Kitobni o'qish: «Его прощальный поклон»
Sir Arthur Conan Doyle
His Last Bow: Some Reminiscences of Sherlock Holmes
© Волжина Н., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Вольпин Н. Д., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Гурова И. Г., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Дехтерева Н. А., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Жукова Ю. И., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Кан М. И., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Сергеев И. А., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Его прощальный поклон
Дело о картонной коробке
Я выбрал несколько типичных дел, наглядно показывающих необычайные умственные способности моего друга Шерлока Холмса, стараясь, насколько возможно, сосредоточиться на тех, где меньше сенсаций, но больше пространства для проявления его талантов. Увы, полностью отделить сенсационное от преступного невозможно, и рассказчик неизбежно сталкивается с дилеммой: либо опустить детали, без которых изложение будет неточным и исказит картину происходившего, либо довольствоваться тем, что предоставила ему случайность, а не его собственный выбор. С этим кратким предисловием я обращаюсь к своим заметкам о том, что впоследствии оказалось странной, хотя и по-своему зловещей цепью событий.
Стоял палящий августовский день. Бейкер-стрит раскалилась, словно печь, а ослепительный блеск солнца на жёлтой кирпичной кладке дома напротив резал глаза. Было трудно поверить, что это те самые стены, которые так мрачно вырисовывались сквозь зимние туманы. Шторы были наполовину задернуты, а Холмс лежал, свернувшись на диване, неустанно перечитывая письмо, полученное утренней почтой. Что касается меня, то служба в Индии приучила меня переносить жару лучше, чем холод, и девяносто градусов на термометре не вызывали никаких неудобств. Однако утренняя газета оказалась неинтересной. Парламент разошелся. Все разъехались из города, а я с тоской мечтал о лесных прогалинах Нью-Фореста и о галечном берегу Саутси. Оскудевший банковский счет заставил меня отложить отпуск, а что до моего спутника, то ни деревня, ни море не сулили ему ни малейшего удовольствия. Он любил расположиться в самом центре пятимиллионного города, плетя свои нити и протягивая их сквозь людскую массу, чутко откликаясь на каждый слух и малейшее подозрение, связанное с нераскрытым преступлением. Восхищению природой среди его многочисленных дарований не находилось места, и единственное, что менялось, – это объект его интереса: с городских злодеев он переключался на сельских.
Заметив, что Холмс слишком поглощён письмом и не расположен к разговору, я отложил пустую газету и, откинувшись в кресле, погрузился в глубокое раздумье. Внезапно голос моего спутника прервал ход моих мыслей.
– Вы правы, Ватсон, – сказал он. – Это в самом деле крайне абсурдный способ разрешать споры.
– Крайне абсурдный! – воскликнул я и, вдруг осознав, что он снял с языка сокровенную мысль моего сердца, подался вперёд в кресле и уставился на него в немом изумлении.
– В чем дело, Холмс? – вскричал я. – Это превосходит всё, что я мог себе представить.
Он от души рассмеялся над моим недоумением.
– Помните, – сказал он, – как недавно я читал вам отрывок из очерка По, в котором тонкий аналитик прослеживает невысказанные мысли своего спутника? Вы тогда, как мне кажется, сочли это лишь остроумным авторским приёмом. Но когда я сказал, что поступаю так же, вы встретили это с недоверием.
– Нисколько!
– Быть может, не словами, мой дорогой Ватсон, но уж точно бровями. Поэтому, когда я увидел, как вы отбросили газету и погрузились в размышления, я с радостью воспользовался случаем «прочесть» их и в конце концов вмешаться – как доказательство того, что между нами установилось полное взаимопонимание.
Но мои сомнения всё ещё не были развеяны.
– В примере, который вы мне читали, – сказал я, – аналитик делал выводы исходя из действий того, за кем наблюдал. Если я правильно помню, он споткнулся о груду камней, взглянул на звёзды и тому подобное. Но я всё это время спокойно сидел в кресле. Какие же признаки вы могли из этого почерпнуть?
– Вы слишком строги к себе. Черты лица даны человеку как способ выражения эмоций, и ваши служат вам верно и преданно.
– Вы хотите сказать, что прочли ход моих мыслей по моему лицу?
– По чертам вашего лица, и прежде всего по глазам. Возможно, вы и сами не заметили, как погрузились в раздумья?
– Нет, не заметил.
– Тогда я расскажу. После того как вы отбросили газету – действие, которое сразу привлекло моё внимание, – вы на полминуты застыли с отсутствующим выражением лица. Затем ваш взгляд упал на недавно обрамлённый портрет генерала Гордона, и по перемене в лице я понял, что ход ваших мыслей пришёл в движение. Однако он зашёл недалеко. Ваши глаза скользнули к необрамлённому портрету Генри Уорда Бичера, стоящему на книгах. Потом вы взглянули на стену – и стало ясно, о чём вы подумали: если бы портрет был в рамке, он закрыл бы пустое пространство и соответствовал бы портрету Гордона.
– Вы поразительно точно проследили за мной! – воскликнул я.
– До этого момента я вряд ли мог заблудиться в своих наблюдениях.
Но теперь ваши мысли снова обратились к Бичеру, и вы устремили взгляд на его портрет, словно изучая черты лица, пытаясь постичь его характер. Потом вы перестали хмуриться, но вы продолжали внимательно смотреть, а лицо стало задумчивым. Вы воссоздавали в памяти события из его жизни. Я знал, что вы не могли не вспомнить о его миссии на стороне Севера во время Гражданской войны. Я помнил, с каким горячим негодованием вы отзывались о том, как его встретили наиболее неистовые из наших, и понимал, что эти воспоминания сопровождают ваши раздумья.
Мгновение спустя вы отвели взгляд от портрета, и я заподозрил, что ваши мысли обратились к самой Гражданской войне. Когда я увидел, как сжались ваши губы, загорелись глаза и сжались кулаки, не осталось сомнений: вы размышляли о доблести, проявленной обеими сторонами в этой отчаянной борьбе. Но затем ваше лицо омрачилось, и вы покачали головой. Вы задержались мыслями на печали, ужасе и бессмысленной трате человеческих жизней. Рука скользнула к старой ране, а на губах дрогнула улыбка – и я понял, что вся абсурдность этого способа «решать» международные вопросы вторглась в ваши мысли. В этот момент я согласился с вами, что это действительно так, и рад был убедиться, что все мои наблюдения оказались правильными.
– Абсолютно! – ответил я. – И теперь, когда вы всё это объяснили, признаюсь, я поражён ничуть не меньше, чем прежде.
– Всё это было весьма поверхностно, мой дорогой Ватсон, уверяю вас. Я не стал бы навязывать вам свои рассуждения, если бы вы на днях не выразили некоторого недоверия. Но вот у меня в руках небольшая задачка, которая может оказаться куда более сложной, чем моё скромное упражнение в чтении мыслей. Вы не замечали в газетной хронике короткой заметки о необычном содержимом посылки, присланной мисс Кушинг с Кросс-стрит в Кройдоне?
– Нет, я ничего подобного не видел.
– А, значит, вы ее пропустили. Передайте мне газету. Вот она, в колонке финансовых новостей. Будьте любезны, прочтите вслух.
Я взял газету, которую он подал мне, и вслух зачитал нужный абзац. Заголовок гласил:
«УЖАСНАЯ ПОСЫЛКА».
«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит в Кройдоне, стала жертвой того, что можно считать особенно отвратительной выходкой, если, конечно, за этим происшествием не скрывается какой-нибудь более зловещий замысел. Вчера днём, около двух часов, почтальон вручил ей небольшой пакет, обернутый в коричневую бумагу. Внутри находилась картонная коробка, наполненная грубой солью. Когда мисс Кушинг высыпала её содержимое, то с ужасом обнаружила два человеческих уха, по всей видимости отрезанных совсем недавно. Пакет был отправлен из Белфаста утром предыдущего дня. Отправителя установить не удалось, что делало происшествие ещё более загадочным: мисс Кушинг – незамужняя дама пятидесяти лет – ведёт крайне уединённый образ жизни и имеет столь мало знакомых и корреспондентов, что получение почты для неё – редкое событие. Однако несколько лет назад, когда она жила в Пендже, мисс Кушинг сдавала комнаты трём молодым студентам-медикам, от которых ей пришлось избавиться из-за их шумных и беспорядочных привычек. Полиция полагает, что именно эти юноши могли совершить возмутительное деяние, питая к мисс Кушинг злобу и надеясь напугать её, прислав эти останки из секционных комнат. Вероятность этой версии подтверждается тем, что один из студентов родом с севера Ирландии и, насколько помнит мисс Кушинг, именно из Белфаста. Тем временем расследование ведётся самым активным образом; делом руководит мистер Лестрейд, один из самых способных детективов нашей полиции».
– Таково сообщение «Дейли Кроникл», – сказал Холмс, когда я дочитал. – А теперь обратимся к нашему другу Лестрейду. Сегодня утром я получил от него записку:
«Мне кажется, это дело как раз по вашей части. Мы весьма надеемся прояснить ситуацию, однако испытываем некоторые трудности с тем, чтобы найти хоть какую-то зацепку. Разумеется, мы телеграфировали в почтовое отделение Белфаста, но в тот день было сдано много посылок, и они не имеют возможности опознать именно эту или вспомнить отправителя. Коробка – обычная полуфунтовая из-под соусированного табака – ничем нам не помогает. Версия со студентами-медиками по-прежнему кажется наиболее правдоподобной, но если у вас найдётся несколько свободных часов, буду чрезвычайно рад видеть вас здесь. Весь день я буду либо дома, либо в полицейском участке».
– Что скажете, Ватсон? Сможете ли вы превозмочь жару и съездить со мной в Кройдон – на случай, если это окажется делом, достойным ваших летописей?
– Как раз хотел чем-нибудь заняться.
– Тогда вам повезло. Позовите лакеев и прикажите им заказать кеб. Я скоро вернусь – переоденусь и заправлю портсигар.
Пока мы ехали в поезде, прошёл дождь, и в Кройдоне жара была куда менее удушливой, чем в городе. Холмс заранее отправил телеграмму, так что Лестрейд – всё тот же жилистый, подтянутый и проворный, как хорек, – уже ожидал нас на станции. Пять минут пешком, и мы оказались на Кросс-стрит, где проживала мисс Кушинг. Это была очень длинная улица, вдоль которой тянулись двухэтажные кирпичные дома, аккуратные и чинные, с побеленными каменными ступенями и небольшими группками женщин, шушукающихся у дверей. Где-то на середине улицы Лестрейд остановился и постучал; дверь открыла молоденькая служанка. Нас провели в переднюю комнату, где сидела мисс Кушинг. Женщина с мягкими, спокойными чертами лица, большими добрыми глазами и волосами с проседью, мягко обрамлявшими её виски. На коленях у неё лежал вышитый антимакассар1, а рядом, на табурете, стояла корзинка с цветными нитями для вышивания.
– Эти мерзости в сарае, – сказала она, когда вошёл Лестрейд. – Я очень прошу вас унести их прочь.
– Так и сделаю, мисс Кушинг. Я лишь оставил их здесь, пока мой друг, мистер Холмс, не осмотрит их в вашем присутствии.
– Почему в моём присутствии, сэр?
– На случай, если ему понадобится задать вам какие-либо вопросы.
– Какой толк спрашивать меня о чем-либо, когда я говорю вам, что ровным счётом ничего об этом не знаю?
– Вполне понимаю, сударыня, – сказал Холмс своим привычным успокаивающим тоном. – Уверен, всё это вам порядком надоело.
– В самом деле, сэр… Я веду тихую и уединённую жизнь. Никогда прежде не видела своего имени в газетах и не сталкивалась с полицией в доме. Я не потерплю, чтобы эти вещи оставались здесь, мистер Лестрейд. Если хотите их осмотреть, придётся пройти в сарай.
Это был небольшой сарай в узком саду, тянувшемся за домом. Лестрейд зашёл внутрь и вынес жёлтую картонную коробку, обёрнутую коричневой бумагой и перевязанную бечёвкой. В конце дорожки стояла скамейка, и мы все сели, пока Холмс поочерёдно осматривал предметы, переданные ему Лестрейдом.
– Чрезвычайно любопытная бечевка, – заметил он, поднеся её к свету и принюхавшись. – Что скажете, Лестрейд?
– Просмолена, – ответил тот.
– Верно. Кусок просмолённого шпагата. И вы, конечно, обратили внимание: мисс Кушинг перерезала его ножницами – об этом свидетельствует двойная потрёпанность волокон с обеих сторон. Это важно.
– Не вижу, в чём здесь важность, – ответил Лестрейд.
– В том, что узел остался нетронутым и сам он необычной формы.
– Узел завязан очень аккуратно. Я уже заметил это, – спокойно добавил Лестрейд.
– Что ж, с бечёвкой покончено, – сказал Холмс с лёгкой ухмылкой. – Перейдём к упаковке. Коричневый пергамент с явным запахом кофе. Подождите, вы этого не заметили? Думаю, сомнений быть не может. Адрес напечатан довольно небрежно: «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон». Вероятно, широким пером типа J и весьма посредственными чернилами. Слово «Кройдон» первоначально писалось с «и», что исправлено на «й». Посылку отправил мужчина – почерк явно мужской, – малообразованный и незнакомый с городом. Пока всё верно. Коробка жёлтая, полуфунтовая, из-под соусированного табака, без особых примет, кроме двух отпечатков больших пальцев в левом нижнем углу. Наполнена грубой солью, используемой для консервации шкур и других грубых коммерческих нужд. И среди соли таились эти необычайные, странные предметы.
Он вынул два уха, положил на колени дощечку и тщательно их исследовал, пока Лестрейд и я, склонившись по обе стороны, поочерёдно бросали взгляд на эти жуткие останки и на сосредоточенное, пытливое лицо Холмса. Наконец он вернул их обратно в коробку и некоторое время сидел, погрузившись в глубокие раздумья.
– Вы, конечно, заметили, что уши непарные, – наконец сказал он.
– Да, заметил. Но если бы это была шутка студентов из секционной, для них не составило бы никакого труда прислать два разных уха вместо пары.
– Совершенно верно. Только это вовсе не шутка.
– Вы в этом уверены?
– Все признаки решительно указывают на это. Тела в секционных обычно обрабатывают консервационной жидкостью. На этих ушах нет ни малейших следов такой обработки. Более того, они были отрезаны совсем недавно, и тупым инструментом – студент так не сделал бы. Опять же, с медицинской точки зрения использовались бы карболка или спирт, а уж никак не грубая соль. Повторяю, никакой шутки здесь нет, мы имеем дело с серьёзным преступлением.
Меня пробрала смутная дрожь, пока я слушал своего спутника и наблюдал, как суровая сосредоточенность ожесточила его черты. Этот грубый пролог словно отбрасывал тень какого-то странного и необъяснимого ужаса, таящегося в самой глубине происходящего. Лестрейд же покачал головой, как человек, ещё не вполне убеждённый.
– Возражения против гипотезы с розыгрышем, несомненно, имеются, – сказал он. – Но против другой версии существуют куда более веские основания. Мы знаем, что эта женщина в течение последних двадцати лет вела в Пендже, а затем и здесь, самую тихую и порядочную жизнь. За всё это время она едва ли покидала дом хотя бы на один день. Так с какой стати преступнику посылать ей доказательства собственной вины – если только она не актриса исключительной искусности и понимает в происходящем не больше нашего?
– Это задача, которую нам и предстоит решить, – ответил Холмс. – Я, со своей стороны, начну с допущения, что мои рассуждения верны и что было совершено двойное убийство. Одно из этих ушей – женское: маленькое, изящной формы, с проколом для серьги. Другое – мужское: загорелое, выцветшее и также проколотое. По всей вероятности, эти два человека мертвы – иначе мы бы уже узнали их историю. Сегодня пятница. Посылка была отправлена в четверг утром. Значит, трагедия произошла в среду, во вторник или ещё раньше. Если эти двое были убиты, то кто, как не убийца, мог бы отправить мисс Кушинг эту улику? Можно считать, что отправитель посылки – тот самый человек, которого мы разыскиваем. Но у него должна была быть веская причина отправить эту посылку именно мисс Кушинг. Какова же эта причина? Возможно, он хотел дать ей понять, что дело сделано; а может быть – причинить ей страдание. Но в таком случае она знает, кто он. Знает ли? Сомневаюсь. Если бы она знала, зачем ей было бы обращаться в полицию? Она могла бы просто закопать уши – и никто ни о чем не узнал бы. Так она и поступила бы, если бы хотела укрыть преступника. Но если она не желает его укрывать, то назвала бы его имя. Здесь есть узел, который необходимо распутать. – Он говорил высоким, быстрым голосом, неподвижно глядя поверх садовой ограды, но тут вдруг стремительно вскочил на ноги и направился к дому. – У меня есть пара вопросов к мисс Кушинг, – сказал он.
– В таком случае оставлю вас здесь, – сказал Лестрейд. – У меня есть ещё одно небольшое дело. Думаю, от мисс Кушинг мы больше ничего не добьёмся. Вы найдёте меня в участке.
– Мы заглянем к вам по дороге на станцию, – ответил Холмс.
Спустя мгновение мы с Холмсом снова оказались в передней комнате, где бесстрастная дама по-прежнему тихо вышивала свой антимакассар. Услышав, как мы вошли, она положила его на колени и посмотрела на нас своим откровенным, испытующим взглядом.
– Я уверена, сэр, – сказала она, – что здесь какая-то ошибка и посылка вовсе не предназначалась мне. Я уже не раз говорила об этом джентльмену из Скотланд-Ярда, но он только смеётся. У меня, насколько мне известно, нет ни одного врага в целом свете, так отчего же кто-то мог бы сотворить со мной такое?
– Я начинаю склоняться к тому же мнению, мисс Кушинг, – ответил Холмс, усевшись рядом с ней. – Полагаю, более чем вероятно… – Он сделал паузу, и я с удивлением заметил, как он пристально, с особой сосредоточенностью всматривается в её профиль. На мгновение на его лице мелькнули удивление и удовлетворение, но едва она обернулась, чтобы узнать причину его молчания, как привычная степенность и сдержанность вновь вернули ему обычный вид. Я рассматривал её гладко зачёсанные седеющие волосы, изящный чепец, маленькие золочёные серьги и спокойные, невозмутимые черты – но не мог разглядеть ничего, что объясняло бы очевидное волнение моего спутника.
– У меня несколько вопросов…
– Ох, устала я от вопросов! – воскликнула мисс Кушинг.
– У вас, я полагаю, две сестры.
– Как вы могли это узнать?
– Едва войдя в комнату, я заметил: на каминной полке стоит групповой портрет трёх женщин. Одна из них, несомненно, вы, а две другие так похожи на вас, что сомнений в родстве не остаётся.
