Kitobni o'qish: «Мир и потусторонняя война»

Name: Мир и потусторонняя война
Author: Дарья Раскина
ISBN: 978-5-04-233205-0

Дарья Раскина

Shrift:

Художественное оформление А. Андреева

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрации на переплете и форзацах Enolezdrata

Литературное редактирование от Е. Звонцовой

* * *

Пролог
Подлая пиявка и дуэль без перчаток

– Стреляться вы так же будете, господин Половодов, без перчаток?

Егор глянул на ладони. Вот же, опять потерял где-то, олух. А еще наследник престола, великий князь, племянник императрицы. Злость сменилась кусачим стыдом, по-щучьи вцепившимся в уши.

Вот только проклятой Пиявке этого показывать нельзя ни под каким видом. Егор расправил плечи.

– Пусть мои перчатки вас не беспокоят. – Драться с кровососом он, конечно, не стремился: не слишком-то хотелось из-за одной ершистой эпиграммы отправляться в карцер, но и отступать казалось малодушием. Да кто же знал, что Пиявка так взбесится от четырех безобидных строчек! – Не извольте беспокоиться, господин Цепеш, если придется, я обессилю вас и голыми руками.

Пиявка посмотрел с надменным прищуром.

– Ах да, как же, я и забыл. В вашей семье не чураются пачкать руки.

Егор не сразу понял, о чем он.

– Что сие значит? Какие еще руки? Боитесь драться, так и говорите…

Теодора выступила вперед, вставая перед братом.

– Ах, да это он шутит. – Она потянула Пиявку за локоть: – Пойдем, Раду, скоро праздник…

Но тот не двигался, продолжал смотреть в упор на Егора.

– Я только говорю, что императрица, я слышал, тоже сняла перчатки как раз перед тем как… хм… перед тем, как батюшка ваш добровольно – исключительно добровольно! – передал ей всю свою силу и скоропостижно испустил дух.

В затылке полыхнуло, будто от удара веслом, жесткий воротник лицейского сюртука врезался в шею. Челюсть задрожала так, что Егор не сразу смог ответить. Стало вдруг все равно, что они в библиотеке, что вокруг полно лицеистов – кто обсуждает вечерний бал, кто корпит над домашним заданием, кто готовится к отъезду на зимние каникулы – перед глазами Егор видел только наглую Пиявкову рожу, на которую как можно скорее хотелось смотреть с расстояния десяти шагов.

– Подлец! – рявкнул он, едва удерживая порыв накинуться по-детски, с кулаками. – Тетушку не смей…

– Уважайте покой тысячелетних стен, господин Половодов! – взвизгнули на него из-за небольшой конторки. Плоская седая голова Харлама Жупеловича, хранителя библиотеки, вытянулась на тоненькой шее – точь-в-точь бледная поганка с юбкой из разлапистых бакенбардов – и неодобрительно качнулась. – Библиотека это вам не бальный зал, не извольте горячиться!

Егор с усилием опустил руки, одернул форменный сюртук.

– В полночь, – глухо сказал он, едва узнавая свой голос. – В астрономическом кабинете.

Пиявка кивнул в знак согласия.

– Потрудитесь все же достать перчатки.

Глядя вслед удаляющимся кровососам, Егор лихорадочно размышлял. Да, да, за оскорбление он заставит Пиявку расплатиться, это несомненно. А значит, кроме поиска перчаток у него до полуночи появились и другие заботы. Первым делом – найти секундантов. Тех, кто не проговорится, не осудит и не побежит докладывать директору. К счастью, такие у Егора есть – даже целых трое. Жаба и Галька, без сомнения, проводят его к барьеру, а Рыжая Бестия поделится перчатками – с ней у Егора похожий размер пальцев. Заручиться помощью можно хоть сейчас: заседание тайного союза вот-вот должно начаться, друзья ждут в заброшенном крыле в конце этого самого библиотечного прохода.

И все же Егор не спешил туда. Прежде следовало решиться на дело важнее – и опаснее. Пришло оно внезапно, когда Пиявка произнес: «Я слышал…» Сам Пиявка врун первейший, и обвинения его в адрес тетушки полный вздор, в этом нет сомнений, однако в одном он сказал правду: он слышал. О той ночи, ночи, когда батюшка окончательно обессилел, шепчутся. Даже Егор «слышал»: княгиня Нежитская говорила кому-то об этом, как о «ночи, когда императрица сняла перчатки».

Клевета! Бесстыжие наветы! Глупые злобные люди, они не знают, как отец любил свою названую сестру, как доверял ей. Да, Иверия Алексеевна – суровая правительница, великая императрица. Да, она женщина холодного разума, а порой и холодного сердца. Да, между ними с батюшкой было много споров и взглядами на войну с Кощеем они не сходились, да, отец сам ни за что не послал бы Водяное царство на битву – и все же никогда, никогда бы тетушка не причинила ему зла! Одна мысль, что подлецы вроде Пиявки безнаказанно распускают подобные грязные слухи, кипятила Егору кровь!

И он докажет! Раз и навсегда узнает, что случилось той ночью. Пусть придется нарушить правила лицея и даже рискнуть жизнью, он сделает это, чтобы в полночь, одержав победу над Пиявкой, метнуть в лицо поверженному врагу доказательства невиновности императрицы.

Решившись, он сунул руку в карман, проверяя, не обнаружится ли там сбежавшая перчатка, но нашел лишь скомканную бумажку.

Богатой родословной блещет,
Умом же – голь и нищета,
Людскую кровь, как воду, хлещет,
А лучше б книжку почитал.

А ловко все же вышло, не зря Пиявка взбесился. За такое можно и в карцер.

Глава 1
Cоюз «Нечистая сила»

Потустороннего испугать нелегко, и все же Егор бежал так, будто за пятки его кусали кощеевы скелеты. Сердце шмякалось о ребра, жабры горели: план его предполагал неотложную дружескую помощь, за ней-то Егор и торопился. «Скры-скры-скры», – ворчал под ботфортами рассохшийся паркет библиотеки. Ноги сами мельтешили, усмирив бег лишь однажды, под напряженным взглядом Харлама Жупеловича.

Почтительно кивнув хранителю, Егор сбивчивым шагом отправился дальше – вдоль полок, украшенных в честь вечернего бала еловыми ветками и волчьей ягодой. Прижимая к животу фуражку, он устремился в угрюмую темноту библиотеки, туда, где запахи древесной сырости и затхлого воска стали отчетливей и гуще.

Поднырнув под арку с гербом лицея – Алконостом и Гамаюном, объединенными в двухглавую птицу, он шмыгнул мимо фолиантов времен самого Берендея, а там – дальше, в забытое ответвление библиотеки, где не слышался бой часов, скрип перьев или шепот засидевшихся за домашним заданием лицеистов.

Чернота вокруг сгущалась, сокровища на полках дряхлели, а Егор все не останавливался. Напротив, обогнув ростовой портрет директора Дуба Алексеевича, основателя Потустороннего лицея, он снова побежал, потея и задыхаясь, скорее, скорее – до тех пор, пока в конце прохода не забрезжила робкая свечная клякса. Туда-то он и стремился. Только не следит ли кто? Опасливо обернувшись, он задержал обжигающее, распирающее грудину дыхание и застыл. Вгляделся в неподвижные тени, вслушался в кладбищенскую немоту спящих книг, убедился в сохранности тайны и, с облегчением сдув щеки, двинулся вперед – туда, где за низким столом сгорбились три фигуры.

Заслышав его торопливые «скры-скры-скры» по паркету, сидевшие подняли головы, кое-кто даже привстал. Все трое были одеты, как и он, в форму, правда, один под полуночно-синим сюртуком носил брюки, а двое других – строгие юбки. Три фуражки лежали у края стола трехъярусным тортом, одна с нацарапанной под красным козырьком ящерицей, вторая – с лягушкой, третья – с медведем. Егор уложил сверху свою, с речным угрем, а потом, встав перед компанией, сжал бока, силясь сказать хоть слово.

– Под… вал, – прохрипел он. – Нужно в под… под…

На него поглядели с неодобрением.

– Ты хоть раз в жизни можешь не опаздывать?

За год жизни в лицее Егор привык к «тыканью» и отсутствию титула. Да и перед кем прикажете хорохориться здесь, в лицее, объединяющем царских отпрысков чистой потусторонней крови? Перед Галиной Подкаменской, племянницей Хозяйки Медной Горы? Марусей Троебуровой, дочерью главы медвежьей артели? Вильгельмом Чернополк-Камышовым, внучатым племянником болотной царицы? Нет, лицеисты все равны, а уж члены тайного союза «Нечистая сила» тем более, так что напоминать о титулах в сих стенах было делом наинижайшим. Таким даже педант Август Венерский, с его предками из древнеримских атлантов, не баловался. Не говоря уж о том, что за несоблюдение первого правила лицея: «Равные по форме, равные по духу» можно было запросто угодить в карцер.

Вот почему теперь вместо того, чтобы возмущаться, едва отдышавшийся Егор выпалил:

– Мне нужно попасть в подвал лицея!

Хрупкая на вид, но непоколебимая нравом Галина Подкаменская, по прозвищу Галька, бросила на него осуждающий взгляд.

– Не нарушай регламента заседания, – сказала она наставительно, наморщив тоненький, словно вытесанный лепестковой стамесочкой носик. – Потрудись прижать плавники и ждать своей очереди.

– Галька, миленькая, у меня ведь дело жизни и смерти…

– Либеральное будущее Потусторонней России важнее твоей жизни и уж тем более твоей смерти, – возразила Галина, откидывая за плечо гладко-блестящую, точь-в-точь хвост ящерицы, косу. «Миленькая» не задобрила ее ни на каплю. К встречам союза она относилась ответственнее всех, опозданий не одобряла, нарушения регламента и вовсе воспринимала личным ущемлением. – Мы уже начали обсуждение «Материи и нечистой силы» Крампуса, не прерываться же посередине? Изволь ждать, раз задержался.

Споры с ней не имели смысла – в этом Егор убедился еще в детстве. Из всех соседей Лесное царство ладило с Медной Горой лучше других, так что до войны им с Галиной часто приходилось проводить время вместе. И уже с младых ногтей крошечная царевна проявляла склонность к начальствованию: организовывала детей то в потешную артель, то в мануфактуру. А все в подражание своему идеалу – старшей сестре Татьяне. Ту за прорывные мысли и несгибаемый характер прозвали Гранитом, Галине же, с легкой руки Егора, досталось мелкокалиберное «Галька». Досадовала она на это чрезвычайно и в долгу не осталась: стала звать его – из-за истории, о которой он предпочитал не вспоминать, – «месье Мочены-панталоны».

Все это было в прошлом, в беззаботном детстве, отсеченном годами войны и недоверия даже меж соседями. После мирного договора же многое изменилось, и впервые переступив порог лицея, Егор с удивлением разглядывал девочку со смуглой кожей, змеино-малахитовыми глазами, глянцевой косой и запахом сладко-теплым, словно нагретый на солнце камень. Удивление это подпитывалось пуще тем, что помимо детских проделок их с Галиной связывало кое-что другое: тайно уговоренная родителями в год их рождения помолвка. И если раньше сие обстоятельство служило исключительно une source d’embarras¹, то теперь…

А что теперь?.. Бес его разберет, но в ту первую встречу щеки у Егора разгорелись так, что хоть ватрушки на них пеки, а ночью в голову лезли наиглупейшие строчки – то про глаза-самоцветы, то про косу – змеиный хвост, то про кожу – медный шелк.

Правда, наутро оказалось, что помимо косы у Галины отросло и желание командовать – в особенности им, Егором. На первой же рекреации она объявила, что намерена создать секретное либеральное общество для дискуссий о будущем силы и государства и что он уже записан первым членом. Егор согласился, при одной кондиции: новом для себя прозвище. Втайне он надеялся на емкое «Половод», раз уж фамилия звучная – царская! – но на ближайшем построении отчего-то так оробел, что на приказ Дуба Алексеевича назваться вместо «Половодов!» изо всех жабр возьми да и гаркни: «Водолопов!» Смеху было – стены тряслись. И прозвище Водолоп закрепилось мгновенно. Однако Егор не жаловался: все благозвучнее, чем «месье Мочены-Панталоны».

– Ты опоздал, – назидательно сказала Галина, – а значит, сло́ва покамест не имеешь. Жди. И непреодолимую свою наклонность к эпиграммам тоже придержи до срока.

Она глянула еще суровее, каменным взглядом тетки, Хозяйки Медной горы, на которую так не желала походить. Тем самым взглядом, который побудил Егора как-то настрочить: «Коли все идет без смуты – добродушна наша Галька, опоздай хоть на минуту – пробуждается Хозяйка». Цитировать это он, впрочем, не торопился: наживать смертного врага в лице невесты – пусть даже до свадьбы еще как до Буяна – было бы недальновидно.

– Обсуждаем далее, – Галина обратилась к остальным участникам союза. – На чем мы остановились?

– На том, что Крампус отчего-то отрицает дуализм силы, – заметила Маруся, заправляя выбившиеся огненные пружинки за оттопыренные уши. Несмотря на все усилия, прическа ее, как и всегда, больше походила на курчавую медвежью шапку, чем на установленную по лицейским правилам куафюру. – И причины я все никак не уразумею.

Запустив руку в карман, она извлекла на свет четыре мятные конфекты в золотых обертках и положила перед каждым на стол.

– Сегодняшняя контрабанда, – хмыкнула она довольно. – Дядька Иннокентий едва не застукал, да я успела укрыть под фуражкой.

Маруся Урсовна Троебурова при знакомстве неизменно представляла себя в силу крепкой картавости «Маг’уся Уг’совна Тг’оебуг’ова» и всегда пристально следила за эффектом: на засмеявшегося человека еще долго морщила нос, к сохранившему же серьезность сразу теплела. Прозвище у нее было Рыжая Бестия, и приклеилось оно не столько за пламенную шевелюру, сколько за поразительное умение незаметно для учителей и инспектора проносить в лицей все, что угодно, от коврижек и кофия до подцензурных книг вроде «Потустороннего Декамерона» или вольнодумных трактатов Крампуса. Сей талант и обеспечил ей почетное место в союзе. «Конфекты, пуд раков и пять чернокнижий вместились в фуражку у Бестии Рыжей!» – так отозвался Егор при виде Марусиного улова в первый вечер.

– Еще miss Morrigan писала, что дуализм – совершенная редукция, – возразила Галина, привычным жестом подвигая свою конфекту к Егору: к сладостям она склонности не имела, он же с детства не мог пройти мимо таких соблазнов.

– Пусть так, но нас всегда учили, что мы порождения первобытного хаоса, его дети. Мы зерцало живого мира, его отражение, разве не в этом наша суть?

Егор с досадой вздохнул. Ну все, пиши пропало… коли дело дошло до «хаоса» и «сути», то тут хоть помирай, а сиди и жди, пока не наговорятся. Насупившись, он бухнулся на стул, прежде развернув его вперед гнутой спинкой.

Сам он философские изыскания считал ни во что; и на уроках, и на собраниях союза они с завидным постоянством вводили его в рассеянность и уныние. Живых ради тепла мучить нельзя, это он понимал и без тысяч страниц рассуждения об истоках силы и первобытном хаосе, без зерцал и дуализмов. В сравнение с пустым фразерством даже поиск икса в алгебраической задачке наполнялся бо́льшим смыслом – по крайней мере понимаешь, что ищешь. Что же до треклятого Крампуса, то его Егор и вовсе не дочитал: неизменно засыпал на седьмой странице, носом прямо в картинку с раззявленной хищной мордой. «Первобытный хаос» рождал хаос в голове, и даже теперь, хоть он и пытался внимать друзьям, мысли расплывались мальками. Однако в прошлый раз, когда он вперед отведенной ему очереди брякнул: «На кой мне хаос первобытный, коль на уме лишь ужин сытный?», его едва не исключили из союза, так что теперь Егор помалкивал.

– Крампус не отрицает дуализма, – рассуждала тем временем Галина. – Он считает, что зерцало не говорит о всей нашей связи. Отражаемый и отражение не рождают ничего нового, в то время как наше взаимодействие с живыми преобразует материю. Гегель, понимаешь? Тезис и антитезис рождают синтез.

– Пустые заявления, в подобные теории я не очень-то верю.

– Нам пристало руководствоваться не верой, а логикой, – ровно заключила Галина и повернулась к Вильгельму. – А ты что думаешь, Жаба? Ты за зерцало или синтез?

Прозвище «Жаба» Вильгельму Чернополк-Камышову дали не только за болотное происхождение, но и чтобы впредь не зазнавался: по приезде в лицей он со своим ростом адмиралтейского шпиля, с греческим носом и водорослевыми глазами с поволокой смотрел на всех свысока, а на предложения Егора подружиться поджимал губы и по-франтовски откидывал роскошную каштановую челку. Мол, война войной, а болотному царевичу с водяным и в мирное время не по пути. Говорил так явно в отместку за судьбу дяди, изгнанного из страны принца Бориса. На что Егор резонно отвечал, что не заставлял Бориса Кощеевича похищать себя и запирать в подводную клетку, а значит, и не может быть в ответе за опалу зарвавшегося принца. На это каланча Вильгельм фыркнул и процедил сквозь зубы: «Шельма водяная». Разве такое обращение пристало с товарищем-лицеистом, да еще и соседом через перегородку? Пришлось пару раз побить его в плавании, а потом и на состязании поэтических чтений. От очередного проигрыша и присовокупленного к нему «Что скрывает франту челка? Что под ней лишь балаболка!» надменный Вильгельм озверел и бросился с кулаками, за что немедленно загремел на двое суток в карцер, на хлеб и воду. Егор сутки торжествовал, а вечером второго дня стянул с ужина малиновый пирожок, прокрался в подвал и просунул под дверь несчастному заключенному. На тихий вопрос: «Кто тут?» честно ответил: «Водяная шельма». Там пораженно ахнули, секунду посомневались, а потом торопливо приняли подарок. Стоило заточению болотного царевича окончиться, как Егор обнаружил, что побогател на верного друга и подельника по шалостям, а союз «Нечистая сила» – на нового собрата.

И все же в назидание Вильгельма прозвали Жабой.

– И зерцало, и синтез – суть редукция, – протянул он, закидывая конфекту в рот и по обыкновению откидываясь к спинке стула. В руках у него мелькало крошечное шило – то самое, которым он выцарапал каждому участнику союза особый знак под козырьком фуражки. Теперь же он царапал на краю столешницы фривольное слово. – В тринадцатой главе Крампус пишет, что у силы нет начала, есть только вечность. А как хаос непрерывен, так и у нас не может быть высшего предназначения что-то отражать или вступать с чем-то в синтез, быть тьмой или светом. Путь созидания или деструкции не есть неизбежность, это выбор…

В ушах Егора зашумело, в голове поднялся чад. Он окончательно потерял суть разговора. Да что ж им, пустозвонства на уроках словесности не хватает?.. Привычно было бы отвлечься на рифмы, но сегодня и это не помогало. В груди тянуло, звало, шептало. Тайна подцепила за губу на крючок и теперь яростно подергивала нитку.

Сквозь колючее, тревожное чувство доносились обрывки жаркого обсуждения, бесконечные «хаос», «сила», «первопричинность»… Егор слушал и в нетерпении щелкал по козырьку фуражки. Он закинул было в рот Марусину конфекту, разгрыз – но вкуса не почувствовал, а от запаха мяты и вовсе стало дурно. Так что пожертвованную Галиной сладость он сунул в карман.

Ожидая своей очереди, он так крепко задумался, что очнулся лишь от торжественного:

– Вот мы и пришли к тому, почему сей трактат запрещен цензурой в пяти потусторонних государствах.

Наступила тишина. Подняв голову, Егор обнаружил три напряженных выжидающих взгляда.

– Чего молчишь, Водолоп? – спросила Галина. – Считаешь ли ты нас зерцалом живого мира?

Егор насупился.

– Не хочу я быть ничьим зерцалом.

– Тогда кто ты? Синтез? Импульс? Хаос?

От требовательного тона стало горячо и еще более колюче.

– Да Егор я, Егор! – отмахнулся он в возбуждении. – Егор и все! Вот мой нос, вот жабры, чего рассуждать-то!

– Золотые слова нашего будущего императора, – хохотнула Маруся. – Такой и будет твоя речь на короновании? «Вот мой нос, вот мои жабры»?

– До императорства мне еще как до Буяна, – сказал Егор, привычно передергиваясь от мысли о престоле. – Ma tante, слава Берендею, жива и здорова, так что мне все еще можно писать эпиграммы и подсыпать соль инспектору в кофий.

– Умение мыслить логически и в этом не помешает, – хмыкнул Вильгельм. – Ладно, шут с ним с Крампусом, – продолжил он, явно стараясь увести тему ради спасения Егора. – Теперь говори, про какой подвал ты все твердишь и что тебе там нужно.

Маневр ему не удался: Галина заподозрила неладное.

– Пусть сперва скажет мнение по поводу книги, – велела она, прищурив до щелок змеиные глазки. Снова сделалась решительно похожей на тетку: именно так Хозяйка смотрела на плененных ею живых мастеров, приказывая оживлять камень. Душа от этого взгляда трепыхалась в страхе. «Месье Мочены-панталоны» тому подтверждение.

Только сейчас Егор уже не пугливый малек, и, несмотря ни на какие помолвки, повиноваться не обязан.

– Ну не дочитал я твоего Крампуса! – сказал он с вызовом. – Не дочитал! Не до этого было.

– Не до этого? – ахнула Галина. – Что может быть важнее будущего отечества и нашей силы?!

Вильгельм примирительно выставил ладонь.

– Подожди, Галька, не кипятись. Дай ему объясниться.

– И то правда, – кивнула Маруся. – Водолоп даже конфе мту не доел – случиться должно было что-то поистине невообразимое.

Убежденная веским доводом, Галина дернула подбородком.

– Ну что там у тебя, выкладывай.

От их поддержки Егор воодушевился. Наконец он дождался, можно рассказать то, что поважнее зерцал или импульсов. В груди вспыхнула горячая благодарность Лицею: где бы еще ему пришлось найти столько друзей? Товарищей, близких по разумению мира и любви к авантюрам? «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать» – вот что значилось на гербе Лицея – и не зря. Егор не сомневался: отказа в важном деле не будет.

– Ну вот что, – он вскочил, крутанул стул на ножке и сел как пристало. – Пиявка нашел мой блокнот, а там на него строчки.

Все оживились:

– Что за строчки?

Выслушав эпиграмму, Вильгельм хохотнул: «Неплохо», но Егор только отмахнулся: гордость за удачную подколку давно увяла.

– И что на это Пиявка? – спросила Галина.

– Вызвал на дуэль, – Егор дернул плечами. – Сегодня после праздника в полночь. Пойдешь в секунданты?

– Разумеется, – не задумавшись, ответила Галина. – А дальше?

– Дальше… – Егор замялся. – Я был без перчаток, и он сказал… сказал… что в нашей семье никто не чурается пачкать руки.

– О чем это он? – нахмурилась Маруся.

Галина все поняла мгновенно.

– О «ночи, когда императрица сняла перчатки».

За столом стало тихо, все опустили глаза. Егор обвел друзей торопливым взглядом.

– Вы же знаете, что это все вздор! Тетушка никогда не стала бы…

– Мы знаем, – спокойно сказала Галина, внезапно озабоченная тем, чтобы все страницы Крампуса лежали ровно.

– Мы знаем, – повторил Вильгельм, поворачивая на мизинце фамильный перстень с изображением листа кувшинки.

– Мы знаем, – отозвалась Маруся, доставая колоду предсказательных карт и принимаясь тасовать из одной руки в другую.

– Ну и вот, – кивнул Егор облегченно. – Я и хочу, чтобы остальные узнали.

– Как же ты собрался этого добиться? – спросил Вильгельм.

– Расспросив того, кто был в той спальне той ночью, – сказал Егор веско и поглядел на Марусю.

