которая приходит на смену шуму, это не было тишиной, которая наступает с закатом солнца, или тишиной умолкшего ума. Это не было тишиной музеев и церквей, это было нечто, совершенно не относящееся к времени и пространству. Это была не та тишина, которую создает для себя ум. Солнце припекало, и в тени было приятно.

Он² лишь недавно осознал, что во время этих долгих прогулок на уединенных тропинках и многолюдных улицах у него не было ни единой мысли. Так было с самых ранних лет: ни одна мысль не проникала в его ум. Он слушал и наблюдал, и ничего более. Мысль, с присущими ей ассоциациями, никогда не возникала; не было формирования образов. Однажды он вдруг осознал, насколько это удивительно; он часто пытался думать, но мысли не шли в голову. На этих прогулках, с людьми или наедине с собой, не было никакого движения мысли. Вот что такое – быть одному.

Над снежными вершинами сгущались темные, тяжёлые тучи; вероятно, позже пойдет дождь, но сейчас тени были предельно резкими, а солнце – ясным и ярким. В воздухе витал все тот же приятный аромат – с дождями придут другие запахи. Спуск к дому предстоял долгий.

16 сентября, 1973

В эти утренние часы улицы маленькой деревеньки были пусты, но за их пределами земля изобиловала деревьями, лугами и шепчущими ветрами. На главной улице горели огни, а все остальное было погружено во тьму. Солнце взойдет примерно через три часа. Утро было ясное и звездное. Снежные вершины и ледники ещё окутывала мгла, и почти все спали. На узких горных дорогах столько поворотов, что ехать быстро не представляется возможным. Машина была новая, ее еще предстояло обкатать. Она была превосходна: мощная, с красивыми линиями. В утреннем воздухе двигатель работал с максимальной эффективностью. Она была воплощением красоты на этой дороге, и по мере подъёма каждый поворот она брала уверенно, устойчивая как скала. Наступал рассвет, обозначились силуэты деревьев, длинная гряда холмов и виноградники; утро обещало быть прекрасным; среди холмов стояла приятная прохлада. Солнце взошло, и на листья и луга легла роса.

Ему всегда нравилась техника; если он разбирал автомобильный двигатель, то, когда он запускался, он был совсем как новый. Кажется, за рулём машины медитация приходит так естественно. Вы замечаете деревенский пейзаж, дома, крестьян в поле, модель проезжающей машины и голубизну неба в просветах листвы. Вы даже не осознаёте этой медитации; медитации, которая началась столетия назад и будет продолжаться до бесконечности. Время не является фактором в медитации, как не является им и слово, которое есть медитирующий. В медитации нет медитирующего. Если он есть, то это не медитация. Медитирующий – это слово, мысль и время, то, что может изменяться, приходить и уходить. Это не цветок, который распускается и затем умирает. Время – это движение. Сидя на берегу реки, ты наблюдал за водой, течением и всем, что проплывало мимо. Когда ты – в воде, наблюдающий отсутствует. В обыкновенном выражении не заключено красоты; красота – в отказе от слова и выражения, от книги и от холста.

Как безмятежны холмы, деревья и луга: все вокруг купалось в лучах скоротечного утра. Отчаянно жестикулируя, побагровев лицами, громко спорили два человека. Дорога тянулась через длинную аллею из деревьев, и нежность утра начала блекнуть. Перед тобой раскинулось море, и в воздухе витал аромат эвкалипта.

Это был невысокий, худощавый человек крепкого телосложения; он прибыл из далёкой страны, и кожа его была темной от солнца. После нескольких слов приветствия он с жаром пустился в критику. Как просто критиковать, не зная действительных фактов. Он сказал:

– Быть может, вы освободились и на самом деле переживаете все то, о чем говорите, и я уверен в этом. Вот только физически вы в тюрьме, и ваши друзья создают вам в ней мягкие условия. Вы не знаете, что происходит вокруг. Люди наделили вас авторитетом, хотя сами вы не авторитарны.

– Сомневаюсь, что в данном случае вы правы. Руководство школой или чем было то ни было еще подразумевает определенную ответственность, и она может присутствовать – и присутствует – без вовлечения в авторитарную власть. Авторитет совершенно разрушителен для сотрудничества, для ведения дел сообща. Мы придерживаемся этого во всей нашей деятельности. Это действительный факт. Если позволите заметить, никто не вмешивается в мои отношения с другими людьми.

– То, что вы говорите, имеет огромное значение. Все, что вы пишете и говорите, должно издаваться и распространяться небольшой группой надежных и преданных своему делу людей. Мир рушится, а вы этого не видите.

– И снова, боюсь, вы не до конца понимаете, что происходит. В свое время небольшая группа людей взяла на себя ответственность за распространение бесед, и они сами их издавали. Сейчас за это также несет ответственность небольшая группа людей. Опять же, если позволите заметить, вы не осведомлены о происходящем.

Он высказал и другие критические замечания, но все они были основаны на допущениях и случайных мнениях.

Не вставая в оборону, он [Кришнамурти] обратил его внимание на то, что происходило в действительности.

Как же странно устроены люди.

Холмы шли на убыль, и вокруг стоял шум повседневной жизни: радость и скорбь, обретение и утрата. Прелестью этого места было одинокое дерево на холме. А далеко внизу, в долине, текла река, подле которой пролегала железная дорога. Нужно отстраниться от этого мира, чтобы увидеть красоту той реки.

17 сентября, 1973

Этим вечером во время прогулки по лесу возникло ощущение угрозы. Солнце как раз садилось, и на западе, на фоне золотого неба, вырисовывались одиночные пальмовые деревья. Обезьяны на баньяне были заняты приготовлениями к ночи. По этой тропе почти никто не ходил, и встретить здесь другого человека было редкостью. Здесь было много пугливых оленей – они исчезали в густых зарослях. И все же здесь ощущалась угроза, давящая, пронизывающая; она была повсюду вокруг, и ты оглянулся через плечо. Опасных животных не было; все они ушли отсюда; слишком близко подступил разросшийся город. Было радостно покинуть это место и возвращаться по освещённым улицам. На следующий вечер обезьяны все так же были там, как и олени, и солнце только-только спряталось за высокими деревьями, но угроза исчезла. Вместо этого, деревья, кустарники и маленькие растения приветствовали тебя.

Ты был среди друзей; ты чувствовал, что тебе рады, что ты в безопасности. Лес принял тебя, и каждый вечер ты с наслаждением гулял там.

Леса бывают разными. В них заключена физическая опасность – не только из-за змей, но также из-за тигров, которые, как известно, там обитают. Однажды днем, когда ты был в лесу, внезапно наступила неестественная тишина; птицы прекратили свой щебет, затихли обезьяны. Казалось, все вокруг затаило дыхание. Ты стоял в неподвижности. И вдруг, так же внезапно, все снова ожило: обезьяны играли и дразнили друг друга, птицы возобновили вечернюю перекличку, и стало понятно, что опасность миновала.

В лесах, где человек убивает кроликов, фазанов и белок, царит совершенно другая атмосфера. Ты попадаешь в мир, где побывал человек, с его ружьем и свойственной ему жесткостью. Такие леса утрачивают свою нежность, свое радушие, постепенно исчезает красота и счастливый шепот.