– Да, вы совершенно правы. Это мои сёстры, Сара и Мэри.
– А вот здесь, у меня под рукой, ещё один портрет – он сделан в Ливерпуле: на нём ваша младшая сестра в сопровождении мужчины, по всей видимости, стюарда. Я вижу, что тогда она ещё не была замужем.
– Вы очень наблюдательны.
– Это мое ремесло.
– Так и есть. Но несколько дней спустя она вышла замуж за мистера Браунера. Когда был сделан портрет, он служил на судах южноамериканских пароходных рейсов, но был так привязан к ней, что не мог вынести долгой разлуки, и перешёл на рейсы между Ливерпулем и Лондоном.
– Ах, быть может, на «Завоеватель»?
– Нет, «Мэй Дэй», по последним сведениям. Джим однажды зашёл ко мне – это было ещё до того, как он снова начал пить. Потом же, едва сходя на берег, он всегда напивался, и даже немного спиртного лишало его рассудка. Ах, несчастный день, когда он вновь взялся за стакан! Сначала он отдалился от меня, затем поссорился с Сарой, а теперь, когда и Мэри перестала писать, мы не знаем, как у них обстоят дела.
Было ясно, что тема задела мисс Кушинг за живое. Сначала она была сдержанна, как большинство людей, ведущих уединённую жизнь, но вскоре заговорила охотно. Она рассказала нам немало подробностей о своём зяте-стюарде, а потом, перейдя к теме прежних квартирантов – студентов-медиков, подробно поведала обо всех их шалостях, называя имена и больницы, где они учились. Холмс слушал внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы.
– Насчёт вашей второй сестры, Сары, – сказал он, – мне любопытно: раз вы обе незамужние дамы, отчего не ведёте общее хозяйство?
– Ах! Зная характер Сары, вы бы не спрашивали. Я пробовала, когда переехала в Кройдон, и мы жили вместе до тех пор, пока примерно два месяца назад нам не пришлось разъехаться. Не хочу дурно отзываться о собственной сестре, но Сара всегда была привередливой и всюду совала свой нос.
– Вы упомянули, что она поссорилась с вашими родственниками из Ливерпуля?
– Да ведь когда-то они были самыми близкими друзьями. Она даже перебралась туда, чтобы быть к ним поближе. А теперь, едва заходит речь о Джиме Браунере, она не стесняется в выражениях. Последние полгода, пока она жила здесь, почти всё её внимание было занято его пьянством и скверными привычками. Полагаю, он поймал её за тем, что она суёт нос в чужие дела, и довольно резко поставил на место – с этого всё и началось.
– Благодарю вас, мисс Кушинг, – сказал Холмс, вставая и кланяясь. – Ваша сестра Сара, если я правильно понял, живёт в Уоллингтоне, на Нью-стрит? Прощайте и примите мои извинения за все хлопоты, которые это дело могло вам причинить, хотя, как вы справедливо заметили, оно не имеет к вам никакого отношения.
Мы вышли на улицу, и Холмс окликнул проезжающий мимо кеб.
– Далеко до Уоллингтона? – спросил он.
– Всего около двух миль, сэр.
– Прекрасно. Садитесь, Ватсон. Железо куют, пока горячо. Хоть дело кажется простым, в нём есть несколько показательных моментов. Извозчик, остановитесь у телеграфной конторы по дороге.
Холмс отправил краткую телеграмму. Остаток пути он провёл, откинувшись на спинку сиденья и надвинув шляпу на нос, чтобы защитить лицо от солнца. Кеб остановился у дома, похожего на тот, который мы только что покинули. Холмс велел ему подождать и уже взялся за дверной молоток, когда дверь распахнулась и на пороге показался мрачного вида молодой человек в чёрном с чрезвычайно блестящей шляпой.
– Мисс Кушинг дома? – спросил Холмс.
– Мисс Сара Кушинг тяжело больна, – ответил он. – Со вчерашнего дня она страдает от крайне тяжёлых мозговых симптомов. Как ее врач, я ни в коем случае не могу взять на себя ответственность за то, чтобы допускать к ней посетителей. Советую вам заглянуть не ранее чем через десять дней.
Он натянул перчатки, закрыл дверь и быстро зашагал вниз по улице.
– Что ж, нельзя – значит, нельзя, – бодро ответил Холмс.
– Вероятно, она всё равно не смогла бы рассказать вам что-то существенное… или бы не захотела.
– А я и не хотел, чтобы она что-либо рассказывала, – ответил он. – Я всего лишь хотел взглянуть на неё. Впрочем, полагаю, что теперь я узнал всё, что мне нужно. Кебмен, отвезите нас в приличную гостиницу, где можно пообедать, а после мы навестим нашего друга Лестрейда в полицейском участке.
Мы приятно пообедали; всё это время Холмс говорил исключительно о скрипках, с превеликим упоением излагая то, как у одного еврейского антиквара на Тоттенхэм-Корт-роуд он всего за пятьдесят пять шиллингов купил собственную скрипку Страдивари, стоимостью не менее пятисот гиней. Затем он перешёл к Паганини, и мы просидели целый час за бутылкой кларета, пока он рассказывал мне историю за историей об этом выдающемся человеке. День уже клонился к вечеру, и ослепительный солнечный свет сменился мягким, теплым сиянием, когда мы наконец оказались у полицейского участка. Лестрейд ожидал нас у входа. – Вам телеграмма, мистер Холмс, – сказал он.
– Ха! Вот и ответ! – Он быстро вскрыл ее, пробежался глазами и сунул в карман. – Все в порядке, – сказал он.
– Что-нибудь выяснили?
– Абсолютно всё!
– Что? – Лестрейд уставился на него с изумлением. – Вы шутите.
– Никогда в жизни я не был серьёзнее. Совершено чудовищное преступление, и, полагаю, теперь я раскрыл все его подробности.
– А кто преступник?
Холмс нацарапал несколько слов на обороте одной из своих визиток и бросил её Лестрейду.
– Вот его имя, – сказал он. – Арестовать его вам удастся не ранее завтрашней ночи. Я предпочёл бы, чтобы моё имя вообще не упоминалось в связи с этим делом, ибо берусь лишь за преступления, которые представляют определенную трудность. Идёмте, Ватсон.
Мы вместе направились к вокзалу, оставив Лестрейда, который с восхищённым выражением лица разглядывал брошенную Холмсом карточку.
– Это дело, – сказал Шерлок Холмс, когда мы тем вечером, сидя в наших комнатах на Бейкер-стрит, беседовали за сигарами, – из тех, где, как и в расследованиях, описанных вами под названиями «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырёх», мы были вынуждены рассуждать в обратном порядке – от следствий к причинам. Я написал Лестрейду, прося его сообщить нам подробности, которых нам сейчас недостаёт и которые он сможет получить лишь после того, как заключит под стражу нужного человека. В этом на него можно положиться: хотя он совершенно лишён способности рассуждать, он цепок, как бульдог, едва усвоит, что от него требуется; и, в сущности, именно эта цепкость и вывела его в первые ряды Скотленд-Ярда.
– Значит, в деле есть пробелы? – спросил я.
– По существу, оно уже раскрыто. Мы знаем, кто стоит за этим отвратительным делом, хоть нам еще и предстоит узнать, кем является одна из жертв. Разумеется, вы уже сделали собственные выводы.
– Полагаю, что этот Джим Браунер, стюард ливерпульского судна, и есть ваш подозреваемый?
– О! Это более чем подозрение.
– И всё же я вижу лишь весьма неочевидные намёки.
– Напротив, для меня всё совершенно очевидно. Позвольте мне вкратце пройтись по основным этапам. Как вы помните, мы подошли к делу с совершенно пустой головой, что всегда является преимуществом. Мы не вынашивали никаких теорий. Наша задача была проста: наблюдать и делать выводы из увиденного. Что мы увидели прежде всего? Очень спокойную и благопристойную даму, казавшуюся совершенно не причастной ни к каким тайнам, и портрет, мгновенно открывший мне, что у неё есть две младшие сестры. В тот же момент в моей голове промелькнула мысль: посылка могла предназначаться для одной из них. Я отложил эту мысль, решив проверить ее при удобном случае. Затем мы отправились в сад, как вы помните, и увидели весьма необычное содержимое маленькой жёлтой коробки. Найденная бечёвка была того сорта, которым пользуются судовые парусные мастера: в расследовании стал ощущаться едва заметный морской след. Когда я увидел, что узел был одним из тех, что любят моряки, что посылка была отправлена из порта, а мужское ухо проколото для серьги – что у моряков встречается гораздо чаще, чем у жителей суши, – я был твёрдо уверен, что всех действующих лиц этой трагедии стоит искать среди людей морской профессии. Когда я приступил к изучению надписи на посылке, я обнаружил, что она была адресована мисс С. Кушинг. Старшей сестрой, разумеется, должна была быть мисс Кушинг, и хотя её инициал «С», он вполне мог принадлежать и одной из младших сестёр. В этом случае нам пришлось бы начинать расследование совершенно с чистого листа. Я вошёл в дом с намерением прояснить этот вопрос и уже собирался заверить мисс Кушинг, что произошла какая-то ошибка, когда, как вы, вероятно, помните, вдруг остановился. Дело было в том, что я только что увидел нечто, что одновременно поразило меня и резко сузило поле нашего расследования.
Как медику, вам известно, Ватсон, что нет части тела, которая различалась бы у разных людей так сильно, как человеческое ухо. Каждое ухо, как правило, уникально и не похоже ни на одно другое. В прошлогоднем «Антропологическом журнале» вы найдёте две короткие работы, написанные мною на эту тему. Именно поэтому я осматривал уши в коробке взглядом эксперта и тщательно фиксировал все их анатомические особенности. Представьте же моё удивление, когда, взглянув на мисс Кушинг, я обнаружил, что её ухо полностью совпадает с женским ухом, которое я только что исследовал. Дело полностью выходило за рамки случайности. Та же укороченная ушная раковина, та же широкая дуга верхней мочки, та же свёртка внутреннего хряща. По всем основным признакам это было одно и то же ухо.
Разумеется, я сразу понял огромную важность этого наблюдения. Было очевидно, что жертва состояла с ней в кровном родстве, и, вероятно, очень близком. Я начал расспрашивать её о семье, и, как вы помните, она без колебаний предоставила нам несколько исключительно ценных сведений.
Прежде всего, сестру звали Сара, и до недавнего времени они жили по одному адресу, так что было совершенно ясно, как произошла ошибка и кому предназначалась посылка. Затем мы узнали об этом стюарде, женатом на третьей сестре, и выяснили, что когда-то он был настолько близок с мисс Сарой, что она даже поехала в Ливерпуль, чтобы быть ближе к Браунерам, но впоследствии ссора разлучила их. Эта ссора прервала всякое общение на несколько месяцев, и если бы Браунеру понадобилось отправить посылку мисс Саре, он, без сомнения, прислал бы её по её прежнему адресу.
И теперь всё дело начало удивительным образом проясняться. Мы узнали о существовании этого стюарда – человека порывистого и страстного; вы помните, что он оставил, по-видимому, весьма выгодное место на судне, чтобы поселиться ближе к жене; человека, подверженного также периодическим приступам тяжёлого пьянства. У нас были основания полагать, что его жена была убита, и что одновременно был убит мужчина – предположительно моряк. Ревность, разумеется, сразу напрашивается как мотив преступления. Но почему улики были отправлены мисс Саре Кушинг? Вероятно, потому, что во время своего проживания в Ливерпуле она сыграла определённую роль в событиях, приведших к трагедии. Заметьте, что этот маршрут судов делает остановки в Белфасте, Дублине и Уотерфорде; следовательно, если Браунер совершил преступление и сразу же сел на свой пароход «Мэй Дэй», Белфаст был бы первым местом, откуда он мог отправить свою ужасную посылку.
На этом этапе расследования была возможна и вторая версия, и хотя я считал её крайне маловероятной, я был полон решимости прояснить её, прежде чем двигаться дальше. Можно было предположить, что убийство совершил отвергнутый поклонник, а мужское ухо принадлежало супругу. Против этой гипотезы существовало немало серьёзных возражений, однако полностью исключить её было нельзя. Поэтому я немедленно отправил телеграмму своему приятелю Алгару из ливерпульской полиции с просьбой выяснить, находится ли миссис Браунер дома и вышел ли сам Браунер в рейс на «Мэй Дэй». После этого мы отправились в Уоллингтон, чтобы навестить мисс Сару.
Прежде всего мне было любопытно установить, насколько в её ухе проявились характерные семейные черты. Затем, разумеется, она могла сообщить нам весьма важные сведения, хотя особых надежд на это я не питал. Она должна была узнать об этой истории накануне, поскольку весь Кройдон был взбудоражен ею, и лишь она одна могла понять, кому в действительности предназначалась посылка. Если бы она желала содействовать правосудию, то, вероятно, уже обратилась бы в полицию. Тем не менее наш долг был ясен – мы должны были её навестить, и мы так и поступили. Мы убедились, что известие о прибытии посылки – именно с этого момента и началась её болезнь – произвело на неё столь сильное потрясение, что привело к мозговой горячке. Становилось всё очевиднее, что она прекрасно осознавала весь смысл случившегося, но столь же ясно было и то, что рассчитывать на какую-либо помощь с её стороны в ближайшее время не приходится.
Впрочем, мы могли обойтись и без её помощи. Все необходимые ответы ждали нас в полицейском участке, куда я приказал Алгару их направить. Более убедительных доказательств не существовало. Дом миссис Браунер был закрыт уже более трёх дней; соседи считали, что она уехала к родственникам на юг. В судоходных конторах выяснили, что Браунер отправился в рейс на «Мэй Дэй», и, по моим расчётам, судно должно прибыть в Темзу завтра ночью. По прибытии его встретит медлительный, но решительный Лестрейд, и я не сомневаюсь, что все недостающие детали встанут на свои места.
Шерлок Холмс не разочаровался в своих ожиданиях. Два дня спустя он получил объёмный конверт, внутри которого находились короткая записка от детектива и машинописный документ на нескольких страницах писчей бумаги.
– Лестрейд действительно поймал его, – сказал Холмс, подняв взгляд на меня. – Возможно, вам будет интересно узнать, что он пишет.
«Дорогой мистер Холмс, в соответствии с планом, который мы выработали для проверки наших теорий…»
– Это «мы» звучит довольно лестно, Ватсон, не правда ли?
«…вчера в шесть часов вечера я отправился в Альберт-док и поднялся на борт парохода «Мэй Дэй» Ливерпульской, Дублинской и Лондонской пароходной компании. Наведя справки, я выяснил, что на борту находится стюард по имени Джеймс Браунер и что во время рейса он вёл себя столь необычайно, что капитан был вынужден отстранить его от обязанностей. Спустившись к его койке, я застал его сидящим на сундуке: c лицом, утонувшим в ладонях, он монотонно покачивался взад-вперёд. Это был здоровенный, крепкий малый, гладко выбритый и сильно смуглый – чем-то напоминающий Олдриджа – того самого, что помогал нам в деле с липовой прачечной. Услышав, с чем я пришёл, он вскочил на ноги, и я уже поднёс свисток к губам, чтобы вызвать двух речных полицейских, дежуривших за углом, – но, казалось, в нём не осталось ни капли духа, и он спокойно протянул руки под браслеты. Мы сопроводили его в камеру, прихватив и его сундук, думая, что там может быть что-то компрометирующее; однако, кроме большого острого ножа – такого, какой есть почти у каждого моряка, – мы ничего не нашли. Тем не менее дополнительных доказательств нам не потребовалось: когда его привели к инспектору в участок, он попросил разрешения дать показания, которые, разумеется, были записаны нашим стенографистом точно так, как он их произнёс. Мы сделали три машинописные копии, одну из которых прилагаю. Как я и предсказывал, дело оказалось крайне простым; тем не менее благодарю вас за содействие в моём расследовании.
С наилучшими пожеланиями,
искренне ваш Г. Лестрейд».
– Хм! В самом деле, расследование оказалось на удивление лёгким, – заметил Холмс, поднимая взгляд на меня. – Хотя, думаю, когда Лестрейд впервые привлёк нас к делу… вряд ли оно показалось ему таким.
Однако давайте посмотрим, что скажет сам Джим Браунер. Вот его показания, данные инспектору Монтгомери в полицейском участке Шедвелла, и в этом их преимущество – они приведены дословно.
«Мне есть что сказать? Да, есть. И чертовски много. Пора выложить всё начистоту. Вешайте меня или отпускайте – мне плевать, что вы сделаете. Говорю вам: с той минуты, как я это сделал, я не сомкнул глаз ни на миг – и не верю, что сомкну их когда-нибудь снова, пока не перейду туда, где нет ни сна, ни яви. Их лица преследуют меня. Они не оставляют меня ни на минуту. Он смотрит хмуро, зловещим взглядом, а на её лице – какое-то изумление. Ах, бедная овечка! Как она могла не ужаснуться, когда прочла смерть на лице, что прежде почти всегда смотрело на неё с любовью.
Во всём виновата Сара, и да падёт на неё проклятие конченого человека, да отравит оно её кровь гниением!
Я не для того говорю всё это, чтобы оправдаться. Я знаю: я снова запил – как скотина, какой я и был. Но она бы меня простила; она держалась бы за меня, как канат за кнехт, – если бы та женщина не осквернила порог нашего дома. Сара Кушинг любила меня – вот корень всей этой истории, – любила до тех пор, пока вся её любовь не обернулась ядовитой ненавистью, когда она поняла, что ни её душа, ни тело не стоят и следа в грязи моей жены.
Всего было три сестры. Старшая была просто хорошей женщиной, вторая – настоящим дьяволом, а третья – ангелом. Саре было тридцать три, а Мэри – двадцать девять, когда я женился. Мы были счастливы настолько, насколько длинным казался первый день нашей совместной жизни, и во всём Ливерпуле не найти было женщины лучше моей Мэри. А потом мы пригласили Сару к себе на неделю… неделя растянулась на месяц, и постепенно она словно стала частью нашей семьи. В то время я ходил в трезвенниках, мы откладывали понемногу – жизнь била ключом. Боже мой… кто бы мог подумать, что всё дойдёт до этого? Кто мог такое вообразить?!
Я часто проводил выходные дома, а иногда, если корабль задерживался из-за груза, мне выпадала целая неделя – и за это время мне приходилось часто видеть свояченицу Сару. Она была высокой, стройной женщиной, с тёмными волосами, живой и пылкой натурой, гордо держала голову, а глаза её сверкали, будто из кремня сыпались искры. Но когда крошка Мэри была рядом, видит Бог, о другой я ни разу не помышлял. Порой мне казалось, что ей нравится оставаться наедине со мной или упрашивать меня пойти с ней на прогулку, но я никогда не придавал этому значения. Но как-то вечером меня озарило. Вернувшись с корабля, я застал дома Сару – Мэри куда-то вышла.