Галина снова первая поняла ход его мыслей.

– Старый князь Троебуров? Ты с ума сошел! – воскликнула она.

– Но он был там, он знает правду!

– Grand-père?² – охнула Маруся. – Да ведь он впал в детство – видит призраков прошлого и говорит только с ними.

– А его трансформации! – подтвердила Галина. – Бестия говорила, они теперь и вовсе непредсказуемы. Ты знаешь ли, как опасен растревоженный тридцатипудовый медведь? Нет, нет, это форменное сумасшествие.

Маруся тем временем уложила колоду и вытянула карту. Выпал Солнечный круг. Ничего хорошего это не предвещало.

– Подумаешь, карты, – как можно беззаботнее сказал Егор. – Ты как-то вынула ворона и утверждала, что это к страху, а оказалось всего-то – Кощей прислал свою Катерину.

– Да разве Катерина эта – не страх? – жалобно возразила Маруся. – Каждый раз как ее увижу, так у меня гусиная кожа. И эта ее саблезубая мадам… Постоянно рыщет глазами, дышит за плечом. Не удивлюсь, если она кощеевская шпионка.

Маруся передернула плечами, и Егор почувствовал, как его самого под воротником вроде как холодно ущипнули.

– На этот раз все будет по-другому, – сказал он уверенно.

– Как же ты думаешь добраться до Медвежьего дома?

Что ж, пришла пора сознаваться. Да, это и было самой опасной частью Егорова замысла, и тут он больше всего боялся потерять их поддержку.

– Через подвал, – веско сказал он.

– Да что это за подвал? – воскликнул в растерянности Вильгельм. – Я никогда ни о чем подобном не слышал.

– Я слышала, – сказала Галина, кусая губы. – В подвале Лицея, за охранными заклинаниями и соляным порогом есть переходные врата, способные открыться в любые другие – если хватит силы правильно пожелать. – Она строго глянула на Егора. – И ты решил без разрешения спуститься в тайное крыло, взломать заговоры и попробовать попасть к заставе около Придорожного камня?

– Там до Медвежьего дома рукой подать, – подтвердил Егор.

– Да ведь эти врата опасны, это тебе не пруд в дворцовом саду… Стоит ошибиться в расчетах – лицей взорвет, а нас на атомы разметает!

– Для этого мне и нужны твои расчеты. – Егор поглядел на нее с надеждой. Повернувшись к Вильгельму, добавил: – И твоя сила, чтобы справиться с охранными заклинаниями. – Закончил же просьбой к Марусе: – И твое знание коридоров Медвежьего дома.

Вильгельм качнулся на стуле, глянул из-под челки.

– И когда же ты предлагаешь это сделать?

Егор обвел взглядом друзей: смешливую Марусю, горделивого Вильгельма, серьезную Галину.

– Сегодня, – сказал он с чувством.

Галина подняла брови.

– Сегодня?! А как же бал?! Приедут гости… императрица!

– Мне страсть как нужно поговорить с князем вперед дуэли. Если отправимся во время танцев – никто и не заметит. Что может стрястись?

– Вот и я так думала, оставляя дома банку эфирного спирта на подоконнике, – вставила Маруся. – А на рассвете солнце ударило, и ка-а-ак… – она многозначительно замолчала.

– Вот то-то же, – подтвердила Галина. – Сбежать в тот вечер, когда в Лицей пожалует императрица и остальные высокие гости? Если нас не хватятся на балу, то погубит охранное заклинание и соляной порог. Или мы ошибемся с вратами. Или попадемся медвежьей охране. Или погибнем под лапой сумасшедшего князя. И даже если все это пройдем успешно – нам ни за что не управиться до полуночи! И ради чего, Водолоп? Ради того, чтобы доказать что-то Пиявке?

От этих ее последних слов Егор заледенел. Воспоминание вспыхнуло в его памяти. Воспоминание, которое он все эти годы сам от себя надежно прятал.

Торжественная зала водяного дворца. Стены, драпированные черным, спущенные в трауре знамена. В центре, на возвышении, отделанный перламутром гроб, а внутри – незнакомый вздутый старик с восковым лицом и обвисшими усами, в котором едва можно было узнать великого водяного. Егору хотелось бы скользнуть угрем в родной пруд, забиться в ил и ничего не видеть, но приходилось стоять, глотать слезы, слушать торжественный шелест платьев.

Тогда-то, в самый тяжелый миг, он и увидел тетушку. Вырвавшись из рук гувернера, он бросился к ней, схватился за юбку, уткнулся лбом в кружева на корсете. Она обняла его в ответ, крепко прижала. В груди ее рокотало, будто бил там горный ручей. Она все гладила волосы Егора, прижималась щекой и шептала: «Милый мой, хороший мальчик, как же так… да как же так…» И все стало хорошо, и страх прошел, и чувство, что он один на всем свете, – нет же, у него есть родное, доброе, любящее сердце. Егор плакал, вжимаясь все теснее, как вдруг услышал тихий вздох и шепот: «Да только сердцем трон не удержишь…»

Слов этих Егор тогда не понял, так что мгновенно забыл их, задвинул в голове на самые дальние задворки, и всплыли они годы спустя. На том самом балу, где княгиня Нежитская рассказывала кому-то о ночи, когда императрица сняла перчатки. Вот тогда слова вернулись – и впились, крепко вгрызлись в мысли. Верить в подобное было невозможно, Егор отсек воспоминание, словно заплесневелый кусок хлеба с горбушки, но место отреза тихонько зудело, кровило, напоминало о себе при каждом шепотке, каждом намеке, каждом знающем взгляде – а их было немало! И вот сейчас, после слов «все ради чего – чтобы доказать что-то Пиявке?», оказалось, что плесень давно пустила корни, заразила ядом разум, назрела нарывом. Все доводы, что прежде убеждали его, теперь наполняли страхом. Иверия Алексеевна – суровая правительница, великая императрица… женщина холодного разума, а порой и холодного сердца… между ними с батюшкой было много споров, и взглядами на войну с Кощеем они не сходились… отец никогда бы не послал Водяное царство на битву… Раньше он противодействовал этому простым: «Но она никогда бы!..», а сейчас подлая злая пиявка в голове шептала: «Никогда бы?..»

Нет, пора признать истину: доказательство нужно Егору – или он не сможет смотреть в глаза государыне на балу сегодня. Он должен знать, что случилось той ночью. Знать, обнимал ли он на похоронах единственного родного человека, любимую тетушку, добрую наставницу – или ту, которая за несколько часов до этого сняла перчатки и…

Егор зажмурился, чувствуя, как в глазах закололо. Ему нужно сделать это, и сегодня. Но в одиночку осуществить дерзкий план он не сможет.

– Неужели тебе не хочется проникнуть в тайну подвала? – спросил он Галину с вызовом. – Попробовать пройти сквозь охрану? Сделать правильный расчет? Мы же давали клятву стремиться к скрытому знанию! Наш девиз – «надежда просвещения»!

– Крампуса почитай – вот тебе и будет надежда просвещения, – убийственно отвесила Галина и отвернулась.

От нее, значит, помощи не видать. Ну и подумаешь! У Егора все еще остаются два друга.

Он оборотился к Марусе. Уж Рыжая Бестия точно не захочет пропустить подобную заварушку!

– Бестия, дружище, мне нужно, очень нужно пробиться в тот подвал – и обязательно сегодня. Ты со мной?

Маруся в задумчиво протерла стекла очков.

– Не знаю, Водолоп, – вздохнула она. – Такая авантюра чревата катастрофой. Лезть в защищенный подвал в день бала? Пытаться взломать охранные чары? Нас не то что в карцер, нас в сани посадят и домой отправят – и на титулы не посмотрят. А я только вырвалась, возвращаться домой, к папеньке я никак не могу. Мне больше не будет ходу в Лицей, так и завязну в медвежьей берлоге…

Егор совсем растерялся. Да что же это творится?!..

– Жаба? – взмолился он. – Неужели и ты откажешь? Послушай, мне право слово нужно доказать, что тетушка невиновна!

Вильгельм засопел, основательно взъерошил челку и глянул из-под нее, жалостливо и неловко.

– Послушай, Водолоп, – сказал он, то и дело поджимая губы и как-то дергано поводя плечом. Видно было, что ему неудобно то, что он говорит, и то, что намеревается сделать, и что слова его в основном для успокоения не Егорова пыла, а собственной совести. – Послушай, во всех проделках мы вместе, и соль Горгоновне в табакерку подсыпать, и накладные рога Козловскому удочкой сдернуть, и к Мефистофелеву загримированными ночью явиться пенять на недостачу душ… но сегодня… у меня на праздник бабка пожалует. Ты же знаешь, если она меня с тобой в дружбе застанет, да за тем, что вместе замешаны в шалостях… А что до Пиявки – победишь его в дуэли, заставишь извиниться, а там пускай его думает, что хочет.

– Пусть думает, что хочет?! – Егор почувствовал, как задрожала нижняя челюсть. – Так ведь он ходит и говорит всем об этом! Порочит имя!..

Вильгельм опустил стыдливый взгляд и сказал Егоровой фуражке:

– Он ведь не один так говорит. Всем рты не закроешь…

Егор вскипел. Ах вот как?! Он-то думал, у него товарищи – а тут одни Бруты?! От тройного ножа в спину заломило лопатки. Ну разумеется, откуда им понять его, с их-то ближайшим семейством? Ни Галине с ее непогрешимой Татьяной, ни Вильгельму с его многогрешным Борисом не вообразить даже, каково это – сомневаться. Метаться между любовью и подозрением, страшиться не столько чужих оскорблений, сколько своих недостойных, предательских мыслей.

– Ясно, – процедил он. – Болтать о верности и товариществе это мы горазды, а как до дела доходит – так весь союз на попятный.

– Смысл союза в том, чтобы о будущем государства печься, а не в том, чтобы доказывать то, о чем никто и не помнит, – возразила Галина, хмурясь. И снова тяжелый этот взгляд так напомнил каменное выражение ее тетки, что у Егора забурлило в груди. Она, все она виновата. Заразила всех сомнениями.

– Да нет никакого смысла в твоем союзе! – бросил он с ядом. – Болтовня одна, резонерство. Лавры Татьяны тебе покоя не дают, а сама только и знаешь, как под свою волю всех подмять. Только вот что: я не живой, чтобы каменный цветок по твоей указке вытесывать! Я-то думал, мы новые законы обсуждать будем, а мы фанаберию про хаос разводим. А все потому, что ты… ты… – он сжал кулаки, растопырил жабры. – Хозяйка ты, вот ты кто!

– Хозяйка?! – отпрянула Галина. – Да я… да ты… – Губы ее поджались, подбородок затрясся.

Егор немедленно пожалел о своих словах, но исправиться не успел. Схватив со стола фуражку, Галина бросилась прочь, только коса подпрыгивала за плечами.

Бежать за нею? Нет уж, отступать никак не хотелось. Тем более под осуждающими взглядами остальных. Когда Вильгельм поддел его локтем: «Ты бы извинился, брат…», Егор и вовсе отвернулся.

В глухой тишине раздались удары колокола, объявляя последнюю подготовку к балу.

Скрипнули, отодвигаясь, стулья, скользнули со стола фуражки, а потом послышалось «скры-скры» по рассохшемуся паркету. Вскоре все стихло.

Егор фыркнул. Вот тебе и друзья. Вот тебе и товарищи по духу. «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать»? Кто же знал, что вместо дуба ему достанутся колосинки…

Вредный комариный голосок прозудел в ухо: «А что, если они правы?.. А если это и правда глупый риск? А еще паче – глупая причина для риска? Как ты можешь даже сомневаться – неужто забыл, как тетушка приютила тебя, сироту, как обнимала, как катала на метельных санях, как пела на ночь, как приходила на чаепитие с игрушечными угорьками? А ты после этого сомневаешься в ее невиновности? Неблагодарный!»

Чувства поднялись к самому горлу, Егор заметался взглядом и вдруг заметил на столе пару перчаток, оставленных ему Марусей. Совесть от их вида ужалила так, что он схватил проклятущего Крампуса за ухмыляющуюся обложку и шлепнул книгой о стол. Громыхнуло от души, с густым щедрым эхом, так, что звука шагов он и не заметил. И от вдруг раздавшегося рядом голоса вздрогнул всем телом.

– А?! – брякнул он от неожиданности.

– Я помогу вам, – повторили где-то сзади. Говорили робко, скорее выдыхали слова. Звучали они монотонно и даже, пожалуй, могильно.

Егор подскочил и обернулся.

Слева, у самых полок, стояла бледная девочка с острым личиком и тяжелым взрослым взглядом. Густые черные волосы обрамляли лицо и лоб, и тускло-серые глаза казались паучками в клубах паутины.

– Екатерина Кощеевна. – Егор кивнул и невольно передернул плечами: холод, как бывало и раньше, прищипнул загривок в присутствии наследницы Мертвого царства.

Глава 2
Кантик

Катерина ответила небольшим наклоном головы, но ничего более не сказала. Так и стояла, испытывая взглядом, будто подразумевала, что говорить следует Егору.

Он сжал кулаки за спиной.

– Чем… чем обязан?

Кощеевская дочка прибыла в лицей последней, после окончательной капитуляции армии мертвых, когда основные дружбы среди лицеистов уже завязались. Впрочем, даже если бы она появилась вовремя, вряд ли из желающих сблизиться выстроился бы полк. И дело не только в мрачной отцовской тени. Как и говорила Маруся, все в ней, в этой худой белокожей девочке, вызывало ледяные мурашки. И огромные паучьи глаза, и шелестящий голос, и странная, скрытная манера держаться. Да и постоянное присутствие гувернантки, длинной, сухой и решительно устрашающей мадам Жеводан, не отстающей от своей воспитанницы ни на шаг, не сильно способствовало дружбе. Кому захочется дружить с паучонком, гуляющем на таком коротком поводке от паучихи? Катерины сторонились. И кажется, ее это устраивало.

Так отчего она решилась заговорить сейчас? Неужели следила за тайным союзом? От этой мысли стало еще холоднее. А вдруг она решит передать темы разговоров и запрещенные книги директору? Егор страшился не столько гнева Дуба Алексеевича, сколько наказания, которое директор понесет за вольнодумство лицеистов.

Подхватив Крампуса, Егор сунул его сзади под куртку. Заметив это, Катерина быстро заговорила.

– Будьте покойны, Егор Никифорович, я никому не раскрою тайну вашей… вашего общества. Я совершенно случайно набрела на этот коридор и подумать не могла, что здесь место ваших встреч. Я лишь искала укрытие. Но стоило мне зайти за полки, как появились ваши друзья – все случилось столь быстро, что я не могла уйти, не показавшись.

Егор слушал ее, все больше приходя в замешательство.

– От кого же вы скрывались?

Катерина посмотрела на него с удивлением.

– От мадам Жеводан, конечно.

Вот, значит, как. Паучонок не слишком любит поводок и паучиху?

Егор несколько успокоился, даже весьма дружелюбно улыбнулся.

– Так как вы сказали в начале… вы поможете мне?

– Помогу, – кивнула Катерина. – Я была в тайном крыле – всё в поисках укромного места – и видела вход в подвал. Там чувствуется барьер заклинаний и даже соли.

Егор едва не подпрыгнул. Наличие союзника, пусть даже такого неожиданного, воодушевило. Он ступил ближе.

– Но вы считаете, с этим можно справиться?

– Не знаю, – Катерина поглядела на него с вызовом. – И именно поэтому нам стоит отправиться туда во время праздника и проверить.

Егор почувствовал, как глаза его расширяются.

– Вы… готовы пойти со мной?

– Кажется, больше желающих не находится, а идти туда одному опасно. Вы же, если я правильно успела разгадать вас, не отступитесь от задуманного.

В глазах ее зародился блеск – таинственный и пленительный, словно роса на паутинке. Егор отчего-то сунул руку в карман, но наткнулся там на подаренную Галиной конфекту и тут же отдернул.

– Я не отступлюсь. И, признаться, буду несказанно рад пойти вместе. Но… как же вы избавитесь от вашей мадам Жеводан?

– О, у меня есть средство, – заговорщицки шепнула Катерина. – Я разыгрываю приступ, какие бывали у меня в детстве, и мадам дает мне лекарство. А я выливаю его потихоньку и притворяюсь спящей. Когда мадам убеждается, что я сплю, то отправляется по своим делам из лицея. Куда она уходит и что делает, мне неведомо, но целую ночь я могу не бояться надзора.

– Ловко, – оценил Егор. – Что же до соли, разве вы ее не боитесь?

Катерина улыбнулась. Удивительное дело, даже ее улыбка смотрела уголками не вверх, как обычно бывает, а вниз. И все же это была именно улыбка – и самая очаровательная. И именно сейчас, в этом милом выражении, проявилось, насколько Катерина нечасто показывает себя настоящую посторонним. Егор явственно представил, каково ей, маленькой одинокой девочке в шумном шебутном лицее.

Тем удивительнее была ее теперешняя отвага.

– Разумеется, боюсь, – сказала она негромко. – Но если вы запасетесь водой, я смогу восстанавливаться быстрее. Я верю, вместе у нас получится перейти границу, Егор Никифорович.

В груди загорелось и начало бурлить, будто там закипал большой медный самовар. Сердце забилось с упоительном восторгом. На лицо вылезла улыбка.

Егор натянул Марусины перчатки и протянул руку для пожатия.

– Тогда перейдем на «ты». И да, зови меня Водолопом.

– Водолоп? – охнула Катерина. – Это как-то… неудобно.

– Коли мы отправляемся на дело от лица союза, то должны действовать в соответствии с его уставом.

– В таком случае, я готова, – сказала Катерина со всей серьезностью и пожала ему руку. Повторила прозвище, словно пробуя его на вкус, и лицо ее приобрело выражение решимости.

Егор одобрительно кивнул.

– Отлично, тогда дело за малым.

– За чем же?

Он глянул с хитрецой.

– Выбрать прозвище и тебе.

– Мне?

– Ну как же, ведь прозвище есть у каждого члена союза «Нечистой силы».

Глаза Катерины распахнулись.

– Я… Ох! Позвольте… позволь подумать… – От избытка чувств она несколько раз переступила с ноги на ногу, издавая восторженное «скры-скры» по паркету. – Могу ли я выбрать прозвище, данное когда-то братом?

– Что это за прозвище?

Катерина перебрала пальцами фуражку.

– В детстве меня называли Кати, но вот Костю как-то в очередной раз лишили ужина за противные папеньке высказывания, и лакею было приказано отдать мне его порцию мороженого. А я дождалась, пока все разойдутся, и потихоньку отнесла брату. Он спросил, почему я не съела. Я и ответила, что поедание чужого мороженого не может быть оправдано никоим, даже самым тяжким проступком. На что он сказал, что я только что сформулировала основной принцип кантовского категорического императива и заслужила впредь в его честь вместо Кати называться… Кантик.

– Кантик! Это премило! – хохотнул Егор, вспоминая похожие мотивы, заставившие его отнести пирожок заключенному в карцер Вильгельму. А еще мимолетно отмечая про себя, что вот ведь, оказывается, бывают и полезные философии, не только пустые заумствования. – Мы говорили с Константином, когда он перебрался во дворец. Я показал ему вид с крыши, а он долго рассказывал о том, что победа, полученная насилием…

– …превращается в преступление? – закончила за него Катерина. – Он часто цитирует Руссо, это правда.

Они встретились многозначительными взглядами.

– Тебе повезло иметь такого брата, Кантик, – усмехнулся Егор.

Улыбка Катерины погрустнела.

– Давно уж он не прозывал меня так. Чем более теплел ко мне папенька, тем сильнее он отдалялся… – она прижала фуражку к груди. – Вот я и подумала, возможно, теперь Кантик снова пригодится?

Егор решил умолчать о том, что прозвище обычно выбиралось членами союза, и ободряюще кивнул.

– Разумеется, – он достал конфекту в золотой обертке и протянул новой соратнице.

Удивительно, но теперь в ее присутствии Егор не чувствовал ни холода, ни мурашек, наоборот, от взгляда серых глаз и опрокинутой улыбки становилось теплее. Он потянулся было взять ее за руку, но не успел.

– Вот вы где, Катерина! – раздалось грозно неподалеку. Высокая сухая фигура мадам Жеводан расползлась по стене громадной чудовищной тенью, нависла над ними, словно пытаясь проглотить.

Катерина ступила ближе. Егор склонил навстречу ухо.

– Я подам тебе знак во время бала, мы пойдем моим тайным путем, по карнизам, я научу. Готовься! – Сунув конфету в рот, она надела фуражку и обернулась к гувернантке. – Иду, мадам!

Даже когда они скрылись из коридора, Егор чувствовал ее непривычный горьковато-сладкий запах. Словно калиновое варенье.

* * *

Балы Егор любил страстно. Запах кельнской воды, жасминовых духов и ананасного мороженого, тугой шорох вееров и перезвон шпор, грохот музыки и трепетность тончайшего шелка перчатки в ладони – все это приводило в восторг, в трепет от жабр до самых пяток. Танцевать для его человеческой формы было так же приятно, как для водяной – плавать. Лицейские балы, разумеется, не шли ни в какое сравнение с императорскими, и все же радости приносили не меньше. Даже сейчас, зная, что посреди самого веселья придется скрыться, он не мог сдержать радостного предвкушения.

Ураганом он ворвался в комнату с табличкой «№ 13. Егоръ Половодовъ». Запершись, вывернулся из сюртука, выдернулся из рубашки, выпрыгнул из штанов и бросил все ворохом на скверно заправленную кровать. Вздрогнув от свежести воздуха, по мнению начальства воспитывавшей в лицеистах твердость воли, он зачерпнул воды в рукомойнике – батюшки, ледяная! – сбрызнул лицо и шею, растер как следует кусачим полотенцем, пока кожа не загорелась.

Улыбнувшись краснощекому, по-щенячьи взъерошенному отражению в тускловатом зеркале, он прыгнул к комоду и откинул тяжелую крышку. Та грохнулась о стену, являя свету выцарапанную в углу надпись:

«Не суй свой нос! Престрашен урон
Нечистой силы царских кальсон!»

Из глубины железного чудовища он извлек все свежее и сверкающее, пусть из-за ненадлежащего хранения и порядком мятое: белую рубашку, небесно-голубой жилет и грозовой мундир с обшлагами и золотой петлицей на красном стоячем воротнике. Угрем ввинтившись во все это праздничное великолепие, он торопливо пропрыгал то на одной ноге, то на другой, вдеваясь в начищенные ботфорты.

Готово!

Осталось всего одно дело. Из ящика бюро он выхватил крошечную бутылочку «парфюм де ивер» и брызнул на шею. Хотел освежить морозом только воротник, но в суматохе пара капель попала на жабры. Зажглось нестерпимо, до слезного кашля, впрочем, настроения не испортило, напротив, добавило азарта.

Уже взявшись за щеколду, он вдруг кое-что вспомнил: одним прыжком вернулся к кровати, выдернул из-под подушки томик «Потустороннего Декамерона», бросил в комод, присовокупил туда же злосчастного «Крампуса» и захлопнул крышку. «Храни!» – прикрикнул он на кальсонное заклинание.

За стеной что-то звякнуло, Егор замер. Чуть постоял в нерешительности, а потом приложил ухо к обоям. Судя по звукам, Жаба в своей комнате тоже спешно собирался: топал каблуками, шумел водой, хлопал крышкой комода.

Егор оглядел разделяющую их стену – даже не стену, а перегородку: как и во всех ученических комнатах, она не доходила до потолка, оставляя широкий зазор, через который можно было переговариваться, перебрасываться записками, а в случае особо важной проделки и вовсе перебираться друг другу в гости. Эх, не будь они в размолвке, Егор без сомнений сделал бы сейчас условленный знак, особым пятикратным постукиванием «тук, тук-тук-тук, тук», и сейчас же услышал бы в ответ его повторение, означавшее: «Я здесь, дружище, я тебя слышу». Сколько ночей после подобного перестука они усаживались у тонкой стенки и шептались: Егор читал новые стихи, а Вильгельм диктовал ответы в алгебраических задачках…

Только сейчас из-за стены не доносилось и намека на тайный знак. Шмяк-шурх-дзынь. Никакого перестука. Егор послушал, занес было руку – и опустил.