У вас есть только одна голова, берегите ее, потому что она удивительная. Ни одно устройство и ни один компьютер не сравнится с ней. Настолько она вместительна и сложноорганизована, настолько функциональна, способна и производительна. Это хранилище опыта, знаний и воспоминаний; в ней берут начало все мысли. То, что она создала, воистину невероятно: беды, растерянность, скорбь, войны, развращенность, иллюзии, идеалы, боль, страдания, величественные соборы, прекрасные мечети и священные храмы. Это невообразимо, что она может и что уже смогла. По-видимому, не умеет она только одно: кардинально поменять свое поведение в отношении другой головы – другого человека. Кажется, на ее поведение не могут повлиять ни наказание, ни награда; и похоже, что это не под силу знанию. «Я» и «ты» остаются. Она никогда не осознаёт, что «я» – это «ты», что наблюдающий есть наблюдаемое. Ее любовь – это ее вырождение; ее наслаждение – это ее мука; боги ее идеалов несут ей гибель. Ее свобода – это ее тюрьма, и она приучена жить в этой тюрьме, ограничиваясь тем, чтобы сделать ее более удобной, более приятной. У вас есть только одна голова, берегите ее, не засоряйте ее. Отравить ее – очень легко.

Удивительно, но он никогда не чувствовал дистанции между собой и деревьями, реками и горами. Это не было развито искусственно; такое невозможно воспитать. Между ним и другими людьми никогда не было стены. Как бы они с ним ни поступали, что бы ни говорили, похоже, это никогда не задевало его, точно так же как не трогала его лесть. По какой-то причине он оставался незатронутым. Он не был замкнутым или отчужденным, он был что речная вода. У него было так мало мыслей; и если он оставался в одиночестве, их не было совсем. Его мозг был активен, когда он говорил или писал, но в остальное время он был тих, и активность его продолжалась в отсутствие движения. Движение – это время, тогда как активность – нет.

Эта странная активность, которая не имеет направленности, похоже, продолжается и во сне, и в состоянии бодрствования. Часто эта активность медитации застает его во время пробуждения; нечто подобное происходит большую часть времени. Он никогда не стремился к этому и не избегал этого. Как-то ночью он проснулся, сна ни в одном глазу, и почувствовал, что в его голову, в самый ее центр, помещают свет, нечто, похожее на огненный шар. В течение долгого времени он наблюдал за этим как бы со стороны, как если бы это происходило с кем-то ещё. Это не было иллюзией, это не было чем-то, созданным умом.

Наступал рассвет, и сквозь приоткрытые шторы были видны деревья.

18 сентября, 1973

Эта долина по-прежнему поражает красотой. Она со всех сторон окружена холмами и сплошь покрыта апельсиновыми рощами. Много лет назад здесь, среди деревьев и фруктовых садов, стояло лишь несколько домов, но теперь их намного больше; дороги стали шире, прибавилось транспорта и шума, особенно в западной ее части. Но холмы и вершины гор все те же, они не тронуты человеком. В горы ведёт множество тропинок, ты гулял по ним без конца. Тебе встречались медведи, гремучие змеи, олени, а однажды – рысь. Она шла впереди, спускаясь по узкой тропе, мурлыча и потираясь о скалы и стволы невысоких деревьев. Легкий ветер дул вверх по ущелью, поэтому ты смог подобраться к ней довольно близко. Она по-настоящему наслаждалась, радуясь своему миру. Высоко поднятый короткий хвост, торчащие вперед заостренные ушки, блестящая, чистая шерсть рыже-бурого цвета – она совсем не замечала, что кто-то следовал прямо за ней, на расстоянии двадцати футов. Мы спускались по тропинке около мили, не издавая ни малейшего звука. Это было поистине красивое животное, жизнерадостное и грациозное. Впереди был узкий ручей, и, когда мы приближались к нему, не желая ее испугать, ты прошептал нежное приветствие. Не обернувшись (это было бы потерей времени), она бросилась прочь и полностью исчезла из вида за несколько мгновений. И все же довольно долго мы с ней были друзьями.

Долина была напоена ароматом апельсиновых цветов, почти сверх меры, в особенности ранним утром и по вечерам. Этот аромат разливался по комнате, по долине, по каждому уголку этой земли. Сам бог цветов благословил это место. Летом здесь будет по-настоящему жарко, и в этом есть своя странность. Много лет назад, когда он бывал здесь, воздух был чудесный; и это все ещё так, хоть и в меньшей степени. Люди портят его, как они, видимо, портят почти всё. Все еще станет, как было прежде. Цветок может зачахнуть и умереть, но он вернётся со своей былой прелестью.

Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему люди сбиваются с пути, становятся испорченными, ведут себя недостойно: агрессивно, жестоко и подло? Напрасно винить окружение, культуру и родителей. Мы хотим возложить ответственность за деградацию на других или на некий случай. Объяснения и причины – это лёгкий выход. Древние индуисты называли это кармой: что вы посеяли, то и пожнете. Психологи перекладывают эту проблему на плечи родителей. То, что говорят так называемые религиозные люди, основано на их догмах и верованиях. Но вопрос остаётся открытым.

В то же время существуют и другие люди, родившиеся щедрыми, добрыми, ответственными. Внешнее давление и окружение не способны их изменить. Они остаются такими, несмотря ни на что.

Почему?

Ни одно из объяснений не имеет особого смысла. Любое объяснение – это путь отступления, бегство от реальности того, что есть. А это единственное, что имеет значение. То, что есть, может быть полностью преобразовано с помощью той энергии, которая растрачивается на объяснения и поиск причин. Любовь – вне времени, анализа, сожалений и взаимных упреков. Она есть, когда нет жажды денег и положения, и изворотливого обмана «я».

19 сентября, 1973

Наступил сезон дождей. Под темными тяжёлыми тучами море было почти черным, и ветер терзал деревья. Дожди будут идти несколько дней, не переставая, затем они прекратятся на день или около того, чтобы начаться снова. В каждом пруду квакали лягушки, и воздух был насыщен приятным запахом дождя. Земля снова была чистой, а через несколько дней она стала изумительно зелёной. Все росло почти на глазах; когда выйдет солнце, все на земле засверкает. Ранним утром здесь будет слышно пение. Повсюду снуют маленькие белки. Кругом цветы, полевые и садовые: жасмин, розы и бархатцы.

Как-то раз, когда гулял под пальмами и отяжелевшими от дождя деревьями по дороге, ведущей к морю, разглядывая тысячи разных мелочей, ты услышал, как пела группа детей. Казалось, они так счастливы, невинны и совершенно не замечают окружающего их мира. Одна девочка узнала тебя и с улыбкой подошла. Какое-то время мы шагали рука об руку. Никто из нас не произнес ни слова, и когда мы приблизились к ее дому, она жестом попрощалась и скрылась внутри. Этому миру и семье еще предстоит погубить ее, у нее будут свои дети, она будет проливать из-за них слезы, затем коварные уловки этого мира погубят и их. Но тем вечером она была счастлива, и ей не терпелось этим поделиться, взявшись за руку.