– Где Мэри? – спросил я.
– А, ушла платить по каким-то счетам, – ответила она.
В нетерпении я стал расхаживать по комнате взад-вперед.
– Неужто ты и пяти минут не можешь побыть счастливым без Мэри, Джим? – сказала она. – Невелика же мне честь, если тебе и столь малое время трудно довольствоваться моим обществом.
– Да полно тебе, милая, – сказал я, добродушно протягивая к ней руку; но она тотчас же схватила её своими горящими, словно охваченными лихорадочным жаром ладонями. Я взглянул ей в глаза – и понял всё. Слова были ни к чему. Я нахмурился и отдёрнул руку. Какое-то время она молча стояла рядом, затем подняла ладонь и хлопнула меня по плечу.
– Все тот же верный Джим! – сказала она и, насмешливо хмыкнув, выскочила вон.
С этих пор Сара возненавидела меня всей душой и всем сердцем – а уж ненавидеть она умела. Каким слепым идиотом я был, позволяя ей и дальше жить с нами! Мэри я ни слова не сказал – знал, что это её ранит ещё сильнее.
Поначалу всё шло почти по-старому, но со временем я стал замечать, что в Мэри что-то изменилось. Она всегда была такой доверчивой и чистой, а теперь вдруг стала странноватой и недоверчивой: всё допытывалась, где я был, чем занимался, от кого приходят письма, что у меня в карманах – и ещё тысяча таких же пустяков. С каждым днём она становилась всё более чудаковатой и раздражительной, и между нами вспыхивали ссоры на ровном месте. Я был в полном замешательстве. Сара стала избегать меня, зато с Мэри она была неразлучна. Теперь я вижу, как она незаметно плела свои сети, строила козни и отравляла разум моей жены, настраивая ее против меня, но тогда я был слеп, словно крот, и совершенно не понимал, что происходит. Потом я сорвал с себя значок трезвенника и снова запил – хотя, думаю, не случилось бы этого, останься Мэри прежней. У неё появился повод питать ко мне отвращение, и пропасть между нами росла день ото дня. А затем появился Алек Фэрбэрн – и всё стало в сто раз хуже. Поначалу он заходил к нам, чтобы увидеться с Сарой, но вскоре стал навещать нас обоих: это был пробивной человек, который умел находить друзей везде, куда бы ни ступил. Этот малый был лихим, чванливым курчавым пижоном, объехавшим полмира и умевшим увлекательно рассказать обо всём, что видел. Интересный собеседник, бесспорно, с поразительно учтивыми для матроса манерами: должно быть, когда-то он куда больше времени проводил на юте, чем на баке. В течение месяца он постоянно забегал к нам, но у меня и в мыслях не было, что из его тонких, скользких уловок может вырасти что-то зловещее. И вот, наконец, что-то заставило меня насторожиться, и с того дня я больше не находил покоя.
Да и был это всего лишь пустяк. Я совершенно неожиданно вошел в гостиную и, едва переступив порог, заметил, как лицо жены озарилось приветливым светом. Но узнав, кто перед ней, свет погас, и она отвернулась с разочарованным взглядом. Для меня этого было достаточно. Единственным человеком, чьи шаги она могла принять за мои, был Алек Фэрбэрн. Попадись он мне тогда на глаза – я бы убил его: я всегда становлюсь безумцем, когда теряю самообладание. Мэри увидела в моих глазах дьявольский свет и кинулась вперед, вцепившись в мой рукав.
– Не надо, Джим, не надо!
– Где Сара?
– На кухне…
– Сара, – сказал я, войдя, – этот человек, Фэрбэрн, больше не переступит порог моего дома.
– Почему это? – спросила она.
– Это приказ.
– Ах вот как! – сказала она. – Раз мои друзья для этого дома недостаточно хороши – так, выходит, и я сама для него не гожусь.
– Делай как знаешь, – ответил я, – но если Фэрбэрн ещё раз сунется сюда, я пришлю тебе на память одно из его ушей.
Думаю, мой вид её напугал: она не издала ни звука – и в тот же вечер покинула дом.
Что ж, теперь я не знаю, было ли это чистое дьявольство с её стороны, или она думала, что, подбивая мою жену на дурные поступки, сумеет настроить меня против неё.
Так или иначе, она сняла дом всего в двух улицах отсюда и стала сдавать комнаты матросам. Фэрбэрн часто наведывался к ней, и Мэри приходила туда пить чай с сестрой и с ним. Не знаю, как часто она там бывала, но однажды я подкараулил её и, вломившись в дверь, увидел, как Фэрбэрн перемахнул через стену сада за домом и удрал, как самый трусливый сукин сын, каким он и являлся. Я поклялся жене, что убью Фэрбэрна, если ещё раз застану его рядом с ней, и увёл её с собой – рыдающую, дрожащую и белую как полотно. Между нами не осталось и следа прежней любви. Я видел, что она ненавидит меня и боится, а когда эта мысль гнала меня к бутылке, к ненависти прибавлялось и презрение.
Так Сара убедилась, что в Ливерпуле ей не прокормиться, и, как я понимаю, вернулась жить к своей сестре в Кройдон, а дома всё тянулось своим чередом. А потом настала эта последняя неделя – и с ней пришли страдание и гибель.
Вот как всё было. Мы вышли в море на «Мэй Дэй» в семидневный круговой рейс, но одна бочка сорвалась с креплений и повредила обшивку, так что нам пришлось вернуться в порт на двенадцать часов. Я сошёл с судна и пошёл домой, думая о том, какой сюрприз ждёт мою жену, надеясь, что она обрадуется, увидев меня так рано. С этой мыслью я свернул на свою улицу и заметил мимо проезжающий кеб – а в нём была она, рядом с Фэрбэрном; они болтали и смеялись, не замечая меня, тогда как я стоял и смотрел им вслед с тротуара.
Говорю вам – и ручаюсь за каждое слово, – с той минуты я уже не управлял собой, и всё, что было потом, расплылось в смутном сне. С тех пор я беспробудно пил, и всё это изрядно помутило мой рассудок. Сейчас в голове что-то стучит, словно молот, но в то утро мне казалось, будто целая Ниагара грохочет и ревёт у меня в ушах.
Я кинулся за кебом. В руке у меня была тяжёлая дубовая трость, и, клянусь, с самого начала я кипел от ярости; но, пока бежал, решил хитрить и притормозил, чтобы наблюдать за ними, не выдавая себя. Вскоре они остановились у станции. Возле кассы толпился народ, и я смог подобраться почти вплотную, оставаясь незаметным. Они купили билеты до Нью-Брайтона, я взял туда же, но на три вагона позади. Как только поезд прибыл, они пошли вдоль набережной, а я не отходил от них дальше сотни ярдов. Наконец, я увидел, как они взяли лодку и отправились кататься на вёслах: день стоял невыносимо жаркий, и, конечно, они подумали, что на воде будет прохладнее.
Казалось, их поднесли мне на блюдце. Стоял небольшой туман, и видно было не дальше сотни ярдов. Я прыгнул в лодку и погрёб вслед за ними. Виднелись лишь размытые очертания их лодки, но шли они почти с той же скоростью и, должно быть, отошли уже на добрую милю от берега, когда я их настиг. Туман, словно вуаль, окутывала нас со всех сторон, и мы трое оказались в самом его сердце. Боже мой, никогда не забуду их лиц, когда они увидели, кто сидит в приближающейся к ним лодке! Она завопила. Он сыпал проклятьями, словно обезумевший, и пытался ударить меня веслом – он увидел смерть в моих глазах. Я увернулся и ударил его тростью, проломив ему череп, как яйцо. Быть может, я пощадил бы её – даже при всём том помрачении, что владело мной, – но она потянулась к нему, обвив его руками, и закричала: «Алек!» Я снова ударил, и она рухнула рядом с ним. Я словно стал диким животным, вкусившим кровь. Если бы Сара была там, клянусь, она бы легла рядом с ними. Я вытащил нож – но… довольно. Я сказал достаточно. Меня охватило какое-то звериное злорадство при мысли о том, что почувствует Сара, увидев, к чему привели её козни. Потом я связал тела в лодке, пробил дно и стоял, глядя, как они уходят под воду. Я прекрасно знал, что подумает хозяин лодки: они сбились с пути в тумане и их унесло в открытое море. Я привёл себя в порядок, вернулся на берег и поднялся на судно, и ни одна живая душа не ведала, что произошло. Той ночью я подготовил посылку для Сары Кушинг и на следующий день отправил её из Белфаста.
Вот и вся правда. Вешайте меня, делайте со мной что хотите – но кары суровей, чем эта, мне уже не видать: я наказан сполна. Стоит мне сомкнуть глаза – и я снова вижу эти два лица, уставившихся на меня так же, как они смотрели тогда, когда моя лодка показалась из тумана. Я прикончил их сразу; они же убивают меня постепенно. Ещё одна такая ночь – и до утра я либо сойду с ума, либо умру. Вы ведь не посадите меня одного в камеру, сэр? Умоляю, не делайте этого… И пусть в самый страшный час с вами обойдутся так же, как вы обходитесь со мной сейчас».
– Какой в этом смысл, Ватсон? – мрачно сказал Холмс, отложив бумагу. – Ради чего замыкается этот круг страдания, насилия и страха? Он должен вести к чему-то – иначе выходит, что нашим миром правит случай, а это немыслимо. Но к чему же? Вот она, великая и вечная загадка, перед которой человеческий разум остаётся всё таким же бессильным.
Приключение «Красного Круга»
Часть I
– Ну-с, миссис Уоррен, не вижу, что у вас есть особый повод беспокоиться, и не понимаю, с какой стати я, чье время имеет некоторую ценность, должен вмешиваться в это дело. Право же, мне есть чем заняться.
Так сказал Шерлок Холмс и вернулся к толстой тетради, в которой размещал и индексировал сведения о своих недавних делах.
Однако квартирная хозяйка была с избытком наделена упорством и хитростью, свойственными ее полу, и твердо стояла на своем.
– В прошлом году вы уладили дело одного моего жильца, – сказала она. – Мистера Фэрдейла Хоббса.
– А, да! Очень простое.
– Да он-то только про то и говорил – про вашу доброту и как вы осветили мрак. Вот мне и припомнились его слова, как меня саму одолели сомнения и мрак. Я знаю, вы бы его осветили, если бы захотели.
Тщеславность иногда делала Холмса уступчивым, как, надо отдать ему справедливость, и его доброта. Две эти силы понудили его отложить со вздохом липкую от клея кисточку и отодвинуть кресло назад.
– Ну, что же, миссис Уоррен, расскажите, что вас тревожит. Вы, полагаю, не против табачного дыма? Благодарю вас. Ватсон, спички! Как я понял, вас тревожит, что ваш новый жилец никуда не выходит из своих комнат и вы вообще его не видите. Ну так, миссис Уоррен, будь вашим жильцом я, вы очень часто меня неделями бы не видели.
– Оно конечно, сэр, да только тут совсем другое. Я боюсь, мистер Холмс, ночами не сплю от страха. Слышать его быстрые шаги то туда, то сюда с раннего утра до поздней ночи и ни разочка его не увидеть – у меня сил нет терпеть. Мой муж нервничает не хуже меня, только он ведь весь день отсутствует на своей работе, а у меня никакой передышки нет. Из-за чего он прячется? Что он натворил? Я ж в доме совсем с ним одна, если не считать девушки, и тут никакие нервы не выдержат.
Холмс наклонился и положил тонкие длинные пальцы на ее плечо. Он обладал почти гипнотической силой утешать, если считал нужным. Испуг исчез из ее глаз, а расстроенное лицо вновь обрело обычное благодушие. Она села в кресло, на которое он указал.
– Если я займусь этим, мне необходимо знать все подробности, – сказал он. – Не торопитесь, подумайте. Малейший пустяк может оказаться наиважнейшим. Вы говорите, что он пришел к вам десять дней назад и заплатил за две недели вперед, включая стол?
– Спросил про мои условия, сэр. Я сказала: пятьдесят шиллингов в неделю. У меня на верхнем этаже есть обособленная маленькая гостиная и спальня со всем прочим.
– Ну, и?
– Он сказал: «Я буду платить вам пять фунтов в неделю, но на своих условиях». Я женщина небогатая, сэр, а мистер Уоррен зарабатывает мало, и деньги для меня очень даже важны. Он достал десятифунтовую бумажку и протянул ее мне: «Вы сможете получать столько же каждые две недели долгое время, если будете соблюдать мои условия. Если вы не согласны, то разговор окончен».
– В чем заключались эти условия?
– Ну, чтоб у него был ключ от входной двери. Да это ничего. Жильцы часто их берут. И еще чтобы никто к нему не входил и чтоб его ни по какой причине не беспокоили.
– Но ведь ничего необычного в этом нет?
– Если в меру, сэр. Только это уж сверх всякой меры. Он живет у нас уже десять дней, а ни мистер Уоррен, ни я, ни девушка ни разу его не видели. Слышим эти его быстрые шаги туда-сюда, туда-сюда, ночью, утром и весь день напролет, но если не считать первого вечера, он ни разу из дома не выходил.
– А, так, значит, в первый вечер он уходил?
– Да, сэр, и вернулся очень поздно, когда мы все уже спать легли. Когда он снял комнаты, он меня об этом предупредил, попросил, чтоб я дверь на засов не запирала. Я слышала, как он поднимался по лестнице уже после полуночи.
– Но как же он ест?
– Он особо потребовал, чтоб мы всегда, когда он позвонит, оставляли бы еду на стуле у его двери. А потом он опять звонит, и мы забираем посуду с того же стула. Если ему что-нибудь требуется, он печатными буквами пишет это на листке бумаги и оставляет на стуле.
– Печатными буквами?
– Да, сэр, печатными буквами карандашом. Одно слово, и только. Вот я захватила показать вам – МЫЛО. Вот еще – СПИЧКА. А этот он оставил в первое утро – «ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ». Эту газету я каждое утро кладу рядом с его завтраком.
– Боже мой, Ватсон, – сказал Холмс, с большим любопытством глядя на листки, которые вручила ему квартирная хозяйка, – это, бесспорно, крайне необычно. Затворничество я могу понять, но почему печатные буквы? Это же такой утомительный процесс! Почему не писать? На что это указывает, Ватсон?
– Что он маскирует свой почерк.
– Но почему? Ну, увидит квартирная хозяйка слово, написанное его рукой, так что? Хотя, возможно, вы и правы. И почему такая лаконичность?
– Не нахожу объяснения.
– Это открывает приятные возможности для аналитических предположений. Слова, написанные самым обычным фиолетовым химическим карандашом с широким кончиком. Заметьте, листок оторван с этой стороны, после напечатывания слова, так что от «М» в «МЫЛЕ» осталась только половинка. Кое на что указывает, а, Ватсон?
– На осторожность?
– Вот именно. Очевидно, остался какой-то след, отпечаток большого пальца, ну, словом, что-то, что могло бы выдать его личность. Миссис Уоррен, вы сказали, что он среднего роста, темноволос и бородат. А его возраст?
– Он молод, сэр. Никак не больше тридцати.
– И больше вам нечего мне сказать?
– По-английски он говорил правильно, сэр, и все-таки я подумала, что он иностранец. По выговору.
– И хорошо одет?
– Даже очень щегольски, сэр, как джентльмен. Темный костюм, ничего такого заметного.
– Никакой фамилии не назвал?
– Нет, сэр.
– И писем не получал, и никто его не спрашивал?
– Нет.
– Разве вы или ваша девушка не входите в его комнаты утром?
– Нет, сэр. Он сам за собой прибирает.
– Бог мой! Вот это и правда поразительно. Ну, а его багаж?
– При нем был большой коричневый саквояж, а больше ничего.
– Ну, не слишком много материала, чтобы помочь нам. И вы говорите, из этих комнат ничего не выбрасывалось, абсолютно ничего?
Она достала из сумки конверт и вытряхнула на стол две обгорелые спички и окурок сигареты.
– Лежали на его подносе нынче утром. Я их прихватила, потому как слышала, что вы умеете очень много прочесть по самым мелочам.
Холмс пожал плечами.
– Тут ничего нет, – сказал он. – Спички, естественно, зажигались, чтобы зажечь сигарету. На это указывает малая длина сгоревшего конца. На то, чтобы раскурить трубку или сигару, уходит половина спички. Но вот окурок и правда примечателен! Вы сказали, что он носит бороду и усы?
– Да, сэр.
– Не понимаю. Я бы сказал, что курил эту сигарету совершенно бритый человек. Ватсон, ведь даже ваши относительно скромные усы были бы опалены.
– Мундштук? – предположил я.
– Нет-нет, кончик примят. А их там не двое, в ваших комнатах, миссис Уоррен?
– Нет, сэр. Он ест до того мало, что я часто думаю: и как это у него душа в теле держится? А уж на двоих, так и говорить нечего.
– Ну, полагаю, нам придется подождать, пока не добавятся еще факты. В конце-то концов, жаловаться вам не на что. Плату за квартиру вы получили; как жилец, он вам никаких хлопот не доставляет, хотя, бесспорно, жилец он необычный. Платит он вам хорошо, а если хочет прятаться, вас это не касается. У нас нет повода вмешаться, пока у нас не появится причина предположить, что тут кроется нечто нечистое. Я взялся за это дело и буду иметь его в виду. Сообщите мне, если обнаружится что-нибудь новое, и рассчитывайте на мою помощь, если она понадобится.
– В этом деле, Ватсон, бесспорно, есть некоторые интересные моменты, – заметил он, когда миссис Уоррен ушла. – Конечно, это может оказаться чем-нибудь банальным, вроде простой эксцентричности, или же чем-то куда более глубоким, чем выглядит на поверхности. Первой в голову приходит очевидная возможность, что человек, теперь занимающий эти комнаты, вовсе не тот, кто их снял.
– Что навело вас на эту мысль?
– Ну, помимо сигаретного окурка, разве не многозначительно, что единственный раз жилец вышел из дома немедленно после того, как снял комнаты? Он вернулся – или кто-то вернулся, – когда все свидетели уже не могли его увидеть. У нас нет никаких доказательств, что за полночь в дом вошел тот же самый человек, который вышел из него. И опять-таки, человек, снимавший комнаты, хорошо говорил по-английски. Этот другой, однако, печатает «спичка» вместо «спички». Думается, слово это взято из словаря, где оно значится как существительное, но не во множественном числе. Лаконичность может скрывать отсутствие знания английского. Да, Ватсон, есть веские причины полагать, что произошла подмена жильцов.
– Но ради чего?
