Kitobni o'qish: «Разведчики»

Фотография на обложке: Олег Кнорринг / РИА Новости

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Князик Леонид Евсеевич

Леонид Князик в годы войны

Родился в июле 1924 года в городе Днепропетровске. Отец еще до революции окончил юридический факультет университета в Бельгии, а мама была доктором. Порядочные, честные и интеллигентные люди, обладавшие высокой культурой. Жили мы бедно. В 1941 году, «перескочив» экстерном через один класс, я закончил среднюю школу с «золотым аттестатом», поступил на рабочий факультет Днепропетровского металлургического института (ДМИТИ) и направил свои документы в Харьковский авиационный институт. Ждал вызова на учебу, но война разрушила все мои планы. Я остался в городе, был принят в ДМИТИ. Нас, студентов, отправили на рытье противотанковых рвов на линии обороны, в 30 километрах от города. О том, что происходит на фронте, мы знали отрывочно. За несколько дней до падения города к нам «на окопы» приехал на грузовике один из начальников с металлургического завода и сказал: «Быстро собирайтесь!» Если бы не он, мы бы угодили в лапы к немцам. Возвратился в Днепропетровск. Маму мою призвали в армию военврачом еще в первый день войны. Проживавшие с нами в одной квартире моя родная тетя вместе с сыном Изей эвакуировались на восток. Ее сын, мой двоюродный брат и одногодок, умница и красавец Исаак Яновский, вскоре ушел в армию и был убит в Севастополе. Мы с отцом решили покинуть город. Думали, что уезжаем ненадолго, вещей с собой не брали, были убеждены, что уже очень скоро положение на фронте выровняется и наша армия погонит немцев на запад. Наш состав с эвакуированными из Украины ушел на Кавказ, мы оказались в городе Прохладном, в Кабардино-Балкарии. В армию меня не взяли, я еще не достиг призывного возраста. Я узнал, что в Орджоникидзе (Владикавказ) есть Институт цветных металлов и золота, и осенью сорок первого года, не желая терять время до призыва, поступил туда на учебу. Весной сорок второго года всех студентов института перевели на «бронь», а летом нас отправили на окопные работы, на подступы к городу. Немцы подходили к Орджоникидзе, институт стал готовиться к эвакуации в Алма-Ату. Мои товарищи-студенты говорили мне: «Не уезжай, если немцы придут, мы тебя в горах в своих аулах спрячем». Но я решил отправиться на восток, многие студенты уезжали вместе с рабочими электроцинкового завода. Доехал до Ташкента и там сошел на вокзале – направился к родне, желая найти отца, уехавшего в Азию раньше меня. Родня мне сказала, что отец каждый день ходил на вокзал в надежде встретить меня, но именно сегодня утром он уехал на Урал, к своей сестре. И я остался в Ташкенте, учился дальше. Жил в общежитии Ташкентского (бывшего Харьковского) института инженеров железнодорожного транспорта, по ночам работал, с товарищем «делил одну ставку», трудились по очереди. Получали рабочую хлебную карточку, это спасало от голода. Студенты ТИИЖД в армию почти не призывались. И мне стало стыдно, вся страна воюет, брат на фронте, а я – «в тылу загораю». В январе 1943 года пришел в военкомат и попросился на фронт добровольцем. Мне ответили: «У тебя, парень, бронь от призыва до окончания войны, а стране нужны грамотные квалифицированные специалисты. Иди и учись дальше. Когда понадобишься, мы тебя сами найдем!» Но я продолжал несколько месяцев подряд периодически ходить в военкомат, надоедал там всем, доводил работников до «белого каления». Кончилось все тем, что я заявил городскому военкому: «Родина в опасности, а вы тут сидите в тылу и галифе протираете, совсем совесть потеряли!» И после этих слов военком, молча, руками отодвинулся от стола и встал, защелкнув протезы на ногах. Он был фронтовой инвалид, без двух ног! Но я-то этого не знал и протезов в начале нашего «теплого» разговора не видел… Стал извиняться, а военком спрашивает: «Когда готов к призыву?» – «Хоть сию минуту». – «Завтра придешь с вещами в восемь часов утра». На следующий день меня отправили во 2-е Туркестанское пулеметное училище, расположенное в туркменском городе Мары. Май 1943 года. Жара, все учения в раскаленных песках пустыни. Климат жуткий. Постоянные изнуряющие марш-броски с ограничением питьевой воды. Командир курсантского взвода попался сволочной тип, с садистскими наклонностями, поставивший своей целью загнать в могилу худого и забитого курсанта Борю Симкина. На учения мы отправлялись бегом, на расстояние три километра от училища, так взводный заставлял, чтобы станок от пулемета на себе таскал только Симкин. Да и под ребристый ствол «максима» нам запрещалось что-то подложить, ребята ходили со стертыми в кровь плечами. Курсанты изучали только пулемет «максим». Училище большое, примерно 800 курсантов в наборе. Было даже свое подсобное хозяйство. Носили обычную солдатскую форму б/у, курсантского обмундирования у нас не было. В училище я подружился с двумя курсантами: боксером, полтавчанином Толей Ефремовым и Женей Быковым, погибшим в 1944 году. Мы стали поддерживать друг друга. В начале осени 1943 года прибегает Ефремов и говорит, что объявили «комсомольский набор», что на стенде возле столовой вывешен плакат – «Желающие поехать на снятие блокады Ленинграда могут записаться у замполита». Нам надоела курсантская лямка, мы уже не хотели быть офицерами, да и, по слухам, срок учебы в училище должен был увеличиться до одного года вместо «обещанных» пяти месяцев. Часть курсантов стали посылать на охрану границы, и мы просто боялись, что не успеем на войну с немцами. Пошли втроем к комиссару, наши фамилии записали, и уже через неделю нас, добровольцев, послали в Саратовскую область, где формировались и комплектовались эшелоны с пополнением на Ленинградский фронт. Нас погрузили в вагоны, и состав двинулся. В дороге почти не кормили, каждый добывал себе пропитание, как мог. Наш сопровождающий, какой-то капитан, окружил себя толпой подхалимов и по дороге продавал и пропивал наши харчи. К Ладоге подъехали, и этого капитана пришли арестовывать «особисты», потом нам говорили, что капитан расстрелян по приговору военного трибунала. Приехали в Ленинград, там нас продержали восемь дней в запасном полку, а потом привезли в дивизию, под Ораниенбаум. Всех «новеньких» построили в каре. Пришли «покупатели». Первым, по традиции, «забирал товар» представитель разведки. Вышел к строю офицер-разведчик и обратился со следующими словами: «Ну, орлы! У нас судьба решается быстро. Или грудь в крестах, или голова в кустах! Но мы вшей в окопах не кормим. Добровольцы! Выходи из строя!» Мы сразу выскочили втроем: Быков, Ефремов, и я. «Покупатель» посмотрел на мой рост: «Ты – назад, вернись в строй, маловат для нас будешь!» Тут и мои друзья, вслед за мной, отошли назад в строй. Разведчик улыбнулся: «Ну, если вы такие верные товарищи, то ладно, беру всех троих». Так я попал в полковую разведку 1025-го стрелкового полка 291-й стрелковой дивизии. Командовал полком подполковник Быков. Зимой 1944 года нас перебросили на гатчинское направление.