Однажды вечером, когда дожди прошли и небо на западе было золотым, он возвращался той же дорогой и увидел юношу, несущего огонь в глиняном горшке. На нем не было ничего, кроме чистой набедренной повязки; позади него шли два человека, несущие тело покойного. Это были брахманы, после омовения, чистые, они держались прямо и шли довольно быстрым шагом. Молодой человек, который нес огонь, должно быть, был сыном усопшего. Тело должны были кремировать где-нибудь в безлюдном месте на песке. Все это выглядело так незатейливо, в отличие от нагруженных цветами парадных катафалков, за которыми движется длинная вереница отполированных машин, или похоронной процессии, шествующей за гробом: в этом есть мрачное уныние. А бывает так, что ты видишь, как скромно обернутое тело умершего везут, закрепив сзади на велосипеде, чтобы предать огню у священной реки.

Смерть присутствует всюду, и, по-видимому, мы никогда не принимаем ее. Для нас это нечто мрачное и пугающее, чего следует избегать, о чем не принято говорить. Держать ее на расстоянии, за закрытой дверью. Но она всегда есть. Смерть – это красота любви, но человеку неведомо ни то, ни другое. Смерть – это боль, а любовь – это наслаждение, и они не должны пересекаться; их нужно держать порознь, и это разделение есть боль и страдание. Это разделение и бесконечный конфликт – они продолжаются с начала времен. Смерть всегда будет существовать для тех, кто не видит, что наблюдающий есть наблюдаемое, что переживающий есть переживаемое. Это подобно безбрежной реке, которая несет человека, со всеми его мирскими благами, его тщетами, страданием и знаниями. Если он не оставит в реке все те вещи, что накопил, и не выплывет на берег, смерть всегда будет подстерегать его, ожидать у порога. Когда он выходит из реки, у нее не оказывается берега; берег – это слово, наблюдатель. Он отбросил все, и реку, и берег. Ибо река – это время, а берега – это мысли во времени; река – это движение времени, а мысль – она берет в нем начало. Когда наблюдающий отбрасывает все, чем он является, тогда наблюдающий перестает существовать. Это не смерть. Это безвременье. Его нельзя постичь, потому что все известное относится ко времени; его нельзя ощутить: распознавание обусловлено временем. Свобода от известного – это свобода от времени. Бессмертие – это не слово, не книга и не созданный вами образ. Душа, «я», атман – дитя мысли, которая есть время. Когда нет времени, нет и смерти. Тогда есть любовь.

Небо на западе поблекло, и прямо над горизонтом показался юный месяц, робкий и нежный. Казалось, по дороге мелькало все: свадьба, смерть, детский смех, чьи-то рыдания. Рядом с молодым месяцем горела единственная звезда.

20 сентября, 1973

Этим утром река была особенно красива; солнце только восходило над деревьями и спрятавшейся в них деревушкой. Воздух был недвижим, и на воде не было ни всплеска. Днем будет довольно жарко, но сейчас стояла легкая прохлада, и на солнце грелась одинокая обезьяна. Большая и грузная, она обычно сидела там в одиночестве. Днем она исчезала и появлялась рано утром на верхушке тамаринда; когда становилось жарко, дерево будто проглатывало ее. На парапете, вместе с голубями, сидели золотисто-зеленые мухоловки, а на верхних ветках другого тамаринда расположились грифы. Тишина была безмерной, и он сидел на скамье, потерянный для этого мира.

Возвращаясь из аэропорта по тенистой дороге, где среди деревьев кричали красные и зелёные попугаи, посреди трассы ты увидел нечто похожее на большой тюк. Когда машина приблизилась, «тюк» оказался человеком, который лежал на дороге почти без одежды. Машина остановилась, и мы вышли. Тело его было большим, а голова очень маленькой; он смотрел сквозь листву на пронзительно синее небо. Мы тоже взглянули вверх, чтобы понять, куда он вглядывается: с дороги небо выглядело по-настоящему синим, а листва – по-настоящему зелёной. Он был недоразвит, и про него говорили, что он был одним из деревенских дурачков. Он так и не сдвинулся с места, и его пришлось очень осторожно объехать на машине. Мимо проходили крикливые дети и нагруженные верблюды – они не уделяли ему ни малейшего внимания. Описав широкий круг, пробежала собака. Попугаи были заняты своей болтовней. Засушливые поля, жители деревни, деревья и жёлтые цветы – все они были поглощены своим собственным существованием. Эта часть мира была малоразвитой, и не было никого, ни одной организации, чтобы позаботиться о таких людях. Тут были открытые сточные канавы, грязь и скученная масса людей, а священная река все несла свои воды вдаль. Безрадостность жизни была всюду, и высоко в синем небе парили тяжелокрылые грифы: они кружили часами, поджидая, высматривая.

Что есть здравый ум и что есть безумие? Кто разумен, а кто нет? Политики – они в здравом уме? А священнослужители – не безумны ли они? Находятся ли в здравом рассудке приверженцы идеологий? Они формируют нас, контролируют нас и помыкают нами, так в здравом ли мы уме?

Что есть здравый ум? Быть целостным, не фрагментированным в своем действии, в жизни, в отношениях любого рода – вот самая суть здравого ума. Быть в здравом уме – значит быть целостным, разумным, святым. Быть безумным, невротичным, неуравновешенным, страдающим шизофренией, психически больным человеком – как бы вы это ни назвали, – означает быть фрагментированным, раздробленным в действии и в динамике отношений, которые и представляют собой существование. Сеять вражду и разобщенность, что является ремеслом политиков, которые вас представляют, вот что значит поощрять и культивировать безумие, и не имеет значения, являются ли они диктаторами или находятся у власти под знаменем мира либо другой идеологии. А священнослужители! Взгляните на мир духовенства. Священники стоят между вами и тем, что они и вы считаете истиной, Спасителем, Богом, раем, адом. Это толкователи, это посредники; у них в руках ключи от рая; они влияют на человека посредством веры, догм и ритуалов; это настоящие пропагандисты. Они подчинили вас, потому что вы хотите утешения и безопасности, и вы страшитесь завтрашнего дня. А деятели искусства и интеллектуалы – разумны ли они? Или они живут в двух разных мирах: в мире идей и воображения, с его навязчивым самовыражением, и в оторванной от него повседневной действительности, с ее печалью и наслаждениями?

Окружающий вас мир раздроблен, так же как и вы сами, и это находит выражение в конфликте, растерянности и страдании. Вы – это мир, и мир – это вы. Быть в здравом уме – значит жить в действии в отсутствие конфликта. Действие и идея находятся в противоречии. Видеть – значит делать, а не порождать идеи и поступать в соответствии с полученными заключениями, что приводит к конфликту. Анализирующий – это анализируемое. Когда анализирующий отделяет себя как нечто отличное от анализируемого, он порождает конфликт, а конфликт – это зона неуравновешенности. Наблюдающий есть наблюдаемое, и в этом заключается здравый ум, целостность, а где святость – там любовь.