– А! Тут-то и кроется наша проблема! Есть одна очевидная линия расследования. – Он взял толстую тетрадь, в которую день за днем вклеивал колонки личных объявлений из разных лондонских газет. – Бог мой! – сказал он, пролистывая страницы. – Что за хор стонов, воплей и блеяния! Какой мешок необыкновенных происшествий. Но, бесспорно, ценнейшие охотничьи угодья для исследования неожиданного! Этот человек совсем один, и с ним нельзя связаться письмом, не нарушив желаемой абсолютной секретности. Так как же он может получать сведения или известия извне? Очевидно, с помощью газетных объявлений. Иного способа как будто нет, и, к счастью, мы можем ограничиться только одной газетой. Вот вырезки из «Дейли газетт» за последние две недели. «Дама с черным боа в «Конькобежном клубе Принца»… – это мы можем пропустить. «Неужели Джимми разобьет сердце своей матери?» – не подходит. «Если дама, упавшая в обморок в брикстонском омнибусе…» – она меня не интересует. «Каждый день мое сердце в томлении» – блеяние, Ватсон, блеяние чистой воды! А вот это теплее. Послушайте-ка! «Наберись терпения. Найду верный способ связываться. Пока эта колонка. Д.». Два дня после того, как жилец миссис Уоррен водворился у нее. Звучит правдоподобно, не так ли? Таинственный субъект понимает по-английски, хотя и путается, печатая слова. Поглядим, не сумеем ли мы снова найти след. Ну, вот, три дня спустя. «Успешно продвигаюсь. Терпение и осторожность. Тучи рассеются». После этого в течение недели – ничего. Затем следует что-то более определенное. «Путь расчищается. Если будет шанс просигналить известие, помни код: А – один, В – два и так далее. Уже скоро. Д.». Это было во вчерашней газете, а в сегодняшней нет ничего. Все это явно адресовано жильцу миссис Уоррен. Если мы чуточку подождем, Ватсон, не сомневаюсь, что тайна станет более понятной.
Так и оказалось. Утром я нашел моего друга стоящим на каминном коврике спиной к огню и с улыбкой величайшего удовлетворения на лице.
– Что скажете, Ватсон? – воскликнул он, хватая со стола газету. – «Высокий красный дом, отделанный белым камнем по фасаду. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет. Д.». Достаточно конкретно. Думаю, после завтрака мы проведем небольшую рекогносцировку вблизи дома миссис Уоррен… А! Миссис Уоррен! Какие новости вы нам сообщите нынче утром?
Наша клиентка внезапно влетела в комнату с бурной энергией, свидетельствовавшей о каком-то новом и важнейшем обороте дела.
– Тут полиция нужна, мистер Холмс! – вскричала она. – Я больше этого не потерплю. Пусть убирается со всем своим багажом. Я бы прямо поднялась туда и выложила бы ему все это, да только подумала, что по-честному будет сначала спросить вашего совета. Но мое терпение кончилось, и когда моего муженька колотят…
– Колотить мистера Уоррена?
– Ну, обходиться с ним не по-человечески.
– Но кто с ним так обошелся?
– А! Это-то мы и хотим узнать! Утречком это случилось, сэр. Мистер Уоррен, он табельщик у Мортона и Уэйлайта на Тоттенхем-Корт-роуд. И из дома уходит еще до семи. Ну, так нынче утром он и десяти шагов не прошел по улице, как двое молодчиков наскочили на него сзади, набросили ему плащ на голову и затолкали в кеб у тротуара. Возили они его целый час, а потом открыли дверцу и выкинули вон. Он растянулся на дороге, а мозги ему так тряхануло, что он даже не заметил, куда подевался кеб. А когда на ноги поднялся, то увидел, что он вовсе посреди Хэмпстед-Хита, так что домой поехал на омнибусе и сейчас отлеживается на диване, а я прямехонько к вам рассказать, что приключилось.
– Крайне интересно, – сказал Холмс. – А он разглядел внешность этих людей, слышал, как они говорили?
– Да нет, он совсем ошалел. Знает только, что его, как по волшебству, подняли и, как по волшебству, бросили наземь. Было их по меньшей мере двое, а может, и трое.
– И вы связываете это нападение с вашим жильцом?
– Ну, мы там живем пятнадцать лет, и ничего такого прежде не случалось. Я им сыта по горло. Деньги деньгами, но есть вещи поважнее. Я его еще до вечера выставлю из моего дома.
– Погодите немного, миссис Уоррен. Ничего второпях не делайте. Я начинаю думать, что это дело, пожалуй, куда более серьезно, чем казалось на первый взгляд. Теперь уже ясно, что вашему жильцу угрожает какая-то опасность. Столь же ясно, что его враги, устроив на него засаду вблизи от вашей двери, в утреннем тумане приняли за него вашего мужа. Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Как они поступили бы, не будь это ошибкой, мы можем только гадать.
– Так что мне делать, мистер Холмс?
– Я бы очень желал посмотреть на этого вашего жильца, миссис Уоррен.
– Не знаю, как это устроить, разве что вы его дверь взломаете. Я слышу, как он ее отпирает, всякий раз, когда спускаюсь по лестнице, чуть поставлю поднос.
– Но он же забирает поднос. Разве мы не можем спрятаться и подглядеть за ним?
Миссис Уоррен призадумалась.
– Ну, сэр, напротив его двери есть дверца в кладовку. Если я поставлю зеркало, а вы спрячетесь там…
– Превосходно! – сказал Холмс. – Когда вы подаете ему второй завтрак?
– Около часа, сэр.
– Ну, так мы с доктором Ватсоном приедем заблаговременно. А пока, миссис Уоррен, всего хорошего.
В половине первого мы поднялись на крыльцо дома миссис Уоррен – высокого узкого здания из желтого кирпича на Грей-Орм-стрит, неширокой улице к северо-востоку от Британского музея. Дом стоит почти на углу, и из него открывается вид на Хоу-стрит и ее более внушительные дома. Холмс со смешком указал на один из них с дорогими квартирами, с эркерами, который не мог не привлечь внимания.
– Видите, Ватсон! – сказал он. – Высокий красный дом с белой каменной облицовкой. Сигнал будет подан оттуда, можно не сомневаться. Нам известно место, нам известен код, следовательно, наша задача не сложна. Вон в том окне карточка «Сдается». Очевидно, пустующая квартира, куда у сообщника есть доступ. Ну-с, миссис Уоррен, что теперь?
– Я для вас все приготовила. Входите. Обувь оставьте у лестницы, а я вас туда провожу.
Она отлично все подготовила. Зеркало было поставлено так, что, сидя в темноте, мы прекрасно видели дверь напротив. Едва мы устроились и миссис Уоррен покинула нас, как дальнее позвякивание возвестило, что наш таинственный сосед потребовал свой завтрак. Вскоре миссис Уоррен поднялась по лестнице с подносом, поставила его на стул рядом с закрытой дверью и, тяжело ступая, удалилась. Притаившись бок о бок под углом к двери, мы не спускали глаз с зеркала. Внезапно, когда шаги квартирной хозяйки затихли, раздался скрип ключа, поворачивающегося в замке, ручка двери повернулась, и две тонкие руки сняли поднос со стула. Секунду спустя он был возвращен на стул, и я на миг увидел смуглое красивое, полное ужаса лицо, сверкнувшее глазами на приоткрытую дверь кладовой. Затем дверь захлопнулась, опять скрипнул ключ, и наступила тишина. Холмс дернул меня за рукав, и мы прокрались вниз по лестнице.
– Я снова зайду вечером, – сказал он миссис Уоррен, квартирной хозяйке, нетерпеливо ожидавшей внизу. – Полагаю, Ватсон, нам лучше будет обсудить это дело у себя.
– Мое предположение, как вы видели, оказалось верным, – сказал Холмс из глубины своего кресла. – Произошла подмена жильцов. Но я не предвидел, что мы найдем женщину, и очень необычную женщину, Ватсон.
– Она нас увидела.
– Ну, она увидела что-то, что ее встревожило. Это несомненно. Общая последовательность событий достаточно ясна, не так ли? Пара укрывается в Лондоне от очень грозной и неотвратимой опасности. На такую опасность указывает строгость их предосторожностей. Мужчина, которому необходимо что-то сделать, хочет обеспечить женщине полную безопасность, пока он будет этим заниматься. Задача не из легких, но он решает ее крайне оригинальным способом и настолько эффективно, что о ее присутствии там не подозревала даже квартирная хозяйка, готовившая ей еду. Печатание слов, как теперь стало ясно, должно было помешать почерку выдать ее пол. Мужчина не смеет к ней приблизиться, чтобы не навести на нее врагов. Поскольку он не может связаться с ней напрямик, он прибегает к помещению объявлений в газетной колонке. Пока все ясно.
– Но в чем причина?
– Да, Ватсон, вы неумолимо практичны, как всегда. В чем причина всего этого? Причудливая проблема миссис Уоррен в процессе ее исследования становится все более сложной и обретает все более зловещий аспект. Во всяком случае, мы можем заключить, что это отнюдь не тривиальная любовная эскапада. Вы видели лицо этой женщины, когда ей почудилась опасность? Кроме того, нам известно про нападение на квартирного хозяина, без сомнения спутанного с жильцом. Эта тревога и отчаянные попытки сохранять секретность указывают, что речь идет о жизни и смерти. Кроме того, нападение на мистера Уоррена свидетельствует, что враги, кем бы они ни были, не знают, что жильца подменили на жилицу. Это дело крайне любопытно и запутано, Ватсон.
– Но вам к чему в него углубляться? Что вам это даст?
– Действительно, что? Это искусство для искусства, Ватсон. Полагаю, когда вы лечите, то не думаете о гонораре, пополняя свои сведения о болезни пациента?
– Я просто пополняю свое образование, Холмс.
– Образование никогда не прерывается, Ватсон. Оно слагается из серии уроков, и важнейший из них в конце. Это очень поучительное дело. Оно не обещает ни денег, ни славы и все-таки требует разобраться в нем. Когда стемнеет, мы, надо полагать, продвинемся в нашем расследовании.
Когда мы вернулись в комнаты миссис Уоррен, сумрак лондонского зимнего вечера сгустился в сплошную серую завесу, мертвую монотонность серости, нарушаемую только четкими желтыми квадратами окон и расплывчатыми ореолами газовых фонарей. Пока мы щурились из темной гостиной миссис Уоррен, высоко во тьме замерцал еще один тусклый свет.
– Кто-то движется в той комнате, – сказал Холмс шепотом, почти прижав к оконному стеклу худое оживившееся лицо. – Да, я вижу его тень. Вот он опять появился! У него в руке свеча. А теперь он вглядывается через улицу, проверяет, готова ли она. Теперь он начал сигналить. Вы тоже записывайте, Ватсон, чтобы мы могли свериться. Единственный проблеск, то есть, конечно, «А». А теперь? Сколько вы насчитали? Двадцать? Как и я. Это должно быть «Т». АТ… Что же, вполне осмысленно! Еще «Т». Видимо, начало второго слова. Ну-ка… «TENTA. Конец. Это не может быть все, Ватсон. И если разбить на три слова, ничего не получится: «AT», «TEN», «TA», разве что «ТА» чьи-то инициалы. Вот опять. Что это? «АТТЕ»… опять то же самое. Любопытно, Ватсон, очень любопытно! Он опять сигналит АТ… повторяет в третий раз. «АТТЕNTA» три раза! Сколько раз еще он будет это повторять? Нет, видимо, это конец. Он отошел от окна. Как вы это толкуете, Ватсон?
– Зашифрованное послание, Холмс.
Мой друг внезапно испустил одобрительный смешок.
– И не так уж хитро зашифрованное, Ватсон, – сказал он. – Это же итальянский. «А» в конце означает, что слово это обращено к женщине. «Берегись! Берегись! Берегись!» Что скажете, Ватсон?
– По-моему, вы попали в точку.
– Вне всяких сомнений. Неотложная весть, повторенная трижды. Но беречься чего?.. Погодите-ка, он снова подошел к окну.
Опять мы увидели силуэт пригнувшегося мужчины и быстрое мелькание огонька поперек окна. Сигналы возобновились. Они подавались даже быстрее, чем прежде, настолько быстро, что следить за ними было трудно.
– «PERICOLO»… «периколо». Что это, Ватсон? «Опасность» – так ведь? Да, черт побери, сигнал об опасности! Вот опять! «PERI…» Э-гей, что еще за?..
Огонек внезапно погас, мерцающий квадрат окна исчез, и четвертый этаж образовал темную полосу поперек высокого здания с ярусами светящихся окон. Этот последний крик предостережения внезапно был оборван. Как и кем? Одна и та же мысль мелькнула у нас обоих. Холмс выпрямился и отпрянул от окна.
– Это серьезно, Ватсон! – вскричал он. – Там творится какая-то чертовщина! Почему сигнал вдруг оборвался? Я бы связался со Скотленд-Ярдом, но решают минуты, и мы не можем остаться в стороне.
– Мне отправиться в полицию?
– Нам необходимо точнее разобраться в ситуации. У нее могут быть и более невинные объяснения. Идемте, Ватсон! Давайте сами перейдем улицу и посмотрим, что к чему.
ЧАСТЬ II
Пока мы быстро шли по Хоу-стрит, я оглянулся на дом, из которого мы вышли. И увидел тень головы женщины, напряженно вглядывающейся в ночь, затаив дыхание напряженно ждущей возобновления оборвавшегося сигнала. У дверей многоквартирного дома на Хоу-стрит стоял, опираясь на перила, мужчина, кутаясь в пальто и с шарфом на шее. Он вздрогнул, когда свет из передней упал на наши лица.
– Холмс! – вскричал он.
– Здравствуйте, Грегсон, – сказал мой друг, обмениваясь рукопожатием с инспектором Скотленд-Ярда. – «Кончен путь влюбленных встречей». Что привело вас сюда?
– Полагаю, то же самое, что и вас, – сказал Грегсон. – Но ума не приложу, что вас привело сюда сейчас?
– Разные нити, но ведут к одному клубку. Я фиксировал сигналы.
– Сигналы?
– Да. Вон из того окна. Они оборвались на полуслове. Мы пришли выяснить почему. Но поскольку дело в ваших надежных руках, я не вижу смысла заниматься им дальше.
– Погодите минутку! – с настойчивостью воскликнул Грегсон. – Честно сказать, мистер Холмс, еще не случалось дела, когда бы я не чувствовал себя увереннее, если рядом со мной были вы. Из этих квартир на улицу только один выход, и ему от нас никуда не деться.
– Кому ему?
– Ну-ну, против обыкновения мы вас опередили, мистер Холмс. Уж признавайтесь! – Он сильно ударил тростью по тротуару, и извозчик с кнутом в руке неторопливо прошествовал к нам от четырехколесного экипажа, стоящего на той стороне улицы.
– Разрешите познакомить вас с мистером Шерлоком Холмсом, – сказал Грегсон извозчику. – А это мистер Левертон из агентства Пинкертона.
– Герой тайны погреба на Лонг-Айленде, – сказал Холмс. – Сэр, очень рад познакомиться с вами.
Американец, спокойный, деловитого вида молодой человек с рублеными чертами лица без усов и бороды, густо покраснел от этой похвалы.
– Я участвую в деле, какое выпадает раз в жизни, мистер Холмс, – сказал он. – Если я сумею схватить Горджано…
– Как, Горджано из «Красного Круга»?
– А, так его слава достигла Европы? Ну, в Америке мы узнали о нем все. Нам известно, что он причастен к пятидесяти убийствам. И тем не менее нам нечего ему предъявить. Я выслеживал его из самого Нью-Йорка и неделю шел за ним по пятам в Лондоне, надеясь, что мне представится случай ухватить его за ворот. Мы с мистером Грегсоном проследили его до этого многоквартирного дома, а поскольку выход тут только один, ему от нас не ускользнуть. После того как он вошел, вышли трое мужчин, но я хоть клятву дам, его среди них не было.
– Мистер Холмс упомянул какие-то сигналы, – сказал Грегсон. – Думается, как обычно, он знает много больше, чем мы.
В нескольких исчерпывающих словах Холмс объяснил положение, каким оно представлялось нам. Американец раздраженно стиснул руки.
– Он пронюхал про нас! – вырвалось у него.
– Почему вы так полагаете?
– Но ведь это яснее ясного, разве нет? Он отсюда посылает извещение приспешнику – в Лондоне находится кое-кто из его шайки. Затем внезапно, когда, по вашим же собственным словам, он предупреждал их об опасности, сигналы вдруг прекращаются. Что это может означать, как не то, что он либо из окна увидел нас на улице, либо как-то иначе понял, насколько опасность близка и ему надо немедленно принять меры, чтобы избежать ее? Что вы посоветуете, мистер Холмс?
– Немедленно подняться туда и посмотреть.
– Но у нас нет ордера на его арест.
– Он находится в пустующей квартире при подозрительных обстоятельствах, – сказал Грегсон. – Пока этого достаточно. Когда мы его сцапаем, тогда и выясним, обеспечит ли нас Нью-Йорк причинами, чтобы оставить его под замком. Беру на себя ответственность арестовать его немедленно.
Наши официальные детективы могут не блистать интеллектом, но в храбрости им никак не откажешь. Грегсон поднялся по лестнице, чтобы арестовать загнанного в угол отпетого убийцу, с той же спокойной деловитостью, с какой поднялся бы по парадной лестнице Скотленд-Ярда. Пинкертоновец попытался проскочить мимо, но Грегсон локтем оттолкнул его назад. Лондонские опасности принадлежат лондонской полиции.
Дверь квартиры слева на четвертой площадке была приоткрыта. И Грегсон распахнул ее. Внутри царили абсолютная тишина и мрак. Я чиркнул спичкой и зажег фонарь детектива. Едва пламя разгорелось, мы все удивленно ахнули. На не застеленных ковром половицах были видны пятна свежей крови. Багровые отпечатки следов, обращенные носками в нашу сторону, вели от закрытой двери внутренней комнаты. Грегсон распахнул ее, выставил перед собой свой пылающий фонарь, а мы все торопливо заглянули туда через его плечи.
На середине пола пустой комнаты скорчилось тело великана, чье бритое смуглое лицо было искажено гротескно-жуткой гримасой, а голову окружал пугающе багряный ореол крови. Он лежал на белых половицах в липком влажном овале, его колени торчали вверх, его руки раскинулись в агонии, а из центра широкого коричневого горла торчала белая рукоятка глубоко вонзенного ножа. Хотя он и был исполином, но рухнул, будто бык под обухом. Возле его правой руки лежал внушительный обоюдоострый кинжал с роговой рукоятью, а рядом с кинжалом черная лайковая перчатка.
– Черт подери! Да это же сам Черный Горджано! – вскричал американский детектив. – На этот раз кто-то нас опередил.
– На подоконнике стоит свеча, мистер Холмс, – сказал Грегсон. – Что это вы делаете?