А потом и вовсе вышел из комнаты.

* * *

Рекреационная зала царского лицея сверкала праздничным убранством: по стенам вились еловые гирлянды, на колоннах блестели золотые и красные ленты, даже бюстам древних философов и поэтов надели торжественные венки. По балконам горели щиты с вензелями каждого царства: череп Мертвого, лилия Болотного, белка с орехами-изумрудами Лесной империи, ящерица Медной горы, бесовский черт, волколакский медведь, вурдалачья чаша крови и прочие. Свет великанской хрустальной люстры, подаренной на открытие лицея само́й императрицей, отражался в начищенном до зеркальности паркете, в расписанных инеевыми узорами окнах и на носках ученических ботфортов. Воздух наполнялся ароматами сахарных пряников, горячего шоколада и резковатой канифоли.

Как в таком торжестве оставаться безучастным!

Взволнованно сглатывая под жестким стоячим воротником, Егор теребил хрусткие манжеты и слушал, как зал гудит голосами лицеистов и учителей. Нет, перед тем как рискнуть всем, танцы просто необходимы! Все тайны мира подождут. Да и раз Катерины пока не видно, отчего не насладиться? Решительно шагнув в оглушительный свет величественной люстры, он осмотрелся в поисках свободной партии.

Первой его пригласила Мария Анчутова, смешливая, но весьма неуклюжая наследница бесовского княжества, которая и веселила его, и оттаптывала ему копытами ноги. После он танцевал с Павой Виевной, наследницей восточных земель, девицей с такими ресницами, что Егор каждый раз дивился, как ей удается держать глаза открытыми. Увлекшись весельем и забывшись, он уже ступил было в сторону Галины, чтобы пригласить на польку – но тут же опомнился и торопливо вернулся.

А там в центр круга вышел сам директор и основатель Потустороннего лицея, Дуб Алексеевич. Музыка немедленно смолкла, танцующие пары остановились.

Дуб Алексеевич был личностью во всех смыслах монументальной, исполинского роста, и обладал цепким, всепроникающим взглядом. И голова, и все тело его производили впечатление основательности, морщинистая кожа смотрелась изрезанной корой, большие толстые ноги будто бы врастали в землю при каждом шаге. Нос его, широкий и плоский, всегда напоминал Егору древесный гриб, точащий из старого пня. Сразу под грибом колосились седые усы, а сверху – брови, такие густые, что в них с удобством могло бы расположиться семейство ласточек. Голосом он говорил раскатистым и низким, немедленно исходившим эхом.

– Господа лицеисты! – сказал он, степенными паузами подчеркивая важность своей речи. – Вот уже год как из родительских объятий вы поступили в сей великий храм науки. Достойные семьи ваши вверили мне блюсти ваше воспитание, дабы тем сильнее действовать на благородство нравов, чистоту помыслов и добродетельность применения силы. Здесь вы усваиваете знания, необходимые для государственного человека, который вскорости станет настоящей опорой Потусторонней России. Здесь вы постигаете словесные, исторические и математические науки, изящные искусства, светлые и темные материи. Но более всего здесь вы учитесь строить узы дружбы и взаимопонимания, здесь вы утверждаете связи, кои будут длиться на протяжении всей вашей жизни.

Егор мрачно посмотрел туда, где тесным кружком стояли Галина, Вильгельм и Маруся. «Знаем мы эти узы».

Покряхтев в усы, Дуб Алексеевич продолжил:

– Помните, господа лицеисты: вы будущие столпы своих отечеств, на ваши плечи ляжет ответственность за благополучие вашего царства, а также за единство Империи. Вам предстоит определить, суждено ли нам прозябать в предрассудках, жажде власти и алкании живого тепла, или же нас ждет будущее в мире, справедливости и свободе.

Говоря сие, он нашел в толпе Егора и посмотрел так значительно, что стало ясно: слова эти предназначались первостепенно и особливо ему.

– И сегодня, в преддверии великого праздника, мы совсем скоро ожидаем высоких гостей, и в их обществе отпразднуем начало нового года.

Тревога немедленно встрепенулась, надула грудь, пришлось трижды торопливо выдохнуть, усмиряя волнение. Сколько еще осталось до прибытия тетушки? И где же, бес побери, Катерина?.. Егор сжал кулаки, по-детски пряча в них большие пальцы.

Он уже было собрался сам отправиться на поиски сообщницы, как именно в этот миг его едва уловимо позвали. Или показалось? Он обернулся. Так и есть, Катерина делала ему знаки из-за колонны и незаметно кивала в сторону коридора. Значит, пора? Наконец-то. Лучше возможности ускользнуть незамеченными и не придумать.

Егор отступил в тень и принялся пятиться, пока не уперся лопатками в колонну. За рукав его мягко взяла ладонь в черной перчатке и потянула.

– Скорее.

Развернувшись, они шмыгнули в полутьму коридора. Побежали к дверям, держась за руки, все убыстряя шаг.

Только далеко не убежали.

Перед самым порогом над их головами пронесся огромный заснеженный сокол. Спикировав вниз, он ударился об пол и обратился взмыленным, мокрым от непогоды и пота офицером с императорским гербом на воротнике. Что-то в его перекошенном лице и в подламывавшихся от напряжения ногах заставило Егора замереть. Катерина потянула к выходу, но он не двинулся. Гадкое скребущее чувство принялось копать ямку в желудке и никак не хотело униматься.

Что там за неотложная императорская депеша?

Гул директорского голоса в зале поднялся и тотчас оборвался. Донеслись обеспокоенные вскрики, а потом и они стихли.

– Что-то стряслось.

Сжав Катеринину руку, Егор решительно вернулся.

Глава 3
Императорская депеша

Весь лицей – ученики, учителя, гости – все стояли, замерев, вокруг Дуба Алексеевича, а тот сосредоточенно и молчаливо читал письмо. В ногах его лежал разорванный впопыхах конверт со сломанной гербовой печатью.

Никогда прежде Егор не видел директора таким бледным и даже растерянным, никогда прежде у него не дрожали пальцы. Егор сморгнул. От чудовищного предчувствия в глазах защипало.

Когда письмо было прочитано, Дуб Алексеевич заговорил не сразу. Сначала он постоял, хмурясь так, что лоб собирался столетней корой, а потом несколько раз обвел зал тяжелым, озабоченным взглядом.

Присутствующие боялись даже вздохнуть слишком громко.

– С сокрушенным сердцем довожу до вас… случилось несчастье, – объявил наконец директор. – Сие письмо сообщает, что императрица Иверия… – при этом он обвел глазами зал, пока не нашел Егора. – На государыню-императрицу совершено покушение… – перекрывая пораженные возгласы, он добавил: – Она впала в мертвый сон…

Егор закостенел. Ошарашенный, оглушенный.

Мертвый сон? Как же… За что же… Как такое могло случиться?!

От ледяной хватки на горле стало трудно дышать, и тут же сквозь дрожь во всем теле он почувствовал, как шелковая ладонь сжала пальцы.

Вокруг шептали и охали, кто-то вскрикнул, но голос Дуба Алексеевича перекрыл гомон:

– Также в письме говорится…

Егор едва слышал. Уши забило тиной. Он смотрел, как раскрывается рот Дуба Алексеевича, и с трудом разбирал «…без объявления официальной ноты…», «в нарушение условий мирного договора…», «…силы мертвой армии замечены на границе…». А дальше звучало совсем уж не вмещающееся в сознание: «…царь-консорт Константин под стражей…», «обвинен в покушении», «казнь на рассвете…». И даже: «Опальный царевич Борис и его болотное войско движутся на столицу…».

Затылок снова заломило, Егор покачнулся. Катерина крепко обхватила его пальцы, но уже в следующее мгновение шелковая перчатка скользнула из ладони.

– Мадам! Отпустите меня, мадам!

– Мы немедленно уезжаем, Катерина!

Егор обернулся. Мадам Жеводан тащила упирающуюся Катерину к выходу из зала. На пути у них встал Дуб Алексеевич.

– Мадам, – проговорил он торжественно и веско, – вы же не думаете, что вашей воспитаннице грозит здесь опасность? Лицей – территория нейтралитета.

Мадам Жеводан осклабилась. Взбился край чепца, блеснули клыки.

– Вы же не думаете, что я оставлю наследницу Мертвого царства в компании этих… – она кивнула в сторону Егора и остальных лицеистов. – Мирный договор расторгнут, а значит, Катерина более не обязана присутствовать в вертепе распущенности и крамолы. Мы уезжаем немедленно! Я пошлю за каретой.

Она снова потянула Катерину следом.

Егор заметался взглядом по залу, по растерянным и перепуганным лицам друзей, и задохнулся. Его будто в рыбьем обличье выкинули на сушу.

Что теперь? Лицейскому братству конец. Кто все еще может быть ему другом? А кто отныне враг? Оборотни поддержат императорские войска, а вот вурдалаки, скорее всего, примкнут к Кощею. А ведь еще вчера Анатоль Блют давал Егору списать самый трудный кусок перевода «Оккультной философии» Агриппы. Теперь же он и остальные наследники благородных семейств напряженно оглядывались и пятились, собираясь в группы. Август из олимпийских, Ната из волчьих, Пава из восточных – на чью защиту они встанут?

А самое главное – «Нечистый союз». Как быть, если членов его разбросало по разные стороны поля битвы? Медная гора всегда оставалась вне столкновений, снабжая и тех, и других запасами соли, но общение в войну сделается немыслимым, а значит, Галину он видит в последний раз. Медвежий клан непредсказуем: старый князь сражался на лесной стороне, но без императрицы армия обезглавлена, победить ее проще – то есть самое время пересмотреть союзничество. Что же до Вильгельма… и тем более Катерины… Они теперь и вовсе враги. Противники. Такие, что их победа означает его, Егорову, гибель. И наоборот. Если Борис рвется на трон, приемный сын императрицы ему кость в горле, и совсем скоро – а возможно, уже и сейчас – к нему заторопятся болотные или скелетные убийцы. Ведь главное, Егор еще не объявлен наследником, сила государыни не перейдет к нему сама. А вдруг от него на самом деле потребуют… снять перчатки?..

Слезы обожгли глаза. Нельзя, не смей реветь, Водолоп, ты не малек. Не смей расплываться. Егор сжал кулаки, пряча большие пальцы внутрь, но от этого лучше не стало.

За окном вспыхнули огни, во двор с шумом и гиканьем начали прибывать гербовые кареты.

– Будьте покойны, господа, лицеистам ничего… – начал густым уверенным басом Дуб Алексеевич, но пользы в его словах не было никакой: в зале воцарились смятение и хаос. В полном беспорядке лицеисты бросились по комнатам собирать вещи. Кто-то убежал сам, кого-то увели – звеня шпорами, толкаясь, оставляя слякотные следы на паркете. «Скры-скры-скры…»

Впервые в стенах лицея приказы раздавались чужаками. Директора же никто не слушал – и он смирился. Отступил, молча наблюдая за разорением священного храма науки.

В коридоре загрохотали сапоги – особенно угрожающе и резко, будто шел в атаку полк. Уже по одному безотлагательному напору Егор догадался: это за ним.

Так и было. В бряцании палашей и запахе влажных волчьих шкур в двери стройным шагом вошел императорский конвой и немедленно выстроился плотным кругом, отгораживая Егора от остальных.

– Ваше высочество, – генерал-адъютант отдал честь, – наш приказ немедленно сопроводить вас во дворец.

Из-за красномундирных спин Егор с нарастающим отчаяньем смотрел, как стремительно пустеет торжественная зала.

– Я… мне нужно собрать вещи… – сказал он, а в голове только и крутилось: «Даже не попрощаюсь…»

Внезапно взгляд его упал на Дуба Алексеевича. Директор стоял, стискивая судьбоносное письмо и кусая усы. И пусть в глазах его мелькало смятение, вся остальная фигура все так же казалась несгибаемой, несокрушимой, и одно это помогало держаться.

«Дружба крепкая, как дуб, что не сломать…»

Словно почувствовав его взгляд, Дуб Алексеевич повернулся. Улыбнулся из-под усов грустной, понимающей улыбкой и сделал шаг навстречу.

Конвой, ощерившись, преградил дорогу. С железным скрежетом лязгнули палаши.

– Пропустите! – приказал Егор срывающимся голосом. – Пропустите его! – он сам растолкал гвардейцев, давая директору путь.

Подойдя вплотную, Дуб Алексеевич склонился и положил ему на плечо руку. Ладонь показалась тяжелой, словно могучий корень, пригибающий к полу.

Егор встретился глазами с внимательным отеческим взглядом.

– До свидания, Дуб Алексеевич.

– До свидания, мой мальчик. Берегите себя. – Директор тяжело выдохнул и склонился ближе. – И помните, – сказал он совсем тихо, – в такую минуту, как сейчас, вокруг вас будет много злого. С каждой минутой зло будет становиться сильнее – и прежде всего убеждением, что оно и не зло вовсе, а благо. И ему будут верить.

– Что же мне делать? Как… отличить?

Дуб Алексеевич вздохнул.

– Слушайте только себя. Вот этот внутренний компас, – он ткнул Егору в грудь. – Он всегда укажет, где зло, а где добро, даже если все вокруг твердят иное.

С этими словами директор еще раз крепко сжал его плечо и отступил. Гвардейцы сомкнулись.

– Идемте, ваше высочество, больше нельзя медлить.

Едва переставляя ноги, Егор добрался до двери с табличкой «№ 13. Егоръ Половодовъ».

Оказавшись внутри, он запер дверь, отгораживаясь от конвоя, и некоторое время стоял, блуждая взглядом по свидетельствам былой беззаботной жизни: вороху одежды на кровати, чернильному беспорядку на столешнице бюро, комоду, прячущему томик «Декамерона» под крышкой с выцарапанным: «Не суй свой нос. Престрашен урон…».

Вода наполнила глаза, скорбное чувство обхватило горло, но Егор сморгнул глупую детскую слабость и решительно дернул из-под кровати чемодан. Проходясь по крошечной комнате, он брал то одно, то другое, да только из рук все валилось. Тогда он сел на кровать, уставившись на тонкую, не доходящую до потолка стенку. Там, с той стороны было могильно тихо.

Жаба, милый друг Жаба… Почему, ну почему вместо того, чтобы перестукиваться ночами или передавать тайком скабрезные стишки, они должны точить друг на друга сабли?!

В горле снова запершило, подбородок затрясся. Словно наяву Егор услышал знакомый шепот, а потом и секретный пятикратный стук…

Тук, тук-тук-тук, тук.

Егор вскинулся, навострил уши. Замер.

Послышалось?

Тук, тук-тук-тук, тук.

Да как… да как же?!

Облившись горячим потом, он вскочил. Подбежал к стене, прижался. Отстучал ответ и, приложив ухо, затаился. И тотчас услышал тихое: «Гости».

Сомнений быть не могло – он знал, что это значит.

Рывком содрав с кровати одеяло, он стащил матрас с железного остова и кинул под стену. Слушая, как кровь ударяется в виски, принялся ждать.

Еще и еще.

Дольше.

А там, под потолком, осторожно зашуршали: сперва одна длиннопалая ладонь уцепилась за перегородку, следом другая, а после показалась и вздыбившаяся от усилия каштановая челка. Едва веря, Егор смотрел, как Вильгельм – в одной батистовой рубашке и босой, с перекинутыми на шнурке через плечо ботфортами – неловко, по-лягушачьи скользнул на его сторону, на мгновение завис во всю длину худого адмиралтейско-шпильного тела и беззвучно приземлился.

– Откуда… – начал было Егор, но ладонь-водомерка залепила ему рот.

– Тише ты, – шепнул Вильгельм в самое ухо. – Мохнатые нас к тебе не пускали, пришлось… – он поиграл бровями, – импровизировать.

«Нас?» – едва не вскрикнул Егор, но вовремя спохватился. И просто кивнул.

Убедившись, что Егор все уразумел и шумно восторгаться более не будет, Вильгельм вернулся к стене и вытянул руки вверх – словно воздавал хвалу солнцу и, более того, ждал ответа.

В удивлении Егор смотрел, как из-под потолка свесилась глянцевая черная коса. Едва оправившись от оцепенения, он подскочил и тоже выставил руки. Вдвоем они поймали Галину и торжественно водрузили на пол. В надежде увидеть и третьего гостя Егор поднял взгляд на стену, подождал, но рыжая кудрявая макушка там так и не появилась. Вильгельм, заметив, куда он смотрит, покачал головой, а потом несколько виновато улыбнулся.

Встав плотным кружком, они пару мгновений молчали. А потом обнялись – крепко, горячо – и на этом обиды были забыты.

Все еще держась за руки, они забрались с ногами на пустую кровать и склонились друг к другу.

– Что ты думаешь делать? – шепнула Галина.

– Разве у меня есть выбор? – дернул плечами Егор. – Мне приказано явиться во дворец, принимать присягу войска и совета министров.

Вильгельм крепко взял его за локоть.

– А если Борис прибудет туда первым? Я подслушал… – он запнулся. Поморщился, будто слова горчили. – Русалки, присланные за мной, шептались, что дядя с боевым отрядом может вот-вот отправиться в столицу, намереваясь оспорить завещание государыни.

– Но его не пустят без боя, – запротестовал Егор. – Императорская гвардия… дворцовая охрана…

– Он мог склонить на свою сторону генералов, – возразила Галина, – пообещать им неограниченную силу. Даже твой конвой… откуда мы знаем, что они в самом деле посланы советом, а не сторонниками Бориса?

Сторонники Бориса?! Гвардия? Дворцовая охрана? Конвой?

Не в силах сдержаться, Егор закрыл лицо ладонями и заскулил, мотая головой:

– Я не хочу-у-у… не хочу, не хочу так ни о ком думать!..

Голос Галины, спокойный и твердый, ворвался в несущиеся водоворотом мысли:

– Не время страдать, Водолоп, важно действовать!

Действовать? Что тут делать, коли вокруг все враги и никому нет доверия? На кого положиться, коли он теперь один на свете? Где искать правду и опору?

– У нас сейчас одна задача, – сказала Галина, вглядываясь ему в лицо, – вернуть тебя быстрее всех во дворец, понимаешь? Если ты первым подпишешь документы, если совет и генералы успеют присягнуть тебе – завещание императрицы вступит в силу, а значит, ты будешь под защитой.

– Но как мне успеть? Жаба говорит, Борис на дороге к столице…

Вильгельм хмыкнул.

– Ты сам сегодня указал нам лазейку, помнишь?

Лазейку?..

– Подвал… – оторопело догадался Егор. – Тайные врата… – Посмотрев на Вильгельма, потом на Галину, он кивнул и совсем не по-царски вытер рукавом нос. – Вы и правда отправитесь туда? Со мной?

– Разумеется, – кивнул Вильгельм. – Это будет самой важной миссией союза «Нечистая сила».

Галина взяла его за руку.

– Я уже сделала расчеты, Жаба поможет взломать охранные заклинания. Остается одно затруднение: как туда добраться так, чтобы никто не заметил. Нас всех сейчас ищут: за мной посланы теткины големы, Жабу ждут русалки, тебя караулит конвой… Маруся подсказала бы, она знает все тайные ходы в лицее, но…

Именно в этот момент раздалось едва уловимое царапанье в окно. Обернувшись, Егор разглядел в темноте хрупкую фигурку и блестящие серые глаза.

– Кажется, у меня есть решение этого затруднения, – сказал он с гордой улыбкой и, подскочив к окну, осторожно открыл створку. – Прошу любить и жаловать нового члена союза «Нечистая сила» – Кантик!

Теперь настал черед друзей изумляться.

Галина оглядела Катерину строго, с пристрастием.

– В уставе говорится, что новые члены союза утверждаются с согласия остальных.

– Там также говорится, что в случае force majeure решение может быть единоличным, – парировал Егор. – Полагаю, предательство друзей, пусть и временное, как раз тот случай.

Предупреждая дальнейшие препирательства, Вильгельм шагнул между ними.

– Добро пожаловать в союз, Кантик, – сказал он и франтоватым жестом пожал Катерине руку. А достав из кармана шило, попросил ее фуражку и нацарапал под козырьком зубастый череп.

* * *

Потея под сюртуком несмотря на мороз, Егор пробирался вдоль балконов следом за Катериной. Вместе они осторожно обходили горящие огнями окна. Позади сдавленно дышал, ежась в одной батистовой рубашке, Вильгельм. Галина скользила по карнизам совершенно бесшумно.

Час был поздний, но в лицее никто не спал. Всюду гремели шаги, раздавались громкие голоса, на улице то и дело хрустели по подтаявшей грязи колеса и чавкали копыта. В подобном беспорядке некому было заметить три маленькие фигурки, так что путь вниз оказался безопасным. Спрыгнув на землю, они прошмыгнули в заднюю дверь кухни, скользнули мимо догорающих печей и брошенных впопыхах котлов и чанов, спустились по ступеням, ниже, ниже, в подвальную сырость, прокрались по ледяному коридору и наконец остановились.

Перед ними зиял непроглядной чернотой заговоренный вход, охраняющий подвал с потайными вратами.

Егор с трудом сглотнул. В животе заворочался склизкий червивый страх. Судя по лицам остальных, они сражались с похожим чувством.

Бездонный провал впереди густел, пульсировал и в целом выглядел положительно неприступным: ни намека на ручку или замочную скважину, да и на дверь в целом.

Стоило шагнуть ближе, как в горле гравийно заскреблось, а в глазах закипело. Егор схватился за шею, скрывая трепещущие жабры, и отступил.

– Соль! – воскликнул он через охриплость. – Там соль для охраны!

Вильгельм сунулся сам, проверяя, а когда обернулся, лицо его было серо.

– Ее слишком много, – сказал он, задыхаясь кашлем. – Нам не пробраться.

Одернув сюртук, Катерина решительно ступила вперед.

– Я пойду первой. А вы – готовьте воду.

Она сделала еще шаг и остановилась. Покачнулась, будто от порыва ветра.

Егор встал позади и положил руку на худенькое острое плечо, делясь с Катериной силой. Она коротко обернулась, посылая благодарный взгляд, и ступила дальше.

Вплотную приблизившись вслед за ней ко входу, Егор снова ощутил нарастающий зуд внутри тела: царапалось в носу, в горле, в груди, в животе и под сердцем – так, что хотелось выпрыгнуть из кожи. И все же через несколько шагов оказалось, что это еще полбеды: к дурноте примешался страх. Необъяснимый, беспричинный, но по-болотному удушающий и вязкий. Он обрушился бесконечным шпарящим потоком, требуя немедленно повернуться и удирать так, чтобы сверкали пятки.

Колени поддались, Егор покачнулся. Во рту стало сыро – кажется, он прокусил щеку. Но на плечи ему тотчас легли ладони – и поддержка согрела, придала уверенности. Получилось встать прямее. Густая болотная сила и холодящая каменная – вдвоем они удерживали на ногах, позволяя делиться дальше. Питаясь от них, он передавал заряды Катерине, которая подошла так близко, что смогла просунуть в темноту пальцы.

Сквозь царапающее соленое удушье Егор смотрел на ее бесстрашие. На то, как черный полог с готовностью съедает узенькую ладонь, худую руку, а потом и остальное. Как Катерина ныряет в неизвестность.

Егор все еще чувствовал ее плечо, грубость лицейской куртки, но не видел даже тени. Только ощутил, что Катерина склонилась, а потом снова распрямилась. И тут же попросила больше помощи. Еще, еще… Что-то истощало ее, вытягивало силу, будто присосавшись сотней пиявок. Егор отдавал все, что мог. Сердце громыхало, тело предупреждало: вот-вот останешься пустым. Но Егор не отпускал. Делился.