21 сентября, 1973

Хорошо просыпаться без единой мысли, без свойственных им проблем. Значит, ум отдохнул; он навел внутри себя порядок, и именно поэтому сон так важен. Либо ум наводит порядок в своих отношениях и активности в часы бодрствования, что даёт ему полный отдых во время сна, либо в это время он будет пытаться организовать свои дела так, как его это устраивает. Затем, на протяжении дня снова возникнет беспорядок, вызываемый многими обстоятельствами, и в процессе сна ум будет пытаться выкарабкаться из этой путаницы. Ум, мозг может функционировать эффективно, непредубежденно лишь тогда, когда есть порядок. Конфликт в любой форме – это беспорядок. Задумайтесь, через что ум проходит каждый день его жизни: попытки добиться порядка во сне и беспорядок в состоянии бодрствования. Этот жизненный конфликт продолжается изо дня в день. Мозг может выполнять свои функции только в безопасности – не в смятении и противоречиях. Поэтому он пытается обрести ее с помощью какого-либо невротического шаблона, но конфликт только усугубляется. Порядок – это преобразование всей этой путаницы. Когда наблюдающий есть наблюдаемое, тогда есть совершенный порядок.

В тихой тенистой аллее, которая проходит рядом с домом, горько плакала девочка. Так умеют только дети. Ей, наверно, было пять или шесть лет, маленькая для своего возраста. Она сидела на земле, задыхаясь от рыданий, и по ее щекам катились слезы. Он присел рядом с ней и спросил, что случилось, но она не могла говорить: ей не хватало воздуха. Наверное, ее ударили или сломали любимую игрушку, или резким словом отказали в том, чего она хотела. Вышла мать, встряхнула девочку и унесла ее домой. Она едва взглянула на него, потому что они не были знакомы. Несколько дней спустя, когда он прогуливался по той же самой аллее, девочка с улыбкой выскочила из дома и прошла с ним небольшую часть пути. Должно быть, мать разрешила ей подойти к незнакомцу. Он часто гулял по этой тенистой аллее, и девочка вместе с ее братом и сестрой выходили и приветствовали его. Забудут ли они когда-нибудь свои обиды и печали или постепенно создадут для себя пути бегства и сопротивления? Помнить обиды, по-видимому, в природе людей, и от этого их действия искажаются.

Может ли ум человека избежать обид и боли? Не быть обиженным – значит быть невинным. Если вы не обижены, вы естественным образом не станете обижать другого. Возможно ли это? Культура, в которой мы живём, глубоко ранит ум и сердце. Шум и загрязнение окружающей среды, агрессия и соперничество, насилие и образование – все это и многое другое вносит свой вклад в страдание. Однако мы вынуждены жить в этом мире жестокости и сопротивления: мы – это мир, и мир – это мы. Так чему причиняют боль? Образ себя, который каждый из нас построил, вот то, чему причиняют боль. Удивительно, что эти образы, за некоторыми отличиями, одинаковы по всему миру. Сущность образа, который у вас есть, такова же, как у человека, который находится за тысячу миль. Таким образом, вы и есть тот мужчина или та женщина. Ваша боль – это боль тысяч других людей; вы и есть эти другие.

Возможно ли вообще избежать обид? Там, где есть душевная рана, не может быть любви. Там, где есть обида, любовь – это не более чем удовольствие. Только тогда, когда вы открываете для себя, какая красота заключена в жизни в отсутствие обид, все прошлые обиды уходят. В полноте настоящего прошлое перестает быть бременем.

Он никогда не чувствовал обиду, хотя случалось с ним многое: лесть и нападки, угрозы и покровительство. Дело не в том, что он был безразличным или невосприимчивым; у него не было образа себя, не было окончательного вывода, не было идеологии. Образ – это сопротивление, а когда его нет, есть незащищенность, но нет ранимости. Не стоит искать незащищенности, так как то, что ищут и находят, это другая форма все того же образа. Вникните в это движение целиком, не на словах, а в самую его суть. Безоговорочно осознайте всю его структуру. Видеть истину этого – значит положить конец построению образов.

Пруд разлился, и в нем мелькали тысячи отражений. В сгустившейся темноте разверзлись небеса.

22 сентября, 1973

В соседнем доме пела женщина; у нее был чудесный голос, и те немногие, кто ее слушал, были очарованы. Солнце пряталось за зеленые, ярко позолоченные пальмы и манговые деревья. Она пела песни преданности, и ее голос становился все богаче и нежнее.

Слушание – это искусство. Когда вы слушаете классическую западную музыку или пение этой сидящей на полу женщины, вы можете испытывать романтические чувства или вспоминать прошлое, мысль может стремительно воздействовать на ваше настроение посредством ассоциаций, либо возникают предвкушения будущего. Или же вы слушаете без всякого движения мысли. Вы слушаете из глубокой тишины, из полного безмолвия.

Слушание без отклика мысли, будь то слушание своего ума, черного дрозда на ветке или беседы, несет в себе совершенно иное значение, нежели движение мысли. Это и есть искусство слушания, слушания с полным вниманием: отсутствует центр, который слушает.

Тишина гор обладает глубиной, какой не бывает в долинах. У всего своя тишина; тишина облаков и тишина деревьев весьма отличаются; тишина между двумя мыслями – вне времени; тишина удовольствия и тишина страха вполне осязаемы. Искусственная тишина, которую может воспроизвести мысль, это смерть; тишина между звуками – это отсутствие шума, но это – не тишина, как отсутствие войны не есть мир. Мрачная тишина собора или храма берет начало в древности и красоте, намеренно созданной человеком; существует тишина прошлого и тишина будущего, тишина музея и кладбища. Но все это – не тишина, не безмолвие.

На берегу красивой реки неподвижно сидел человек; он был там уже больше часа. Он приходил туда каждое утро сразу после купания. Некоторое время он распевал что-то на санскрите, а затем погружался в свои мысли; казалось, его не беспокоило солнце, по крайней мере утреннее. Однажды он пришел и завел разговор о медитации. Он не принадлежал ни к одной из медитативных школ, считал их бесполезными, неважными. Он был одинок, не женат и давно оставил мирскую жизнь. Он обуздал свои желания, навел порядок в мыслях и жил в уединении. Он не был озлобленным, тщеславным или безучастным; все это он забыл много лет назад. Его жизнью были медитация и реальность.

Пока он говорил и подыскивал нужные слова, солнце село, и опустилась глубокая тишина. Он замолчал. Через некоторое время, когда звёзды засияли совсем близко к земле, он сказал: «Это та тишина, которую я искал повсюду, в книгах, у многих учителей и внутри себя. Я нашел многое, но не ее. Теперь она пришла сама по себе, без приглашения. Неужели я потратил свою жизнь впустую, на вещи, которые ничего не значили? Вы не представляете, через что я прошел: голодание, самоотречение и различные практики. Я давно понял, что все они напрасны, но я так никогда и не обрел этой тишины. Что мне делать, чтобы сохранить ее, чтобы оставаться в ней, чтобы удержать ее в своем сердце? Я подозреваю, вы скажете, что делать ничего не нужно, потому что её невозможно привлечь. Но неужели я так и буду скитаться по этой стране, с этим повторением и контролем? Сидя здесь, я ощущаю эту священную тишину. Через нее я вижу звёзды, те деревья и реку. И хотя я вижу и чувствую все это, в действительности меня там нет. Как вы сказали недавно, наблюдающий есть наблюдаемое. Теперь я понимаю, что это значит. Благословение, которого я искал, нельзя найти через поиск. Пора мне идти».

Река темнела, и в ее водах, близ берегов, отражались звёзды. Шум дня постепенно стихал, сменяясь мягкими шорохами ночи. Ты смотрел на звёзды и на почерневшую землю, и мир был так далеко. Казалось, на землю и на все вещи на земле нисходила красота, которая есть любовь.