Холмс прошел к окну, зажег свечу и теперь водил ее взад-вперед перед стеклами. Затем он прищурился в темноту за ними, задул свечу и бросил ее на пол.
– Думаю, это нам поможет, – сказал он, отошел от окна и погрузился в глубокое размышление, а оба сыщика осматривали труп.
– Вы упомянули, что пока вы ждали внизу, из дома вышли три человека, – сказал он наконец. – Вы внимательно в них вгляделись?
– Да, очень.
– Был ли среди них субъект лет тридцати, чернобородый, смуглый, среднего роста?
– Да, он прошел мимо меня последним.
– Сдается, это был тот, кто вам нужен. Могу дать вам его описание, и у нас имеется превосходный отпечаток его следа. Думаю, для вас этого будет достаточно.
– Не так-то много, мистер Холмс, чтобы искать среди лондонских миллионов.
– Пожалуй, да. Вот почему я счел нужным пригласить вам на помощь эту даму.
При этих словах мы все обернулись. В дверном проеме стояла высокая красивая женщина – таинственная жилица Блумсбери. Она медленно шагнула через порог с лицом, побелевшим и напряженным от страшного предчувствия. Взгляд ее остекленевших глаз застыл на темном теле на полу.
– Вы его убили! – пробормотала она. – Ах, Dio mio2, вы его убили!
Затем я услышал ее внезапный судорожный вздох, она подпрыгнула с воплем радости и закружилась по комнате, хлопая в ладоши, а ее темные глаза блестели от восторженного изумления, и сотни очаровательных итальянских восклицаний срывались с ее губ. Было и страшно и удивительно наблюдать, как подобная женщина настолько обезумела от радости при таком зрелище. Внезапно она остановилась и обвела нас всех вопросительным взглядом.
– Но вы! Вы же полиция, правда? Вы убили Джузеппе Горджано. Разве не так?
– Мы из полиции, сударыня.
Она оглядела темные углы комнаты.
– Но где Дженнаро? – спросила она. – Он мой муж, Дженнаро Лукка. А я – Эмилия Лукка. И мы с ним из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он всего минуту назад позвал меня из этого окна, и я прибежала со всей быстротой.
– Позвал я, – сказал Холмс.
– Вы? Но как вы могли позвать?
– Ваш шифр не сложен, сударыня. Ваше присутствие здесь было желательно. Я знал, что стоит мне просигналить «vieni»3, и вы поспешите сюда.
Красавица итальянка посмотрела на моего друга с благоговейным ужасом.
– Я не понимаю, откуда вы все это знаете, – сказала она. – Джузеппе Горджано, как он… – Внезапно она смолкла, ее лицо вспыхнуло от гордости и восторга. – Теперь я поняла. Мой Дженнаро! Мой чудесный красивый Дженнаро, он оберегал меня от всех опасностей, и он это сделал. Собственной сильной рукой он убил чудовище. Ах, Дженнаро, как ты прекрасен! Какая женщина может быть достойна такого мужчины?
– Ну, миссис Лукка, – сказал прозаичный Грегсон, кладя руку на ее локоть с полной невозмутимостью, словно она была хулиганом с Ноттинг-Хилла, – я еще не совсем понял, кто вы и что вы, но, судя по вашим словам, вполне ясно, что вы потребуетесь нам в Ярде.
– Минутку, Грегсон, – сказал Холмс. – Сдается мне, эта леди, возможно, столь же готова поделиться с нами тем, что ей известно, как мы выслушать ее. Вы понимаете, сударыня, что вашего мужа арестуют и будут судить за смерть человека, лежащего перед нами. То, что вы говорите, может быть использовано как улики. Но если вы полагаете, что действовал он из побуждений, которые не были преступными и которые он хотел бы предать гласности, в таком случае вы ему поможете лучше всего, рассказав нам всю историю.
– Теперь, когда Горджано мертв, мы ничего не боимся, – сказала итальянка. – Он был дьяволом и чудовищем, и в мире не найдется судьи, который покарал бы моего мужа за то, что он его убил.
– В таком случае, – сказал Холмс, – я предлагаю запереть эту комнату, оставив все как есть, и пойти с этой дамой к ней на квартиру, а мнение составим, выслушав ее.
Через полчаса мы все четверо сидели в маленькой гостиной синьоры Лукки и слушали ее поразительный рассказ о зловещих событиях, развязке которых мы оказались свидетелями. Говорила она свободно и быстро, но настолько своеобразно, что ясности ради я позволю себе необходимые поправки.
– Я родилась в Позилиппо под Неаполем, – начала она, – и была дочерью Аугусто Барелли, главного адвоката и одно время депутата этого края. Дженнаро служил у моего отца, и я его полюбила, как полюбила бы всякая женщина на моем месте. У него не было ни денег, ни положения в обществе, ничего, кроме его красоты, силы и энергии, а потому мой отец не разрешил мне выйти за него. Мы убежали, поженились в Бари и продали мои драгоценности, чтобы уехать в Америку. Было это четыре года назад, и все это время мы жили в Нью-Йорке.
Сначала счастье нам улыбалось. Дженнаро оказал услугу итальянскому джентльмену, спас его от хулиганов в месте, которое называется Бауэри, и он стал нашим влиятельным другом. Звали его Тито Касталотте, и он был старшим партнером большой фирмы «Касталотте и Дзамба», главной из доставляющих фрукты в Нью-Йорк. Синьор Дзамба – инвалид, и наш новый друг Касталотте распоряжался в фирме всем, а там было служащих около трехсот человек. Он взял моего мужа в фирму, сделал его главой отдела и всячески выражал свое доброе к нему расположение. Синьор Касталотте был холост, и, по-моему, он чувствовал, будто Дженнаро ему сын. А мой муж и я любили его, будто он был нашим отцом. Мы сняли и меблировали домик в Бруклине, и наше будущее казалось устроенным, но тут появилась эта черная туча, которая так скоро заволокла наше небо.
Как-то вечером, когда Дженнаро вернулся с работы, он привел с собой земляка. Фамилия его была Горджано, и он был родом из Позилиппо. Он был очень дюжим человеком, как вы можете подтвердить, ведь вы видели его труп. И не только тело у него было как у гиганта, но все в нем было до жути пугающим и гигантским. Его голос раскатывался, как гром, по нашему домику. Когда он разговаривал, для его размахивающих ручищ едва хватало места. Его мысли, его страсти, его чувства – все было преувеличенным и чудовищным. Он говорил, а вернее, ревел с такой энергией, что всем остальным оставалось только сидеть и слушать этот сокрушающий водопад слов. Его глаза обжигали вас без пощады и милосердия. Он был ужасным и поразительным человеком. Благодарю Бога, что он мертв! Он приходил снова и снова. И все-таки я знала, что Дженнаро рад ему не больше, чем я. Мой бедный муж сидел бледный, безжизненный, слушая нескончаемые злобные рассуждения о политике, о социальных вопросах, вечных темах нашего гостя. Дженнаро ничего не говорил, но я слишком хорошо его знала и читала на его лице чувства, каких прежде не видела. Вначале я полагала, что это неприязнь. Но потом мало-помалу поняла, что это была не только неприязнь, это был страх, глубокий, тайный, всеподавляющий страх. В тот вечер – вечер, когда я угадала его ужас, я обняла его и умоляла ради его любви ко мне, ради всего ему дорогого, не скрывать от меня ничего, рассказать мне, почему этот великан так его подавляет.
Он рассказал мне, и мое сердце леденело, пока я слушала. Мой бедный Дженнаро в дни своей юности, дни необузданности и отчаяния, когда, казалось, весь мир ополчился на него и он почти помешался от несправедливостей жизни, вступил в неаполитанское тайное общество «Красный Круг», которое восходило к старым карбонариям. Клятвы и тайны этого братства были ужасными, и, раз став членом, уйти из-под его власти было невозможно. Когда мы бежали в Америку, Дженнаро думал, что он все это навсегда оставил позади. Каков же был его ужас, когда однажды вечером он встретил на улице того самого человека, который руководил его инициацией в Неаполе, великана Горджано, злодея, который на юге Италии получил прозвище Смерть. У него же руки по локти в крови от убийств! Он перебрался в Нью-Йорк, спасаясь от итальянской полиции, и уже взрастил ветвь этого страшного общества здесь, у себя в доме. Все это Дженнаро рассказал мне и показал лист, который получил в этот самый день, с нарисованным на нем Красным Кругом и сообщением, что тогда-то соберется ложа и его присутствие желательно и обязательно.
Этого было достаточно, но худшее ждало еще впереди. Я некоторое время замечала, что Горджано, когда приходил к нам, а он почти ни одного дня не пропускал, разговаривал больше со мной, и даже когда обращался к моему мужу, эти жуткие свирепые его глаза, глаза дикого зверя, всегда были устремлены на меня. Как-то вечером его секрет раскрылся. Я пробудила в нем то, что он называл «любовью», – любовь животного, дикаря. Когда он пришел, Дженнаро еще не вернулся. Он ворвался в дверь, обхватил меня своими могучими руками, сжал в медвежьих объятьях, осыпал поцелуями и умолял бежать с ним. Я вырывалась, кричала, и тут вошел Дженнаро и кинулся на него. Он оглушил Дженнаро и бежал из дома, теперь закрытого для него навсегда. В этот вечер мы приобрели смертельного врага.
Несколько дней спустя состоялось собрание. Когда Дженнаро вернулся с него, его лицо сказало мне, что произошло нечто ужасное. Хуже, чем мы могли бы себе вообразить. Денежные средства общество пополняет, шантажируя богатых итальянцев, угрожая расправой, если они откажутся платить. Оказалось, что они принялись за Касталотте, нашего друга и благодетеля. Он не поддался на угрозы и передал их письма в полицию. И теперь было решено разделаться с ним так, чтобы остальным жертвам неповадно было бунтовать. На собрании было постановлено взорвать его динамитом вместе с его домом. Кому предстояло это сделать, решалось жребием. Дженнаро, когда опустил руку в мешок, увидел улыбку на жестоком лице нашего врага, без сомнения, это было подстроено, потому что роковой диск с Красным Кругом на нем, мандат на убийство, лежал у него на ладони. Он должен был убить своего лучшего друга или навлечь на себя и на меня месть своих товарищей. Частью их дьявольской системы было карать тех, кого они боялись или ненавидели, разделываясь не только с ними самими, но и с их близкими и любимыми. И мысль об этом нависла ужасом над моим бедным Дженнаро и чуть не свела его с ума. Всю ночь мы просидели, обнимая друг друга, подбодряя перед грядущими бедами. Взрыв был назначен на следующий же вечер. После полудня мы с мужем были уже на пути в Лондон, но не прежде, чем он предостерег нашего благодетеля, а также сообщил ему для полиции все сведения, которые могли сберечь его жизнь в будущем.
Остальное, джентльмены, вы знаете сами. Мы не сомневались, что наши враги последуют за нами, как наши собственные тени. У Горджано были собственные причины для мести, но в любом случае мы знали, как он беспощаден, хитер и неутомим. И Италия, и Америка полны историй о его дьявольских способностях. И уж конечно, теперь он пустит их в ход все. Мой милый использовал несколько безопасных дней, дарованных нам нашим внезапным отъездом, чтобы обеспечить мне такой приют, где никакая опасность мне не угрожала бы. Сам он хотел быть свободным, чтобы иметь возможность связываться и с американской и с итальянской полицией. Я не знаю, где он жил или как, и узнавала что-то только по объявлениям в газете. Но однажды, выглянув в окно, я увидела двух итальянцев, следящих за домом, и поняла, что каким-то образом Горджано нашел наше убежище. Под конец Дженнаро сообщил мне через объявление, что будет сигналить из такого-то окна. Но сигналы состояли только из предостережений, а затем оборвались внезапно. Он понимал, что Горджано совсем близко, это было мне ясно, и, слава Богу, он был готов к встрече с ним. А теперь, джентльмены, я спрошу вас, надо ли нам чего-либо опасаться от правосудия и найдется ли в мире судья, который осудит моего Дженнаро за то, что он сделал.
– Ну, мистер Грегсон, – сказал американец, глядя на скотлендярдовца, – не знаю, какой может быть ваша британская точка зрения, но, думается, в Нью-Йорке муж этой дамы заслужит только почти всеобщую благодарность.
– Ей придется поехать со мной к начальству, – ответил Грегсон. – Если ее слова получат подтверждение, не думаю, что ей и ее мужу надо чего-либо опасаться. Но вот чего я вчистую не понимаю, мистер Холмс, каким образом вы-то занялись этим делом?
– Образования ради, Грегсон, образования ради. Все еще ищу знаний в старейшем университете. Что же, Ватсон, вы получили еще один образчик трагического и гротескного для вашей коллекции. Да, кстати, еще нет восьми, а в Ковент-Гардене – вагнеровский вечер. Если поторопимся, то успеем ко второму действию.
Чертежи Брюса-Партингтона
В предпоследнюю неделю ноября 1895 года на Лондон спустился такой густой желтый туман, что с понедельника до четверга из окон нашей квартиры на Бейкер-стрит невозможно было различить силуэты зданий на противоположной стороне. В первый день Холмс приводил в порядок свой толстенный справочник, снабжая его перекрестными ссылками и указателем. Второй и третий день были им посвящены музыке Средневековья – предмету, в недавнее время ставшему его коньком. Но когда на четвертый день мы после завтрака, отодвинув стулья, встали из-за стола и увидели, что за окном плывет все та же непроглядная бурая мгла, маслянистыми каплями оседающая на стеклах, нетерпеливая и деятельная натура моего друга решительно отказалась влачить дольше столь унылое существование. Досадуя на бездействие, с трудом подавляя свою энергию, он расхаживал по комнате, кусал ногти и постукивал пальцами по мебели, попадавшейся на пути.
– Есть в газетах что-либо достойное внимания? – спросил он меня.
Я знал, что под «достойным внимания» Холмс имеет в виду происшествия в мире преступлений. В газетах были сообщения о революции, о возможности войны, о предстоящей смене правительства, но все это находилось вне сферы интересов моего компаньона. Никаких сенсаций уголовного характера я не обнаружил – ничего, кроме обычных, незначительных нарушений законности. Холмс издал стон и возобновил свои беспокойные блуждания.
– Лондонский преступник – бездарный тупица, – сказал он ворчливо, словно охотник, упустивший добычу. – Гляньте-ка в окно, Ватсон. Видите, как вдруг возникают и снова тонут в клубах тумана смутные фигуры? В такой день вор или убийца может невидимкой рыскать по городу, как тигр в джунглях, готовясь к прыжку. И только тогда… И даже тогда его увидит лишь сама жертва.
– Зарегистрировано множество мелких краж, – заметил я.
Холмс презрительно фыркнул.
– На такой величественной, мрачной сцене надлежит разыгрываться более глубоким драмам, – сказал он. – Счастье для лондонцев, что я не преступник.
– Еще бы! – сказал я с чувством.
– Вообразите, что я – любой из полусотни тех, что имеют достаточно оснований покушаться на мою жизнь. Как вы думаете, долго бы я оставался в живых, ускользая от собственного преследования? Неожиданный звонок, приглашение встретиться – и все кончено. Хорошо, что не бывает туманных дней в южных странах, где убивают не задумываясь… Ого! Наконец-то нечто такое, что, быть может, нарушит нестерпимое однообразие нашей жизни.
Это вошла горничная с телеграммой. Холмс вскрыл телеграфный бланк и расхохотался.
– Нет, вы только послушайте. К нам жалует Майкрофт, мой брат!
– И что же тут особенного?
– Что особенного? Это все равно как если бы трамвай вдруг свернул с рельсов и покатил по проселочной дороге. Майкрофт движется по замкнутому кругу: квартира на Пэл-Мэл, клуб «Диоген», Уайтхолл – вот его неизменный маршрут. Сюда он заходил всего один раз. Какая катастрофа заставила его сойти с рельсов?
– Он не дает объяснений?
Холмс протянул мне телеграмму. Я прочел:
Необходимо повидаться поводу Кадогена Уэста. Прибуду немедленно.
Майкрофт.
– Кадоген Уэст? Я где-то слышал это имя.
– Мне оно ничего не говорит. Но чтобы Майкрофт вдруг выкинул такой номер… Непостижимо! Легче планете покинуть свою орбиту. Между прочим, вам известно, кто такой Майкрофт?
Мне смутно помнилось, что Холмс рассказывал что-то о своем брате в ту пору, когда мы расследовали «Случай с переводчиком».
– Вы, кажется, говорили, что он занимает какой-то небольшой правительственный пост.
Холмс коротко рассмеялся.
– В то время я знал вас недостаточно близко. Приходится держать язык за зубами, когда речь заходит о делах государственного масштаба. Да, верно. Он состоит на службе у британского правительства. И так же верно то, что подчас он и есть само британское правительство.
– Но, Холмс, помилуйте…
– Я ожидал, что вы удивитесь. Майкрофт получает четыреста пятьдесят фунтов в год, занимает подчиненное положение, не обладает ни малейшим честолюбием, отказывается от титулов и званий, и однако это самый незаменимый человек во всей Англии.
– Но каким образом?
– Видите ли, у него совершенно особое амплуа, и создал его себе он сам. Никогда доселе не было и никогда не будет подобной должности. У него великолепный, как нельзя более четко работающий мозг, наделенный величайшей, неслыханной способностью хранить в себе несметное количество фактов. Ту колоссальную энергию, какую я направил на раскрытие преступлений, он поставил на службу государству. Ему вручают заключения всех департаментов, он тот центр, та расчетная палата, где подводится общий баланс. Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность – знать все. Предположим, какому-то министру требуются некоторые сведения касательно военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма. Запрашивая поочередно соответствующие департаменты, он может получить все необходимые факты, но только Майкрофт способен тут же дать им правильное освещение и установить их взаимосвязь. Сперва его расценивали как определенного рода удобство, кратчайший путь к цели. Постепенно он сделал себя центральной фигурой. В его мощном мозгу все разложено по полочкам и может быть предъявлено в любой момент. Не раз одно его слово решало вопрос государственной политики – он живет в ней, все его мысли тем только и поглощены. И лишь когда я иной раз обращаюсь к нему за советом, он снисходит до того, чтобы помочь мне разобраться в какой-либо из моих проблем, почитая это для себя гимнастикой ума. Но что заставило сегодня Юпитера спуститься с Олимпа? Кто такой Кадоген Уэст и какое отношение имеет он к Майкрофту?
– Вспомнил! – воскликнул я и принялся рыться в ворохе газет, валявшихся на диване. – Ну да, конечно, вот он! Кадоген Уэст – это тот молодой человек, которого во вторник утром нашли мертвым на линии метрополитена.
Холмс выпрямился в кресле, весь обратившись в слух: рука его, державшая трубку, так и застыла в воздухе, не добравшись до рта.