Сколько человек было в полковой разведке?

Всего 18 человек во взводе. Взводного офицера у нас не было, все распоряжения на проведение операции или разведпоиска мы получали от начальника штаба полка или от его ПНШ-2 (помощника начштаба по разведке). Во взводе было несколько «стариков», опытных разведчиков, таких как старшина Коля Березкин. Ленинградец, 1909 года рождения, весельчак и богатырь. Был Витя Солнышкин, мой земляк, еврей, очень интеллигентный человек. Солдатенков, мордвин по национальности, который вскоре погиб. Он всегда вырывал лично для себя укрытие от обстрелов и бомбежек, то есть – отдельную щель. И в такую щель случилось прямое попадание снаряда, от Солдатенкова нашли только один сапог…

Молодое пополнение в разведке чему-то обучали?

Конечно, мы же не имели фронтового опыта. Учили, как надо бесшумно ползти, преодолевать заграждения. Показывали, как снять часового, и когда на тренировке тебя назначали «караульным немцем», то ощущение было не из самых приятных. Показывали, как надо выбить нож из руки в рукопашной схватке, как завалить часового. Но например, как снимать мины, нас не учили, поскольку разведчикам в поиск при необходимости придавались саперы.

Идя добровольно на службу в разведку, Вы осознавали, что «авансом» на свое имя выписываете «похоронку»?

Когда вызвался в разведку, я ничего толком не понимал, не знал, какую фронтовую судьбу я себе выбрал. Просто думал, что это самая почетная боевая служба, и хотелось себя достойно проявить на фронте. А позже, когда постоянно приходилось терять боевых друзей, то настолько стал равнодушным к смерти, что иногда вспоминаю об этом и сам сейчас ужасаюсь. Смерть для нас была естественным состоянием. Всего три измерения в «системе фронтовых координат»: пока живой, уже убитый и раненый. Сама война, эта безжалостная бойня, лишала нас даже чувства жалости к себе и к другим. Я понимал, что отец не переживет, если получит известие о гибели единственного сына. Но долг обязывал идти на задание, в разведпоиск, в атаку, лезть к черту на рога – навстречу смерти и неизвестности. Есть такие слова – Долг и Совесть. Это сейчас их опошлили, испохабили, а тогда они звучали иначе, простые солдаты на передовой воспринимали их с искренней душой. В разведке никого силком не держали, можно было свободно уйти в пехоту, но у нас почти никто не уходил. Вот вы задали вопрос: «Сколько «языков» на личном счету?» А ведь у нас никто такого учета не вел. К чему?! Никто из разведчиков не думал, что выживет… Даже на примере нашей «троицы» – сначала погиб Быков. Потом по второму разу ранило меня. Лежу в госпитале – привозят Ефремова. А продлись война еще немного или если бы меня не комиссовали по инвалидности – обязательно бы убило… Разведчики…

Насколько тщательно готовились разведывательные поиски?