23 сентября, 1973

Он стоял один на низком берегу реки; река была не слишком широкой, и он мог видеть людей по ту сторону. Он почти мог их слышать, когда разговор был громким. В сезон дождей эта река встречалась с открытым морем. В последние дни шел дождь, и она прорывалась сквозь пески, туда, где оно ее дожидалось. Благодаря прошедшим ливням она снова стала чистой, и плавать было безопасно. Река была достаточно широка, чтобы вместить длинный узкий остров, зеленеющий кустарником, с несколькими невысокими деревьями и маленькой пальмой. Когда вода была не слишком глубока, животные переходили вброд и паслись на нем. Это была милая и дружелюбная река, и особенно это чувствовалось тем утром.

Он стоял там совершенно один, сам по себе, отрешенный, отстранившийся. Ему было четырнадцать или меньше³. Они нашли его и его брата совсем недавно, и вокруг него был весь этот ажиотаж и внезапная придаваемая ему важность. Он был средоточием внимания и поклонения, и в последующие годы ему предстояло стать во главе организаций и крупных владений. Все они и их упразднение были еще впереди. То, как он стоит там, в одиночестве, забывшийся и странным образом отчужденный, было первым и отчетливым воспоминанием о тех днях и событиях. Он не помнил своего детства, занятий в школе и ударов тростью. Годы спустя тот самый учитель, который его бил, сказал ему, что он наказывал его тростью практически каждый день. Он плакал, и его выставляли на террасу, а когда школа закрывалась, учитель выходил и велел ему идти домой; иначе он так и стоял, забывшись, на той самой террасе. По словам этого человека, его били тростью, потому что он не был способен к обучению и запоминанию того, о чем он читал и что ему говорили. В дальнейшем этот учитель не мог поверить, что тот маленький мальчик был человеком, выступление которого он услышал. Он был необычайно удивлен и чрезмерно почтителен.

Все те годы прошли, не оставив в его уме ни шрамов, ни воспоминаний; его дружеские отношения, привязанности и даже годы с теми двумя, которые худо с ним обращались. По какой-то причине ни одно из этих событий – ни дружелюбие, ни жестокость – не оставило на нем своего отпечатка. В недалеком прошлом один писатель спрашивал его, может ли он вспомнить все те довольно-таки странные события – как были найдены он и его брат и прочее, – и когда он ответил, что вспомнить он не может и может лишь повторить то, что говорили другие, этот человек открыто, с ухмылкой, заявил, что он притворяется и делает вид. Он никогда сознательно не мешал какому-либо событию, будь то приятному или неприятному, проникать в его сознание. Они приходили и уходили, не оставляя следа.

Сознание – это его содержимое: содержимое образует сознание. Они неотделимы. Нет вас и другого человека, есть только содержимое, которое формирует сознание как «я» и «не я». Содержимое различается, в зависимости от культуры, расовой принадлежности, обретенных способностей и навыков. Все это делится на творческих людей, учёных и так далее. Отличительные особенности – это результат обусловленности, а обусловленность – это общечеловеческий фактор. Эта обусловленность есть содержимое, сознание. И оно, в свою очередь, разделяется на осознаваемое и скрытое. Скрытое приобретает важность, потому что мы никогда не рассматривали сознание целиком. Фрагментация происходит, когда наблюдающий не является наблюдаемым, когда переживающий опыт воспринимается как нечто отличное от переживаемого. Скрытое подобно явному; наблюдение, слушание явного – это видение скрытого.

Видение – это не анализ. В анализе присутствует анализирующий и анализируемое, фрагментация, которая ведёт к бездействию, к беспомощности. В видении не существует наблюдающего, а значит, действие мгновенно; нет интервала между идеей и действием. Идея, умозаключение – это наблюдающий – тот, кто видит, отдельный от того, что видимо. Распознавание – это усилие мысли, а мысль – это фрагментация.

Островок, река и море, пальмы и здания – все они по-прежнему здесь. Солнце выглядывало из толщи клубящихся, вздымающихся к небу облаков. Рыбаки, в одних лишь набедренных повязках, забрасывали свои сети, чтобы поймать хоть какую-то мелкую, захудалую рыбу. Вынужденная нищета – это деградация. Поздним вечером было приятно находиться среди манговых деревьев и благоухающих цветов. Как же прекрасна земля!

24 сентября, 1973

Для радикального изменения сложившейся культуры и социальной структуры необходимо новое сознание и совершенно новая мораль. Это очевидно, однако, что правые, что левые, что революционеры, по всей видимости, не принимают этого во внимание. Любая догма, любая доктрина, любая идеология – это часть старого сознания; это продукты мысли, деятельность которой есть фрагментация: левые, правые, центристы. Эта ее деятельность непременно ведет к кровопролитию либо со стороны правых, либо со стороны левых, либо к тоталитаризму. Именно это происходит вокруг нас. Необходимость социального, экономического и нравственного преобразования очевидна, но меры реагирования берут начало в старом сознании, где главная действующая сила – это мысль. Хаос, смятение и страдания, которые навлекли на себя люди, находятся в плоскости старого сознания, и, если это не изменится в корне, любая деятельность человека, политическая, экономическая или религиозная, приведет нас только к уничтожению друг друга и самой земли. Это очевидно для разумных людей.

Человек должен быть светом для самого себя; этот свет и есть закон. Другого закона не существует. Все остальные законы созданы мыслью, и потому они фрагментарны и противоречивы. Быть светом для самого себя – значит не идти за светом другого, каким бы разумным, логичным, исторически обоснованным или убедительным он ни казался. Нельзя быть светом для себя, если вы находитесь в густой тени авторитета, догм и умозаключений. Нравственность не формируется мыслью; это не результат давления внешней среды; она не принадлежит прошлому, преемственности. Нравственность – это дитя любви, а любовь – не есть желание или удовольствие. Сексуальное или чувственное наслаждение – это не любовь.

Здесь, высоко в горах, почти не было птиц; было несколько ворон, олень и изредка медведь. Кругом возвышались грандиозные «молчаливые» секвойи, и по сравнению с ними все остальные деревья казались малорослыми. Это прекрасная земля и абсолютно безмятежная, потому что охота здесь запрещена. Каждое животное, каждое дерево и цветок находятся под защитой. Сидя под одним из этих внушительных красных деревьев, он осознавал историю человечества и красоту, присущую земле. Мимо с необычайным изяществом промелькнула жирная рыжая белка, она остановилась на расстоянии нескольких футов, наблюдая и недоумевая, что делает здесь человек. Земля была сухой, хотя неподалеку протекал ручей. Ни один лист не шевелился, и среди деревьев разливалась красота тишины. За поворотом оказалась медведица, она медленно шла по узкой тропе с четырьмя медвежатами, размером с крупную кошку. Они поспешили забраться на деревья, а мать встала перед ним, не двигаясь и не издавая ни звука. Их разделяло около пятидесяти футов; она была огромная и бурая, и она готовилась к прыжку. Он немедля повернулся к ней спиной и ушел. Каждый знал, что не было ни страха, ни намерения причинить вред, и все же он был рад оказаться под защитой деревьев, среди белок и бранящихся соек.