– Тут, должно быть, произошло что-то очень серьезное, Ватсон. Смерть человека, заставившая моего брата изменить своим привычкам, не может быть заурядной. Но какое отношение имеет к ней Майкрофт, черт возьми? Случай, насколько мне помнится, совершенно банальный. Молодой человек, очевидно, выпал из вагона и разбился насмерть. Ни признаков ограбления, ни особых оснований подозревать насилие – так ведь, кажется?
– Дознание обнаружило много новых фактов, – ответил я. – Случай, если присмотреться к нему ближе, напротив, чрезвычайно странный.
– Судя по действию, какое он оказал на моего брата, это, вероятно, и в самом деле что-то из ряда вон выходящее. – Он поудобнее уселся в кресле. – Ну-ка, Ватсон, выкладывайте факты.
– Полное имя молодого человека – Артур Кадоген Уэст. Двадцати семи лет от роду, холост, младший клерк в конторе Арсенала в Вулидже.
– На государственной службе? Вот и звено, связывающее его с Майкрофтом!
– В понедельник вечером он неожиданно уехал из Вулиджа. Последней его видела мисс Вайолет Уэстбери, его невеста: в тот вечер в половине восьмого он внезапно оставил ее прямо на улице, в тумане. Ссоры между ними не было, и девушка ничем не может объяснить его поведение. Следующее известие о нем принес дорожный рабочий Мэйсон, обнаруживший его труп неподалеку от станции метрополитена «Олдгет».
– Когда?
– Во вторник в шесть часов утра. Тело лежало почти у самой остановки, как раз там, где рельсы выходят из тоннеля, слева от них, если смотреть с запада на восток, и несколько в стороне. Череп оказался расколотым, вероятно, во время падения из вагона. Собственно, ничего другого и нельзя предположить, ведь труп мог попасть в тоннель только таким образом. Его не могли притащить с какой-либо из соседних улиц: было бы совершенно невозможно пронести его мимо контролеров. Следовательно, эта сторона дела не вызывает сомнений.
– Превосходно. Да, случай отменно прост. Человек, живой или мертвый, упал или был сброшен с поезда. Пока все ясно. Продолжайте.
– На линии, где нашли Кадогена Уэста, идет движение с запада на восток. Здесь ходят и поезда метро и загородные поезда, выходящие из Уилсдена и других пунктов. Можно с уверенностью утверждать, что молодой человек ехал ночным поездом, но где именно он сел, выяснить не удалось.
– Разве нельзя было узнать по его билету?
– Билета у него не нашли.
– Вот как! Позвольте, но это очень странно! Я по собственному опыту знаю, что пройти на платформу метро, не предъявив билета, невозможно. Значит, надо предположить, что билет у молодого человека имелся, но кто-то его взял, быть может, для того, чтобы скрыть место посадки. А не обронил ли он билет в вагоне? Тоже вполне вероятно. Но самый факт отсутствия билета чрезвычайно любопытен. Убийство с целью ограбления исключается?
– По-видимому. В газетах дана опись всего, что обнаружили в карманах Кадогена Уэста. В кошельке у него было два фунта и пятнадцать шиллингов. А также чековая книжка вулиджского отделения одного крупного банка – по ней и установили личность погибшего. Еще при нем нашли два билета в бенуар театра в Вулидже на тот самый понедельник. И небольшую пачку каких-то документов технического характера.
Холмс воскликнул удовлетворенно:
– Ну, наконец-то! Теперь все понятно. Британское правительство – Вулидж – технические документы – брат Майкрофт. Все звенья цепи налицо. Но вот, если не ошибаюсь, и сам Майкрофт, он нам пояснит остальное.
Через минуту мы увидели рослую, представительную фигуру Майкрофта Холмса. Дородный, даже грузный, он казался воплощением огромной потенциальной физической силы, но над этим массивным телом возвышалась голова с таким великолепным лбом мыслителя, с такими проницательными, глубоко посаженными глазами цвета стали, с таким твердо очерченным ртом и такой тонкой игрой выражения лица, что вы тут же забывали о неуклюжем теле и отчетливо ощущали только доминирующий над ним мощный интеллект.
Следом за Майкрофтом Холмсом показалась сухопарая, аскетическая фигура нашего старого приятеля Лестрейда, сыщика из Скотленд-Ярда. Озабоченное выражение их лиц ясно говорило, что разговор предстоит серьезный. Сыщик молча пожал нам руки. Майкрофт Холмс стянул с себя пальто и опустился в кресло.
– Очень неприятная история, Шерлок, – сказал он. – Терпеть не могу ломать свои привычки, но власти предержащие и слышать не пожелали о моем отказе. При том конфликте, какой в настоящее время наблюдается в Сиаме, мое отсутствие в министерстве крайне нежелательно. Но положение напряженное, прямо-таки критическое. Никогда еще не видел премьер-министра до такой степени расстроенным. А в адмиралтействе все гудит, как в опрокинутом улье. Ты ознакомился с делом?
– Именно этим мы сейчас и занимались. Какие у Кадогена Уэста нашли документы?
– А, в них-то все и дело. По счастью, главное не вышло наружу, не то пресса подняла бы шум на весь мир. Бумаги, которые этот несчастный молодой человек держал у себя в кармане, – чертежи подводной лодки конструкции Брюса-Партингтона.
Произнесено это было столь торжественно, что мы сразу поняли, какое значение придавал Майкрофт случившемуся. Мы с моим другом ждали, что он скажет дальше.
– Вы, конечно, знаете о лодке Брюса-Партингтона? Я думал, всем о ней известно.
– Только понаслышке.
– Трудно переоценить ее военное значение. Из всех государственных тайн эта охранялась особенно ревностно. Можете поверить мне на слово: в радиусе действия лодки Брюса-Партингтона невозможно никакое нападение с моря. За право монополии на это изобретение два года тому назад была выплачена громадная сумма. Делалось все, чтобы сохранить его в тайне. Чертежи чрезвычайно сложны, включают в себя около тридцати отдельных патентов, из которых каждый является существенно необходимым для конструкции в целом. Хранятся они в надежном сейфе секретного отдела – в помещении, смежном с Арсеналом. На дверях и окнах запоры, гарантирующие от грабителей. Выносить документы не разрешалось ни под каким видом. Пожелай главный конструктор флота свериться по ним, даже ему пришлось бы самому ехать в Вулидж. И вдруг мы находим их в кармане мертвого мелкого чиновника, в центре города! С политической точки зрения это просто ужасно.
– Но ведь вы получили чертежи обратно!
– Да нет же! В том-то и дело, что нет. Из сейфа похищены все десять чертежей, а в кармане у Кадогена Уэста их оказалось только семь. Три остальных, самых важных, исчезли – украдены, пропали. Шерлок, брось все, забудь на время свои пустяковые полицейские ребусы. Ты должен разрешить проблему, имеющую колоссальное международное значение. С какой целью Уэст взял документы? При каких обстоятельствах он умер? Как попал труп туда, где он был найден? Где три недостающих чертежа? Как исправить содеянное зло? Найди ответы на эти вопросы, и ты окажешь родине немаловажную услугу.
– Почему бы тебе самому не заняться расследованием? Твои способности к анализу не хуже моих.
– Возможно, Шерлок, но ведь тут понадобится выяснять множество подробностей. Дай мне эти подробности, и я, не вставая с кресла, вручу тебе точное заключение эксперта. Но бегать туда и сюда, допрашивать железнодорожных служащих, лежать на животе, глядя в лупу, – нет, уволь, это не по мне. Ты и только ты в состоянии раскрыть это преступление. И если у тебя есть желание увидеть свое имя в очередном списке награжденных…
Мой друг улыбнулся и покачал головой.
– Я веду игру ради удовольствия, – сказал он. – Но дело действительно не лишено интереса, я не прочь за него взяться. Дай мне, пожалуйста, еще факты.
– Я записал вкратце все основное. И добавил несколько адресов – могут тебе пригодиться. Официально ответственным за документы является известный правительственный эксперт сэр Джеймс Уолтер, его награды, титулы и звания занимают в справочном словаре две строки. Он поседел на государственной службе, это настоящий английский дворянин, почетный гость в самых высокопоставленных домах, и, главное, патриотизм его не вызывает сомнений. Он один из двоих, имеющих ключ от сейфа. Могу еще сообщить, что в понедельник в течение всего служебного дня документы, безусловно, были на месте и сэр Джеймс Уолтер уехал в Лондон около трех часов, взяв ключ от сейфа с собой. Весь тот вечер он провел в доме адмирала Синклера на Баркли-сквер.
– Это проверено?
– Да. Его брат, полковник Валентайн Уолтер, показал, что сэр Джеймс действительно уехал из Вулиджа, и адмирал Синклер подтвердил, что вечер понедельника он пробыл у него. Таким образом, сэр Джеймс Уолтер в случившемся непосредственной роли не играет.
– У кого хранится второй ключ?
– У старшего клерка конторы техника Сиднея Джонсона. Ему сорок лет, женат, пятеро детей. Человек молчаливый, суровый. Отзывы по службе отличные. Коллеги не слишком его жалуют, но работник он превосходный. Согласно показаниям Джонсона, засвидетельствованным только его женой, в понедельник после службы он весь вечер был дома, и ключ все время оставался у него на обычном месте, на цепочке от часов.
– Расскажи нам о Кадогене Уэсте.
– Служил у нас десять лет, работал безупречно. У него репутация горячей головы, человека несдержанного, но прямого и честного. Ничего плохого мы о нем сказать не можем. Он числился младшим клерком, был под началом у Сиднея Джонсона. По долгу службы он ежедневно имел дело с этими чертежами. Кроме него, никто не имел права брать их в руки.
– Кто в последний раз запирал сейф?
– Сидней Джонсон.
– Ну, а кто взял документы, известно. Они найдены в кармане у младшего клерка Кадогена Уэста. Относительно этого и раздумывать больше нечего, все ясно.
– Только на первый взгляд, Шерлок. На самом деле многое остается непонятным. Прежде всего, зачем он их взял?
– Я полагаю, они представляют собой немалую ценность?
– Он мог легко получить за них несколько тысяч.
– Ты можешь предположить иной мотив, кроме намерения продать эти бумаги?
– Нет.
– В таком случае примем это в качестве рабочей гипотезы. Итак, чертежи взял молодой Кадоген Уэст. Проделать это он мог только с помощью поддельного ключа.
– Нескольких поддельных ключей. Ведь ему надо было сперва войти в здание, затем в комнату.
– Следовательно, у него имелось несколько поддельных ключей. Он повез документы в Лондон, чтобы продать военную тайну, и, несомненно, рассчитывал вернуть оригиналы до того, как их хватятся. Приехав в Лондон с этой целью, изменник нашел там свой конец.
– Но как это случилось?
– На обратном пути в Вулидж был убит и выброшен из вагона.
– «Олдгет», где было найдено тело, намного дальше станции «Лондонский мост», где он должен был бы сойти, если бы действительно ехал в Вулидж.
– Можно представить себе сколько угодно обстоятельств, заставивших его проехать мимо своей станции. Ну, например, он вел с кем-то разговор, закончившийся бурной ссорой и убийством изменника. Может быть и так: Кадоген Уэст хотел выйти из вагона, упал на рельсы и разбился, а тот, другой, закрыл за ним дверь. В таком густом тумане никто ничего не мог увидеть.
– За неимением лучших будем пока довольствоваться этими гипотезами. Но обрати внимание, Шерлок, сколько остается неясного. Допустим, Кадоген Уэст задумал переправить бумаги в Лондон. Естественно далее предположить, что у него там была назначена встреча с иностранным агентом, а для этого ему было бы необходимо высвободить себе вечер. Вместо этого он берет два билета в театр, отправляется туда с невестой и на полдороге внезапно исчезает.
– Для отвода глаз, – сказал Лестрейд, уже давно выказывавший признаки нетерпения.
– Прием весьма оригинальный. Это возражение первое. Теперь второе возражение. Предположим, Уэст прибыл в Лондон и встретился с агентом. До наступления утра ему надо было во что бы то ни стало успеть положить документы на место. Взял он десять чертежей. При нем нашли только семь. Что случилось с остальными тремя? Вряд ли он расстался бы с ними добровольно. И далее, где деньги, полученные за раскрытие военной тайны? Логично было бы ожидать, что в кармане у него найдут крупную сумму.
– По-моему, тут все абсолютно ясно, – сказал Лестрейд. – Я отлично понимаю, как все произошло. Уэст выкрал чертежи, чтобы продать их. Встретился в Лондоне с агентом. Не сошлись в цене. Уэст отправляется домой, агент за ним. В вагоне агент его приканчивает, забирает самые ценные из документов, выталкивает труп из вагона. Все сходится, как по-вашему?
– Почему при нем не оказалось билета?
– По билету можно было бы догадаться, какая из станций ближе всего к местонахождению агента. Поэтому он и вытащил билет из кармана убитого.
– Браво, Лестрейд, браво, – сказал Холмс. – В ваших рассуждениях есть логика. Но если так, розыски можно прекратить. С одной стороны, изменник мертв, с другой стороны, чертежи подводной лодки Брюса-Партингтона, вероятно, уже на континенте. Что же нам остается?
– Действовать, Шерлок, действовать! – воскликнул Майкрофт, вскакивая с кресла. – Интуиция подсказывает мне, что тут кроется нечто другое. Напряги свои мыслительные способности, Шерлок. Посети место преступления, повидай людей, замешанных в деле, – все переверни вверх дном! Еще никогда не выпадало тебе случая оказать родине столь большую услугу.
– Ну что же, – сказал Холмс, пожав плечами. – Пойдемте, Ватсон. И вы, Лестрейд, не откажите в любезности на часок-другой разделить наше общество. Мы начнем со станции «Олдгет». Всего хорошего, Майкрофт. Думаю, к вечеру ты уже получишь от нас сообщение о ходе дела, но, предупреждаю заранее, многого не жди.
Час спустя мы втроем – Холмс, Лестрейд и я – стояли в метро как раз там, где поезд, приближаясь к остановке, выходит из тоннеля. Сопровождавший нас краснолицый и весьма услужливый старый джентльмен представлял в своем лице железнодорожную компанию.
– Тело молодого человека лежало вот здесь, – сказал он нам, указывая на место футах в трех от рельсов. – Сверху он ниоткуда упасть не мог – видите, всюду глухие стены. Значит, свалился с поезда, и, по всем данным, именно с того, который проходил здесь в понедельник около полуночи.
– В вагонах не обнаружено никаких следов борьбы, насилия?
– Никаких. И билета тоже не нашли.
– И никто не заметил ни в одном из вагонов открытой двери?
– Нет.
– Сегодня утром мы получили кое-какие новые данные, – сказал Лестрейд. – Пассажир поезда метро, проезжавший мимо станции «Олдгет» в понедельник ночью, приблизительно в 11.40, показал, что перед самой остановкой ему почудилось, будто на пути упало что-то тяжелое. Но из-за густого тумана он ничего не разглядел. Тогда он об этом не заявил. Но что это с мистером Холмсом?
Глаза моего друга были прикованы к тому месту, где рельсы, изгибаясь, выползают из тоннеля. Станция «Олдгет» – узловая, и потому здесь много стрелок. На них-то и был устремлен острый, ищущий взгляд Холмса, и на его вдумчивом, подвижном лице я заметил так хорошо знакомое мне выражение: плотно сжатые губы, трепещущие ноздри, сведенные в одну линию тяжелые густые брови.
– Стрелки… – бормотал он. – Стрелки…
– Стрелки? Что вы хотите сказать?
– На этой дороге стрелок, я полагаю, не так уж много?
– Совсем мало.
– Стрелки и поворот… Нет, клянусь… Если бы это действительно было так…
– Да что такое, мистер Холмс? Вам пришла в голову какая-то идея?
– Пока только догадки, намеки, не более. Но дело, безусловно, приобретает все больший интерес. Поразительно, поразительно… А впрочем, почему бы и нет?.. Я нигде не заметил следов крови.
– Их почти и не было.
– Но ведь, кажется, рана на голове была очень большая?
– Череп раскроен, но внешние повреждения незначительны.
– Все-таки странно – не могло же вовсе обойтись без кровотечения! Скажите, нельзя ли мне обследовать поезд, в котором ехал пассажир, слышавший падение чего-то тяжелого?
– Боюсь, что нет, мистер Холмс. Тот поезд давно расформирован, вагоны попали в новые составы.
– Могу заверить вас, мистер Холмс, что все до единого вагоны были тщательно осмотрены, – вставил Лестрейд. – Я проследил за этим самолично.
К явным недостаткам моего друга следует отнести его нетерпимость в отношении людей, не обладающих интеллектом столь же подвижным и гибким, как его собственный.
– Надо полагать, – сказал он и отвернулся. – Но я, между прочим, собирался осматривать не вагоны. Ватсон, дольше нам здесь оставаться незачем, все, что было нужно, уже сделано. Мы не будем вас более задерживать, мистер Лестрейд. Теперь наш путь лежит в Вулидж.
На станции «Лондонский мост» Холмс составил телеграмму и, прежде чем отправить, показал ее мне. Текст гласил:
В темноте забрезжил свет, но он может померкнуть. Прошу к нашему возвращению прислать с нарочным на Бейкер-стрит полный список иностранных шпионов и международных агентов, в настоящее время находящихся в Англии, с подробными их адресами.
Шерлок.
– Это может нам пригодиться, – заметил Холмс, когда мы сели в поезд, направляющийся в Вулидж. – Мы должны быть признательны Майкрофту – он привлек нас к расследованию дела, которое обещает быть на редкость интересным.
Его живое, умное лицо все еще хранило выражение сосредоточенного внимания и напряженной энергии, и я понял, что какой-то новый красноречивый факт заставил его мозг работать особенно интенсивно. Представьте себе гончую, когда она лежит на псарне, развалясь, опустив уши и хвост, и затем ее же, бегущую по горячему следу, – точно такая перемена произошла с Холмсом. Теперь я видел перед собой совсем другого человека. Как не похож он был на ту вялую, развинченную фигуру в халате мышиного цвета, всего несколько часов назад бесцельно шагавшую по комнате, в плену у тумана!
– Увлекательный материал, широкое поле действия, – сказал он. – Я проявил тупость, не сообразив сразу, какие тут открываются возможности.
– А мне и теперь еще ничего не ясно.
– Конец не ясен и мне, но у меня есть одна догадка, она может продвинуть нас далеко вперед. Я уверен, что Кадоген Уэст был убит где-то в другом месте и тело его находилось не внутри, а на крыше вагона.
– На крыше?!