Замечу сразу одну важную деталь. Начиная с января 1944 года, постоянно шло наше наступление, и поэтому задачей полковой разведки в первую очередь были разведка маршрута движения, определение линии соприкосновения с противником и численности его боевых сил. Таких поисков – «…ползем ночью по «нейтралке», прямо через минное поле и ряды колючей проволоки, чтобы захватить «языка» в первой немецкой траншее…» – было немного. Немцы постоянно вели «подвижную оборону», используя заслоны и засады. Только к лету, когда на определенное время линия фронта стабилизировалась и стала сплошной, то передовая приняла «привычный вид» – траншеи, «колючка», минные поля и так далее… Тут уже каждый поиск готовился по классическому варианту. И в одном из таких разведвыходов я был тяжело ранен. Кстати, у нас в 291-й СД дивизионная разведка ходила в поиски еще реже, чем мы, полковые разведчики.

Полковые разведчики имели какие-то послабления в службе?

Отношение к нам было разным, лавровыми венками нас не баловали. Но мы были намного лучше экипированы, чем простая пехота. Ходили в офицерских галифе, в добротных сапогах. Имели связи с тыловиками, осуществляли с ними бартерный обмен – трофеи на всякого вида и рода достойное снабжение. Мы имели репутацию пижонов, ходили с чубами, финками, трофейными пистолетами на ремнях. Но в штабе мы не считались любимчиками. Всегда вырывали для себя отдельную землянку на отшибе, возле всяких начальников не ошивались. Длительное нервное напряжение настолько изматывало физически, что даже после успешно выполненного задания сдашь пленного в штаб и сразу без задержки к себе – отсыпаться. Для охраны штаба или имени полка нас не использовали. Но меня иногда могли «запрячь», как знающего немецкий язык, переводить на допросе. Я считался бойцом с неоконченным высшим образованием (в стрелковых частях таких было немного).

Кто из взятых в плен немецких военнослужащих Вам наиболее запомнился?

Вы имеете в виду наиболее памятный поиск или «языка»? Понятно… Зимой сорок четвертого немцы отходили, используя тактику «опорных пунктов», которые задерживали наши наступающие части. Наши продвигались вперед по-разгильдяйски, открыто шли, без разведки и часто попадали в засады, понеся серьезные потери. В одной такой ловушке, в засаде, организованной между двух холмов, за двадцать минут боя погиб целый полк в соседней дивизии. Был отдан приказ, запрещающий продвижение без детальной разведки маршрута. Комполка Быков был «гробовщиком», мастером лобовых атак, людей никогда не берег и не жалел, всегда гнал батальоны напрямую, без обходных маневров. Впрочем, так поступало большинство командиров его ранга. Но тут Быков нас сильно удивил. Он, не зная обстановки, остановил продвижение полка и послал вперед три группы по три разведчика, приказал доставить «языка» любой ценой. Помню точную дату этого события – 23/2/1944. Моя группа нарвалась на одиночного немца, отбившегося в сторону от своих отступающих товарищей. Окружили немца в лесу, он отстреливался до последнего патрона. Но мы его грамотно обложили, стали обходить с разных сторон. Залегли на снегу. Шапку из-за сугроба подняли на автоматном стволе, а стрельбы нет! Поняли, что у немца кончились патроны. Вскочили, видим, что он убегает! Подсекли его очередью из автомата, точно по ногам попали. Подбегаем, кричим ему – «Хенде хох!» Немец подраненный, на ногах летные унты, еще подумали, что тут в нашем лесу этот «товарищ из Люфтваффе» потерял? «Жгуты» ему на ноги наложили, взвалили немца на Женьку, он парень здоровый, спортсмен, и пошли к хутору, к штабу ближайшего батальона. Вдруг из-за кустов выходит еще один немец с поднятыми руками, маленький, неказистый. Кричит – «Гитлер капут!» Сдается в плен, на его лице нервный тик, а вдруг пристрелим? Переложили раненого немца на здорового, пришли в штаб. Раненого занесли в дом, сели на пол отдохнуть рядом с пленным. Немец, симпатичный парень, с открытым простым лицом, достал фотографии своей семьи, жены и двоих детей. Мы его еще спросили, не штрафник ли он? Почему воюет в летной экипировке? И тут появляется комполка Быков со штабным переводчиком. Начал немца допрашивать: «Из какой ты части? Сколько народу в полку и где располагаются ваши подразделения?» Немец ему говорит: «Я не могу отвечать на ваши вопросы, я давал присягу». Быков достал пистолет из кобуры, направил дуло на пленного немца и сказал переводчику: «Скажи ему, что я считаю до трех! Если будет молчать, то я его застрелю!» Переводчик перевел все сказанное слово в слово. Немец смотрел на Быкова, на нас… У меня в эти мгновения даже сердце не екнуло, я подумал, что комполка просто берет пленного на пушку. Да и где это видано, чтобы командир полка лично пленных убивал, «не по Сеньке такая шапка», не его это «царское дело». Пленный «летчик» молча улыбнулся, он не верил до последнего момента, что его сейчас просто так, спокойно убьют на месте. На счете «три» Быков нажал на курок и застрелил пленного, сказав: «Собаке – собачья смерть!» Тело убитого вытащили из дома. Быков спрашивает: «А где ваш второй «язык»?» Мы кинулись на улицу, второй там оставался без серьезного присмотра. Возвращаемся. Смотрим, а с убитого «летчика» кто-то уже унты стянул. Действительно, подумали – «Кому война, а кому мать родна!».. Завели второго на допрос. Оказался кашеваром, пригнанным из тыла на передовую на пополнение. Он ничего толком не знал. Быков решил его не убивать и приказал мне доставить этого пленного в штаб дивизии. Повел я его в тыл, навстречу идет пополнение. Набросились на него с ругательствами: «Ах ты сука!» Говорят мне: «Добей его к е….. матери!» – «Но-но! Воины! Сам в плен немца возьми, потом добивайте! Герои, вашу мать!» Довел его до штаба целым и невредимым. Вроде все, почти рядовой фронтовой эпизод. Но прошли годы, и былое ожесточение к врагу стало ослабевать в моем сердце. Ненависть к немцам прошла… Да, они были звери, но ведь покаялись перед всем миром… И я стал мучиться от одной мысли: ну зачем мы его тогда в плен взяли?! Жил бы он со своей фрау, растил бы своих детишек где-нибудь в Мюнхене или в Бремене… nsp. И надо же было ему нарваться, на такую сволочь, как подполковник Быков! А так, его дети даже не знают, где их отца убило… Да, он был враг, противник, но ведь этот немец был настоящим солдатом, верным своей присяге. И я решил найти его детей, даже точно не помня фамилии немца. Позвонил в посольство ФРГ: так, мол, и так, хочу разыскать родных убитого и помочь им перенести могилу отца в Германию. «Штык в землю, а саблю в ножны». Столько лет уже прошло, хватит одной ненавистью жить, мы им и так многое уже простили. Мне ответили – свяжитесь с таким-то ветеранским комитетом в Берлине, возможно, по спискам боевых потерь частей, воевавших на данном участке фронта, вам удастся восстановить фамилию «летчика», и так далее. Я написал туда запрос, но ответа не последовало. И этот немец до сих пор «не выходит» у меня из головы… И назвать это блажью я не могу…