Быть свободным – значит быть светом для самого себя; тогда это не абстракция, не творение мысли. Подлинная свобода – это свобода от зависимости, привязанности, от жажды ощущений. Освободиться от самой структуры мысли – значит быть светом для самого себя. В этом свете осуществляется всякое действие, и потому оно никогда не противоречиво. Противоречие существует только тогда, когда этот закон, свет, отделен от действия, когда действующий отделен от действия. Идеал, убеждение, есть бесплодное движение мысли, и он не может сосуществовать с этим светом; одно отрицает другое. Этот свет, этот закон, существует отдельно от вас; там, где есть наблюдающий, этого света, этой любови, нет. Сама структура наблюдающего сформирована мыслью, которая никогда не нова, никогда не свободна. Не существует никакого метода, практики или способа. Есть лишь видение, которое и есть действие. Вы должны увидеть, но не глазами другого человека. Этот свет, этот закон, не принадлежит ни вам, ни кому-либо ещё. Есть только свет. И это любовь.

25 сентября, 1973

Он смотрел из окна на гряду зеленых холмов и на темный лес, залитый утренним солнцем. Утро было восхитительным и нежным; за лесом плыли великолепные белые, вздымающиеся облака. Недаром люди античного мира считали горы и облака обителью богов. С какой стороны ни посмотри, всюду были эти огромные облака на фоне ослепительно голубого неба. У него не было ни единой мысли, он просто любовался красотой этого мира. Должно быть, он простоял у окна какое-то время, и пришло оно – незваное, неожиданное. Такое невозможно желать или призывать, ни безотчётно, ни сознательно. Все будто отступило, чтобы освободить место для того, что не имеет имени. Вы не найдете это ни в одном храме, ни в одной мечети или церкви, ни на одной печатной странице. Вы нигде этого не найдете, и что бы вы ни нашли, это не оно.

Он сидел среди большого множества людей в огромном комплексе, недалеко от Золотого Рога, а рядом с ним, опустив голову, сидел бедняк в рваных лохмотьях и читал молитву. Какой-то человек начал петь по-арабски. У него был восхитительный голос. Он заполнил собой весь купол, все пространство этого громадного сооружения; казалось, он сотрясал стены. Это произвело необычайное впечатление на всех присутствующих; они, словно завороженные, с величайшим почтением внимали словам песни и его голосу. Он [Кришнамурти] был среди них чужим; они смотрели на него и тут же о нем забывали. Огромный зал был переполнен; вскоре воцарилась тишина; люди завершили свой ритуал и один за другим вышли. Остались только он и нищий; затем ушел и тот. Величественный свод хранил тишину, и здание опустело, шум жизни был где-то вдалеке.

Если вам когда-нибудь случится бродить одному высоко в горах, среди сосен и скал, оставив все далеко внизу, в долине, когда среди деревьев не слышно шелеста и всякая мысль затихает, тогда к вам может прийти оно – иное. Если попытаетесь его удержать, оно никогда не придет снова; то, что вы удержите, будет воспоминанием о нем, мертвым и давно ушедшим. То, что вы удержите, не реально; ваши ум и сердце слишком малы, они могут вместить только то, что рождено мыслью, а это бесплодно. Уходите подальше от долины, далеко-далеко, оставляя все там, внизу. Вы сможете вернуться и все подобрать, если захотите, но оно утратит свою весомость. Вы никогда не будете прежним.

После долгого многочасового подъёма, миновав полосу леса, он оказался среди скал и тишины, какая бывает только в горах. Здесь росло несколько низких, скрученных сосен. Ветер не дул, и все было совершенно неподвижно. На обратном пути, когда он переступал с камня на камень, он внезапно услышал «гремящий звук» и отскочил. В паре футов от него была змея, толстая и практически черная. Среди ее колец виднелся погремок, она была готова ужалить. У нее была треугольная голова, мелькающий взад-вперед раздвоенный язык и темные, зоркие глаза – они наблюдали. Змея готова была броситься, если он сделает к ней шаг. Она предостерегла; она исполнила свой долг – приближаться или нет, решать вам. На протяжении получаса, а то и больше, она не сводила с него немигающего взгляда; у нее отсутствовали веки. Медленно раскручиваясь, повернув к нему голову и хвост, она начала отползать в форме буквы U, но когда он сделал движение, чтобы приблизиться, она мгновенно свернулась кольцом, готовая напасть. Какое-то время они продолжали эту игру; она начала уставать, и он не стал мешать ей уйти своей дорогой. Это было по-настоящему пугающее животное, толстое и смертоносное.

Необходимо остаться наедине с деревьями, лугами и реками. Невозможно остаться одному, если вы несёте с собой багаж мысли, ее образы и проблемы. Ум не должны занимать земные камни и облака. Он должен быть пуст, как только что испеченный горшок. Тогда вы сможете увидеть нечто всецело – нечто, чего раньше никогда не было. Вы не сможете увидеть это, если присутствует «я»; «я» должно умереть, чтобы это увидеть. Вы можете верить, что представляете собой нечто очень важное в мире, но это не так. Вы можете обладать всем, что создала мысль, но все это хлам и ветошь, которая начинает рассыпаться.

В долине было на удивление прохладно. Своих орешков рядом с хижинами ждали белки: их каждый день кормили в домике на столе. Они были очень дружелюбны, но если ты не приходил к положенному времени, они начинали возмущаться. Чуть поодаль с шумом дожидались своей очереди голубые сойки.

27 сентября, 1973

Это был полуразрушенный храм, с длинными коридорами без крыш, вратами, безглавыми статуями и пустынными внутренними двориками. Они стали прибежищем для птиц и обезьян, попугаев и голубей. Некоторые из безглавых статуй еще не утратили своей величественной красоты; в них чувствовалось молчаливое достоинство. Вокруг, как это ни странно, было чисто, и можно было присесть на землю, чтобы понаблюдать за обезьянами и говорливыми птицами. Когда-то очень давно храм, вероятно, был процветающим местом: с тысячами верующих, гирляндами, курением благовоний и молитвами. Здесь все еще ощущался их дух: их надежды, страхи и благоговейный трепет. Священный алтарь давно разрушился. Становилось жарко, и обезьяны исчезли, но попугаи и голуби свили гнезда в углублениях и трещинах высоких стен. Старый полуразрушенный храм находился слишком далеко, чтобы жители деревни могли ещё сильнее его разорить. Если бы они пришли, они бы осквернили его пустоту.

Религия превратилась в суеверие и поклонение образам, в веру и ритуал. Она лишилась красоты, свойственной истине; благовония заняли место реальности. Вместо непосредственного восприятия – образ, рукотворный или созданный умом. Единственной задачей религии является всецелое преобразование человека. А весь тот цирк, что происходит вокруг нее, это бессмыслица. Вот почему истину не найти ни в одном храме, ни в одной церкви или мечети, какими бы красивыми они ни были. Красота истины и красота камня – совершенно разные вещи. Одна открывает дверь в неизмеримое, другая делает человека узником; одна ведёт к свободе, а другая – к порабощению мыслью. Романтичность и сентиментальность отрицают саму суть религии, и это не игрушка ума. Знание необходимо, чтобы эффективно и непредубежденно функционировать в сфере действия, но знание – это не средство преображения человека. Знание – это конструкция мысли, а мысль – это бестолковое повторение известного, пусть даже в переработанном и расширенном виде. К свободе нельзя прийти при помощи мысли и известного.