– Невероятно, правда? Но давайте проанализируем факты. Можно ли считать простой случайностью то обстоятельство, что труп найден именно там, где поезд подбрасывает и раскачивает, когда он проходит через стрелку? Не тут ли должен упасть предмет, лежащий на крыше вагона? На предметы, находящиеся внутри вагона, стрелка никакого действия не окажет. Либо тело действительно упало сверху, либо это какое-то необыкновенное совпадение. Теперь обратите внимание на отсутствие следов крови. Конечно, их и не могло оказаться на путях, если убийство совершено в ином месте. Каждый из этих фактов подтверждает мою догадку, а взятые вместе, они уже являются совокупностью улик.
– А еще билет-то! – воскликнул я.
– Совершенно верно. Мы не могли это объяснить. Моя гипотеза дает объяснение. Все сходится.
– Допустим, так. И все же мы по-прежнему далеки от раскрытия таинственных обстоятельств смерти Уэста. Я бы сказал, дело не стало проще, оно еще более запутывается.
– Возможно, – проговорил Холмс задумчиво, – возможно…
Он умолк и сидел, погруженный в свои мысли, до момента, когда поезд подполз наконец к станции Вулидж. Мы сели в кеб, и Холмс извлек из кармана оставленный ему Майкрофтом листок.
– Нам предстоит нанести ряд визитов, – сказал он. – Первым нашего внимания требует, я полагаю, сэр Джеймс Уолтер.
Дом этого известного государственного деятеля оказался роскошной виллой – зеленые газоны перед ним тянулись до самой Темзы. Туман начал рассеиваться, сквозь него пробивался слабый, жидкий свет. На наш звонок вышел дворецкий.
– Сэр Джеймс? – переспросил он, и лицо его приняло строго-торжественное выражение. – Сэр Джеймс скончался сегодня утром, сэр.
– Боже ты мой! – воскликнул Холмс в изумлении. – Как, отчего он умер?
– Быть может, сэр, вы соблаговолите войти в дом и повидаете его брата, полковника Валентайна?
– Да, вы правы, так мы и сделаем.
Нас провели в слабо освещенную гостиную, и минуту спустя туда вошел очень высокий, красивый мужчина лет пятидесяти, с белокурой бородой – младший брат покойного сэра Джеймса. Смятение в глазах, щеки, мокрые от слез, волосы в беспорядке – все говорило о том, какой удар обрушился на семью. Рассказывая, как это случилось, полковник с трудом выговаривал слова.
– Все из-за этого ужасного скандала, – сказал он. – Мой брат был человеком высокой чести, он не мог пережить такого позора. Это его потрясло. Он всегда гордился безупречным порядком в своем департаменте, и вдруг такой удар…
– Мы надеялись получить от него некоторые пояснения, которые могли бы содействовать раскрытию дела.
– Уверяю вас, то, что произошло, для него было так же непостижимо, как для вас и для всех прочих. Он уже заявил полиции обо всем, что было ему известно. Разумеется, он не сомневался в виновности Кадогена Уэста. Но все остальное – полная тайна.
– А лично вы не могли бы еще что-либо добавить?
– Я знаю только то, что слышал от других и прочел в газетах. Я бы не хотел показаться нелюбезным, мистер Холмс, но вы должны понять, мы сейчас в большом горе, и я вынужден просить вас поскорее закончить разговор.
– Вот действительно неожиданный поворот событий, – сказал мой друг, когда мы снова сели в кеб. – Бедный старик. Как же он умер – естественной смертью или покончил с собой? Если это самоубийство, не вызвано ли оно терзаниями совести за не выполненный перед родиной долг? Но этот вопрос мы отложим на будущее. А теперь займемся Кадогеном Уэстом.
Осиротелая мать жила на окраине в маленьком доме, где царил образцовый порядок. Старушка была совершенно убита горем и не могла ничем нам помочь, но рядом с ней оказалась молодая девушка с очень бледным лицом – она представилась нам как мисс Вайолет Уэстбери, невеста покойного и последняя, кто видел его в тот роковой вечер.
– Я ничего не понимаю, мистер Холмс, – сказала она. – С тех пор как стало известно о несчастье, я не сомкнула глаз, день и ночь я думаю, думаю, доискиваюсь правды. Артур был человеком благородным, прямодушным, преданным своему делу, истинным патриотом. Он скорее отрубил бы себе правую руку, чем продал доверенную ему государственную тайну. Для всех, кто его знал, сама эта мысль недопустима, нелепа.
– Но факты, мисс Уэстбери…
– Да, да. Я не могу их объяснить, признаюсь.
– Не было ли у него денежных затруднений?
– Нет. Потребности у него были очень скромные, а жалованье он получал большое. У него имелись сбережения, несколько сотен фунтов, и на Новый год мы собирались обвенчаться.
– Вы не замечали, чтоб он был взволнован, нервничал? Прошу вас, мисс Уэстбери, будьте с нами абсолютно откровенны.
Быстрый глаз моего друга уловил какую-то перемену в девушке – она колебалась, покраснела.
– Да, мне казалось, его что-то тревожит.
– И давно это началось?
– С неделю назад. Он иногда задумывался, вид у него становился озабоченным. Однажды я стала допытываться, спросила, не случилось ли чего. Он признался, что обеспокоен и что это касается служебных дел. «Создалось такое положение, что даже тебе не могу о том рассказать», – ответил он мне. Больше я ничего не могла добиться.
Лицо Холмса приняло очень серьезное выражение.
– Продолжайте, мисс Уэстбери. Даже если на первый взгляд ваши показания не в его пользу, говорите только правду, – никогда не знаешь наперед, куда это может привести.
– Поверьте, мне больше нечего сказать. Раза два я думала, что он уже готов поделиться со мной своими заботами. Как-то вечером разговор зашел о том, какое необычайно важное значение имеют хранящиеся в сейфе документы, и, помню, он добавил, что, конечно, иностранные шпионы дорого дали бы за эту военную тайну.
Выражение лица Холмса стало еще серьезнее.
– И больше он ничего не сказал?
– Заметил только, что мы несколько небрежны с хранением военных документов, что изменнику не составило бы труда до них добраться.
– Он начал заговаривать на такие темы только недавно?
– Да, лишь в последние дни.
– Расскажите, что произошло в тот вечер.
– Мы собрались идти в театр. Стоял такой густой туман, что нанимать кеб было бессмысленно. Мы пошли пешком. Дорога наша проходила недалеко от Арсенала. Вдруг Артур бросился от меня в сторону и скрылся в тумане.
– Не сказав ни слова?
– Только крикнул что-то, и все. Я стояла, ждала, но он не появился. Тогда я вернулась домой. На следующее утро из департамента пришли сюда справляться о нем. Около двенадцати часов до нас дошли ужасные вести. Мистер Холмс, заклинаю вас: если это в ваших силах, спасите его честное имя. Он им так дорожил!
Холмс печально покачал головой.
– Ну, Ватсон, нам пора двигаться дальше, – сказал он. – Теперь отправимся к месту, откуда были похищены документы.
– С самого начала против молодого человека было много улик. После допросов их стало еще больше, – заметил он, когда кеб тронулся. – Предстоящая женитьба – достаточный мотив для преступления. Кадогену Уэсту, естественно, требовались деньги. Мысль о похищении чертежей в голову ему приходила, раз он заводил о том разговор с невестой. И чуть не сделал ее сообщницей, уже хотел было поделиться с ней своим планом. Скверная история.
– Но послушайте, Холмс, неужели репутация человека вовсе не идет в счет? И потом, зачем было оставлять невесту одну на улице и сломя голову кидаться воровать документы?
– Вы рассуждаете здраво, Ватсон. Возражение весьма существенное. Но опровергнуть обвинение будет очень трудно.
Мистер Сидней Джонсон встретил нас с тем почтением, какое у всех неизменно вызывала визитная карточка моего компаньона. Старший клерк оказался худощавым, хмурым мужчиной среднего возраста, в очках; от пережитого потрясения он осунулся, руки у него дрожали.
– Неприятная история, мистер Холмс, очень неприятная. Вы слышали о смерти шефа?
– Мы только что из его дома.
– У нас тут такая неразбериха. Глава департамента умер, Кадоген Уэст умер, бумаги похищены. А ведь в понедельник вечером, когда мы запирали помещение, все было в порядке – департамент как департамент. Боже мой, боже мой!.. Подумать страшно. Чтобы именно Уэст совершил такой поступок!
– Вы, значит, убеждены в его виновности?
– Больше подозревать некого. А я доверял ему, как самому себе!
– В котором часу в понедельник заперли помещение?
– В пять часов.
– Где хранились документы?
– Вон в том сейфе. Я их сам туда положил.
– Сторожа при здании не имеется?
– Сторож есть, но он охраняет не только наш отдел. Это старый солдат, человек абсолютно надежный. Он ничего не видел. В тот вечер, правда, был ужасный туман, невероятно густой.
– Предположим, Кадоген Уэст вздумал бы пройти в помещение не в служебное время; ему понадобилось бы три ключа, чтобы добраться до бумаг, не так ли?
– Именно так. Ключ от входной двери, ключ от конторы и ключ от сейфа.
– Ключи имелись только у вас и у сэра Джеймса Уолтера?
– От помещений у меня ключей нет, только от сейфа.
– Сэр Джеймс отличался аккуратностью?
– Полагаю, что да. Знаю только, что все три ключа он носил на одном кольце. Я их часто у него видел.
– И это кольцо с ключами он брал с собой, когда уезжал в Лондон?
– Он говорил, что они всегда при нем.
– И вы тоже никогда не расстаетесь со своим ключом?
– Никогда.
– Значит, Уэст, если преступник действительно он, сделал вторые ключи. Но у него никаких ключей не обнаружили. Еще один вопрос: если бы кто из сотрудников, работающих в этом помещении, задумал продать военную тайну, не проще ли было бы для него скопировать чертежи, чем похищать оригиналы, как это было проделано?
– Чтобы скопировать их как следует, нужны большие технические познания.
– Они, очевидно, имелись и у сэра Джеймса, и у Кадогена Уэста. Они есть и у вас.
– Разумеется, но я прошу не впутывать меня в эту историю, мистер Холмс. И что попусту гадать, как оно могло быть, когда известно, что чертежи нашлись в кармане Уэста?
– Но, право, все же очень странно, что он пошел на такой риск и захватил с собой оригиналы, когда мог преспокойно их скопировать и продать копии.
– Конечно, странно, однако взяты именно оригиналы.
– Чем больше ищешь, тем больше вскрывается в этом деле загадочного. Недостающие три документа все еще не найдены. Насколько я понимаю, они-то и являются основными?
– Да.
– Значит ли это, что тот, к кому эти три чертежа попали, получил возможность построить подводную лодку Брюса-Партингтона, обойдясь без остальных семи чертежей?
– Я как раз об этом и докладывал в адмиралтействе. Но сегодня я опять просмотрел чертежи и усомнился. На одном из вернувшихся документов имеются чертежи клапанов и автоматических затворов. Пока они там, за границей, сами их не изобретут, они не смогут построить лодку Брюса-Партингтона. Впрочем, обойти такое препятствие не составит особого труда.
– Итак, три отсутствующих чертежа – самые главные?
– Несомненно.
– Если не возражаете, я произведу небольшой осмотр помещения. Больше у меня вопросов к вам нет.
Холмс обследовал замок сейфа, обошел всю комнату и, наконец, проверил железные ставни на окнах. Только когда мы уже очутились на газоне перед домом, интерес его снова ожил. Под окном росло лавровое дерево, – некоторые из его веток оказались согнуты, другие сломаны. Холмс тщательно исследовал их с помощью лупы, осмотрел также еле приметные следы на земле. И наконец, попросив старшего клерка закрыть железные ставни, обратил мое внимание на то, что створки посредине чуть-чуть не сходятся и с улицы можно разглядеть, что делается внутри.
– Следы, конечно, почти исчезли, утратили свою ценность из-за трех дней промедления. Они могут что-то означать, могут и не иметь никакого значения. Ну, Ватсон, я думаю, с Вулиджем пока все. Улов наш здесь невелик. Посмотрим, не добьемся ли мы большего в Лондоне.
И, однако, мы поймали еще кое-что в наши сети, прежде чем покинули Вулидж. Кассир на станции не колеблясь заявил, что в понедельник вечером видел Кадогена Уэста, которого хорошо знал в лицо. Молодой человек взял билет третьего класса на поезд 8.15 до станции «Лондонский мост». Уэст был один, и кассира поразило его крайне нервное, встревоженное состояние. Он был до такой степени взволнован, что никак не мог собрать сдачу, кассиру пришлось ему помочь. Справившись по расписанию, мы убедились, что поезд, отходивший в 8.15, был фактически первым поездом, каким Уэст мог уехать в Лондон, после того как в половине восьмого оставил невесту на улице.
– Попробуем восстановить события, – сказал мне Холмс, помолчав минут тридцать. – Нет, честное слово, мы с вами еще не сталкивались с делом до такой степени трудным. С каждым шагом натыкаешься на новый подводный камень. И все же мы заметно продвинулись вперед.
Результаты допроса в Вулидже в основном говорят против Уэста, но кое-что, замеченное нами под окном конторы, позволяет строить более благоприятную для него гипотезу. Допустим, что к нему обратился иностранный агент. Он мог связать Уэста такими клятвами, что тот был вынужден молчать. Но эта мысль его занимала, на что указывают те отрывочные замечания и намеки, о которых рассказала нам его невеста. Отлично. Предположим далее, что в то время, как они шли в театр, он различил в тумане этого самого агента, направляющегося к зданию Арсенала. Уэст был импульсивным молодым человеком, действовал не задумываясь. Когда дело касалось его гражданского долга, все остальное для него уже теряло значение. Он пошел за агентом, встал под окном, видел, как вор похищает документы, и бросился за ним в погоню. Таким образом, снимается вопрос, почему взяты оригиналы, а не сняты копии, для постороннего лица сделать это было невозможно. Видите, как будто логично.
– Ну, а дальше?
– Тут сразу возникает затруднение. Казалось бы, первое, что следовало сделать молодому человеку, это схватить негодяя и поднять тревогу. Почему он поступил иначе? Быть может, похититель – лицо выше его стоящее, его начальник? Тогда поведение Уэста понятно. Или же так: вору удалось ускользнуть в тумане, и Уэст тут же кинулся к нему домой, в Лондон, чтобы как-то помешать, если предположить, что адрес Уэсту был известен. Во всяком случае, только что-то чрезвычайно важное, требующее безотлагательного решения, могло заставить его бросить девушку одну на улице. И не дать позже знать о себе. Дальше след теряется, и до момента, когда тело Уэста с семью чертежами в кармане оказалось на крыше вагона, получается провал, неизвестность. Начнем теперь поиски с другого конца. Если Майкрофт уже прислал список имен и адресов, быть может, среди них найдется тот, кто нам нужен, и мы пустимся сразу по двум следам.
На Бейкер-стрит нас и в самом деле ожидал список, доставленный специальным курьером. Холмс пробежал его глазами, перекинул мне. Я стал читать:
Известно множество мелких мошенников, но мало таких, кто рискнул бы пойти на столь крупную авантюру. Достойны внимания трое: Адольф Мейер – Грейт-Джордж-стрит, 13, Вестминстер; Луи ла Ротьер – Кэмден-Мэншенз, Ноттинг-Хилл; Гуго Оберштейн – Колфилд-Гарденс, 13, Кенсингтон. Относительно последнего известно, что в понедельник он был в Лондоне, по новому донесению – выбыл. Рад слышать, что «в темноте забрезжил свет». Кабинет министров с величайшим волнением ожидает твоего заключительного доклада. Получены указания из самых высоких сфер. Если понадобится, вся полиция Англии к твоим услугам.
Майкрофт.
– Боюсь, что «вся королевская конница и вся королевская рать»4 не смогут помочь мне в этом деле, – сказал Холмс, улыбаясь. Он раскрыл свой большой план Лондона и склонился над ним с живейшим интересом. – Ого! – немного спустя воскликнул он удовлетворенно. – Кажется, нам начинает сопутствовать удача. Знаете, Ватсон, я уже думаю, что в конце концов мы с вами это дело осилим. – В неожиданном порыве веселья он хлопнул меня по плечу. – Сейчас я отправляюсь всего-навсего в разведку, ничего серьезного я предпринимать не стану, пока рядом со мной нет моего верного компаньона и биографа. Вы оставайтесь здесь, и, весьма вероятно, через час-другой мы увидимся снова. Если соскучитесь, вот вам стопа бумаги и перо: принимайтесь писать о том, как мы выручили государство.
Меня в какой-то степени заразило его приподнятое настроение, я знал, что без достаточных на то оснований Холмс не скинет с себя маски сдержанности. Весь долгий ноябрьский вечер я провел в нетерпеливом ожидании моего друга. Наконец в самом начале десятого посыльный принес мне от него такую записку:
Обедаю в ресторане Гольдини на Глостер-роуд, Кенсингтон. Прошу вас немедленно прийти туда. Захватите с собой ломик, закрытый фонарь, стамеску и револьвер.
Ш. X.
Нечего сказать, подходящее снаряжение предлагалось почтенному гражданину таскать с собой по темным, окутанным туманом улицам! Все указанные предметы я старательно рассовал по карманам пальто и направился по данному Холмсом адресу.
Мой друг сидел в этом крикливо нарядном итальянском ресторане за круглым столиком неподалеку от входа.
– Хотите перекусить? Нет? Тогда выпейте за компанию со мной кофе с кюрасо. И попробуйте одну из сигар владельца заведения, они не так гнусны, как можно было ожидать. Все с собой захватили?
– Все. Спрятано у меня в пальто.
– Отлично. Давайте в двух словах изложу вам, что я за это время проделал и что нам предстоит делать дальше. Я думаю, Ватсон, для вас совершенно очевидно, что труп молодого человека был положен на крышу. Мне это стало ясно, едва я убедился, что он упал не из вагона.
– А не могли его бросить на крышу с какого-нибудь моста?
– По-моему, это невозможно. Крыши вагонов покаты, и никаких поручней или перил нет – он бы не удержался. Значит, можно с уверенностью сказать, что его туда положили.
– Но каким образом?
– Это вопрос, на который нам надлежит ответить. Есть только одна правдоподобная версия. Вам известно, что поезда метро в некоторых пунктах Вест-Энда выходят из тоннеля наружу. Мне смутно помнится, что, проезжая там, я иногда видел окна домов как раз у себя над головой. Теперь представьте себе, что поезд остановился под одним из таких окон. Разве так уж трудно положить из окна труп на крышу вагона?
– По-моему, это совершенно неправдоподобно.
– Следует вспомнить старую аксиому: когда исключаются все возможности, кроме одной, эта последняя, сколь ни кажется она невероятной, и есть неоспоримый факт. Все другие возможности нами исключены. Когда я выяснил, что крупный международный шпион, только что выбывший из Лондона, проживал в одном из домов, выходящих прямо на линию метро, я до того обрадовался, что даже удивил вас некоторой фамильярностью поведения.