Наконец Катерина попятилась. Из темноты показалась черная коса, праздничная форма. Неужели невредима? Стоило ей обернуться – как все отшатнулись.

Скелет! От соленых паров кожа на лице ее ссохлась, исчезли губы и нос, а ладони и вовсе обуглились до костей.

– Воды, скорее! – скомандовала Галина.

Егор поднес кувшин к зубастому раскрытому рту. Катерина жадно сглотнула, клацнув челюстью, прильнула к горлышку, и на глазах тело ее принялось исцеляться.

– Мешки… – просипела она, когда смогла говорить. – Мешки соли. Там, у порога… Я завязала их, теперь и вы сможете… Торопитесь.

Егор обернулся на друзей. Все стояли изможденные, с перепуганными, посеревшими лицами. У Вильгельма носом шла кровь, у Галины по щекам текли слезы.

– Вы можете остаться, – сказал он мягко.

Вильгельм качнул головой.

– Нет уж, – решительно сказала Галина. – Вместе – значит, вместе.

Егор взял ее за руку. С другой стороны встали Вильгельм и Катерина.

– Тогда пора, – сказал он и сделал шаг вперед.

И немедленно ослеп, оглох и потерял всякую возможность вдохнуть. Темнота оказалась горячей, липкой. Егор будто упал в котел с киселем. С каждым шагом становилось все горячее – но не желанным живым теплом, а мучительным больным ознобом. На зубах заскрипело, ноздри забило солью. Страх вернулся. Навалился медведем, грозя опрокинуть, вдавить голову, смять шею… как же стало жутко… Егор постарался выправить плечи: никакой ужас не страшен, коли в ладони дружеская рука, стоит только сжать…

Раздался крик, левая ладонь дернулась – и опустела.

– Катерина!

Егор слепо дернулся туда, но в этот миг справа взвизгнули – и Галина тоже пропала. Теперь закричали со всех сторон, надрывно и предсмертно. Егор бросился вперед, вбок, заметался, растопырив руки. Он хватал темноту, кричал имена – все впустую.

Внезапно нестерпимо, до крика, загорелись ладони. Егор поднял руки к лицу и только теперь понял: виноваты Марусины перчатки. Словно пропитанные ядом, они жгли кожу. Прочь, скорее! Содрав их, Егор зажмурился от боли, споткнулся и упал. Замахал пылающими ладонями, а они тут же сами потянулись и прижались к чему-то прохладному, исцеляющему, наполняющему силой.

Только что это?

Егор открыл глаза и в неровной вспышке молнии увидел удивленное лицо Галины. Оно было высушено, обескровлено, красивые темные глаза остекленели.

Егор вскрикнул, в ужасе отпрянул. Это ведь он только что забрал у нее силу! Нет, нет, невозможно, он не хотел! Галечка, очнись!

Он попятился в темноте, затряс в судорогах руками – а ладони снова метнулись без его воли. Прильнули к новому – оно дало еще больше силы, и он уже понял, кто это, узнал тихий вдох и тонкую батистовую рубашку. Жаба!..

Егор зарычал, сражаясь с собственными руками, рывком отдирая ладони.

– Пожалуйста, пожалуйста!.. – заскулил он. Он попробовал сжать кулаки, спрятать руки – но они не слушалась. А значит, следующей будет… – Кантик… – шепнул он, а ладони уже мягко прижимались, впитывая чужие силы. Егор ощутил ее последний прохладный выдох на щеке, почувствовал, как в последний раз вздрогнуло ее тело.

Одеревеневшие пальцы разжались, Егор покачнулся и закричал. Закричал так громко, что темнота на мгновение зарябила, треснула – и в ней что-то звякнуло, могильно зашептало.

Гроб. На камне перед Егором стоял хрустальный гроб, и это он издавал негромкие тоскливые звуки. Внутри же совершенно безмолвно лежала… тетушка. Родная, добрая, милая… Когда ладони заломило, потянуло к ней, Егор со всей ясностью понял, что сейчас свершится.

– Не хочу! Не хочу! – заскулил он. – Пожалуйста…

Хотелось сжать кулаки, пряча большие пальцы, но руки не слушались – тянулись, тянулись…

Тогда он зажмурился изо всех сил.

И заплакал.

Глава 4
Не самая точная наука

– Но не прямо же в сарае, сударыня!

– А где еще, князь? Вам хотелось бы, чтобы увидели слуги?

Петр сдавленно выдохнул, глядя на вызывающе поднятую бровь с кисточкой. В компании внезапных гостей он провел не более получаса, а успел понять, что терпением ему придется запастись недюжинным.

Сарай, заброшенный еще во времена прадеда, не снесли по исключительной случайности. В детстве няньки строжайше запрещали им с Сашкой туда наведываться, опасаясь, что трухлявые балки обрушатся, погребая под собой барских наследников. Стоит ли говорить, что после подобных запретов тянуло туда оных наследников совершенно непреодолимо.

С тех пор фундамент сгнил, ветхие стены накренились, крыша в углу обвалилась, открывая дорогу снегу и ветру. Петр переступал по обледенелым доскам, выдыхал торопливыми белыми облачками и то и дело поднимал взгляд на потолок, устало скуливший под толщей снега. Масляная лампа в его руках выхватывала гроздья сосулек, мелькание мышиных хвостов, черноту неба в разломах досок. С балок то и дело сыпался деревянный сор.

Да неужели же он один здесь пекся о сохранении собственной жизни? Рядом огненно и нервно всхрапнул Делир – что ж, по крайней мере еще хоть кто-то не отринул здравого смысла.

– Я мог бы приказать запереть дверь в конюшню, – сказал Петр, стряхивая липкие снежинки с волос.

– Заклинание перехода крайне взбалмошно, – возразила Ягина, подводя свою гран-мама в угол и усаживая на старое перевернутое корыто, будто нарочно аккурат под угрожающе нависшую балку. – Это… скажем так, не самая точная наука. Может и взорваться – неизвестно, чего ожидать при подобном выплеске силы.

Силы? Древняя старуха, закутанная в шубу и толстую шаль, словно ребенок у чрезмерно заботливой няньки, никоим образом не выказывала наличия силы. Прикрыв веки и тихонько бормоча, она гладила вспрыгнувшего ей на колени кота, перебирала шерсть сухой костлявой рукой. Кожа на пальцах бумажно морщилась, щелкали костяшки. Петр искал в дряблом лице признаки былой красоты или мощи, но нашел только горбатый нос и выцветшую кисточку на изломе правой брови.

– И что же, Яга Францевна сможет открыть потусторонние врата?

– Я бы не назвала это вратами. – Ягина подняла лампу выше, очевидно, выбирая подходящее место. – Но, скажем так, заслонку открыть ей по силам.

Старуха при этих словах открыла глаза и оглядела сарай туманным сонным взглядом. Кажется, она не совсем понимала, где оказалась и что от нее требуется.

– И мы все протиснемся сквозь эту… заслонку? – спросил Петр, с сомнением косясь на Делира.

– Если не будем отвлекаться на ненужные вопросы, – Ягина черкнула на снежном полу круг носком ботинка.

– Глупости, все это глупости, – Сашка даже притопнула. Не в силах ждать, она похлопывала себя по бедру снятой перчаткой. – Константина вот-вот… – она не договорила, только фыркнула. Нервно дернулся под подбородком ремешок черного кивера с серебряным черепом под султаном. – А вы тут…

Мягко улыбнувшись, Ягина коротко взяла ее за руку.

– Будьте покойны, Саша, мы успеем.

Часть крыши с треском просела, вниз ухнула наледь, вздымая тучи белой колючей пыли. Неловко отпрыгнув, Ягина обернулась к бабке.

– Гран-мама? Гран-мама, ты слышишь? – сказала она громче, наклоняясь к ее левому уху, в котором на цепочке блестел небольшой слуховой рожок в виде ракушки.

Старуха выпростала руку из шерстяного кокона и захлопала усталыми глазами.

– Конечно, слышу, душа моя, – сказала она рассеянно. Голос у нее оказался неожиданно низкий, с сухим каменным хрустом. – Прикажи Марье подать кофий.

– Скоро, гран-мама. – Ягина потянула ее за руку. – Сначала надобно открыть заслонку.

– Заслонку? – повторила старуха.

– Заслонку. Нам пора домой.

– Домой?

Ягина заботливо склонилась.

– Мы с тобой говорили давеча, помнишь? Что приедем, возьмем живых, и ты поможешь нам вернуться? Что важно привезти их во дворец?

– Во дворец? – с беспокойством спросила Сашка. – Разве не разумнее будет отправиться прямиком в темницу? Спасти сначала Константина?

Ягина покачала головой.

– Если мы сможем пробудить императрицу, она освободит Коко.

– Вы уверены? – Сашка очевидно сомневалась. – Вы сами сказали, государыню умертвили его иглой. Сможет ли она поверить в его невиновность?

Ягина помолчала, будто обдумывая ее слова.

– По крайней мере, казни без расследования точно не будет. – Она раскрыла свой несессер – объемный, словно расшитый бисером чудовищный желудок – и принялась в нем копаться. – Вы и сами, думаю, подтвердите: мало кто может провести время в обществе Коко и не увериться в его сказочной и даже, пожалуй, саморазрушительной безобидности. – Она прервала поиски и взглянула на Сашку с некоторым сочувствием: – А поверьте, со времени свадьбы у ее величества было время.

Сашка отступила. Петр видел, как кровь лихорадочно прилила к ее щекам, а брови горестно вздернулись. Бедная, бедная. Память ее, похоже, сердобольно вычеркнула тот факт, что Константин предназначен императрице. И вот теперь, наконец, осознание этого пришло во всей тяжести, ударило по сердцу. Милый наивный друг. Сколько ей еще предстоит в жизни таких разочарований.

Петр подошел, обхватил Сашку за плечи.

– Помни, Сандра, наша миссия проста: попасть во дворец, пробудить императрицу – и довольно. Дальше пусть разбираются сами. Тебя дома ждет полк и служба под началом Александрова, твоя мечта, помнишь?

Сашка выслушала молча и кивнула. Но головы не поднимала, скрывая лицо козырьком кивера, не желая, чтобы он видел. Не зная, как еще помочь, Петр решил, что главное – покончить с этим как можно быстрее.

– Сколько времени займет наша… экспедиция? – обратился он к Ягине.

– Вы все узнаете в свое время.

Неясный ответ озадачил.

– Боюсь, Ягина Ивановна, я должен знать сейчас, – Петр добавил настойчивости в голос. – Мы с сестрой оба связаны долгом. Делами. Наша мать при смерти, дом в Москве сгорел, усадьба разграблена французами, крепостные мерзнут и голодают – недолго до бунта. Да и служба – меня, как и Сашу, в любой момент может вызвать Кутузов…

– Чем скорее мы доберемся до дворца, тем вернее, – отозвалась Ягина, хлопая пастью несессера. В руках у нее теперь блестела странная золоченая палка. – А там – если вы и есть тот самый живой, который требуется, то сможете пробудить ее величество без особых затруднений.

– «Если»? – очнулась от раздумий Сашка. – То есть вы не уверены, что Петро справится?

– Кроме живого тепла для пробуждения требуется еще несколько условий… впрочем, сейчас обсуждать это нет смысла, мы только тянем время – а оно и так на исходе. Все выяснится во дворце, а значит, первым делом нужно попасть туда, и как можно скорее.

Подойдя к старухе, она протянула золотую палку.

– Вот, гран-мама, мы готовы.

Яга Францевна взглянула на нее, как-то странно повернув голову книзу. Протянула руку – но вместо того, чтобы взяться за таинственный предмет, вдруг вцепилась ей в волосы.

– Слезы! – закричала она низко, с надрывом. Голос, сухой и трескучий, галечной волной прокатился от земли до потолочных балок. – Земля заплачет белыми слезами! Они до костей съедят ее щеки!

Ягина вскрикнула от неожиданности, дернулась, но хватка только окрепла. Лицо Яги Францевны потемнело, оскалилось. Из благожелательной старушки она превратилась в хищную, вселяющую ужас ведьму. Проснувшийся кот у нее на коленях зашипел и выгнул спину.

– Земля не прощает! – ревела она, выкручивая кулак и замахиваясь другой рукой, чтобы ударить. – Ее доспехи – сыновний пепел!..

– Ягина! – Сашка бросилась на помощь, Петр заторопился следом. Перехватив бабку за то место, где мог бы крепиться пояс, он потянул укутанное в шубу тело прочь, пока Сашка разжимала скрюченные пальцы.

– Рожок! – взмолилась Ягина, указывая на ракушку, выпавшую из старческого уха.

Когда Ягина оказалась свободной, Петр оттащил воющую, брыкающуюся старуху подальше. Повалил ее на мешок сена и, воткнув рожок обратно в ухо, едва увернулся от костлявой лапы. Сверкая глазами и скаля поразительно крепкие белые зубы, старуха замахнулась еще раз, дернулась было вперед, но тут же в изнеможении грузно осела. Затряслась. Глаза ее раскрылись и наполнились страхом, губы задрожали, она отпрянула и вскинула руки, заслоняясь от Петра, будто это он только что пытался вырвать ей клок волос или оставить без глаза.

– Ягинушка! – взвыла она со слезами в голосе. – Ягинушка!

– Я здесь, гран-мама! – Ягина кинулась к ней, прижала к себе, загораживая от Петра. – Отойдите, князь, вы ее пугаете!

«Кто кого пугает?» – подумал Петр, отступая и все еще чувствуя мурашки от «съеденных до костей щек» и «сыновнего пепла».

– Я здесь, гран-мама, голубушка моя, – зашептала Ягина, целуя старуху в макушку.

Та вздрогнула в ее объятии и тихонечко застонала.

– Прости меня, прости, Ягинушка…

– Ну-ну, с кем не бывает, – Ягина все гладила ее по седой голове, покачивала и похлопывала по спине, как ребенка. – Ничего и не было, все уже и забыли…

Петр оглянулся на Сашку – та стояла, замерев, и с тревогой смотрела на происходящее. Побелевшие пальцы ее скручивали подобранную перчатку то в одну сторону, то в другую.

Через несколько мгновений старуха, густо всхлипнув, затихла, а кот, успокоившись, снова улегся ей на колени. Ягина отступила. Откинув со лба клок взлохмаченных волос, она оглядела напряженные лица Петра и Сашки.

– Это случается, – сказала она, все еще несколько задыхаясь. – Прежде было редко, последнее время участилось. Говорит нелепицу, может, вспоминает… как помутнение… Ах, как же не вовремя! Теперь придется ждать, чтобы восстановила силу…

Сашка ступила к стене, напряженно глянула в просвет между ветхими досками.

– Сколько там до рассвета?..

– Обещаю вам, Саша, мы успеем…

– Где его держат?

– В Лиховском бастионе.

– Это далеко от дворца?

– Нет, не слишком, – простодушно начала было Ягина, но уловив ход ее мыслей, запротестовала. – Даже не думайте, Саша! Коко держат в одиночной камере, и доступ, кроме надзирателя, имеет только посыльный князя Грибоедова – и то по личному распоряжению. Прорываться туда можно разве что с боем – а мы так себе военная единица. Да и кроме того, вызволять Коко из тюрьмы сейчас совершенно бесполезно: пока он на расстоянии пятисот верст от иглы, стоит сломать ее – он погибнет, где бы ни был.

– Пятисот верст? – переспросил Петр, удивленный странной точностью.

– Один полет утки и один пробег зайца, – пояснила Ягина. – Ближе, чем это – и игла становится хрупкой. Вот отчего она должна храниться на Буяне.

Сашка бросила на нее настороженный взгляд.

– Не вы ли тогда создали для Марьи Моровны механизм, который позволял ей добраться туда и забрать иглу?

– Главнокомандующая поклялась за это освободить гран-мама.

– Я помню, она тогда нарушила свое обещание – и все же Яга Францевна сейчас свободна. Как это вышло?

– Это увлекательнейшая история, Саша, однажды я обязательно расскажу вам ее – в более подходящее время. Теперь же…

Ягина обернулась на гран-мама. Оказывается, пока они спорили, та встала со своего места, подошла к знаку, начерканному на снегу, и подняла оброненную золотистую палку. Петр только сейчас заметил, что та на конце загнута и больше всего походит на сверкающую кочергу.

Опустив голову, старуха неразборчиво что-то пробормотала и подняла в воздух свободную ладонь. У ног ее, подняв клокастую шерсть дыбом, зашипел Баюн.

– Теперь замрите, – шепотом скомандовала Ягина. – Да не дергайтесь, здесь вам не кадриль.

Сашка нервно хмыкнула.

– Эти самые слова вы сказали мне в нашу первую встречу.

Ягина глянула на нее через плечо.

– Вы едва не отплясывали там, перед самым дворцом Кощея.

– Вокруг меня принялись оживать павшие однополчане – тяжело было оставаться спокойной.

– Ш-ш-ш! – Ягина приложила палец к губам, и все замолкли.

Голос Яги Францевны тем временем окреп, поднялся, шуба распахнулась, рука вскинулась выше – и словно светящаяся змейка скользнула с ее пальцев, очерчивая в темноте яркий след, заворачиваясь и вырисовывая узоры. Вскоре в воздухе заискрилась призрачная полукруглая дверца. Мерцающая, эфемерная, словно газовая вуаль.

Делир позади всхрапнул, выдыхая пар, и забил копытом: кажется, он почуял близость потустороннего мира, и ему не терпелось вернуться.

– Приготовьтесь, – сказала Ягина. – Сейчас все начнется…

В подтверждение ее слов призрачная дверца озарилась изнутри ослепительной вспышкой.

Петр смотрел со все нарастающим волнением. Понимание, что они вот-вот снова переступят границу живого мира, принесло внезапный и острый страх за Сашку – в прошлый раз она чудом выжила и вернулась. Вот почему сейчас важно было сказать, предупредить. Увериться, что это путешествие обойдется без боли и уж точно без ее смерти! Он ухватил сестру за плечи и крепко сжал.

– Ну вот что, Сандра, – сказал он, глядя ей в глаза со всей серьезностью. – Пообещай мне, что на этот раз мы оба останемся живыми.

– Не торопитесь с обещанием, Саша, – вмешалась Ягина. – Выполнить его будет нелегким делом, раз уж вам обоим предстоит умереть сию минуту.

– Как! – Петр не поверил своим ушам.

Ягина посмотрела на него с легкой насмешкой.

– Вы что же, считали, вас так просто пустят в потусторонний мир, особенно теперь, когда ее величество не сможет оказать вам протекцию? Да вас сжуют за тепло, не успеете и перекреститься. Нет, князь, у вас одна возможность проскользнуть незамеченными: умереть. – Увидев его протест, она добавила: – Временно! Всего лишь временно. Вот, – она достала из несессера два небольших аптекарских бутылька с угольно-черным содержимым и вручила ему и Сашке. – Мертвая вода. Пейте – и пока не примете противоядие, сойдете у нас за своего.

– А потом? – с подозрением осведомился Петр. – Как мы возвратимся?

– Вода живая, – объяснила Ягина, извлекая на свет два бутылька со снадобьем молочно-белым. – Выпьете ее – и немедленно вернете свое тепло. Только уж дождитесь, пока не окажетесь рядом с государыней.

Петр поднес черное снадобье к лучу лунного света. Ну это уж слишком!

– Послушай, Сандра, нельзя так с головой в колодец, нужно все это основательно… – начал он, как вдруг охнул: Сашка уже отирала черные губы. В ужасе он кинулся к ней: – Сандра!

Покачнувшись, Сашка открыла рот, будто силясь вдохнуть, но в горле у нее заурчали и заквакали лягушки. Она стиснула ладонями свою шею, зашаталась. Глаза ее закатились, оставляя блестящие белки.

– Сандра! – Петр обхватил сестру руками. Голова ее упала ему на плечо, пребольно ударив козырьком кивера. – Сандра, Сандра, – только и шептал он, чувствуя, как в груди клокочет. – Что вы сделали с ней! Немедленно исправьте!

Под ухом у него раздался сиплый, словно доносящийся из могилы шепот:

– Остынь, Петро, живая я. То есть не живая, но…

Кашлянув, Сашка встрепенулась. Поднялась. Высвободилась из его рук и встала прямо.

Петр с ужасом смотрел на побелевшую кожу и залегшую вокруг глаз черноту. Волосы же будто даже чуть позеленели, а под челюстью по-рыбьи зарябило. До чего же страшно было видеть ее такой – снова будто после того удара картечью.

– Саша… – твердо начал он, но она прервала, сжав ледяною рукой его руку.

– Пожалуйста, – сказала она, – его нужно спасти, понимаешь?

Столько мольбы прозвучало в ее словах, столько заветной мучительной просьбы, что противиться было невозможно. Петр кивнул. И выпил.

И тотчас задохнулся! Горло изрезало изнутри стеклом, руки и ноги отнялись, он упал на колени. В голове воцарился чад, лоб ударился о твердое, ледяное. Все померкло. Где-то далеко звал чужой, гулкий голос, сверху надрывно скрипело. Умирать было очень, очень больно. Так, как он никогда не думал. Казалось – удар и все, мгновенная вспышка, а тут…

Ураган между ушей все неистовствовал, колотил в затылок, но вот сквозь шум пробились голоса.

– …выпили одно и то же, – кажется, это была Сашка. – Отчего ему настолько хуже? – Да, определенно Сашка.

– Живому умирать больнее, – отозвалась в ответ Ягина. – Тому же, в ком течет потусторонняя кровь…

– Тише!

– Разве вы ему не…

– Умоляю, Ягина!

Петр замычал, завозился на снегу, сплюнул горечью.

– Поднимайтесь, князь, поднимайтесь, – заторопила Ягина. – Наша заслонка вот-вот откроется.

Петр встал, шатаясь, подслеповато огляделся. Бормотание гран-мама стало громче, жутче, вокруг поднялся горячий ветер.

Протяжно заскрипели стены, затрещал потолок. Снег, труха, гнилое сено – все поднялось вверх, заметалось вокруг, закрошилось на зубах. Петр прикрылся рукой, защищая глаза от сора, и только почувствовал, как воздух стал колючим, клыкастым, начал прихватывать то за затылок, то за ребра. Порывы свирепого ветра били нещадно, норовили опрокинуть, повалить на землю. Пришлось податься вперед, чтобы противостоять стихии.

– Держись! – крикнули рядом. Это Сашка, вцепившись в поводья Делира, протягивала руку. Петр немедленно схватился.

С другой стороны в его рукав вцепилась Ягина.

– Заслонка, гран-мама, – крикнула она поверх оглушающего вихря, – заслонка!

Сарай озарился мощной огненной вспышкой – и в ней, в самом центре, высветилась огромная, даже великанская фигура. Яга Францевна, без шалей и шубы, осененная непроглядной тенью, по-орлиному простирала руки. С губ ее срывались фразы – на языке древнем, первобытном, незнакомом. Самое сильное слово прогремело – и тонкий полукруг в воздухе осветился изнутри красным. Этого старуха и ждала: примерившись золотой кочергой, она ловко поддела сбоку дверцу – и дернула, словно отворяя. Внутри ревел и стрелялся искрами огненный тоннель – и вел, кажется, прямиком в адское пекло.

– Горнило! – оторопев, крикнул Петр. – Сандра, это же горнило печки!

– Так и есть! – хохотнула рядом Сашка. В глазах ее, отражаясь, бешено плясало пламя.

Да как только она может смеяться! Петр хотел было попенять ей – как вдруг понял, что сам, вопреки всему, переживает тот же восхитительный, ребячий восторг: они возвращаются. Туда, где на каждом шагу караулит смерть, но так же поджидают и чудеса – и разве одно не справедливая плата за другое? Вспомнились полет на аэростате, бал в лесном дворце, безумный штосс с бесовской княжной, звенящая красота Малахитового озера с драгоценными лебедями… А еще, совсем уж тайно, вспомнились строгий взгляд бледно-голубых глаз, малиново-морозный запах и ледяные, но разжигающие внутреннее пламя ладони… Стоило увидеть в мыслях Иверию – несгибаемую, недоступную, но не чуждую милосердию – стоило представить ее сломленной, поверженной предательской рукой, как сомнения ушли, а сердце забилось спокойно. Все остальное подождет – дом, усадьба, приказы! – сейчас нет ничего важнее спасения императрицы.