У сухой кромки рисовых полей, изумительно зелёных и ярких в лучах утреннего солнца, совершенно неподвижно лежала длинная змея. Вероятно, она отдыхала или поджидала неосторожную лягушку. В ту пору лягушек вывозили в Европу для употребления в качестве деликатеса. Змея была длинной, желтоватого оттенка и абсолютно неподвижной; ее трудно было разглядеть, потому что она была почти одного цвета с землей, но в ее темных глазах отражался свет дня. Единственное, что двигалось взад и вперёд, это ее черный язычок. Она не могла заметить наблюдателя, который находился за ее головой.

Тем утром смерть была повсюду. Ее было слышно из деревни: громкие рыдания, когда выносили тело, обернутое в ткань; коршун, пикирующий на птицу; умерщвление животного – вы слышали его мучительные крики. И так продолжалось день за днём: смерть всегда повсюду, как и скорбь.

Красота истины и ее тонкости кроются не в вере и не в догмах; ее никогда нет там, где может ее найти человек, потому что к красоте истины нет пути; это не фиксированная точка, не тихая гавань. В ней есть своя нежность, но любовь её не измерить, не удержать, не испытать. Она не имеет рыночной стоимости, чтобы ее можно было использовать и выбросить. Она есть, когда ум и сердце свободны от того, что создано мыслью. К ней не может подступиться ни монах, ни богач, ни нищий; коснуться ее не может ни умный, ни талантливый. Тот, кто говорит, что знает, никогда не был близок к ней. Будьте далеки от мира, и все же живите в нем.

Этим утром вокруг тамаринда мельтешили и перекрикивались попугаи; они начинают свою неугомонную деятельность рано, и снуют туда-сюда. Они как яркие полоски зеленого цвета, с сильными, красными, изогнутыми клювами. Кажется, они никогда не летают по прямой, всегда зигзагами, пронзительно крича в воздухе. Время от времени они садились на перила террасы; тогда можно было понаблюдать за ними, но недолго; они снова пускались в свой шальной и шумный полет. Единственным их врагом, казалось, был человек. Это он заключал их в клетки.

28 сентября, 1973

Только что большая черная собака загрызла козу; ее сурово наказали и привязали, теперь она скулила и лаяла. Дом был обнесен высокой стеной, но коза каким-то образом забрела во двор; собака погналась за ней и убила. Владелец дома загладил свою вину словами и серебром. Это был большой дом, вокруг него росли деревья, но газон никогда не был сплошь зелёным, как бы за ним ни ухаживали. Солнце палило нещадно, и цветы и кустарники приходилось поливать по два раза в день. Почва была бедной, и днём жар почти иссушал зелень. Деревья, однако, выросли большими и давали приятную тень. В ней можно было укрыться ранним утром, пока солнце еще было за кронами. Это было хорошее место, чтобы посидеть в тишине и погрузиться в медитацию, но оно не подходило, если вы хотели предаться мечтам или какой-нибудь приятной иллюзии. Там, в тени, было слишком строго, слишком взыскательно. Все это место было посвящено тихому созерцанию. Вы могли позволить себе приятные фантазии, но вскоре вы бы обнаружили, что место не располагает к построению мысленных образов.

Человек сидел, покрыв голову отрезом ткани, и плакал; только что умерла его жена. Он не хотел, чтобы его слезы увидели дети; они тоже плакали, ещё не вполне понимая, что произошло. Многодетная мать какое-то время была нездорова, а в последние дни стала совсем плоха; отец проводил время у ее постели. Казалось, он никогда не отходил, но наступил день, когда, по завершении нескольких ритуалов, мать вынесли из дома. Дом странно опустел без того благоухания, которое придавала ему мать. Он никогда не станет прежним, потому что теперь в нем поселилась скорбь. Отец знал это; дети лишились кого-то навсегда, но они ещё не понимали значения этой скорби.

Она всегда рядом; нельзя просто забыть о ней; нельзя заглушить её при помощи развлечений, религиозных или каких бы то ни было еще. От нее можно убегать, но она будет ждать, чтобы снова встретиться с вами. Можно забыться в богослужении, молитве или некой утешительной вере, но она придет снова, придет без предупреждения. Цветы скорби – это горечь, цинизм и невротические расстройства. Ваше поведение может стать агрессивным, жестоким и отталкивающим, но скорбь никуда не уйдет. Вы можете обладать властью, положением и иметь доступ к удовольствиям, которые дают деньги, но она будет там, в вашем сердце, в ожидании, наготове. Что бы вы ни делали, от неё нельзя избавиться. Любовь, которая у вас есть, оборачивается скорбью; скорбь – это время, скорбь – это мысль.

Когда срубают дерево, вы смахиваете слезу; животных убивают, чтобы вы могли насладиться вкусом; ради вашего наслаждения разрушают землю; вас учат убивать, истреблять, человек против человека. Новые технологии и аппараты приходят на смену человеческому труду, но со скорбью нельзя покончить посредством того, что создано мыслью. Любовь не есть удовольствие.

Она пришла, доведенная до отчаяния своей скорбью. Она говорила, выплескивая все, что ей пришлось пережить: смерть, глупости ее детей, их политические убеждения, их разводы, их разочарования, горечь и абсолютную тупиковость жизни, в которой отсутствует смысл. Она более не была молодой; в молодости она весело проводила время, вскользь интересовалась политикой, получила высшее экономическое образование, и, если не вдаваться в детали, ее жизнь была такой же, как у всех. Но недавно умер ее муж, и это горе, видимо, обрушилось на нее. Пока мы разговаривали, она успокоилась.

Любое движение мысли усиливает скорбь. Мысль, с ее воспоминаниями и образами удовольствия и боли, с ее одиночеством и слезами, жалостью к себе и раскаянием, – это почва для скорби. Слушайте, что говорится. Просто слушайте, но не отголоски прошлого, не как побороть скорбь или избежать ее терзаний, – слушайте всем сердцем, всем вашим существом. Ваши зависимости и привязанности создали почву для скорби. Ваше пренебрежение самопознанием и красотой, которую оно несет, служит пищей для скорби; к этому привели все ваши эгоцентрические поступки. Просто слушайте, следите и не отвлекайтесь. Любое движение мысли усиливает скорбь. Мысль – это не любовь. В любви скорби нет.

29 сентября, 1973

Дожди почти прекратились, и на горизонте клубились белые и золотые облака; они взмывали к изумрудно-голубому небу. Каждый лист на каждом кусте был безупречно чист, и они сверкали в утреннем солнце. Утро было восхитительным, земля ликовала, и казалось, что по воздуху разливается благословение. Из комнаты наверху было видно синее море, впадающую в него реку, пальмы и манговые деревья. Сердце замирало от великолепия земли и грандиозных форм облаков. Было рано, тихо, шум дня еще не начался; на мосту почти не было транспорта, только длинная очередь повозок, нагруженных сеном. Пройдут годы, и здесь появятся автобусы, а вместе с ними – загазованность и шум. Утро было очаровательным, исполненным песен и блаженства.