Кто из разведчиков взвода считался самым опытным и толковым?

Несомненно, Коля Березкин. Это была личность. Героический человек. Помню, шли по шоссе на Красногвардейск (Гатчина). Перед нами уже продвинулись наши передовые части. В каком-то поселке по дороге мы нашли в погребе кой-какие харчи и позже сделали привал прямо в кювете, решили выпить и перекусить, расположившись возле перекрещения дорог. Вечер, темно, метель. Слышим гул танковых моторов, к дороге по «аппендиксу» подходят три танка, «облепленных» десантом на броне. Остановились, заглушили моторы. А в это время по большаку лентой идут колонны наших войск. Березкин решил посмотреть, что это там за танковая колонна. Поднялся из кювета и тут же скатился назад: Немцы!» Он взял на себя инициативу, распределили между разведчиками, кто какой танк атакует, все бойцы достали противотанковые гранаты. По сигналу забросали крайние танки гранатами, а средний был взят целым. Немцев всех побили. Помню, как из танка вытащили красивый ящик, полностью набитый почему-то маникюрными ножницами. Комполка сообщили, что Березкин с группой два танка подбил, а один захватил целым, и командир приказал: «Березкина представить к Герою!» В это время артиллеристы, стоявшие неподалеку на привале, узнали, что у перекрестка происходит какая-то заваруха с танками, и с ходу шарахнули из орудия разок по среднему танку. Наше счастье, что они успели выпустить всего один снаряд и нас не задели. Но все три танка артиллеристы записали на свой счет. Разбираться с ними и искать правду никто не стал, на войне это дело бесполезное. Березкину вручили только орден ОВ 1-й степени. В Гатчине на Колю дружно набросились корреспонденты из разных газет. Приходили фоторепортеры, пытаясь сделать портрет для газеты – «Николай Березкин – русский богатырь». Они требовали от Коли «сделать» мужественное беспощадное лицо, изобразить «ненависть к врагу», а он не мог, только корчил рожи, а мы катались по полу со смеху.

На какую глубину по фронту уходили на задание полковые разведчики?