Утвердившись в решении, Петр крепко сжал Сашкину руку. Она сжала в ответ. Открыла рот, чтобы подбодрить, но слова ее прервал ужасающий стон – а потом треск. Это поддалась крыша сарая.

– Скорее! – взвизгнула Ягина. В двух шагах от нее рухнула потолочная балка.

Первым в пылающую бездну скользнул Баюн. Словно мифический проводник в загробный мир, он прыгнул, неловко растягивая в воздухе старое кошачье тело, и скрылся из вида. Следом, выдернув уздечку из Сашкиных рук, махнул Делир. Сорвавшись с места, он радостно заржал, перескочил огненную границу, и пламя поглотило его, разве что подковы блеснули.

Подхватив несессер, Ягина бросилась следом.

– Гран-мама! – крикнула она, пригибаясь от осыпающейся крыши.

Петр схватил старуху под локти и помог ей забраться. Мгновение – и они исчезли. Сашка браво кинулась следом.

На мгновение обернувшись на хаос и обрушения в сарае, последнем свидетельстве живого мира, Петр кинул в гущу этого разрушения масляную лампу – гори оно все! будь что будет! – и прыгнул в горнило печки.

Зажмурившись и задохнувшись от жара, он запоздало подумал, что если бы старая ведьма хотела зажарить и съесть их, то сейчас было бы самое время.

Глава 5
Прощание с императрицей

Огонь бушевал и рвался – Петр чувствовал, будто его вместо бомбы забивали в ствол пушки-единорога. Будто шипели вокруг сотни фитилей, скрипели винты, а он с минуты на минуту ждал громогласного «пли!» – чтобы наконец взорваться, осыпаясь в воздухе свинцом и пеплом.

Уши заложило, но даже сквозь гул в голове он расслышал отчаянную Сашкину мольбу: «К Константину! Яга Францевна – отправьте меня в Лиховской бастион!»

– Сандра! – крикнул Петр, но голос не шел.

Выстрел случился, Петр ощутил, как падает, разрывной гранатой летит куда-то. Быстрее, быстрее, жарче, жарче… удар. Приземлиться получилось неровно, он упал на колено, отбил локоть, но тут же вскочил.

– Сандра! – позвал он снова хрипло, смаргивая красноту из глаз и слепо шаря руками в темноте. – Сандра!

– Можете не кричать, – раздался рядом спокойный голос, – она уже далеко, и вас сейчас не услышит.

Петр крутанулся, выхватывая знакомый силуэт Делира, глянул, как в воздухе с последними искрами потухает след огненной заслонки, и в негодовании обернулся на Ягину.

– Вы хотите сказать, она сейчас в этом вашем… Лиховском бастионе? Вместе с Ягой Францевной?

– И Баюном.

– Какого черта! – вскричал Петр. – Зачем она это сделала?!

Ягина посмотрела на него с вызовом:

– Почем мне знать, разве она моя сестра, а не ваша? Впрочем, судя по рассказам графа Лонжерона, потрясающее безрассудство – глубоко семейное свойство. Так что это вас лучше спросить, князь, отчего Александра Михайловна отправилась в тюрьму против всех моих уверений, да еще прихватив с собой почтенную даму и бедное престарелое животное!

Петр посмотрел на стоящую перед ним крошечную женщину – и отчего-то только сейчас осознал, что между ними больше общего, чем можно было представить: как и Петр в тот раз, когда у Москвы стоял француз, Ягина отправилась в чужой мир ради спасения своего, рискнула жизнью, чтоб привести помощь, и сейчас всем сердцем радела за успех первостепенного дела.

Почувствовав, как к щекам от этого осознания приливает кровь, Петр отвел взгляд.

– Как нам найти их? – спросил он ровнее.

– Пока не время, – сухо отозвалась Ягина. – В таком составе они справятся и без нашей помощи.

«То есть как это! – вскинулся было Петр. – Бросить Сашку в тюрьме, да еще в сопровождении сумасшедшей ведьмы? Нет, ее нужно вернуть, и немедленно!»

Но не успев сказать это, сам прикусил себе язык. Прежде он уже усомнился в сестре – и был за это наказан, едва не потеряв ее. Больше он этого не допустит. Не Сашка ли выбралась из Мертвого царства? Не она ли спаслась от соловьиной погони? Не она ли выжила в огне многоголового змея, в топях смертоносного болота и при атаке целого ожившего войска? Неужто не справится Александра Волконская с тюремной охраной, чтобы выпустить своего царевича на свободу? Главное – пусть бы вспомнила, что верная защита теперь на эфесе ее сабли. Ясно увидев перед взором белый шнурок и мягкую кисточку, Петр зажмурился. Ах, если бы только удалось передать ей!

«Сандра, дружище, темляк! – пронеслись в голове тяжелые, словно свинцовые мысли. – Темляк – я рассказывал, как он спасал от потусторонних, помнишь?»

«Темля-я-як…» – отдалось вдруг в затылке странное эхо. Неясное и нечеткое, размытое по краям. Будто не свои слова, а чужие.

Петр так и замер.

«Сандра? – подумал он так громко, как нашел силы. – Ты правда слышишь?»

«Слы-ы-ыши-и-ишь…» — стрельнуло между ушей – и теперь эхо и в самом деле будто отзывалось голосом Сашки.

Задохнувшись от радости, Петр попробовал снова потянуться мыслью к сестре, где бы она ни была, но требовательный шепот нарушил все сосредоточение.

– Князь! – его бесцеремонно встряхнули за плечо. – Что с вами? Князь, хотя бы вы оставайтесь со мной и при сознании. Одна я не справлюсь!

Петр провел по лицу ладонью, приходя в себя. Правда ли он дозвался до Сашки или приснилось? Никак невозможно было убедиться, но в сердце зажглась надежда: они выживут и встретятся. Главное – выполнить долг, пробудить Иверию, вернуть Потустороннюю Россию ей в руки, а остальное – не их с Сашкой забота. После скорого возвращения домой сие происшествие, как и весь мир русалок, кикимор и леших, останутся в прошлом. На мгновение при этой мысли всплыли странные слова Ягины о Сашке и ее потусторонней крови, но спокойнее было притвориться, что показалось. Так Петр и сделал.

– Не беспокойтесь, сударыня, – он твердо посмотрел Ягине в глаза. – Я в вашем распоряжении. Говорите, как нам попасть к ее величеству.

Выдохнув в облегчении, Ягина подхватила несессер.

– Прежде нам следует понять, где мы. – Она завертела головой, силясь рассмотреть окрестности в скудном свете фонаря. Больше всего это походило на задний двор конюшни или другой хозяйственной постройки: вокруг чернели хлопья старого сена, погребенные под слякотным налетом снега, под ногами блестели лужи. – Что ж, мы, кажется, и в самом деле недалеко от дворца, это удача.

Пройдя немного вперед, она указала на перила небольшой лестницы.

– Привяжите Делира здесь, в тени: конь с мертвой силой вызовет подозрения.

Делир дался не сразу. Попятился, угрожающе фыркая, но после уговоров и обещания в скором времени увидеться с хозяйкой позволил накинуть уздечку на деревянную балку.

– Верхнее тоже оставьте, оно вам не понадобится.

Петр послушно скинул редингот: холода он и в самом деле не чувствовал.

– Отчего здесь так тепло?

– Государыня не успела передать перед смертью свою силу наследнику, а значит, холод сейчас никому не подвластен. Чем дальше, тем будет становиться жарче, а это в свою очередь пошатнет и остальной потусторонний порядок.

– Разве Кощей этого не понимает?

Ягина вгляделась в горизонт, в поблескивающую редкими вспышками ночь, и жестом велела ему идти следом.

– Понимает прекрасно, – сказала она, понизив голос. – И наверняка уже послал Катерину перенять силу императрицы. Это сделало бы ее не только могущественной, но и наследницей трона первее всех, даже Егора.

– Значит, нам нужно добраться до государыни первыми.

– В том-то и дело.

Окинув взглядом наряд Петра – высокий воротник белой рубашки, фрак и брюки – она удовлетворенно кивнула.

– Хорошо, что вы в черном. Не совсем по этикету, но, будем надеяться, в темноте не заметят.

– «Не заметят»? – удивился Петр. – Мы не пойдем в открытую? Разве нам необходимо скрываться?

– Без предательства в самом ближнем кругу здесь не обошлось. Заговорщики подобрались к ее величеству без драки, не возбудив подозрения конвоя, а значит, имели полное ее доверие.

– Лонжерон? – вырвалось у Петра.

Ягина остановилась и посмотрела на него, как на внезапно выжившего из ума.

– Окститесь! Он вернее спаниеля.

– А значит, был допущен до ее величества без ограничений?..

Ягина ненадолго задумалась.

– Неважно, – отмахнулась она тут же, – все это сейчас неважно. Главное – отыскать государыню прежде засланцев Мертвого царства. Если им удалось подобраться так близко, чтобы вонзить заговоренную иглу, они могут все еще прятаться здесь и атакуют любого, кто попробует нарушить их планы.

Ступая со всей осторожностью по талым лужам, Петр следовал за ней вдоль стены и старался восстановить в голове дерзостный – и самое главное, удавшийся! – план Кощея.

– Как к ним попала игла Константина? – спросил он, споткнувшись об эту мысль, словно о порожек. – Вы сказали, ее у вас украли? Как это получилось?

– Это увлекательнейшая история… – начала Ягина.

– …которую вы обязательно расскажете в более подходящее время? – закончил за нее Петр, вспоминая, что уже слышал подобную отговорку.

Ягина окинула его убийственным взглядом.

– Думаю, разговоры пока лучше вообще оставить.

Выглянув за стену, туда, откуда исходил тревожный голубоватый свет, она замерла. В гробовой тишине то тут, то там раздавались гулкий перестук копыт и лошадиное фырканье. Мягко ступая, Петр приблизился и также высунулся из-за угла.

От увиденного по спине забегали ледяные пауки. Прямо перед ним раскинулась обширная площадь, на манер Дворцовой. Освещенная мертвенно-синими факелами, она смотрелась непроглядной поверхностью ночного моря. Сначала показалось, площадь пуста, но, присмотревшись, Петр разглядел отсветы серебряных эполетов и покачивание черных султанов. Волна за волной, от самых дворцовых ворот и докуда хватало взгляда, стояли полки, все в траурных грозовых мундирах. Сколько – Петр не мог даже прикинуть. Держались они совершенно неподвижно, не нарушая строя ни полушагом, разве что редкая лошадь переступала или едва слышно фыркала. Ближе всех к Петру стоял молодой знаменосец и держал в руке флагшток со спущенным стягом.

Свинцовая торжественность их ожидания, полная благородной и величественной скорби, тяжело легла на душу. Именно сейчас, при виде целой армии, беззвучно оплакивающей свою императрицу, Петр осознал масштабность свершившегося бедствия. Проникнутый состраданием, он опустил голову.

– Нам туда, – Ягина указала на распахнутые витые ворота, в которые то и дело въезжали парадные кареты. – Попытаемся присоединиться к толпе. Избегайте внимания Власа Валаамовича, он может узнать вас.

Что еще за Влас Валаамович? Петр поискал взглядом знакомые лица. Впереди полков, в окружении адъютантов, на гнедом английском першероне восседал крошка-лесовик с маршальской звездой. Ах, вот про кого речь. Петр вспомнил восхитительные военные анекдоты, а еще – пудовые ноги, отдавившие ему на балу все пальцы. Сейчас круглобокая фигура фельдмаршала Грибоедова была затянута в тугой мундир, через плечо тянулась широкая черная лента. Неуклюжий, тучный, словно карапуз на спине своей могучей лошади, он выглядел бы смехотворно, если бы лицо его, морщинистое, древнее, густо-усатое, не выражало такую глубокую, благородную печаль.

– Не встречайтесь ни с кем взглядом, ни с кем не говорите, – наставляла тем временем Ягина. – Помните, малейшая неосторожность будет пагубна для всего дела. – Прежде чем выйти на площадь, она накинула капюшон плаща. – Мне лучше идти инкогнито, – пояснила она, хоть Петр и не задал вопроса. – Меня не все здесь считают… м-м-м… преданной короне.

– Из-за Марьи Моровны? – уточнил Петр. На месте окружения императрицы он тоже не слишком-то доверял бы сейчас дочери кощеевской главнокомандующей – даже при общеизвестной их семейной неприязни.

– Есть и другие причины, – уклончиво ответила Ягина, и Петр решил, что спрашивать об этой увлекательнейшей истории сейчас снова неподходящее время.

Стараясь не попадаться под свет факелов, они прокрались мимо солдат – благо по сторонам здесь никто не смотрел. Несмотря на хромоту, Ягина шагала в своих ботфортах по слякоти уверенно и почти бесшумно – в отличие от Петра, чьи туфли оказались исключительно неподходящей обувью для снежных переходов: набрав ледяной каши, они хлюпали, скользили и немедленно растеряли респектабельный вид. Оставалось надеяться, что присматриваться всем будет недосуг.

Добравшись до последнего темного пятна, Ягина замерла. Вот подъехали, шелестя полозьями, очередные украшенные потусторонним гербом сани, лакей подскочил, отворяя дверцу, и с подножки спустились одна за другой три бледные дамы в сопровождении рогатого господина, все одетые в изысканные исчерна-синие одежды.

Ягина скользнула следом.

– Ведите себя, будто так и надо.

Петр незаметным движением стряхнул снег со штанин и теперь уже совсем твердо шагнул на мраморные ступени. Сделав уверенное выражение, он прошел мимо замерших по обе стороны от входа унтер-офицеров в белых с голубым мундирах. Лишних гостей никто не заметил, охрана даже не повернула головы, так и стояла, прижав штыки к левому боку.

– Обождите здесь и постарайтесь не привлекать внимания, – шепнула Ягина, когда они прошли по коридору и смешались с толпой. – Я должна кое-что проверить.

Ужом она скользнула сквозь ряды придворных, и вскоре темный капюшон ее затерялся среди траурных платьев и мундиров.

Петр огляделся. В большой бальной зале императорского дворца собрались, сохраняя скорбное молчание, благородные дамы и господа всех потусторонних видов. Были среди них и прошлые знакомые, коих имена он забыл со времен того знаменательного бала, и неизвестные лица – русалки, кикиморы, лешие, пара примелькавшихся вурдалаков. Петр словно наяву снова слышал звуки вальса, видел улыбающихся гостей, вдыхал ароматы пирожных и шампанского, а вот там на балконе – да, именно на том балконе в тот вечер стояла и сама Иверия. Петр поднял взгляд к балюстраде, вспоминая прямую гордую фигуру в мундирном платье, уверенный и повелительный взгляд, темные с проседью волосы и краснеющий на челюсти шрам.

Как же теперь все изменилось. Не слышалось ни музыки, ни тостов – тяжело шуршали подолы и нервно-коротко позвякивали шпоры. Пахло полынью и хвоей, а еще чем-то подгнивающим, гадким. Свет отовсюду лился могильно-синий, уродуя опечаленно-торжественные лица.

В центре выстроился личный императорский конвой – могучие волки в высоких мохнатых шапках. Внутри их круга, на постаменте, обитом полуночным бархатом, возвышался плотно задернутый балдахин из снежной парчи с серебряными позументами и сияющим лесным гербом.

Сердце Петра сжалось. При одной мысли, что там, за завесой, лежит пораженная предателями Иверия – благородная императрица, одержавшая победу над Кощеем, оказавшая помощь Живой России, освободившая от смерти их с Сашкой – кулаки сами собой сжимались. Скорее, скорее – пробудить ее, увидеть наяву, удостоиться улыбки, иметь честь поцеловать руку. Убедиться, что угроза Кощея отведена от Потусторонней России, как тень Наполеона теперь изгнана с просторов отечества. Петр многим пожертвует, лишь бы справедливость восторжествовала и здесь, а злодею воздалось по заслугам.

Узнать бы только, как именно императриц пробуждают от мертвого сна, что именно ему потребуется сделать…

– …арестовали прямо на празднике, вы слышали? – услышал он хриплый шепот неподалеку. – Говорят, так в бальном и отправили в бастион!

– Царевич – кто бы мог подумать! – обеспокоенно и скрипуче отозвались на это слева. – Казался таким благородным… да и империи, кажется, всегда был душевно предан…

– Ах, что вы, княжна, entre nous soit dit³, я всегда ждал подобного: яблоко от яблони… К тому же, говорят, якшался с живыми…

– С живыми? Ах, не понимаю я, граф, эту моду на сношения с живыми. При моей достопочтенной родительнице разговор был с ними простой и оканчивался непременно печкой – а уж привечать их на балу, оказывать содействие в битвах…

– Что и говорить, княжна, o tempora, o mores!..⁴

Незаметно обернувшись, Петр с опасением отметил мощные кабаньи бивни у говорившего лешего и сверкающие когти, торчащие из перчаток его престарелой собеседницы. Под воротником вдруг заледенело, пришло понимание: да ведь он тут один, посреди целого сборища потусторонних, а в кармане лишь жалкая солонка, которой хватит, если верить словам Лонжерона, разве на то, чтобы заставить их кашлять. И пусть тепла в нем нет, он здесь чужак – если его узнают, доказать свою полезность без протекции Иверии будет непросто.

Подумав так, Петр встрепенулся. Нет-нет, постойте, здесь должен быть и другой покровитель, тот, кого он почитает за друга. Егор! Добрый Егорушка, благородный цесаревич, сбежавший из дворца, чтобы спасать Сашку из лап Кощея. Как бы хотелось повидаться, обнять мальчишку – помочь справиться с внезапным горем, подарить надежду. Только где же он? Петр окинул взглядом зал, но так и не заметил светлой курчавой макушки. Как такое возможно? Отчего любимый племянник, обласканный как родной сын, не прощается с государыней? Отчего наследника не позвали в траурную залу?

Встревоженный, Петр снова и снова оглядывал гостей, как вдруг вычислил еще одну пропажу. Где фигура-каланча в увешанном медалями мундире и с вечной презрительной миной? Отчего «верный спаниель» не причитает рядом с гробом? Все это было подозрительно, и напитанные этим подозрением мысли еще настойчивее зашептали: гостеприимством этого дома лучше не злоупотреблять.

Где же Ягина?

Толпа заволновалась, и тишина, набухавшая все это время, словно пузырь, наконец лопнула: послышались шепотки и вздохи, а там воздух взорвался боем барабанов и тяжелым, пронизывающим трубным ревом. Траурная музыка потянулась откуда-то сверху, сея в душе надсадную тревогу, словно электрическое напряжение воздуха перед грозовым ударом.

Когда к постаменту двинулись трое оборотней из императорской охраны, гости медленно, словно внезапно оттаяв, зашевелились. Всей разномастной гущей они подались вперед, стремясь разглядеть все в деталях, напирая на заграждения конвоя несмотря на обнаженные клыки и грозные выражения на мохнатых мордах. Петр почувствовал движение вокруг и не мог не присоединиться, общий поток увлекал его против воли к возвышению. В торжественную музыку влились скрипки, нещадно терзая сердце. Сзади зарыдали.

От музыки, плача, плотных земляных запахов и хрипло-кабаньего, невыносимо-жаркого дыхания в затылок напряжение выросло до пика: язык высох, воротник промок от пота. Петр завертел головой: да где же Ягина? Совсем скоро балдахин распахнут, гроб явят для прощания, а он даже не знает, что делать!

Заметив похожий профиль у самой стены, в нескольких шагах от возвышения с балдахином, Петр стал было протискиваться туда, но сзади его дернули за рукав.

– Куда вы? – послышалось нетерпеливое шиканье.

Петр в удивлении обернулся на Ягину.

– Да вот же, – он кивнул в сторону виденной ранее фигуры, но сейчас там было пусто. Что за чертовщина?..

– Некогда, – оборвала Ягина. – Если мы сейчас не успеем, все пропало.

Потянув за собой Петра, она решительно толкнулась вперед, невзирая на оханье дам, шарахавшихся в попытке уберечь свои подолы и шлейфы. Сыпля извинениями, Петр поспешил следом.

– Так что от меня потребуется? – спросил он на ходу. – Как мне пробудить императрицу?

Ягина не отвечала, только подобно тягловой лошади таранила толпу. Вскоре возмущение в зале стало заметно.

Петр уже был в первых рядах, маневрируя так, чтобы обойти дугой молодого офицера из конвоя, когда его окликнули.

– Волконский? Петр Михайлович? Откуда вы?..

Это оказалась графиня Арахнеева, распорядительница прошлого бала. Раскрыв восемь пар глаз, она смотрела на него в полном изумлении.

– Тише, сударыня, умоляю вас, – начал Петр, но объясниться ему было не суждено. Его схватили сзади и заломили руку.

– Отпустите! – потребовала Ягина.

Петр вывернулся, успел увидеть волчий оскал и высокую шапку.

– Позвольте, я объясню! – сказал он с напором, но оборотень только злобно блеснул прозрачными глазами и вздыбил шерсть на морде.

– Отпустите сейчас же! – со злобным нетерпением выпалила Ягина. – Этот живой один в силах пробудить императрицу!

Оборотень метнул взгляд на Ягину, после снова посмотрел на Петра и наконец вопросительно поднял бровь на Арахнееву.

Та неуверенно взмахнула веером:

– На августовском балу этот живой и вправду был обласкан государыней… Возможно, стоит выслушать…

Пораздумав еще секунду, оборотень распустил злобные складки на морде и разжал хватку.

– Следуйте за мной, – приказал он, подкрепив свои слова движением штыка. Петру ничего не оставалось, как повиноваться.

Оборотень увел его прочь от толпы, в тень за балдахином. Там, следя за церемонией опытным цепким взглядом, стоял его начальник с генеральскими эполетами, огромный седой волк с оттянутой вниз губой, обнажавшей справа желтые клыки. Вместо шпаги у него на боку висел длинный наградной клинок в черных ножнах.

– Это еще кто? – спросил волк раздраженно, на мгновение отрываясь от наблюдения за толпой.

– Прикажите отпустить нас, генерал, – встряла подоспевшая Ягина. – Это дело государственной важности!

Не уделив ей внимания, оборотень посмотрел на своего офицера.

– Кто это? – повторил он сквозь зубы, теперь с откровенным раздражением.

Молодой волк толкнул Петра вперед.

– Вот, ваша светлость, утверждают… способен пробудить государыню…

Услышав это, генерал выпучился – впрочем, уже спустя мгновение самообладание его вернулось. Посверлив взглядом Петра, потом Ягину, он с недоверием отмахнулся. И тут же кинул быстрый взгляд на толпу, очевидно, чтобы убедиться, что оттуда происходящую сцену не видно и торжественный момент не нарушен.

– В темницу их, – рявкнул он, – там разберемся.

Молодой оборотень дрогнул, но не двинулся с места.

– Ваша светлость, – начал он неуверенно, – но ведь… пробудить…

Генерал нехорошо прищурился.

– Вы с ума сошли, Бочков? Подпустить их к государыне? Да ежели они предатели?!

– Но… графиня Арахнеева… Да я и сам помню его, – пролепетал офицер, снова подталкивая Петра в спину. – Это тот живой, с бала. Ее величество благоволила к нему, вы сами видели…

– Я, кажется, отдал вам приказ, – зарычал генерал, нависая над офицером.

– Но ваша светлость, – взмолился тот, – если есть возможность, что он пробудит государыню… хоть малая возможность…

Генерал замолчал, на мгновение прикрыл глаза. Музыка на балконе стихла, погружая залу в торжественную тишину.