– А, так вот, оказывается, в чем дело!
– Ну да! Гуго Оберштейн, занимавший квартиру на Колфилд-Гарденс в доме тринадцать, стал моей мишенью. Я начал со станции «Глостер-роуд». Там очень любезный железнодорожный служащий прошелся со мной по путям, и я не только удостоверился, что на черном ходу окна лестниц в домах по Колфилд-Гарденс выходят прямо на линию, но и узнал еще кое-что поважнее: именно там пути пересекаются с другой, более крупной железнодорожной веткой, и поезда метро часто по нескольку минут стоят как раз на этом самом месте.
– Браво, Холмс! Вы все-таки докопались до сути!
– Не совсем, Ватсон, не совсем. Мы продвигаемся вперед, но цель еще далека. Итак, проверив заднюю стену дома номер тринадцать на Колфилд-Гарденс, я обследовал затем его фасад и убедился в том, что птичка действительно упорхнула. Дом большой, на верхнем этаже отдельные квартиры. Оберштейн проживал именно там, и с ним всего лишь один лакей, очевидно его сообщник, которому он полностью доверял. Итак, Оберштейн отправился на континент, чтобы сбыть с рук добычу, но это отнюдь не бегство – у него не было причин бояться ареста. А то, что ему могут нанести частный визит, этому джентльмену и в голову не приходило. Но мы с вами как раз это и проделаем.
– А нельзя ли получить официальный ордер на обыск, чтобы все было по закону?
– На основании имеющихся у нас данных – едва ли.
– Но что может дать нам обыск?
– Например, какую-нибудь корреспонденцию.
– Холмс, мне это не нравится.
– Дорогой мой, вам надо будет постоять на улице, посторожить, только и всего. Всю противозаконную деятельность беру на себя. Сейчас не время отступать из-за пустяков. Вспомните, что писал Майкрофт, вспомните встревоженное адмиралтейство и кабинет министров, высокую особу, ожидающую от нас новостей. Мы обязаны это сделать.
Вместо ответа я встал из-за стола.
– Вы правы, Холмс. Это наш долг.
Он тоже вскочил и пожал мне руку.
– Я знал, что вы не подведете в последнюю минуту, – сказал Холмс, и в глазах его я прочел что-то очень похожее на нежность. В следующее мгновение он был снова самим собой – уверенный, трезвый, властный. – Туда с полмили, но спешить нам незачем, пойдемте пешком, – продолжал он. – Не растеряйте ваше снаряжение, прошу вас. Если вас арестуют как подозрительную личность, это весьма осложнит дело.
Колфилд-Гарденс – это ряд домов с ровными фасадами, с колоннами и портиками, весьма типичный продукт середины Викторианской эпохи в лондонском Вест-Энде. В соседней квартире звенели веселые молодые голоса и бренчало в ночной тишине пианино. По-видимому, там был в разгаре детский праздник. Туман еще держался и укрывал нас своей завесой. Холмс зажег фонарик и направил его луч на массивную входную дверь.
– Да, солидно, – сказал он. – Тут, видимо, не только замок, но и засовы. Попробуем черный ход – через дверь в подвал. В случае, если появится какой-нибудь слишком рьяный блюститель порядка, вон там внизу к нашим услугам великолепный темный уголок. Дайте мне руку, Ватсон, придется лезть через ограду, а потом я помогу вам.
Через минуту мы были внизу, у входа в подвал. Едва мы укрылись в спасительной тени, как где-то над нами в тумане послышались шаги полицейского. Когда их негромкий, размеренный стук затих вдали, Холмс принялся за работу. Я видел, как он нагнулся, поднатужился, и дверь с треском распахнулась. Мы проскользнули в темный коридор, прикрыв за собой дверь. Холмс шел впереди по голым ступеням изогнутой лестницы. Желтый веерок света от его фонарика упал на низкое лестничное окно.
– Вот оно. Должно быть, то самое.
Холмс распахнул раму, и в ту же минуту послышался негромкий, тягучий гул, все нараставший и наконец перешедший в рев, – мимо дома в темноте промчался поезд. Холмс провел лучом фонарика по подоконнику – он был покрыт густым слоем сажи, выпавшей из паровозных труб. В некоторых местах она оказалась слегка смазана.
– Потому что здесь лежало тело. Эге! Смотрите-ка, Ватсон, что это? Ну, конечно, следы крови. – Он указал на темные, мутные пятна по низу рамы. – Я их заметил и на ступенях лестницы. Картина ясна. Подождем, пока тут остановится поезд.
Ждать пришлось недолго. Следующий состав, с таким же ревом вынырнувший из тоннеля, постепенно замедлил ход и, скрежеща тормозами, стал под самым окном. От подоконника до крыши вагона было не больше четырех футов. Холмс тихо притворил раму.
– Пока все подтверждается, – проговорил он. – Ну, что скажете, Ватсон?
– Гениально! Вы превзошли самого себя.
– Тут я с вами не согласен. Требовалось только сообразить, что тело находилось на крыше вагона, и это было не бог весть какой гениальной догадкой, а все остальное неизбежно вытекало из того факта. Если бы на карту не были поставлены серьезные государственные интересы, вся эта история, насколько она нам пока известна, ничего особенно значительного собой не представляла бы. Трудности у нас, Ватсон, все еще впереди. Но как знать, быть может, здесь мы найдем какие-нибудь новые указания.
Мы поднялись по черной лестнице и очутились в квартире второго этажа. Скупо обставленная столовая не заключала в себе ничего для нас интересного. В спальне мы тоже ничего не обнаружили. Третья комната сулила больше, и мой друг принялся за систематический обыск. Комната, очевидно, служила кабинетом – повсюду валялись книги и бумаги. Быстро и ловко Холмс выворачивал одно за другим содержимое ящиков письменного стола, полок шкафа, но его суровое лицо не озарилось радостью успеха. Прошел час, и все никакого результата.
– Хитрая лисица, замел все следы, – сказал Холмс. – Никаких улик. Компрометирующая переписка либо увезена, либо уничтожена. Вот наш последний шанс.
Он взял стоявшую на письменном столе небольшую металлическую шкатулку и вскрыл ее с помощью стамески. В ней лежало несколько свернутых в трубку бумажных листков, покрытых цифрами и расчетами, но угадать их смысл и значение было невозможно. Лишь повторяющиеся слова «давление воды» и «давление на квадратный дюйм» позволяли предполагать, что все это имеет какое-то отношение к подводной лодке. Холмс нетерпеливо отшвырнул листки в сторону. Оставался еще конверт с какими-то газетными вырезками. Холмс разложил их на столе, и по его загоревшимся глазам я понял, что появилась надежда.
– Что это такое, Ватсон, а? Газетные объявления, и, судя по шрифту и бумаге, из «Дейли телеграф» – из верхнего угла правой полосы. Даты не указаны, но вот это, по-видимому, первое:
Надеялся услышать раньше. Условия приняты. Пишите подробно по адресу, указанному на карточке.
Пьерро.
А вот второе:
Слишком сложно для описания. Должен иметь полный отчет. Оплата по вручении товара.
Пьерро.
И третье:
Поторопитесь. Предложение снимается, если не будут выполнены условия договора. В письме укажите дату встречи. Подтвердим через объявление.
Пьерро.
И, наконец, последнее:
В понедельник вечером после девяти. Стучать два раза. Будем одни. Оставьте подозрительность. Оплата наличными по вручении товара.
Пьерро.
Собрано все – вполне исчерпывающий отчет о ходе переговоров! Теперь добраться бы до того, кому это адресовано.
Холмс сидел крепко задумавшись, постукивая пальцем по столу. И вдруг вскочил на ноги.
– А пожалуй, это не так уж трудно. Здесь, Ватсон, нам делать больше нечего. Отправимся в редакцию «Дейли телеграф» и тем завершим наш плодотворный день.
Майкрофт Холмс и Лестрейд, как то было условлено, явились на следующий день после завтрака, и Холмс поведал им о наших похождениях накануне вечером. Полицейский сыщик покачал головой, услышав исповедь о краже со взломом.
– У нас в Скотленд-Ярде такие вещи делать не полагается, мистер Холмс, – сказал он. – Неудивительно, что вы достигаете того, что нам не под силу. Но в один прекрасный день вы с вашим приятелем хватите через край, и тогда вам не миновать неприятностей.
– Погибнем «за Англию, за дом родной и за красу»5. А, Ватсон? Мученики, сложившие головы на алтарь отечества. Но что скажешь ты, Майкрофт?
– Превосходно, Шерлок! Великолепно! Но что это нам дает?
Холмс взял лежавший на столе свежий номер «Дейли телеграф».
– Ты видел сегодняшнее сообщение «Пьерро»?
– Как? Еще?
– Да. Вот оно:
Сегодня вечером. То же место, тот же час. Стучать два раза. Дело чрезвычайно важное. На карте ваша собственная безопасность.
Пьерро.
– Ах, шут возьми! – воскликнул Лестрейд. – Ведь если он откликнется, мы его схватим!
– С этой целью я и поместил это послание. Если вас обоих не затруднит часов в восемь отправиться с нами на Колфилд-Гарденс, мы приблизимся к разрешению нашей проблемы.
Одной из замечательных черт Шерлока Холмса была его способность давать отдых голове и переключаться на более легковесные темы, когда он полагал, что не может продолжать работу с пользой для дела: и весь тот памятный день он целиком посвятил задуманной им монографии «Полифонические мотеты Лассуса6». Я не обладал этой счастливой способностью отрешаться, и день тянулся для меня бесконечно. Огромное государственное значение итогов нашего расследования, напряженное ожидание в высших правительственных сферах, предстоящий опасный эксперимент – все способствовало моей нервозности. Поэтому я почувствовал облегчение, когда после легкого обеда мы наконец отправились на Колфилд-Гарденс. Лестрейд и Майкрофт, как мы договорились, встретили нас возле станции «Глостер-роуд». Подвальная дверь дома, где жил Оберштейн, оставалась открытой с прошлой ночи, но так как Майкрофт Холмс наотрез отказался лезть через ограду, мне пришлось пройти вперед и открыть парадную дверь. К девяти часам мы все четверо уже сидели в кабинете, терпеливо дожидаясь нужного нам лица.
Прошел час, другой. Когда пробило одиннадцать, бой часов на церковной башне прозвучал для нас как погребальный звон по нашим надеждам.
Лестрейд и Майкрофт ерзали на стульях и поминутно смотрели на часы. Шерлок Холмс сидел спокойно, полузакрыв веки, но внутренне настороженный. Вдруг он вскинул голову.
– Идет, – проговорил он.
Кто-то осторожно прошел мимо двери. Шаги удалились и снова приблизились. Послышалось шарканье ног, и дважды стукнул дверной молоток. Холмс встал, сделав нам знак оставаться на месте. Газовый рожок в холле почти не давал света. Холмс открыл входную дверь и, когда темная фигура скользнула мимо, запер дверь на ключ.
– Прошу сюда, – услышали мы его голос, и в следующее мгновение тот, кого мы поджидали, стоял перед нами.
Холмс шел за ним по пятам, и, когда вошедший с возгласом удивления и тревоги отпрянул было назад, мой друг схватил его за шиворот и втолкнул обратно в комнату. Пока наш пленник вновь обрел равновесие, дверь в комнату была уже заперта, и Холмс стоял к ней спиной. Пойманный испуганно обвел глазами комнату, пошатнулся и упал замертво. При падении широкополая шляпа свалилась у него с головы, шарф, закрывавший лицо, сполз, и мы увидели длинную белокурую бороду и мягкие, изящные черты лица полковника Валентайна Уолтера.
Холмс от удивления свистнул.
– Ватсон, – сказал он, – на этот раз можете написать в своем рассказе, что я полный осел. Попалась совсем не та птица, для которой я расставлял силки.
– Кто это? – спросил Майкрофт с живостью.
– Младший брат покойного сэра Джеймса Уолтера, главы департамента субмарин. Да-да, теперь я вижу, как легли карты. Полковник приходит в себя. Допрос этого джентльмена прошу предоставить мне.
Мы положили неподвижное тело на диван. Но вот наш пленник привстал, огляделся – лицо его выразило ужас. Он провел рукой по лбу, словно не веря своим глазам.
– Что это значит? – проговорил он. – Я пришел к мистеру Оберштейну.
– Все раскрыто, полковник Уолтер, – сказал Холмс. – Как мог английский дворянин поступить подобным образом, это решительно не укладывается в моем сознании. Но нам известно все о вашей переписке и отношениях с Оберштейном. А также и об обстоятельствах, связанных с убийством Кадогена Уэста. Однако некоторые подробности мы сможем узнать только от вас. Советую вам чистосердечным признанием хоть немного облегчить свою вину.
Полковник со стоном уронил голову на грудь и закрыл лицо руками. Мы ждали, но он молчал.
– Могу вас уверить, что основные факты для нас ясны, – сказал Холмс. – Мы знаем, что у вас были серьезные денежные затруднения, что вы изготовили слепки с ключей, находившихся у вашего брата, и вступили в переписку с Оберштейном, который отвечал на ваши письма в разделе объявлений в «Дейли телеграф». Мы знаем также, что в тот туманный вечер в понедельник вы проникли в помещение, где стоял сейф, и Кадоген Уэст вас выследил – очевидно, у него уже были основания подозревать вас. Он был свидетелем похищения чертежей, но не решился поднять тревогу, быть может предполагая, что вы достаете документы по поручению брата. Забыв про личные дела, Кадоген Уэст, как истинный патриот, преследовал вас, скрытый туманом, до самого этого дома. Тут он к вам подошел, и вы, полковник Уолтер, к государственной измене прибавили еще одно, более ужасное преступление, – убийство.
– Нет! Нет! Клянусь Богом, я не убивал! – закричал несчастный пленник.
– В таком случае объясните, каким образом он погиб, что произошло до того, как вы положили его труп на крышу вагона.
– Я расскажу. Клянусь, я вам все расскажу. Все остальное действительно было именно так, как вы сказали. Я признаюсь. На мне висел долг – я запутался, играя на бирже. Деньги нужны были позарез. Оберштейн предложил мне пять тысяч. Я хотел спастись от разорения. Но я не убивал, в этом я не повинен.
– Что же в таком случае произошло?
– Уэст меня подозревал и выследил – все так, как вы сказали. Я обнаружил его только у входа в дом. Туман был такой, что в трех шагах ничего не было видно. Я постучал дважды, и Оберштейн открыл мне дверь. Молодой человек ворвался в квартиру, бросился к нам, стал требовать, чтобы мы ему объяснили, зачем нам понадобились чертежи. Оберштейн всегда имеет при себе свинцовый кистень – он ударил им Кадогена Уэста по голове. Удар оказался смертельным, Уэст умер через пять минут. Он лежал на полу в холле, и мы совершенно растерялись, не знали, что делать. И тут Оберштейну пришла в голову мысль относительно поездов, которые останавливаются под окном на черном ходу. Но сперва он просмотрел чертежи, отобрал три самых важных и сказал, что возьмет их.
«Я не могу отдать чертежи, – сказал я, – если к утру их не окажется на месте, в Вулидже поднимется страшный переполох».
«Нет, я должен их забрать, – настаивал Оберштейн, – они настолько сложны, что я не успею до утра снять с них копии». «В таком случае я немедленно увезу чертежи обратно», – сказал я. Он немного подумал, потом ответил: «Три я оставлю у себя, остальные семь засунем в карман этому молодому человеку. Когда его обнаружат, похищение, конечно, припишут ему». Я не видел другого выхода и согласился. С полчаса мы ждали, пока под окном не остановился поезд. Туман скрывал нас, и мы без труда опустили тело Уэста на крышу вагона. И это все, что произошло и что мне известно.
– А ваш брат?
– Он не говорил ни слова, но однажды застал меня с ключами, и я думаю, он меня стал подозревать. Я читал это в его взгляде. Он не мог больше смотреть людям в глаза и…
Воцарилось молчание. Его нарушил Майкрофт Холмс:
– Хотите в какой-то мере искупить свою вину? Чтобы облегчить совесть и, возможно, кару.
– Чем могу я ее искупить?..
– Где сейчас Оберштейн, куда он повез похищенные чертежи?
– Не знаю.
– Он не оставил адреса?
– Сказал лишь, что письма, отправленные на его имя в Париж, отель «Лувр», в конце концов дойдут до него.
– Значит, для вас есть еще возможность исправить содеянное, – сказал Шерлок Холмс.
– Я готов сделать все, что вы сочтете нужным. Мне этого субъекта щадить нечего. Он причина моего падения и гибели.
– Вот перо и бумага. Садитесь за стол – будете писать под мою диктовку. На конверте поставьте данный вам парижский адрес. Так. Теперь пишите:
Дорогой сэр!
Пишу Вам по поводу нашей сделки.
Вы, несомненно, заметили, что недостает одной существенной детали. Я добыл необходимую копию. Это потребовало много лишних хлопот и усилий, и я рассчитываю на дополнительное вознаграждение в пятьсот фунтов. Почте доверять опасно. И я не приму ничего, кроме золота или ассигнаций. Я мог бы приехать к Вам за границу, но боюсь навлечь на себя подозрение, если именно теперь выеду из Англии. Поэтому надеюсь встретиться с Вами в курительной комнате отеля «Черинг-кросс» в субботу в двенадцать часов дня. Повторяю, я согласен только на английские ассигнации или золото.
– Вот и отлично, – сказал Холмс. – Буду очень удивлен, если он не отзовется на такое письмо.
И он отозвался! Но все дальнейшее относится уже к области истории, к тем тайным ее анналам, которые часто оказываются значительно интереснее официальной хроники. Оберштейн, жаждавший завершить так блестяще начатую и самую крупную свою аферу, попался в ловушку и был на пятнадцать лет надежно упрятан за решетку английской тюрьмы. В его чемодане были найдены бесценные чертежи Брюса-Партингтона, которые он уже предлагал продать с аукциона во всех военно-морских центрах Европы.
Полковник Уолтер умер в тюрьме к концу второго года заключения. А что касается Холмса, он со свежими силами принялся за свою монографию «Полифонические мотеты Лассуса»; впоследствии она была напечатана для узкого круга читателей, и специалисты расценили ее как последнее слово науки по данному вопросу. Несколько недель спустя после описанных событий я случайно узнал, что мой друг провел день в Виндзорском дворце и вернулся оттуда с великолепной изумрудной булавкой для галстука. Когда я спросил, где он ее купил, Холмс ответил, что это подарок одной очень любезной высокопоставленной особы, которой ему посчастливилось оказать небольшую услугу. Он ничего к этому не добавил, но, мне кажется, я угадал августейшее имя и почти не сомневаюсь в том, что изумрудная булавка всегда будет напоминать моему другу историю с похищенными чертежами подводной лодки Брюса-Партингтона.
Bepul matn qismi tugad.