Был случай, что мы оторвались от наших передовых частей на десять километров. Я был старшим разведгруппы. Идем осторожно по лесному массиву и ближе к вечеру видим целую большую деревню, прямо среди леса, перед нами. Тихо, даже собаки не лают. Подошли к крайнему дому, постучали в окно. Дернулась занавеска. Мы говорим: «Свои, русские. Открывайте!» Группа в маскхалатах, но на шапках красные звездочки. Собрался народ. Вышел поп-батюшка, перекрестил нас и сказал: «Это славные сыны многострадальной России!» Зашли к нему в дом. Появился какой-то парнишка, лет шестнадцати от роду, русоволосый красавец, спрашивает: «Кто старший?» – «Я». – «Немцы в соседней деревне, в трех километрах отсюда». – «Как тебя зовут?» – «Володя». – «А партизаны рядом есть?» Парнишка на мгновение задумался, а потом кивнул: «Я проведу». Появился Березкин с большим чугуном картошки с мясом. Поели, пошли ночью к партизанам. Отряд – человек сто двадцать. Спрашиваем командира: «Рация есть?» – «Рация-то есть, только питание к ней давно закончилось. Вот вам, бойцы, землянка, ложитесь пока отдыхать». Только мы расположились, как часа в три ночи – тревога! Немцы: каратели идут в направлении партизанского лагеря от села Гридино. Командир отряда обратился к нам: «Разведчики, вы опытные люди, помогите, прикройте отход!» – «Что надо делать?» – «Перекройте дорогу к лесу». – «Проводника дашь?» – «Володька отведет». – «Здесь, где немцы продвигаются, на подходе есть ровный участок местности?» – «Есть, метров сто, там раньше дорогу строили». Мы заняли оборону в этом месте. Залегли в кустах у дороги. Немцы идут чуть ниже нас. Пропустили разведку, подождали, пока вся колонна втянется на дорогу, и забросали немцев гранатами. Начался бой, мы отстреливались. Потом бегом отходили к повороту на партизанский лагерь. Володя как-то определил, что партизаны уже отошли на запасную стоянку, и мы разделились. Он юркнул в болото, а мы рванули дальше, ушли без потерь. После войны, через сорок лет, когда ностальгия по военной молодости захлестнула сердца многих бывших фронтовиков, я из Волгограда написал письмо в Гатчинский горком комсомола, хотел найти Володю. Мне ответили из военно-патриотического отдела горкома: «Может, вспомните фамилию или еще какие-то детали? Были ли это партизаны из 11-й бригады?» А что я мог знать: парня зовут Володя, где-то пересекали дорогу на деревню Гридино, а номер партизанского отряда или бригады уже не помнил, партизанский начальник говорил мне его той ночью, но я запамятовал. Завязалась переписка, мое письмо опубликовали в гатчинской газете, я подключил волгоградских пионеров-поисковиков. Володя нашелся, но эти пионеры написали ему письмо в очень грубом тоне, мол, докажи нам документами, что именно ты «партизан Володя» и был в том ночном бою, так он оскорбился и больше на связь не вышел… Потом пионеры-поисковики приходят ко мне на работу, на завод, и говорят: «Леонид Евсеевич, мы вашу просьбу выполнили, Володю нашли, он помнит вас и Березкина, но у нас во время летних каникул был ремонт в школе и вся переписка и адрес партизана куда-то затерялись!» Мне потом директор школы рассказал, что там Володе эти юные гиперактивные остолопы написали. Я бы тоже оскорбился…

В Вашем взводе были случаи трусости?

Трусости как таковой не было, но были другие моменты, такие, что я даже затрудняюсь дать им точное определение. У нас служил разведчик по фамилии Ярко (Ярхо). Здоровый парень, бывший спортсмен. Допустим, гонят нас в ночной поиск, требуют срочно, кровь из носу, взять «языка», так Ярхо нередко заводил свою привычную шарманку: «Ребята, у меня нога подвернулась», или еще что-то внезапно заболело… Сачковал он периодически, но из взвода его не выгоняли. Вдруг весной 1944 года Ярхо вызывают в штаб, он вернулся и рассказывает: «Завтра ухожу из полка. Меня отзывают в Ленинград, на спортивные соревнования». Мы сначала не поняли, какие могут быть соревнования во время войны, но оказалось все точно и правильно, есть такое дело… Но Ярхо был назначен на сегодняшний ночной поиск, в группу захвата. Говорим ему, сегодня в поиск сходишь, а завтра дуй в Ленинград. Ярхо: «Но так неправильно поступать! А вдруг меня сегодня убьет?!» А у нас какие-то смешанные чувства от зависти до неприятия самого факта, что «записной сачок» будет крутить в тылу «солнышко» на турнике, находясь на усиленном калорийном пайке, а мы будем за него воевать и погибать… И разведчики ему сказали: «Ничего с тобой не случится. Сходишь напоследок в поиск, потом с тренером впечатлениями поделишься». Он сник… Мы тоже смутились, мол, пусть наш главный, старшина Дубина решает. К нам на взвод пришел опытный разведчик, старшина по фамилии Дубина, человек без каких-либо чувств, эмоций и никогда не испытывавший страха. Действительно – «дубина». И старшина рявкнул: «В поиск!» Ночью поползли, и уже прямо перед немецкими окопами нас обнаружили, в небо взлетели осветительные ракеты, и по нашей разведгруппе стали бить из всех стволов. Мы прижались к земле, и тут Ярхо вдруг вскочил в полный рост и был моментально перерезан пулеметной очередью. Мы отползли, вытаскивая с собой его труп. И когда хоронили Ярхо, то разведчики сильно переживали о случившемся. Ведь получается, что это мы невольно толкнули его к гибели… Почему не позволили остаться и не участвовать в поиске?!. Вот она – судьба…

Многие бывшие разведчики в беседах упоминают следующий факт: они утверждают, что немцы редко ходили в разведывательные поиски, что активность немецких разведгрупп была на несколько порядков ниже, чем у наших, которых гоняли в поиски чуть ли не каждый божий день. Вы согласны с подобным утверждением?

Да. Немцы редко лазили в разведку. Им это было ни к чему, они и так многое знали. И главное, немцы прекрасно отдавали себе отчет, что простой рядовой пехотинец в первой передовой траншее знает очень мало, и полученная от такого языка информация ничего толком не прояснит в оперативно-тактическом плане. Ну что знал рядовой боец Красной армии? Пехотинец от силы мог знать фамилию взводного, а для большинства командир роты уже определялся как «старший лейтенант, рыжий такой, с рябым лицом» – или – «был у нас ротный, пожилой мужик». Штаб – «где-то там», месторасположение – «где-то в Псковской области». Так зачем было немцам рисковать и ломиться в передовую нашу траншею? Их группы действовали у нас в тылу, на отдалении нескольких километров от переднего края, пытаясь взять штабных офицеров или связистов.

Как награждали разведчиков?