– Вы правы, Бочков, – задумчиво сказал он, подняв взгляд к гербу на балдахине, белке с изумрудными орехами в окружении дубовых листьев. – Если есть хоть малая возможность…

Дальше все произошло так быстро, что Петр едва успел разглядеть. Генерал взметнул руку, опустил ее, и молодой офицер с жалобным всхлипом осел, хватаясь за проткнутое горло. Гулко загремел по полу выроненный штык, на паркет плеснуло красным. Ягина с визгом отпрыгнула, Петр тоже отшатнулся, но поздно: волчья хватка клещами сомкнулась на шее. Длинный наградной клинок кроваво блеснул в голубом свете, грозя опуститься так же смертоносно, как и мгновение назад.

– Предатель! – захрипел Петр.

Генерал не посчитал нужным ответить. Молча замахнулся, но ударить не успел: зал огласился потрясенным трехголосым волчьим воем.

Обернувшись, генерал застыл. Выпученными глазами он смотрел, как за распахнутым балдахином явился широкий мраморный постамент, украшенный золотыми вензелями.

На нем было пусто.

– Украли! – тонко взвизгнули в толпе. – Государыню украли!

Закричали теперь со всех сторон, толпа всколыхнулась и бросилась к постаменту, сминая преграды конвоя. Всем хотелось убедиться, лично засвидетельствовать пропажу.

Кто бы ни устроил сие представление, Петр был благодарен. Не теряя больше ни мгновения, он вырвался из рук оборотня, схватил застывшую Ягину и бросился прочь, в самую толпу. Движение вокруг постамента теперь было полнейшим хаосом – вокруг кричали, визжали и причитали. Все толкались, изрыгали проклятия, рвали подолы и наступали друг другу на ноги.

– Отступите! Отступите! – хрипела охрана, но тщетно.

Стараясь навести порядок, один из офицеров поднял в воздух ружье. Грохнул выстрел. Толпа дрогнула, отшатнулась и с новым напором устремилась к выходу из залы. Петру именно это было и нужно. Маневрируя среди платьев и фраков, не обращая внимания на тычки веерами и отдавленные пятки, он уже видел свободу. Крепко сжав руку Ягины, он ринулся к дверям, намереваясь проскользнуть в коридор одним из первых, как вдруг сзади, перекрывая визги и рев, раздалось громогласное:

– Чужак из живого мира! Не дайте ему уйти! Это предатель, он убил офицера!

Толпа загалдела, гости стали оборачиваться. Петр вжал голову в плечи, дернулся вперед, но в самых дверях, преграждая ему путь, возилась с платьем корпулентная дамская фигура. Обернувшись на него, дама вскрикнула и замерла, глядя многочисленными глазами.

– Графиня, – начал Петр умоляюще, выставляя вперед руки.

– Это он! – завизжала мадам Арахнеева, указывая веером. – Это он, ловите!

Не заботясь более об этикете, Петр схватил ее за плечи, крутанул, словно в туре вальса, и протиснулся мимо. А там – бросился прочь из зала.

Впрочем, «бросился» – громкое слово. Рассчитывая побег, он забыл, что его спутница не сможет сравниться с ним в прыткости. Выбравшись из залы весьма бодро, в коридоре Ягина начала хромать, а через несколько шагов и вовсе споткнулась. Петр едва успел подхватить ее под локоть.

– Вам больно? – спросил он, глядя в сторону парадного выхода, откуда, заслышав шум и стрельбу, теперь неслись, бряцая сапогами, офицеры охраны.

– Мы не должны им попасться, – прошипела Ягина. – Бежим!

– Но вам тяжело!

– Я справлюсь. – Сведя в напряжении брови, Ягина подхватила юбку. – Туда, быстрее!

По ее указанию Петр метнулся в левый коридор и едва увернулся от выстрела. Дернулся вправо – но там звенели шпоры. Куда податься? Все пути отрезаны! Петр в растерянности замер, но Ягина внезапно потянула его прямиком к стене.

– Сюда! – крикнула она, увлекая его под барельеф фавна, к небольшой нише, занавешенной бархатной драпировкой.

«Куда «сюда», – недоумевал Петр, – в стену?» Однако, когда он подбежал вплотную, оказалось, что за занавесом скрывается узкий, уходящий в темноту коридор. Петр вынужден был пригнуться, чтобы не протаранить притолоку лбом.

– Скорее, – поторопила Ягина, тяжело выдыхая, опираясь на его руку. Лоб ее блестел от пота, губы побелели. Ясно было: долго она так не сможет. Встретившись с ней взглядом, Петр увидел, что она знает это не хуже.

– Ягина Ивановна, – сказал он, – боюсь, мне придется совершить по отношению к вам непростительную дерзость.

– Петр Михайлович, – отозвалась Ягина, подхватывая подол, – я вас заранее прощаю.

Не тратя более время на политесы, Петр подхватил ее за талию и взвалил на плечо. Она только охнула – и крепко вцепилась ему в спину.

– Теперь бегите, князь, бегите!

Петр побежал. Потея под неожиданно увесистой ношей, путаясь в полутьме, пригибаясь, чтобы не отбить макушку, он спешил вперед. Ягина давала указания, и он поворачивал по тайному лабиринту то влево, то вправо.

Наконец коридор закончился, упираясь в стену. Направо вел еще один пролет, но когда Петр кинулся туда, Ягина замолотила ему по лопаткам, требуя остановиться и опустить ее на землю.

Встав напротив стенной панели, она принялась трогать украшавшие ее лепные узоры – нажимала то на одну завитушку, то на другую. Ничего не происходило.

– Ягина Ивановна, нам следует бежать, – сказал Петр нетерпеливо, оборачиваясь на подступающий вой и рыкающие приказы. – Они с минуту на минуту…

– Да чтоб тебя, открывайся! – крикнула в отчаянии Ягина и что есть силы ударила в стену ботфортом.

Кусок стены немедленно отъехал.

В проходе показалось знакомое до боли бледное, перекошенное от злости клыкастое лицо, от одного вида которого у Петра захолодило внутренности. А знак дуэли на запястье обожгло, будто он сунул руку в печку.

Глава 6
Вечное проклятие голода

– Граф! – Петр шагнул вперед, закрывая собой Ягину. Мгновения текли – и никто из них не двигался.

«Неужели предатель? – только и думал Петр. – Выдаст?»

Лонжерон кинул взгляд на него, затем – на коридор, из которого доносились крики и вой. Молниеносно схватил Петра за ворот и рванул на себя. Петр едва не кубарем ввалился в проход. Следом торопливо вошла Ягина. Лонжерон тут же навалился на часть стены, и та беззвучно скользнула на место. Щелкнул замок, запираясь. Стало тихо.

Затаив дыхание, Петр услышал, как с той стороны стучат сапоги. Ближе, ближе.

– Доставить мне живого! – раздался гневный голос генерала. – Немедленно запереть все выходы из дворца!

Шаги и волчье фырканье усилились, покружили в тупике, гулко отдались в небольшом коридоре, а потом стремительно удалились и стихли.

Петр обтер пот со лба и уперся лопатками в стену, унимая содрогания в груди. Несколько мгновений прошло, прежде чем он смог прийти в себя и оглядеться.

Стоило поднять взгляд, как дыхание снова сбилось, на этот раз от восхищения: с полотна ровно напротив на него смотрела императрица. Поясной портрет был не парадным, а, скорее, камерным, Иверия сидела слегка утомленною, словно после бала, в мягком бархатном кресле. Впервые Петр видел ее не в мундирном платье. Голые мраморные плечи купались в облаке голубоватого газа, вышитого серебристыми снежными волнами, рука с тонкими, почти прозрачными пальцами инеем лежала на темном дереве подлокотника. Прическа казалась небрежной: темные волосы с прожилками седины крепились в ослабленный узел, а одному крученому локону и вовсе было позволено скользнуть вдоль ключицы. Ни короны, ни диадемы не украшало ей головы, одна хрупкая веточка ландыша крепилась к волосам у виска. Все это – естественность позы, воздушность платья, пышность подушек – смягчало образ, и только глаза… глаза не давали забыться: художник рисовал не просто красивую женщину – он рисовал потустороннюю императрицу. Льдисто-голубые, холодные, эти глаза со всей строгостью встречали входящего и с порога вопрошали: достоин? Петр на мгновение замер, убеждая себя и Иверию в утвердительности ответа, и только тогда позволил себе оглядеться.

Кажется, они попали в некое подобие тайного будуара. Отделившись наконец от стены, Петр принялся с удивлением рассматривать обтянутые холодно-голубым бархатом стены, вольтеровские кресла, расшитые валики на оттоманке, кровать в нише, этажерки с книгами, множество секретеров и шкафчиков. В углу, за кадками с жасмином, притаились даже белоснежные клавикорды. Единственное окно в дальней части помещения было открыто, мягко колыхались расшитые бисером штофные гардины.

– Где мы? – спросил он.

Ему никто не ответил. Лонжерон, едва удостоив его взглядом, вернулся к столу, где поверх бумаг, книг и прочего беспорядка лежал небольшой деревянный сундучок. Петр узнал его: тот самый ящик, с которым Лонжерон путешествовал в поисках Егора. Внутри, он помнил, лежали дуэльные пистолеты, из которых им рано или поздно предстоит стреляться.

– Мы сейчас были в траурной зале, граф, – обратилась Ягина к Лонжерону, и в голосе ее послышался вызов. – Представьте, тела государыни там не оказалось. Что вам об этом известно?

– Вас это не касается, сударыня, – отрезал Лонжерон. Становилось очевидно, что ему не до вопросов: что-то другое полностью занимало его мысли. Глухо бормоча проклятия, он метался по комнате и открывал шкафчики, ящички, шкатулки, перерывал подушки, сдирал покрывала – приводил в хаос все, что попадалось под руку.

Глядя ему в спину, Петр испытывал знакомую уже неприязнь, и все же со времени их первого совместного путешествия к этому чувству успело примешаться и другое. Вспоминая свое прошлое поведение в компании графа, он не мог не признать, что кое в чем ошибался.

Пожалуй, можно было и умолчать об этом осознании, но Петр привык смотреть оплошностям в лицо, а не заметать их под рогожку. Вот почему он, против негодования самолюбия, сделал шаг навстречу.

– Граф, послушайте, – сказал он, прочистив горло. – Я бы хотел… – он снова кашлянул, слова давались нелегко. – Я вынужден признать, что в нашу последнюю встречу вел себя не самым… хм… осмотрительным образом… Порой мое поведение было несколько безрассудным, а это, в свою очередь, создавало затруднения вам… – Да что же это, по полночи, бывало, крутил в этом вкусе фразы, а сейчас вдруг смешался. Глупость. Он набрал в грудь воздуха и закончил на одном дыхании, бросаясь со всей мочи в атаку: – Принимая все сказанное во внимание, я хотел бы испросить у вас прощения.

Выпалив это, он сложил руки за спину и выпрямился, готовясь с одинаковым стоицизмом принять как снисхождение Лонжерона, так и его насмешки – вплоть до злорадства! – однако граф и тут удивил. В ответ он не сказал ничего, не прервал поиски и даже не обернулся. Полно, да услышал ли он?

– Граф? – окликнул Петр. – Граф, ответьте!

Не поводя и ухом в его сторону, Лонжерон продолжал кипеть лихорадочной деятельностью: вот он заглянул в вазу у стены, открыл секретер, сдвинул вбок картину. Наконец, придя в полное раздражение, он надавил на нос бюсту сурового рогатого лешего, и из макушки выпрыгнул ящичек. Пустой. С гневным рыком Лонжерон ударом кулака задвинул его обратно.

Ягина, пристально наблюдавшая за сценой, с шумом втянула воздух.

– Да он же голодный, – прошептала она.

– Что? – опешил Петр.

– Голодный! Он ищет, что бы выпить. На крайний случай – кого бы выпить, – уточнила она с нажимом.

Петр вгляделся и только сейчас заметил, как налились красным глаза Лонжерона, как мертвенно впали щеки, как вздыбились над клыками губы.

– Но мертвая вода, – возразил он. – Я же теперь мертвый.

– Кровь-то в вас осталась! Вы ему сейчас вкуснее петербургского зефира.

Услышав их шепот, Лонжерон обернулся.

– Не беспокойтесь, Волконский, – бросил он надменным тоном. – Вами я побрезгую.

– Неправда, – сказала Ягина. – Скоро ваш голод возьмет верх. Вы уже теперь не можете втянуть клыки, да и ногти…

Лонжерон постоял, касаясь языком клыков, проверяя верность ее слов, глянул на заострившиеся ногти – и отвернулся. Кинулся к оттоманке, проверять стоявший у изголовья кофейный столик.

– Разве вы не носите с собой фляжку? – с беспокойством спросил Петр. Оставаться один на один запертым с оголодавшим кровососом отчаянно не хотелось.

– Все произошло слишком быстро, мне некогда было об этом думать, за мной неотступно следует цепешский шпион, – отрывисто пояснил Лонжерон, не вдаваясь, впрочем, в подробности о том, что именно заставило его так торопиться. – Охранные заклинания забрали всю силу, а то, что было при мне, я уже выпил. Попробовал найти в своих запасах, но кто-то все опустошил – предатели, вокруг сплошные предатели! – он рыкнул, откинул в бешенстве подушку. Та отлетела к стене и ударилась в портрет Иверии, заставляя его покоситься. Лонжерон немедля бросился туда и с бережностью поправил раму. Когтистые пальцы его дрожали. – Предатели… – проговорил он, глядя в нарисованные ледяные глаза. – Вы знаете, что среди заговорщиков начальник императорского конвоя? – он повернулся к Ягине, ища в ней сочувствия.

Ягина кивнула.

– Полагаю, это из-за лиса.

– Елисея? – отозвался Петр. Стоило вспомнить судьбу несчастного капитана, как сердце его сжалось. – При чем тут он?

– По оборотневому закону ему следовало привести новообращенную девицу на суд артели, – объяснила Ягина. – Вместо этого он скрыл оборотницу здесь, и государыня позволила, что в конце концов привело к его смерти.

Лонжерон с силой потер виски.

– Я давно слышал, что в артели зрели революционные кружки, но что они смогут втянуть в это графа Ульварова… что он войдет в сговор с Мертвым царством… что пустит во дворец приспешников Кощея…

В голосе его звучала искренняя горечь, открытая кровоточащая рана.

– Вот почему вы решили выкрасть государыню, – с пониманием кивнула Ягина. – Как и я, вы боялись, что ее беспомощностью воспользуются предатели, и скрыли в безопасном месте. Где она сейчас, граф?

Лонжерон посмотрел на нее, несколько раз нервно сглатывая, – и ничего не ответил. Переведя дыхание и взъерошив волосы, он возобновил поиски.

– Государыня всегда держала пару моих бутылок в своем тайном кабинете, они должны быть где-то тут…

– Позвольте, я помогу вам, – предложила Ягина, шагнув ближе.

– Отойдите, Ягина, отойдите! – Лонжерон отшатнулся. – От вас слишком пахнет живой кровью.

Живая кровь? В Ягине? Петр хотел спросить, но вряд ли сейчас это было уместно.

Лонжерон тем временем подошел к изящному эбеновому секретеру в мавританском стиле. Тот стоял, отражая свечное пламя в черном, отполированном до зеркального блеска корпусе, в снежно-мраморных узорах, в изгибах тонких балетных ножек. Даже на беглый взгляд такой полуночный красавец не мог не хранить секретов.

Лонжерон, кажется, думал так же.

– Должно быть, – бормотал он, ощупывая лаковые стенки. – Где-то в этом секретере было тайное отделение… – Открыв откидную столешницу, он принялся дергать ручки и костяные розетки, нажимать на гербовую белку, простукивать крышку.

– Позвольте, я помогу вам, граф, – настойчиво повторила Ягина.

– Как же… как же мне открыть… что-то здесь должно быть…

– Граф! Позвольте мне помочь вам!

– Да чем же? – вспылил Лонжерон. Руки его все сильнее тряслись, а хищные черные когти удлинились.

Ягина и бровью не повела на его выпад.

– Эта вещица была сконструирована по моему проекту, я знаю, как открывается потайной ящик.

Мгновение Лонжерон смотрел на нее, тяжело дыша, а затем отступил.

Ягина подошла к секретеру, взялась за хрустальную ручку-луковку на среднем ящике, повернула направо и потянула. Ручка вынулась полностью, оказавшись на деле деревянной тростью, размером около двух пядей. Повернув острым концом, Ягина вставила ее в углубление под гербом на крышке, и внутри секретера что-то глухо щелкнуло. Сбоку открылась панель, за которой оказался еще один ящик.

Панель внутри застрекотала и поднялась на поверхность, являя содержимое, от которого невозможно было оторвать взгляда: три сверкающие шкатулки, заполненные, словно снегом, кружащей белой взвесью. Первая шкатулка изображала на крышке нежную и словно бы живую ветку ландыша, вторая – изумрудную лягушку, третья же украшалась раскрывшей зубастый рот серебристой щукой.

– Что это? – спросил Петр, завороженный морозными узорами, порхающими внутри открывшихся сокровищ.

– Это… хм… государственная тайна, – объяснила Ягина. – Шкатулки чрезвычайно хрупки, имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?

– Они также были сконструированы по вашему проекту? – Петр спросил это в шутку, но увидев серьезное лицо Ягины, прикусил язык. Шутить на эту тему было, по всей видимости, бесполезно: любой механизм в Потусторонней России мог оказаться ее проектом.

Прежде чем он успел извиниться, его прервал мучительный стон. Лонжерон схватился за горло, захрапел, покачнулся. Тяжело дыша, он уперся рукой в крышку секретера.

– Cette faim… – глухо пробормотал он, – сette éternelle malédiction de faim…⁵

– Граф? – осторожно окликнула Ягина. – Умоляю вас, держитесь. Лучше расскажите, где нам найти государыню. Не сомневайтесь, наш единственный помысел – спасти ее и остановить Кощея.

Лонжерон схватился за ворот мундира, дернул, разрывая ткань у горла.

– Не верю, – бормотал он, болезненно тряся головой, – больше никому не верю…

– Да ведь я не случайно привела князя, – не сдавалась Ягина. – Именно он может пробудить императрицу!

Эти слова сделали что-то с Лонжероном. Он резко распрямился, кулаки его сжались.

– Пробудить?! – огрызнулся он, оборачиваясь. – Да будто я позволю этому грязному, взбалмошному живому приблизиться к государыне…

– Граф! – возмутился Петр, не намереваясь терпеть оскорбления, и осекся.

Лонжерон вдруг изменился: измученное лицо его стало уверенно-хищным, и он мягко, по-охотничьи сделал шаг навстречу.

Петр отступил к стене. Со всей яркостью вспомнилась хижина кровожадной ведьмы в лесу у Медных гор и обезумевший от голода, потерявший человеческий облик Лонжерон. Даже посаженный на цепь и не представляющий опасности он был страшен, сейчас же…

– Граф, – начал Петр, выставив предупреждающе руку. – Постойте…

Лонжерон вряд ли расслышал. Глаза его, и так алые, вспыхнули поистине адским светом, а уже в следующую секунду он стоял напротив, железно стискивая ворот Петровой рубашки. Сила в нем чувствовалась чудовищная – так же могло бы ощущаться объятие разъяренного медведя.

Было ли на всем свете хоть что-то, способное в эту минуту остановить оголодавшего кровопийцу, жертва которого стояла перед самым носом, под самой пастью? Лихорадочно соображая, Петр метнулся глазами по комнате и вдруг понял: было.

– Неужели вы хотите убить меня так бесславно, граф? – Он поднял запястье с горящим на коже знаком и кивнул в сторону стола, где лежал чемоданчик с пистолетами. – Разве не вы связали меня дуэлью? Не вы ли говорили, что рано или поздно нам придется стреляться? Неужели вы променяете это на то, чтобы просто… набить желудок?

Налитые кровью глаза Лонжерона расширились. Еще мгновение он продолжал голодно щериться, а потом лицо его исказилось. Отшатнувшись, словно от пощечины, он отдернул руки, по-звериному фыркнул. А в следующий миг – перемахнул через подоконник, оставляя позади и перевернутую вверх дном комнату, и ошеломленного Петра, и ящик с дуэльными пистолетами.

Вглядываясь в сомкнувшуюся за ним темноту, Петр длинно выдохнул. И только теперь увидел, как Ягина ставит на место гипсовый бюст рогатого лешего, которым, очевидно, уже замахивалась для удара. На лице ее застыло выражение ледяной решимости – даже веснушки побледнели.

– Это произвело бы нужный эффект? – уточнил Петр, указывая на орудие атаки.

Ягина повела плечом.

– Одно из двух: либо привело бы ненадолго в чувство, либо разъярило бы еще сильнее. Укрощение изголодавшего вурдалака – не самая точная наука.

Ну и темперамент! Петр хмыкнул. Прежде этакая флибустьерская манера казалась ему скандальной, сейчас же невозможно было представить лучшего компаньона и проводника в потустороннем мире.

– Благодарю вас, Ягина Ивановна, – сказал Петр с чувством. – Теперь я понимаю, отчего Сашка восторгалась вами – вы… вы находчивы и бесстрашны. Вы ведь рисковали не меньше моего. В вас и в самом деле течет живая кровь?

Ягина, кажется, удивилась искренности его тона.

– Все женщины в нашей семье наполовину живые, – сказала она несколько теплее.

– Это значит, ваш отец…

– Он мне неизвестен. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, гран-мама говорила, что из его черепа получился премилый абажур, по сей день освещающий будуар матери, но правда это или шутка – мне так и неизвестно. – Улыбнувшись сухой, невеселой улыбкой, она подхватила несессер и прижала его к груди. – Ну вот что, князь. Наш уговор с вами был попасть во дворец и пробудить императрицу. Но кто же мог предсказать, что все так усложнится? У меня нет выбора, кроме как отправляться на поиски государыни, что же до вас… я не хочу держать вас пленником неосторожно данного слова. Путешествовать в Потусторонней России для вас сейчас слишком опасно, пойдемте, я найду способ вернуть вас и Сашу домой…

– Ягина Ивановна, ни слова более, умоляю, сжальтесь надо мной! – прервал ее Петр. – Вы, кажется, считаете меня не просто черствым человеком, так еще и трусом – и это выше моих сил! Прошу, дайте мне исправить сие неблагоприятное впечатление. – Он выпрямился, заправил за ворот сбившийся от хватки Лонжерона платок. – Присоединиться к вашим поискам – мой долг перед вами, перед вашей государыней, перед всей Потусторонней Россией, и я не отступлюсь.

Ягина посмотрела на него и протянула руку – по-английски, для пожатия.

– Значит, я все же не ошиблась в вас. В таком случае отправляемся в путь вместе. – Мягко сжав его ладонь, она добавила с надеждой: – Я думаю, что знаю, где граф мог спрятать государыню. Доступа к вратам в дворцовом пруду у нас нет, но мы сможем добраться на Делире.

Воодушевление ее передалось и Петру.

– Тогда не будем терять времени.

Он решительно шагнул к выходу из комнаты – и в этот момент тайная дверь взорвалась, разбрызгивая щепки ему в лицо. В ушах густо зазвенело, в глазах запылали искры. Его отбросило, ударило затылком о что-то деревянное.

– Ягина Ив…на! – крикнул он и закашлялся от плотного горячего дыма.

С усилием поднявшись на колени, он слепо зашарил по столешнице. Где же… где же этот чертов ящик с пистолетами… Он должен быть рядом с бюстом рогатого лешего… Вот, кажется, что-то нащупал. Оно? Нет… что это? Гладкое, холодное, покрытое выпуклыми узорами… Петр отдернул руку, вспомнив предостережение Ягины: «Шкатулки чрезвычайно хрупки и имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?» – но поздно. Хрустальная крышечка от его прикосновения дрогнула, щелкнула, звонко откинулась…

Все вокруг залило снежно-белым, а спину пробило морозом, словно он с размаху угодил в сугроб. Звуки борьбы, волчье рявканье, горечь пороха – все исчезло. Петр то ли летел, то ли падал. Он взбрыкнул, дернул руками, стараясь удержать равновесие, но колени подогнулись. Ветер хищно взвыл в лицо и сбил с ног, со всего размаха опрокидывая во что-то мертвое, сырое.