Два брата ехали на машине в соседнюю деревню повидаться с отцом, которого не видели около пятнадцати лет. Небольшую часть пути им пришлось проделать по запущенной дороге. Они добрались до резервуара с водой, с каждой стороны которого спускались ступени. Рядом был маленький храм с квадратной башенкой, сужающейся кверху; по всей ее окружности были высечены каменные изваяния. На террасе храма, возвышавшейся над большим прудом, сидело несколько погруженных в медитацию людей, совершенно неподвижных, как те фигуры на башне. За резервуаром, минуя несколько других домов, был дом, где жил отец. Когда братья подошли, он вышел, и они приветствовали его, полностью простершись и коснувшись его стоп. Они были в нерешительности и ждали, чтобы, согласно обычаю, заговорил он.

Прежде чем сказать что-то, он зашёл в дом, чтобы вымыть ноги, к которым прикоснулись его сыновья. Он был очень ортодоксальным брахманом; никто не мог касаться его, кроме другого брахмана, а два его сына были осквернены связью с другими людьми, принадлежавшими к другой касте, и они ели еду, приготовленную не-брахманами. Поэтому он вымыл ноги и сел на землю, не слишком близко к своим оскверненным сыновьям. Некоторое время они разговаривали, затем приблизился час трапезы, и он отослал их прочь, потому что не мог принимать пищу в их обществе; они больше не были брахманами. Наверняка он очень любил их, потому что как-никак они были его сыновьями, которых он не видел много лет. Если бы их мать была жива, возможно, она предложила бы им еду, но, разумеется, есть бы с ними не стала. Должно быть, они очень любили своих детей, но ортодоксальность и традиции исключили какой-либо физический контакт с ними. Традиции очень сильны, они сильнее любви.

Традиция войны сильнее любви. Традиция убивать ради еды, убивать так называемых врагов отрицает человеческую нежность и теплоту. Традиция долгого многочасового труда культивирует экономически целесообразную жестокость. Традиция брака очень быстро перерастает в рабскую зависимость. Традиции богатых и бедных разобщают их. В каждой профессии есть свои традиции и свои элиты, и это приводит к зависти и вражде. Традиционные церемонии и ритуалы в местах поклонения по всему миру разделили людей, а слова и жесты не несут в себе никакого смысла. Тысячи вчерашних дней, как бы они ни были насыщенны и прекрасны, отрицают любовь.

Перейдя по ветхому мостику на другой берег узкой, мутной речки, которая впадает в полноводную широкую реку, ты попал в маленькую деревеньку, построенную из глины и высушенных на солнце кирпичей. Там было много детей, они кричали и играли; люди более зрелого возраста были заняты в поле или рыбачили, или уехали на работу в соседний город. В маленькой темной комнате окном служил проем в стене; в эту темень не летела ни одна муха. Здесь было прохладно. В тесном пространстве за большим станком сидел ткач; он не умел читать, но был по-своему образован, вежлив и всецело поглощён своей работой. Он ткал роскошную ткань, серебристую, с золотом и великолепными узорами. Он мог выткать самый изысканный, самый лучший традиционный узор, в любом цвете. Он родился в этой традиции; он был невысок, кроток и ему не терпелось продемонстрировать свой необычайный талант. Ты с удивлением и любовью в сердце наблюдал за тем, как под руками ткача шелковистые нити превращаются в тончайшую ткань. Это было изделие дивной красоты, и в его основе лежала древняя традиция.

30 сентября, 1973

Под баньяновым деревом дорогу переползала длинная желтоватая змея. Он увидел ее, когда возвращался с долгой прогулки. Он последовал за ней вверх по холму, держась довольно близко; змея заглядывала в каждую ямку и совершенно не замечала его, хотя он был практически над нею. В середине ее тела была большая выпуклость. Жители деревни, которые возвращались домой, прекратили свой разговор и стали наблюдать; один из них сказал ему, что это кобра и лучше ему быть осторожнее. Кобра скрылась в норе, и он продолжил свою прогулку. Надеясь увидеть кобру снова на том же месте, он возвратился на следующий день. Змеи не было, но деревенские жители принесли туда неглубокий горшочек с молоком, бархатцы и другие цветы, а также большой камень, посыпанный пеплом. Это место стало святыней, и каждый день здесь будут появляться свежие цветы; жители всей округи знали, что теперь это место священно. Он вернулся несколько месяцев спустя; там было свежее молоко, свежие цветы и заново украшенный камень. А дерево баньяна стало чуточку старше.

Из храма открывался вид на Средиземное море. Он лежал в руинах, сохранились лишь мраморные колонны. Разрушенный во время войны, храм все ещё оставался святыней. В один из вечеров, когда солнце золотило мраморные колонны, он почувствовал там атмосферу святости; он был один, рядом не было посетителей с их нескончаемой болтовней. Колонны окрашивались в чистейшее золото, а далеко внизу было ярко-синее море. Здесь стояла охраняемая статуя богини, которую запирали на замок; ее можно было увидеть лишь в определенные часы, и она понемногу утрачивала свою сакральную красоту. А синее море оставалось прежним.

Это был милый деревенский коттедж с газоном, который подстригали, прикатывали и выпалывали на протяжении многих лет. Все вокруг было ухоженным, процветающим и полным радости. За домом находился небольшой огород. Это было очаровательное место; неподалеку струился нежный ручей, который практически не издавал звука. Распахнулась дверь, ее подперли статуей Будды – ее задвинули на место ногой. Хозяин совершенно не осознавал, что он делает; для него это был обычный дверной ограничитель. Хотелось бы знать, поступил бы он также со статуей, которую он почитал? – а был он христианином. Вы не признаете чужие святыни, но бережете ваши собственные. Вера другого человека – это предрассудки, но ваша собственная – обоснована и реальна. Что же священно?

Один человек подобрал на пляже кусочек обточенного морем дерева в форме человеческой головы. Эта голова была из древесины твердой породы, и морской воде потребовались многие месяцы, чтобы отшлифовать и очистить ее. Он принес ее домой и положил на каминную полку; поглядывая на нее время от времени, он восторгался тем, что сотворило море. Как-то раз он разложил вокруг деревянной головы цветы, а потом так было каждый день; он чувствовал себя неспокойно, если около нее не было свежих цветов, и постепенно этот кусочек обточенного дерева стал очень важным в его жизни. Он никому, кроме себя, не позволял притрагиваться к ней: они могут осквернить ее; прежде чем коснуться ее, он мыл руки. Она стала божественной, священной, и он один был ее верховным жрецом; он был ее избранником; она рассказывала ему вещи, о которых он сам ни за что не смог бы узнать. Его жизнь преисполнилась ею, и он говорил, что был несказанно счастлив.

Что есть священное? Не вещи, созданные умом, руками или морем. Символ никогда не является реальностью; слово «трава» не есть трава в поле; слово «Бог» – это не Бог. Слово никогда не содержит в себе целое, сколь бы изобретательным ни было описание. Слово «священное» не имеет никакого значения само по себе; оно становится священным только применительно к чему-то – иллюзорному или реальному. Реальное – это не слова, возникшие в уме; мысль не может прикоснуться к реальности, к истине. Там, где есть воспринимающий, истины нет. Мыслящий и его мысль должны закончиться, чтобы истина могла явить себя. И тогда то, что есть, становится священным: те древние мраморные колонны, позолоченные солнцем, змея и крестьянин. Там, где нет любви, ничто не священно. Любовь – это целое, и в ней отсутствует фрагментация.