Я не помню каких-то особых наградных ритуалов. Зимой сорок четвертого вручили в штабе медаль «За отвагу», весной меня наградили орденом Отечественной войны 1-й степени, а в июне получил орден Славы 3-й степени. Мы даже толком не ведали, за какой поиск конкретно наградили. Как-то мы, разведчики, захватили штаб немецкого батальона со всеми штабными документами, и нам за это дело посулили большие награды, но именно за этот эпизод никого ничем не отметили. В августе лежал в госпитале на Валдае, так по палатам ходили политруки, выясняли, кто сколько раз ранен и чем награжден ранее. Тех, кто не имел наград, сразу представляли к регалиям, заполняли наградные листы на месте. Мне сказали: «Ты хоть второй раз ранен, но у тебя и так три правительственные награды. Так что извиняй. Про таких, как ты, – распоряжений не поступало»…

Когда Вас в первый раз ранило?

В мае сорок четвертого года. Мы тогда входили в состав 2-й Ударной армии. Поползли к немецкой траншее, и мы, четыре человека, группа захвата, затаились в «канавке» перед последним броском. Вскочили, чтобы перебежать вплотную, немец-часовой нас заметил, дал по нам длинную очередь. Сразу двое раненых. Мне пуля попала в левую ногу. Упали, отползли назад по овражку, через заросли бурьяна. Ребята прикрыли нас огнем. Ранение оказалось легким, провел две недели в санбате и вернулся в полк.

А последнее ранение?

14/7/1944. В день моего рождения. Нам приказали взять «языка» любой ценой. Немцы засели на лесистых холмах, приготовили укрепленные оборонительные рубежи. Чтобы обеспечить наш успех, слева от нас пустили разведку боем, сделали отвлекающий маневр. Человек 150 молодых ребят, из недавнего пополнения 1926 года рождения, на рассвете пошли в атаку, через минное поле. Мы видели, как они погибают, подрываются на минах. Перед выходом в поиск старшина проверил, что на нас нет документов, что ничего не звенит из амуниции. Налили по сто граммов. Это было у нас традицией – перед поиском давали выпить спирта. Я попросил добавки: «Налейте еще!» Товарищи удивились: «Ленька, что с тобой, ты же вроде не любитель». Отвечаю: «У меня уважительная причина выпить еще. Сегодня мой день рождения. Последний раз праздную…» Ребята сразу: «Так ты сегодня не пойдешь! Поменяешься с кем-нибудь, потом «должок вернешь», заменишь кого-нибудь в следующем поиске!» У нас было одно суеверие – никогда не прощаться с друзьями перед выходом в поиск, а тут у меня возникло с трудом сдерживаемое желание сказать всем разведчикам взвода – «Прощайте навеки, товарищи…» Я подумал, предчувствие было нехорошим, был убежден, что сегодня меня убьет, но ответил: «Меняться не буду. Если заменщика сейчас убьют, считай, что двоих потеряли, как я после этого жить смогу?!» Поползли вперед, впятером, по намеченной тропке. Подползаем к «колючке», а обещанного прохода в проволоке – нет! Подвел нас сапер… У нас даже ножниц для резки проволоки с собой не было. Мы остановились в замешательстве. А слева от нас бой идет, люди погибают на минном поле. Двое товарищей приподняли нижний ряд «колючки», и я нырнул под нее, метнулся вперед к траншее. И тут, будто ломом по ноге ударило, что-то потекло по ней, и нога онемела в одно мгновение. Кричу ребятам по ту сторону «колючки»: «Киньте обмотку!» Мы всегда брали с собой обмотку, чтобы пленного языка связывать. Намотал край обмотки за руку, товарищи меня потащили назад, весь оборвался об проволоку. Это снайпер меня заметил и «сработал». Вытащили меня к своим, и тут на нас набросился капитан, ПНШ – по разведке: «Где «язык»?! Почему немца не взяли?! Трусы! Е. вашу мать!» Он, никогда в разведпоиски сам не ходивший, оказывается, увидел в бинокль, что тянут кого-то по ложбинке, и сразу доложил по полевому телефону в штаб: «Язык взят!» И когда он увидел, что вместо «языка» приволокли меня, раненого, то стал орать и материть нас, и обвинять меня, старшего в поиске, и моих разведчиков в преднамеренной трусости. Я психанул, вытащил «парабеллум» из кобуры, хотел пристрелить капитана, говорю ему: «Сейчас я тебя, сучий потрох, за…..!», но ребята накинулись, отобрали пистолет со словами: «Плюнь ты на это дерьмо! Не марайся об эту падаль!» Принесли меня в санбат дивизии, а там «конвейер». Врач посмотрел на ногу: «Надо ампутировать!» Я отказался, лучше помереть, чем на костылях остаток жизни провести. Меня перенесли в сторону. Пришел санбатовский «особист»: «Что ты артачишься! Зря ты так. Пустое все это. Будет у тебя хороший протез!» Я – ни в какую, не соглашаюсь. Так меня просто перенесли в соседний сарай, кинули там на нары, и никто вообще ко мне не подходит! Остаюсь в сознании, но крови много потерял, меня мутит, чувствую, что скоро впаду в небытие. Сполз с нар, у меня из кармана галифе санитары не вытащили гранату, с ней дополз до выхода из сарая и заорал: «Почему никто не подходит!!! Разнесу всех к е…. матери!» Сразу стали обрабатывать рану, потом по «узкоколейке» отправили в тыл, и доехал я до госпиталя в Валдае. Старый хирург осмотрел меня и сказал: «Ай-яй-яй! И такую ногу хотели оттяпать! Терпи, сынок, постараюсь твою ногу спасти». Обезболивающих не было, так хирург просто резко рванул «жгут» из раны, у меня аж искры из глаз посыпались. Пролежал два месяца в госпитале. Возвращался после выписки на фронт с маршевым пополнением. На подходе к передовой попал под бомбежку. Бомба разорвалась совсем рядом, и я потерял сознание. Потом рассказывали, что когда меня откопали, то сочли за убитого и отнесли в сторону, где отдельно складывали «мертвяков» для погребения, да кто-то перед самым захоронением заметил, что я вроде дышу… Лежал в госпитале в Пскове, сам ходить не мог. Говорить не мог, слова застревали в горле, и меня начинало трясти мелкой дрожью. Через несколько месяцев меня комиссовали из армии как инвалида 2-й группы по статье № 95. И прошло еще немало лет, пока я снова смог спокойно ходить и разговаривать. После демобилизации и последующей учебы я оказался в Волгограде. Там поселился и работал до пенсии на металлургическом заводе «Красный Октябрь».