– Ягина! – крикнул Петр, захлебываясь, погружаясь в ледяное молоко все безвозвратнее. – Ягина!

Ему никто не ответил.

Глава 7
Лиховской бастион

Все тюрьмы похожи, хоть в кощеевых казематах, хоть в бастионе императрицы: стылость, пыльная темень, крысиный писк и запах усталых, немытых, потерявших всяческую надежду тел – одинаковый, что у живых, что у потусторонних.

Когда огонь вокруг утих, Александра открыла глаза и некоторое время вглядывалась в темноту. Куда это они угодили? Крошечная комната с каменным полом, железной кроватью и полукруглым оконцем под самым потолком не могла быть ничем иным, как тюремной камерой. На мгновение в груди вспыхнула надежда: а если Константин именно здесь? Неужели будет так просто?

Но нет, комната, разумеется, оказалась пустой. Пожалуй, оно и к лучшему: у дверей самого важного узника наверняка стояла охрана. Здесь же, кажется, снаружи было пусто. По крайней мере, никто не ломился, не вопил: «Стража!», а значит, можно в спокойствии оглядеться.

Постойте, в спокойствии ли?!

Похолодев, Александра подскочила, обернулась к оконцу и только тогда облегченно выдохнула. Темнота была глубокой, лунной, без намека на рассвет. Значит, успела. Значит, у Константина есть время.

Уверившись в его безопасности, Александра смогла наконец прислушаться к себе, а точнее, к тому, что не давало покоя с первого глотка мертвой воды, ведь с той самой минуты под воротником доломана нещадно скреблось и чесалось, словно от комариных укусов. Только виноваты здесь были не кровососы, а то, о чем Александра предпочла забыть в момент возвращения домой, а сейчас вот пришлось вспомнить. Живот от этого воспоминания прихватило холодом. Сняв перчатку, она ослабила ворот и погладила кончиками пальцев шею – так и есть, там, под челюстью, ярко проступили жабры – тонкие и мягкие, словно кисейные оборки. «Временно, это временно, – сказала она себе. – Ерунда. Стоит вернуться – все сгладится до едва заметных шрамов, как и прежде». Убедив себя подобными мыслями, она сдвинула ремешок кивера, чтобы не тер больное, и пригладила под ним кожу. Одернула мундир, поправила пояс с саблей.

Рядом закряхтели, зашаркали, и Александра обернулась. Яга Францевна, растрепанная, сгорбленная, хваталась за шаль и тяжело, с присвистом, дышала. Похоже, заслонка основательно ее опустошила.

– Как вы, уважаемая? – Александра подошла и заботливо взяла ее руку. Тонкая, чуть влажная, она напоминала куриную лапку, только что вынутую из супа.

Яна Францевна не ответила, но глаза ее под полуприкрытыми веками затлели мутно-черным.

– Зверь! – простонала она, тыча костлявым пальцем высоко на стену.

Сердце едва не выпрыгнуло из груди.

– Зверь?! – Александра затравленно обернулась. И тут же стальные пальцы ухватили за ухо, вывернули так, что слезы брызнули из глаз.

– Зверь белой сме-е-ерти! Словно дитя, сосущее мать, он сосет мировую боль, могущество его крепнет… Очи его – пыль рассеянных душ, зубы его – застывшее время-а-а…

– Да отпусти ты! – взвыла Александра. Нащупав слуховой рожок, болтающийся на цепочке, она сунула его на место, вырвалась и отскочила подальше. – Ведьма!

В ответ на это рядом зашипели. Баюн, усевшись напротив, раздраженно бил хвостом по полу и смотрел с мрачным укором.

– Ну прости, – Александра потерла горящее ухо. – В сердцах.

Под каблук ей что-то подвернулось, едва не опрокинув навзничь. Оказалось – та самая кочерга, умеющая открывать заслонки между мирами. Рассудив, что подобное не может не пригодиться, Александра сунула железку за пояс.

Пока она переводила дух, Яга Францевна затихла, а потом вдруг затряслась.

– Ягинушка-а-а, – заскулила она, жамкая птичьими пальцами края шали. В лице ее появилась прежняя детская беспомощность – кажется, можно было приблизиться без страха за уши.

– Вы бы присели, уважаемая, – Александра осторожно направила ее к кровати. – Вот сюда, на матрас извольте. Вам удобно? – Увидев испуг в выцветших глазах, она поспешила заверить: – Мы совсем скоро свидимся с Ягиной, обещаю.

– Вы, сударь, знакомы с Ягинушкой?

– Мы с ней друзья.

– Друзья, – закивала Яга Францевна, теплея. Подняв голову, она недоуменно оглядела каменные стены. – Где же это мы?

Как объяснить ей, чтобы не напугать сильнее?

– Мы пришли за царевичем Константином, – сказала Александра мягко.

– Коко? Неужели? – Лицо Яги Францевны немедленно просветлело, морщины в уголках глаз подсобрались в улыбке. – Мой милый Коко… Он, сударь, такой чудесный мальчик! – Белые звериные зубы ее показались из-под истончившейся губы. – Знаете, какой он?

Переживая за каждую потраченную минуту, Александра все же не смогла отказать в разговоре – старушке явно не терпелось поделиться. Да и по правде, от одного имени Константина внутри все взволновалось, требуя остаться.

– Какой он?

Яга Францевна потерла пальцы.

– А вот слушайте. На именинном бале – им с Бориской по десять, кажется, было? – да-да, Грибоедов еще только стал лесным фельдмаршалом, а Нежитская пала от лихого заклинания… или это было годом позже?.. впрочем, неважно – так вот, на том именинном бале Коко позвал меня танцевать. Я ему: «Что же ты, душа моя, найди себе получше пару – сколько здесь девочек, одна другой краше, и Дина из бесовских, и Танюша из Медной горы». А он мне: «Вы для меня, гран-мама, краше всех!» – Схлопнув ладони у груди, Яга Францевна хрустко, по-старчески рассмеялась. – Краше всех, верите! Это я-то краше? – От улыбки поредевшие брови ее поднялись, а крючковатый нос еще сильнее навис над губами. – Бориска над ним, конечно, измывался – а ему как с гуся вода, ни на кого, кроме меня, не смотрит. Так и протанцевал со мной, со старухой, весь вечер, – она снова выдохнула смехом. А потом опустила руки, сложила одну в другую, согревая. – «Краше всех», верите?.. и ведь смотрит так, что веришь…

Чувствуя неясную стесненность в груди, Александра поднялась.

Баюн, дождавшись, чтобы хозяйка успокоилась, запрыгнул ей на колени. Прижал уши, когда иссохшая ладонь пригладила слежавшийся мех на макушке.

– Так что там Коко? – Яга Францевна подняла рассеянный взгляд. – Он здесь?

– Здесь, – подтвердила Александра. – Я скоро приведу его, Яга Францевна, и вы убедитесь своими глазами.

– Вот и хорошо, вот и ладно. А вы пока, сударь, прикажите Марьке принести мой кофий…

Лучше было согласиться.

– Обязательно прикажу, – сказала Александра. – Обождите здесь, Яга Францевна, отдохните.

Она успокоилась, лишь уверившись, что и Яга Францевна, и кот в безопасности, и тогда направилась к двери. Остановилась у дубовой створки, прислушалась. Снаружи царила мертвая тишина – ни шагов, ни приказов, ни перестуков. Но стоило ей двинуться к выходу, как в ушах захрипело. Резануло так, что голова загудела, а колени подкосились. Объятая страхом, Александра выхватила саблю и закружилась на месте. Что это? Что за чудовищный призрак? И где он прячется, ничего же не видно!..

Внезапно в этом безумном зверином реве она, к своему удивлению, различила знакомый голос. «Санд…ра!.. Санд-р-р-ра!..» – выло гулкое эхо.

Петро?! В душе поднялся вихрь.

«Петро! Петро, это ты?» – попробовала отозваться Александра, зажмурившись. Направляя мысли ответно, она изо всех сил прислушивалась, пока в сбивчивом, исступленном бормотании не разобрала еще одно слово. «Темляк!.. Темля-я-як!..» – повторял тот, кто нахально и без спроса проник в ее уши.

Темляк? Александра глянула на эфес сабли. Белый витой шнур с кисточкой болтался там, напоминая о сражениях, в которых оружие верно крепилось им к запястью, об отце, подарившем его в далеком детстве, а еще о рассказах Петра – о том, как приметный гусарский знак, снятый на память о погибшей сестре, спас его и от бесовской княжны, и от безумной колодезной ведьмы, и от самой потусторонней императрицы. Всякий, кто пытался навредить, отступал, обжигаясь о таинственную защиту. Откуда в ней подобная сила? Кто вложил ее и с каким намерением? Александра не могла знать. Она знала одно: лишняя помощь в тюремном бастионе ей не помешает.

«Темляк! – восторженно подумала она как могла громче, и сняв петлю с эфеса, обмотала ее вокруг запястья. – Темляк! Я слышу, Петро! Я помню!» Стоило ей сказать это, как в голове все стихло, наступил штиль после оглушающего девятого вала.

Что ж, теперь, с темляком в руке и далекой, но все же ощутимой поддержкой брата бояться и вовсе нечего. Решительно шагнув к двери, Александра налегла на тяжелую дубовую створку: вряд ли пустые камеры запирались. Так и есть. Дверь бесшумно отворилась.

Коротко обернувшись и убедившись, что Яга Францевна успокоилась и задремала, Александра выступила в коридор. Здесь было так же тихо и темно, разве что вдали, в самом конце, теплился кружок масляной лампы. Вдоль стены виднелись другие двери, все запертые железными навесными замками. Поначалу Александра испугалась не найти среди стольких камер нужную, но увидев в дверях квадратные щитки, открывавшиеся для передачи еды, успокоилась: через них-то она и отыщет Константина.

Константин! Внутри все радостно вздрогнуло, губы сами выдохнули имя.

Константин…

Сны, приходившие к Александре длинными ночами, пока заживала рана, часто являли его – то холодного, как при первой встрече в подземелье, то с теплой улыбкой, как в доме смотрителя, то полного чувства – как на болотном балу, когда он клялся ей в дружбе, умолял стать ему братом и обещал взять с собой в потустороннюю столицу. Среди всех этих памятных картин он лишь однажды приснился ей другой – растерянный и ошеломленный, раздавленный открывшейся правдой о природе Александры – но она сразу проснулась, а потом всю ночь ворочалась, сгорая от жаркого, постыдного чувства предательства и обмана.

Теперь же от одной мысли, что она вот-вот увидит его – не во сне, а наяву – увидит блестящие глаза и искреннюю короткую улыбку, почувствует на себе добрый подслеповатый взгляд… сердце трепыхалось, не унимаясь ни от мертвой воды, ни даже от гнетущей мрачности казематов.

Не в силах более держаться, Александра заторопилась по коридору – благо пол, устланный протоптанным ковром, скрадывал стук гусарских каблуков, а темнота скрывала мелькание серебряных шнуров и эполет.

Добравшись до ближайшей двери, она осторожно сдвинула крючок деревянного щитка на оконце и заглянула внутрь. Там ли Константин? В тусклом свете единственной лампы не показалось ни единого движения, в тишине не раздалось ни звука.

– Ваше высочество? – тихонько позвала она. – Константин, вы здесь?

В камере заскреблись где-то снизу, кажется, под самой дверью.

– Помогите… – шепнул кто-то еле слышно.

У Александры стиснулось сердце.

– Константин! – шепнула она чуть громче. – Константин, это вы? Это я, Саша!

Отчего же никого не видно? Надеясь разглядеть говорившего, Александра отворила щиток сильнее и, приподнявшись на цыпочки, сунулась внутрь самым носом.

Сухо щелкнули кости, железно звякнули цепи, и из темноты ей навстречу что-то стрельнуло. Воздух немедленно застопорился в горле. Костлявая рука сжала шею и дернула с такой силой, что лоб ударился в дубовую дверь и тело обмякло. Мышцы ниже плеч будто обрубили.

Запахло знакомой кощеевской гнилью – а ведь Александра, вернувшись, так долго старалась вымыть ее из волос, вычистить из кожи, вымести из кошмаров – сейчас же все мгновенно вернулось. Сквозь искры под веками она видела горящие глаза и проеденные мокрицами щеки. Нужно было немедленно достать саблю, обрубить вражескую конечность, но ослабевшие пальцы даже не могли сжать эфес. Александра лишь потянулась к чужой руке. Зачем – она и сама не знала, ослабить такие клещи бы не получилось. И все же она потянулась – и стоило коснуться куска рваной плоти, как хватка разжалась. Тот, в камере, клацнул челюстью и гулко, мешком с костями, повалился на пол. Сжался и заскулил тонко, несчастной побитой собакой.

Александра торопливо захлопнула щиток на оконце, отпрянула к стене и только тогда хрипло, сквозь боль вдохнула. Обтерла мокрые щеки, а потом с благодарностью посмотрела на обернутый вокруг запястья темляк. Прижала веревку к губам. Вот же, и вправду защита, словно намеренно придуманная для такой блажной хозяйки. Спасибо, Петро, что напомнил – иначе приключение твоей безрассудной сестры закончилось бы, так и не успев как следует начаться.

И все же, с темляком или нет, надо быть осторожнее. Забыла, где оказалась? Потусторонний мир – не клеверовая лужайка, вспомни мертвую армию Марьи Моровны, вспомни злобных русалок царевича Бориса, вспомни соловьев, огненную реку, многоглавого змея!

Поправив темляк, Александра отправилась дальше по коридору. На этот раз она приотворяла окошки со всей осторожностью, молча вглядывалась в тусклые внутренности тюремных комнат и, убедившись, что Константина там нет, двигалась дальше.

Камеры были заняты через одну – и кого там только не нашлось! И скелеты, и ожившие мертвецы, и существа совсем неясной природы. За одной дверью оказался огромный крестьянский мужик, покрытый волосами почти до звериности. Он лежал на кровати, спиной к дверям, и сначала Александра приняла его за медведя, только спустя мгновение разглядев черные от грязи, но вполне человеческие ступни, по-детски подвернутые одна под другую. За следующей вышагивал весьма благородного вида усатый господин с военной выправкой, и несмотря на бесформенную тюремную робу, казалось, он скорее осматривает на параде армию, нежели мечется от стены к стене в крошечной тюремной каморке. За дверью дальше содержалось и вовсе странное существо, щетинистое и многоногое; крупная кабанья морда его намертво закрывалась железными прутьями, на которых висел замок, а с оттопыренных губ то и дело срывались густые черные капли. Передернувшись, Александра поторопилась к другому оконцу – и увидела женщину потрясающей красоты. Она сидела на стуле и что-то печально напевала. Пальцы ее беспрестанно шевелились, а из-под них блестела ниточка кудели. Ниже и ниже бежала нитка, пока не падала на пол, на ворох такой же пышной пряжи. Приглядевшись, Александра поняла, что прядет она не нитку, а собственные волосы.

С трудом оторвавшись, Александра прикрыла оконце и двинулась дальше. А заглянув за следующую дверь, и думать забыла о красавице. Потому что там, в следующей камере, сидела девочка. Худющая, болезненная, с костлявыми плечиками, она нахохлилась воробушком на кровати и смотрела в пол, совсем занавесив лицо темными немытыми волосами. Да за что же кроху такую!

Захотелось утешить несчастную, помочь, приголубить. Александра сунула нос в окошко, открыла рот, чтобы окликнуть – и вдруг замерла. Ее плеча настойчиво коснулись.

Душа ушла в пятки, Александра стремительно крутанулась.

Огромный надзиратель возвышался над ней, словно часовая башня. На плечах у него темнел зеленый мундир, голову прикрывала широкая фуражка, а ноги были вдеты во флисовые тапочки. Потустороннюю сущность выдавали удивительно синие, мерцающие в темноте глаза и снежная растительность, торчащая над губой, вокруг ушей и в особенности густо – на подбородке.

– Кто таков? – спросил он гортанно.

– Корнет Быстров! – отчеканила Александра, вытягиваясь во фрунт. – По личному распоряжению… – как же там Ягина говорила?.. – фельдмаршала Грибоедова.

Она ожидала чего угодно – что надзиратель немедленно раскусит ее нехитрый обман и заключит под стражу, а то и придушит, как недавний скелет, а если и поверит, то возмутится и велит убираться подобру-поздорову. Чего она никак не ожидала, так это усталого, досадливого выражения, какое частенько увидишь на лице солдата, отстоявшего караул и получившего известие о том, что положенной смены ему не будет.

– Опять? – зевнул он. – Уж скоро казнь, а все не оставите в покое? Сколько можно водой мучить? Ну идем, что ли, Быстров… – Он отправился дальше по коридору. – Быстров? – переспросил он, вдруг задумавшись, и глянул на нее из-под инеистых бровей. – Ты что же, не девица?

Под хмурым, но в целом не гневным взглядом, Александра стушевалась.

– Зачем сразу девица, – сказала она, чувствуя, как краска заливает щеки. – Просто… безус…

– Безус, значит, – хмыкнул надзиратель. – Ну не обессудь, у меня, видишь ли, дочка в гусарах, не старше тебя, флейтщица при полке, вот я и…

Они прошли еще немного. Надзиратель снова искоса глянул.

– А ты чего ж штабной? Неужто бумажки перекладывать жаждешь больше славы? Моя Настенька с детства о подвигах мечтала, молодым это, знаешь ли, пристало. А в тебе вон и пружина в шаге, и искра в глазах – променяешь на медальки?

Щеки зажглись сильнее, Александра опустила взгляд.

– Служба есть служба, сударь, – сказала она с обидой – сама того не желая.

– И то правда… – Проходя мимо стола, надзиратель подхватил лампу. – Ну, давай, что ли, Быстров, – присовокупил он и неопределенно взмахнул рукой.

Александра запаниковала. На что он указывал – на штык у стены? на бочку с водой? на приемный стол с табуретом и раскрытой папкой?

– Только имей в виду, – сказал надзиратель, вынимая из ящика стола тяжелый пистолет и засовывая его за пояс. – Пить он все равно не будет. Ваши уж что только не пробовали – и долгом стращали, и на благородство давили, и едой подкупали. Не пьет, хоть тресни. Как ни хочется фельдмаршалу показательной казни, а придется расправляться со скелетом.

Сердце Александры сжалось. Неужели Константин сдался? Сидит там, в заключении, и ждет расправы? Одинокий, безвинный, отчаявшийся? Нет, нет, это несправедливо, следует немедля освободить его, показать, что у него остались друзья, что нельзя терять надежду!

Заметив ее волнение, надзиратель истолковал его по-своему.

– Что ж ты, Быстров, – спросил он со вздохом, – впервые?

– Впервые, – охрипшим голосом подтвердила Александра.

– Ничего, привыкнешь. Научишься не раздумывать, кто виноват, а кто нет; раз отправили в клетку – значит, заслужил, наверху лучше знают…

Он подошел к столу, туда, где рядом с дымящейся чашкой чая лежала раскрытая папка. Приглядевшись, Александра вдруг узнала и голубую обложку, и угловатый почерк, и заголовок, на котором было открыто: «Слепое повиновение древней силе может быть основано только на страхе, опыт всех потусторонних народов доказывает – самодержавие и единовластие губительно и для правителей, и для обществ…»

Она подняла взгляд на надзирателя.

– Вы что же, думаете, царевич невиновен? – с надеждой шепнула она.

Надзиратель насупился, глянул искоса на голубую папку и резко захлопнул ее.

– Думать мне не положено, господин адъютант. И тебе не советую. – Махнув теперь в сторону бочки, он буркнул: – Ну так что, Быстров, мне за тебя спину рвать?

Александра поняла, что от нее требуется. Подхватив у стола ведро, она погрузила его в бочку, наполнила до краев и выпрямилась.

– Ведите, господин надзиратель.

Надзиратель прошагал дальше, в темноту коридора, до самой последней двери. Остановившись напротив, он открыл деревянный щиток и глянул в оконце.

– Запомни, Быстров, – обернувшись, он окинул Александру тяжелым взглядом. – Внутри вести себя тихо, близко не подходить, рта не раскрывать. Стоит ему разозлиться, тронуть тебя хоть мизинцем – и ты в пепел, знаешь?

Стискивая скользкую ручку тяжеленного ведра, Александра решительно кивнула.

– До чего ж ты на Настеньку мою похож, – пробормотал надзиратель с усмешкой. – Разве что черноглаз…

Толстый ключ беззвучно повернулся, дверь отворилась. Выдернув пистолет из-за пояса, надзиратель шагнул внутрь и остановился. Кивнул: мол, давай.

Александра зашла следом.

Она уже представляла, что увидит, и все же едва сдержала жалостливый стон. Бедный, бедный Константин! Он и в самом деле был истощен – щеки ввалились, руки исхудали. Прикованный к стене кандалами, обездвиженный и ослепленный повязкой, он смотрелся истерзанным Прометеем, наказанным за благородство. Он был бос, но в штанах и изорванной батистовой рубашке – кажется, его схватили прямо на балу. И все же тяжелее худобы или ссадин было видеть то, что он, потеряв всякую надежду, смиренно повесил голову. Даже не вздрогнул при шагах, не вскинулся на вошедших.

Как же подать ему знак? Как известить, что он не один, что помощь уже здесь и скоро он будет свободен?

Александра оглянулась на надзирателя – тот стоял, направляя пистолет Константину в голову. Увидев ее замешательство, он дернул подбородком: «Действуй», но когда она попробовала шагнуть ближе, остановил и указал глазами на пол: «Отсюда».

Александра подняла ведро и, размахнувшись, выплеснула содержимое в сторону Константина. Он на мгновение дернулся, качнул головой, но тут же снова безвольно повис на железных кольцах. Позволил воде струиться по волосам и лицу, не пытаясь поймать ни капли.

Надзиратель пожал плечами, мол, говорил же, и кивнул в сторону двери. А Александра все стояла, сжимая ручку ведра, и не находила сил бросить Константина в таком виде. Нельзя, невозможно уйти и не намекнуть, что она рядом! Но ведь ей запретили говорить, а у него на глазах повязка. Помочь тут мог только счастливый случай.

Счастливый случай оказался крошечным и мохнатым, он с пронзительным писком сорвался с решетчатого окошка и отважно метнулся в лицо. Тугие крылья хлопнули так внезапно, что неподобающий визг вырвался сам, без спроса. Александра отшатнулась. Грохнул выстрел.

Душа ушла в пятки – неужели убит?! Александра судорожно оглядела Константина, после вскинула взгляд под потолок, где в самую решетку снова вжался крошечный мохнатый комочек. Кажется, оба были невредимы.

– Проклятье, промазал, – чертыхнулся надзиратель. И обернулся к Александре: – Щенок, мыши испугался.

– Летучей, – пояснила она в свое оправдание. – Я их, знаете ли, с детства…

– А ну пшел! – надзиратель вскинул пистолет, теряя терпение. – Вон! Вон отсюда!

Он зря торопился. Стоило Александре заговорить, как цепи звякнули. Ослепленный пленник встрепенулся, вскинул голову. Невидящим взглядом он уставился точно туда, где она стояла. А потом осторожно слизнул капли воды с иссушенных губ.

– Вон, вон! – опасливо оглядываясь, повторял надзиратель, выталкивая Александру наружу.

Обернулся он, только когда дверь закрылась и ключ провернулся в замке. Подняв повыше лампу, он вгляделся в Александру – и в лице его выразилось сомнение.

– Иди-ка ты подобру-поздорову, Быстров, – сказал он, вырывая у нее пустое ведро. – Доложи фельдмаршалу, что цареубийца к казни готов и что охраняем мы его исправно.

Судя по напряженному тону, доверие его и в самом деле было на исходе. Так что, отдав честь и звякнув шпорами, Александра заторопилась к выходу.