Кто-то из Вашего взвода полковой разведки выжил на войне? Кого-то встречали?

Только Ефремова, своего друга. После войны он жил в Донбассе. А тогда, в конце 1944 года, раненого Толю, смелого разведчика, тоже привезли в псковский госпиталь, и мы благодаря этому счастливому стечению обстоятельств встретились. Он рассказал, что лежал по ранению в санбате, а в это время весь взвод разведки 1025 СП ушел во главе со старшиной Дубиной на задание в немецкий тыл, и никто живым не вернулся… Вечная память погибшим в боях за Родину!..

Интервью и лит. обработка: Г. Койфман

Белоклоков Анатолий Ермолаевич

Анатолий Белоклоков, 1945 год

Родился я 8 февраля 1926 года в Башкирии. Была такая деревенька Гумбетово в Федоровском районе. Мама рожала много раз, но несколько детей умерли еще в младенчестве, и нас осталось четверо: сестра Феня, я, Катя да Ефим.

Белоклоков А.Е. (1942 г.)

Семья была крестьянская, и до того как началась коллективизация, жили мы крепко. О том, как нас раскулачивали, можно целую книгу написать, но я не хочу об этом вспоминать… Когда отобрали и землю и скот, отец категорически отказался вступать в колхоз, и мы переехали в Стерлитамак. Вначале отец работал плотником на лесозаводе, а потом стал рубщиком мяса в «Базаркоме».

Как Вы узнали о начале войны?

Были летние каникулы, и мы с друзьями на лодке доплыли по Белой до самого Белорецка. И лишь когда вернулись назад, мать мне сказала. Но я даже не удивился, ничего. Нам-то, пацанам, чего?

Осенью, как обычно, пошли в школу, я в 14-й учился, но где-то в октябре к нам пришли из ремесленного училища при станкостроительном заводе имени Ленина, только что эвакуированного из Одессы. Стали агитировать поступать к ним, и я сразу вызвался: «Я хочу!» А парень я был хулиганистый, верховодил нашими пацанами, и за мной еще ребят десять подались. Нас всех зачислили и направили в 5-й цех.

Сперва работал шабровщиком, станины шабровал, но вскоре меня перевели слесарем-сборщиком. Но и моторы скоростей я недолго собирал, потому что уже в декабре, что ли, нас собрали в отдельную команду и отправили в деревню Куганак – возить дрова, чтобы топить цеха. Выдали салазки на лыжах, с которыми мы ходили километра за четыре-пять. Там в лесу уже стояли заготовленные дрова, а мы их просто грузили на салазки и везли назад. По полкуба вдвоем перетаскивали на полустанок в Куганаке и складывали там в поленницы. Каждый день так делали по три-четыре ходки. Всю зиму собирали, а потом подогнали пять пульманов, нагрузили и отвезли на завод.

Немного поработали на заводе, но угля почти не было, кузницу топить нечем, поэтому опять собрали всю нашу группу и отправили в Караганду – уголь грузить. Двадцать человек нас было, а старшим назначили одессита по фамилии Вассерман. И летом 42-го мы там проработали несколько месяцев. Там этого угля были целые горы. Вагон подгоняли к ленточному транспортеру, а мы по два человека совковыми лопатами с двух сторон закидывали. Если не ошибаюсь, за смену нагружали один вагон. Но работали тяжело, а кормежки почти никакой, баланда одна… Нам всем выдали постельные принадлежности: одеяло, подушка, матрац, простыни, так мы их сразу обменяли на еду. Но через какое-то время меня сам мастер отвел в сторонку и говорит: «Ребята, бегите домой, не то все здесь подохнете!» И мы все разбежались…

Как я добрался до Челябинска, даже не помню. По-моему, еще все вместе. А вот оттуда уже кто как мог. А я там на вокзале сошелся с местными воришками. Туда-сюда, познакомились: «Ну, как там жизнь в Стерлитамаке?» – «Жить можно». И один из них дал мне ключ. Я на остановке дверь вагона открою, мои ребята нырк туда, попрячемся кто где, пока поезд не двинется, а там уже разбирались. Вот так добрались до Уфы, а оттуда до Стерлитамака уже легко. Правда, тогда я чуть не погиб. Ехал на крыше вагона, трубу обнял и уснул. А проснулся оттого, что меня крепко тряхануло, еще бы чуть-чуть и точно бы скатился…