Мысли суматошно, сумбурно крутились. Что ж, она теперь знает камеру Константина, и он услышал ее голос, дело за малым: придумать, как вызволить его. Но что бы такое придумать, чтоб не навредить усатому надзирателю? Отчего-то не хотелось пускать в ход темляк – и не только потому, что ледяной страж был выше на две головы и вдвое шире. Отеческий взгляд и дочка, флейтщица Настенька, никак не давали покоя.

Рассуждая сама с собой, Александра шла все дальше по коридору. Поначалу свет лампы следовал за ней неотступно, но вот наконец замер. Переметнулся в сторону, ближе к приемному столу. Кажется, надзиратель убедился, что подозрительный гость отправился восвояси, и вернулся к своим делам. Теперь нужно лишь незаметно скользнуть в камеру с Ягой Францевной и спланировать дерзкий побег из Лиховского бастиона.

Александра бесшумно повернулась к нужной двери, как вдруг та отворилась сама.

– Марька, негодница, да принесешь ты или нет мой кофий? – раздался треснувший голос Яги Францевны. А там в коридор выплыла и вся грузная старушечья фигура в слоях шали.

– Эт-то еще что?! – оторопело крикнул надзиратель. Вскочив с места, он бросился навстречу, попутно вынимая из ножен саблю. – Охрана!

Не зная, что сделать, Александра кинулась навстречу, преградила ему путь.

– Господин надзиратель, отпустите! – крикнула она, выставляя вперед руки. – Умоляю!

– Да ты предатель, Быстров? – зарычал надзиратель, надвигаясь. – Так я и знал, что что-то тут нечисто. Вот, значит, как, хочешь выпустить на свободу убийцу?

– Царевич невиновен! – взмолилась Александра, отступая на шаг. – Если его казнят, это будет высшая несправедливость. Вы читали его записи, вы видели, он не мог замышлять плохого, да и кому – государыне! Он бы никогда…

– Начальник конвоя сам видел, как он вонзал иглу ей в сердце!

– Ложь! Клевета! Вы знаете, что это неправда! Послушайте, господин надзиратель, позвольте мне спасти его. Сделаем вид, что его отбили – свяжем вас, ну… сделаем пару ссадин… вам поверят!

Она все говорила, а пальцы в это время сжимались вокруг темляка. Как ни противно совести было мучить надзирателя, спасти Константина казалось важнее.

Надзиратель на это вскинул саблю.

– Мне приказ дан! – рявкнул он, и снежные усы его задрожали. – Хочешь, чтобы я мундиру изменил?

– Тот, кто отдал такой приказ, и есть изменник! Хочет уничтожить союзников государыни, избавиться от тех, кто ей верен. Умилостивитесь! Отпустите нас, отпустите!

Надзиратель шагнул ближе, встал вплотную.

– Отойди, Быстров, – сказал он сквозь зубы, глядя ей в глаза, стискивая саблю, дергая усом вправо и влево.

Александра вскинула темляк, чтобы ударить, и сейчас же рука ее опала, не слушаясь, а колени подогнулись. Темляк безвольно шмякнулся на пол. Александра отступила, ожидая удара саблей, но клинок не сверкнул и боль не пришла: надзиратель так же, как и она, замер, опустив руки, и вдруг… зевнул. И сейчас же Александра поняла, что и сама с трудом сдерживает челюсти. Не в силах сдвинуться с места, она моргала, покачиваясь и едва удерживаясь за стену, и с удивлением слушала странные баюкающие звуки – не что иное, как кошачье мяуканье. Снова и снова, пение становилось громче и раскатистее, заполняло коридор, набухая, словно тесто, утяжеляя веки, оседая медом на ресницах. Противиться было невозможно. Мир вокруг размылся, вместо надзирателя и его сабли перед глазами поплыли пятна. Александра зажмурилась – и мягко опустилась на пол. И сейчас же на нее сверху, словно клавикорды, упало жесткое, громоздкое тело. Сначала показалось, мертвое. Но нет. Оно вдруг залихватски захрапело.

Мяуканье оборвалось, и сон мгновенно выветрился, в голове просветлело. Отвернувшись от ледяного сопения и колючих усов, Александра стала обшаривать зеленый мундир, пока не нащупала связку ключей. Наконец-то. Теперь ничто не встанет между ней и Константином.

Высвободившись из-под тяжести, она вскочила, бросила на ходу благодарности Яге Францевне и Баюну за волшебное спасение и устремилась к заветной камере. Опомнившись, бегом вернулась к столу, схватила голубую папку и, сунув ее за пазуху, кинулась обратно. У самой двери она вновь обозвала себя растяпой и метнулась к посту надзирателя. На этот раз она подхватила ведро и окунула в бочку. Вода забулькала, набираясь, – долго! как же мучительно долго! – Александра едва дождалась. Сердце горело.

Стараясь теперь идти ровно, но все одно расплескивая от волнения воду, она добралась до нужной двери. Повернула ключ в замке и навалилась на створку.

– Саша! – услышала она, стоило ей шагнуть внутрь.

– Константин!

Бухнув ведро на пол у самых его ног, Александра зачерпнула воды и подставила руки, но Константин замотал головой.

– Снимите, – сказал он хрипло. – Снимите, я хочу видеть вас.

Узел на затылке оказался путаным, крепким, пришлось повозиться. Но вот наконец повязка спала, и Константин затряс головой, болезненно щурясь. Глаза его слезились, веки казались воспаленными, ресницы слиплись. И все же когда он поднял взгляд, лицо его озарилось таким внутренним светом, что Александра едва не расплакалась.

– Пейте, пейте, – она снова поднесла ладони к его рту. – Вам нужно набраться сил для побега.

– Для побега… – ошеломленно проговорил Константин, будто впервые осознав, что означает присутствие Александры. Еще раз взглянув ей в глаза, он приник губами к воде. Выпил одну порцию, другую, и щеки его, все еще впалые, порозовели.

Александра торопливо обтерла мокрые ладони.

– Постойте, я освобожу вас.

Пришлось перебрать всю связку, пока небольшой ключ с крестовой бородкой не разомкнул оковы. Константин зашатался, ненадолго теряя равновесие. Удерживаясь за стену, он сделал пару шагов, разминаясь, будто вспоминая, каково это, использовать собственные ноги, и обернулся.

– Саша… – начал он, но от избытка чувств так и не смог отыскать слова и только проговорил снова: – Саша…

– Сначала пейте, – сказала Александра, придвигая ведро. – Никаких разговоров прежде, чем вы восстановите силу.

Послушно кивнув, Константин опустился на колени. Приняв из ее рук воду, он принялся жадно пить. Блестящие капли сбегали, увлажняя рубашку, и на глазах тело его излечивалось, наполнялось силой: исчезали отметины от оков, разглаживались ссадины, крепли руки. В порванном воротнике стало видно, как на шее, под посветлевшей молодой кожей, снова бьется бойкая голубая жилка. Александра все смотрела, не в силах оторваться, на эти изменения, и взгляд ее, истомленный разлукой, жадно впитывал памятные черты: зеленые с серым глаза, отросшие темные волосы, длинные худые пальцы. В жизни ее было немало расставаний, но отчего-то именно с Константином и тоска вдали, и радость встречи ощущались острее. Разглядывая милый образ, чтобы точнее вспоминать, когда они неизбежно распрощаются снова, она замечала новые и новые штрихи – они сами требовали ее внимания. «Посмотри на меня!» – уговаривал намокший черный локон у самого уха. «Полюбуйся на меня!» – упрашивала задумчивая морщинка над правой бровью. «Запомни нас!» – велели, выглядывая из прорванного батиста звезды-родинки на белой ключице. И Александра послушно смотрела, любовалась, запоминала – до тех пор, пока тонкие пальцы, удерживающие ведро, не приказали: «Коснись нас!»

Устрашившись этой непозволительной, заставшей врасплох мысли, Александра поспешно отвела взгляд.

Выпив все до последней капли, Константин отставил ведро, обтер остатками кружевной манжеты губы и посмотрел на нее. Глаза его блестели.

– Я все еще не могу поверить, что вы здесь. – Он улыбнулся, не сдержавшись, взял ее руку – но тут же отдернул пальцы. В лице его отразился ужас. – Вы холодны! – воскликнул он, глядя на ее перчатку. – Неужели…

– Это мертвая вода, – заверила его Александра. – Ягина дала мне выпить, чтобы сойти здесь за своего и не вызвать подозрений.

– Ягина… Ну конечно, конечно, мне следовало догадаться, – пробормотал он, все не спуская с Александры взгляда. Вновь взяв ее руку, крепко сжал ладонями, будто удостоверяясь, что она не исчезнет. – Неужели вы и правда вернулись? Зачем?

– Зачем еще? Чтобы спасти вас! Стоило мне услышать, что вам грозит смертная казнь, я немедленно бросилась на помощь…

– «Бросилась»… – зачарованно повторил Константин, и Александра только сейчас поняла: он впервые смотрит на нее, зная, кто она на самом деле.

Вся кровь прилила к щекам Александры, даже в глазах потемнело. С опаской она всмотрелась Константину в лицо – не держит ли он зла за обман – и с облегчением убедилась: нет, в его взгляде нет обиды. Напротив, он смотрел с восхищением, жадно, будто не мог наглядеться. Вновь то неведомое, странное чувство, от которого горит за воротником и распирает в груди, овладело Александрой, и вновь она оробела. Как же просто было прятаться за мундир, быть другом и братом, и как же мучительно теперь все усложнилось.

– Я смутил вас? Простите, Саша, простите… И чем только я заслужил вашу дружбу… вашу… вашу…

Александре отчаянно хотелось ответить на это проявление чувств, она сжала его руку – и тут же отдернулась. Охнула.

– Вы меня укололи…

– Я?.. – начал Константин растерянно, оглядывая руку, и немедленно замолчал.

В таком же молчании оба они глядели на кольцо на его пальце. Тонкий золотой обруч, увенчанный крупным кристаллом – прозрачным, но с небольшой туманностью внутри, словно куском льдины. Он не казался острым, но уколол даже сквозь перчатку. Александра растерянно потерла красное пятнышко на тканой подушечке пальца.

Отстранившись, Константин прочистил горло.

– Известно ли вам о состоянии ее величества? – спросил он, поднимаясь.

– Все еще в мертвом сне, я полагаю, – ответила Александра, тоже вставая. – Но не беспокойтесь, Петро ее скоро пробудит.

С тонким писком крошечная тень спланировала с оконца и точным движением опустилась Константину на плечо. Милый даже в своем летуче-мышастом безобразии, Руссо перебрал лапками и жалостливо застрекотал, явно соскучившись по хозяину. Тот немедленно приласкал меховую мордочку, погладил зверька вдоль крыльев.

– Петр Михайлович? – спросил он. – Неужели и брат ваш здесь? Я не подумал бы, что у него будет желание когда-либо вернуться.

– С Ягиной спорить бесполезно.

Константин коротко усмехнулся.

– И то правда. – Он пригладил волосы и оправил то, что осталось от рубашки. Торопливым движением коснулся груди, проверяя, что медальон матери все еще висит на шее. – Что же… у вас есть план?

– Увезти вас за пятьсот верст от дворца, – кивнула Александра. – Для начала.

Одернув мундир, она направилась к двери, но Константин удержал ее за локоть.

– Постойте, Саша. Прежде чем мы отправимся дальше, мне важно узнать одну вещь. Только постарайтесь ответить со всей правдивостью.

Видно было, что говорит он о чем-то важном, нелегком, и Александра мысленно приготовилась держать лицо, чего бы это ей ни стоило.

– Спрашивайте, – кивнула она. – Я обещаю быть откровенной.

– Хорошо. – Он помолчал. Челюсть его резко двинулась, словно даже без его повеления, мышцы шеи коротко натянулись. Встретившись с ней испытующим, исполненным опасения взглядом, он спросил: – Вы верите в мою невиновность? Вы верите, что я не причастен к измене и не причинял вреда ее величеству?

Так вот что его беспокоит? Александра с облегчением улыбнулась.

– Полно вам. Тот, кто обвиняет вас, либо глупец, либо сам предатель. Станет ли убивать исподтишка тот, кто написал целую книгу о справедливых судах и правах каждого гражданина?

С этими словами она достала из-за пазухи голубую папку. Лицо Константина просияло, тонкие ноздри вздрогнули.

– Спасибо вам, Саша…

Он взял ее за руку и крепко сжал. Папка при этом раскрылась, и на пол выскользнул хранившийся между страниц засушенный кукушкин цвет. Тот самый, подаренный Александрой на балу в болотном царстве. Смущенный Константин опустился на колено, подобрал его и осторожно, словно важнейшую ценность, вернул на место.

Александра отвела взгляд.

– Пойдемте, нужно проверить Ягу Францевну.

– Гран-мама? – удивленно отозвался Константин. – Гран-мама здесь?

– Как же еще я могла проникнуть в крепость?

Александра осторожно выглянула за дверь, убеждаясь в безопасности прохода.

– Вперед, здесь пусто.

Вместе они прошли мимо приемного стола, и только теперь Александра, холодея, осознала, что в коридоре и в самом деле пусто. Совершенно пусто.

– Где проклятый надзиратель?! – охнула она.

Да как же она не сообразила связать его?! Глупая, глупая!.. Так торопилась к Константину, что забыла обо всем на свете… Ах, можно ли позволять чувствам ставить вверх дном голову?

У входных ворот зашумели, раздались удивленные возгласы, приказы, загремели шаги.

Александра сорвалась с места.

– Бегите в первую камеру! – крикнула она Константину, поворачивая обратно.

– А вы?!

– А я оставлю господину надзирателю подарок.

Выхватив связку ключей, она открыла первую попавшуюся камеру – ту, в которой спал медведеподобный детина. Теперь же он успел проснуться, оказаться прямо за дверью – и вышагнул с такой зверской мордой, что Александра попятилась. Она схватилась было за саблю, но детина прошел мимо нее. Поклонившись Константину, он двинулся дальше, а подойдя к дверям на этаж, закрыл их и подпер спиной.

Эта его молчаливая уверенная помощь вдохновила надеждой, и Александра бросилась отпирать остальные камеры. Один за другим она подбирала ключи и распахивала двери.

К последней она бежала с особой радостью.

– Выходи скорее, девочка, милая! – сказала она, проворачивая ключ. – Пойдем с нами…

– Девочка? – крикнул Константин. – Нет, Саша, только не игошу!

Игоша? В памяти вспыхнул рассказ Петро: бесовский пруд, одинокая девочка – и зубастая, в полголовы, челюсть. Ну конечно, он ведь тогда так же пожалел невинную кроху – и едва не поплатился жизнью. Как это она не догадалась!

Александра навалилась на дверь, закрывая ее, но стремительная тень уже вырвалась наружу. В тусклом свете масляной лампы блеснули зубы, и навстречу кинулось мелкое, но совершенно дикое чудовище. Александра отшатнулась, оступилась, упала пребольно на локоть. Выставила ладонь, оберегая шею, и сжалась – но боли не было. Константин выскочил вперед нее и подставил руку. Мелкий уродец с хрустом впился в плоть. Мясисто заурчав, он засучил, зацарапал когтями, раздирая рубашку и кожу. Клочья метнулись во все стороны.

Александра вскочила.

– Вот проклятая! – крикнула она, хватая чудовище поперек тельца. Гадина извивалась и пускала розовые пузыри, но держалась, словно прибитая гвоздями. Казалось, оторвать ее удастся лишь с костью.

Вдруг шею ее обвила тонкая золотая змейка. Обхватила крепче, неотвратимее и с щелчком затянулась. Мелкое чудовище захрипело, силясь вдохнуть, дернулось – и ослабило хватку. А потом и вовсе взмыло в воздух.

Александра обернулась. С удивлением она смотрела, как игоша визжит и брыкается, а горло ей сдавливает золотая нитка волос.

– Благодарю вас, Руслана Васильевна, – коротко поклонился Константин прекрасной женщине. Та в ответ только кивнула.

За спиной у нее встал усатый генерал.

– Бегите, ваше высочество, – сказал он. – Мы задержим их, сколько сможем.

Со стороны входной двери раздались тяжелые удары и дубовый треск. Александра бросилась по коридору, увлекая за собой Константина.

В камере он сразу направился к Яге Францевне. Опустившись перед ней на колени, вгляделся в обвисшее в дремоте лицо.

– Гран-мама, – позвал он, пряча окровавленную руку за спину. Увидев ее растерянный взгляд, добавил: – Это я, Константин, вы узнаете меня?

Яга Францевна подалась назад, хмурясь.

– Что вы говорите, сударь! Мой Коко мальчик, а вы…

– Я вырос, гран-мама…

– Вырос? – все еще с недоверием повторила Яга Францевна. – А я что же, совсем старуха?

– О нет, что вы, – улыбнулся он. – Вы для меня всех краше – и станцуете со мной следующую мазурку.

– Коко… – посветлев, Яга Францевна погладила его по волосам. – Дай же мне полюбоваться на тебя, душа моя…

Их единение после стольких лет было трогательным, и Александра не посмела бы нарушить краткое семейное счастье, если бы только охрана в это время не пыталась выломать двери.

– Не лучше ли нам сначала придумать способ запереться? – пряча волнение, спросила она. – Кроватью можно было бы подпереть двери.

Константин мгновенно очнулся.

– Мы еще поговорим, гран-мама, – сказал он, коротко целуя ей руку. – А пока позволь потревожить тебя и Баюна…

Подхватив Ягу Францевну, он отвел ее к табурету, а сам кинулся на помощь Александре, взялся с другой стороны за железную спинку кровати. Вместе они дернули – и не сдвинулись с места. Проклятая кровать оказалась намертво привинчена к полу.

– Стол! – спохватилась Александра.

Стол получилось подтащить к двери, установить упором, но хлипкая конструкция вряд ли могла надолго задержать охрану.

Константин прислушался к звукам из-за двери. Там кричали, вопили, вдруг раздался выстрел.

– Долго они не продержатся. У вас есть чем открыть заслонку?

Александра продемонстрировала светящуюся кочергу.

– Отлично, – Константин вернулся к старухе. – Гран-мама, не могли бы вы снова открыть нам заслонку?

– Дождь придет не с неба…

– Что такое, гран-мама? – Константин приблизился, думая, что неправильно расслышал.

Александра глянула с беспокойством и в самом деле увидела, что слуховая трубка, выпав в суматохе, болтается на цепочке.

– Отойдите! – крикнула она, но поздно. Яга Францевна уже вцепилась Константину в волосы.

– Дождь вырастет из земли, белый и жадный! – рычала она, обезумев. – Он сотрет живое и мертвое, оставит тишину и стылый ветер!

– Гран-мама! – Константин дернулся прочь, но Яга Францевна держала.

Подскочив, Александра схватила ее руку, принялась разжимать пальцы. Схватка вышла жаркая, но короткая: все еще не вполне восстановившись, Яга Францевна быстро сдалась и, как только ракушка оказалась на месте, осела, продолжая бубнить свою ахинею из недр воротника толстой шубы.

– Что с ней? – спросил Константин, все еще не совсем придя в себя от внезапной атаки.

– Ягина сказала, теперь бывает. Сказала, нужно просто переждать.

Во взгляде Константина со всей ясностью отразилось ее беспокойство: что делать, если промедление грозит смертью?

– Гран-мама? – Константин шагнул ближе, но старуха снова замахнулась.

– То не волки воют! – завопила она, раскачиваясь на табуретке. – То голодные рты оставленных гнить в белой яме!

Стало ясно, что с ней не сладить. Что же делать?!

– Константин, послушайте, – начала Александра, кусая губы. – То, о чем говорил надзиратель… если охрана выломает двери… вы сейчас полны силы, не так ли?

Константин посмотрел на нее мгновение, будто сомневаясь, что именно она подразумевает своими словами, но тут же замотал головой.

– Нет, Саша, нет, нет! Что бы ни случилось, я не применю силы.

– Но вас нужно немедленно увезти из этого места, как можно дальше! Чтобы они не смогли сломать вашу иглу!

– Вы не понимаете, моя сила – смерть, ужасная, неотвратимая, насильственная. Смерть, которой не должно быть.

– Но вас казнят!

– Пусть. Теперь, увидев вас, услышав ваш голос, я совсем не беспокоюсь за свою судьбу. – Он грустно улыбнулся. – Я готов рассеяться пылью, коей и сейчас уже являюсь.

Что еще за мысли? Александру они встревожили. Она внимательнее посмотрела на Константина, увидела в его глазах странную, рождаемую этими словами обреченность, но расспросы отложила на потом. В том, что это «потом» будет, она не сомневалась. Запретила себе сомневаться.

– Что же до нас с Ягой Францевной? – спросила она с вызовом. – Нам вы тоже предлагаете благостно рассеяться пылью?

Лицо Константина немедленно изменилось. Метнув взгляд на дверь, за которой ревели, выли и бесновались, он выпрямился. Но вместо того, чтобы направиться к выходу, встал перед старухой. Крепко взял ее за руки, чтобы не попасть под удар.

– Гран-мама, – сказал он негромко, но с напряжением. – Вы должны открыть заслонку и вернуть Сашу в Живую Россию.

– То есть как это в Живую?.. – возмутилась Александра.

– Они встанут из земли, как кривые гвозди! – завопила в ответ старуха. – Их голод ждет кровавого урожая!

В дверь ударили снова, послышался хруст. Очевидно, охрана добыла топоры. Сквозь треск и ругань откуда-то из-под потолка послышался резкий писк – это у окошка беспокойно трепыхал крыльями крошечный нетопырь. Александра вздернула голову и охнула: квадратик неба, видимый сквозь решетку, окрасился резкой яхонтовой полоской. За Константином сейчас придут. Никакие двери не остановят гвардию императрицы. Александра словно наяву видела, как чужие пальцы держат иглу…

Во рту пересохло, под челюстью начало жечь, язык оледенел. В голове все смешалось: буханье топора, визг нетопыря, шипение кота, задверное рычание: «Скорее, черти!» и вопли: «Их глаза – колодцы без дна! В них утонули все, кто смеялся над белой смертью!»

Да что ж это такое!

В совершенном отчаянии Александра упала на колени перед старухой и протянула ей светящуюся кочергу.

– Бабушка, милая! – взмолилась она, едва не плача. – Перенеси нас отсюда! Куда хочешь перенеси, только подальше!

Словно по волшебству, старуха подняла голову. Прозрачные глаза ее сверкнули. Неловко поднявшись, она выхватила кочергу и вскинула руки. В воздухе немедленно проступила округлость заслонки и вспыхнула пламенем – ярким, слепящим.

Сзади оглушительно заскрежетало.

– Бежим! – крикнул Константин, вздергивая Александру на ноги.

Заслонясь от разлетевшейся в щепки двери, они подхватили гран-мама под локти и впрыгнули в приоткрывшееся пекло. Над головой зашелестели крылья, а между сапог мелькнул ободранный хвост. За спиной истошно закричали, а потом все потонуло в знакомом огненном рёве.

С другой стороны заслонка открылась в кромешную темноту. И тесноту. Александру пребольно ударило в лоб внезапно нарисовавшейся стенкой. Пошарив руками, она заключила, что сила занесла их в чулан или кладовку, а то и вовсе в альков в стене. В самом деле, после недолгого исследования под ладони ткнулись донышки заботливо уложенных по полкам бутылок. Множество, множество бутылок. Разве что пахло странно – не пылью или сыростью подземелья, а пряностями и медом. Что-то знакомое и волнующее, что-то из прошлого путешествия по Потусторонней России…

Прежде чем Александра вспомнила, где уже вдыхала подобное, из-за двери – нет, даже не из-за двери, а из-за занавески – донеслось гулкое:

1.Источник смущения (фр.).

2.Дедушка (фр.).

3.Говоря между нами (фр.).

4.О времена, о нравы! (лат.)

5.Этот голод… это вечное проклятие голода… (фр.)

Bepul matn qismi tugad.