Мы тогда жили за Ашкадаром и помню, приехал домой утром, тут как раз и соседка пришла. Стою на пороге и слышу через дверь, как она спрашивает родителей: «А как там Толик?» Тут я дверь открываю, мать с соседкой чуть в обморок не упали…

Из Караганды-то мы все вернулись, но на завод решили не возвращаться, потому что фактически сбежали оттуда, да еще и продали казенное белье. Но нас стали вылавливать, и многих из наших тогда посадили. По шесть месяцев давали… А к нам домой раз пришли, другой, но всякий раз я успевал спрятаться. Отец в то время уже работал завхозом в одном из госпиталей, и я там у него среди раненых скрывался. Но сколько так можно было бегать? И в один момент я сказал отцу: «Лучше в армию пойду, чем в тюрьму!» Отец через начальника госпиталя вышел на людей в военкомате, мне выписали повестку, и помню, что на 23 февраля оказался в Тоцких лагерях.

Личный состав 112-го ОРАД

Вначале я попал в Алкино, это под Уфой. Там находился большой пересыльный пункт, и постоянно приезжали за солдатами «покупатели». Помню, приходил набирать один моряк, а мне очень хотелось во флот, но не взяли. А попал я в учебный разведывательно-артиллерийский полк, и в этом 6-м УРАПе пробыл месяца три, наверное. Ох и натерпелись мы там… И голодали, и мерзли, я даже палец на ноге отморозил. Ботинки-то выдали тесноватые, вот и отморозил…

А голодали так, что я даже шинель у командира полка стащил. Как-то послали нас двоих к нему на квартиру ремонтировать свет. На стуле висела шинель, и когда уходили, я ее прихватил и поменял у бабки из ближней деревни на двадцать пирожков. Два дня их ел, но меня, конечно, быстро вычислили и посадили на пятнадцать суток на гауптвахту. Хорошо еще, что дали простого ареста, а то по строгому баланду таскали только через день…

Какое-то время отсидел, и тут ребят с нашей батареи поставили в караул. В один день они пришли ко мне и говорят: «Толя, там пришел какой-то капитан, набирает на фронт!» Я упросил старшину – он меня отпустил и пошел, и вместе со всеми встал в строй. Все училище там выстроили. А капитан со списком ходил вдоль строя, смотрел и указывал: «Этого! Этого! Этого!» А я же почти все пятнадцать суток уже отсидел, меня шатает от ветра… Он дошел до меня, развернулся и пошел. Я сразу расстроился, эх, опять не взяли, опять голодать… Но капитан прошел немного, вернулся и показал на меня: «И этого!»

122-мм орудие 112-го ОРАД на позиции у г. Альтдам (из личного архива)

И всех, кого он отобрал, перевезли в Гороховецкие лагеря, где находилась четыреста какая-то разведшкола, и там нас очень интенсивно тренировали месяца три. Учились ползать, маскироваться, часовых снимать. Карты изучали, ориентиры, хорошо учили, по-настоящему. Если в Тоцких было больше теории, то здесь уже больше практики. Правда, кормили там тоже паршиво. Опять эта ненавистная баланда, в которой плавает кусочек картошки и одна лапшичка… Поэтому бывали случаи, что ребята умирали от голода… Мне два раза родители прислали по 300 рублей, но разве это поможет? Стыдно признаться, но даже по помойкам шастал…

Наконец погрузили в эшелоны и отправили на фронт. Привезли в Оршу, расположились в больших землянках. Там, кстати, произошел забавный случай. Как-то к нам туда с проверкой приехал какой-то высокий чин, чуть ли не маршал. Высокий такой. А я как раз дежурным был, на улице подметал, и когда увидел их группу, то побежал вниз, думал, хоть предупрежу напарника. Но не успел. Они зашли, а он как раз лазил под нарами и выметал мусор, только ноги торчали. Тут как раз все это офицерье заходит, один из них пинает его за ногу: «Чего там делаешь?» А он оттуда: «Да вот, мусор выметаю, какой-то х… должен приехать… Все накидали, а я убирай!» – «А ну-ка вылазь!» Он высунулся и сразу все понял… Но ничего ему не сделали, сам маршал сказал: «Ничего, всяко бывает! И еще хуже случается».

В какую часть Вы попали?

Весь наш выпуск включили в состав 112-го ОРАД – отдельный разведывательный артиллерийский дивизион.

Какими были задачи дивизиона, его состав, структура?

В дивизионе было по одной батарее 152-мм и 122-мм орудий, но главной нашей задачей была разведка. Мы должны были обнаруживать цели для нашей артиллерии и определять их координаты. Поэтому в штате и топоразведчики были, и фоторазведчики. Их возили над передовой на «кукурузниках», а они снимали. Если не ошибаюсь, дивизион подчинялся штабу 6-го Артиллерийского корпуса РВК, который постоянно перебрасывали на самые нужные направления по всему 1-му Белорусскому фронту. Командовал дивизионом майор Фролкин. (На сайте www.podvig-naroda.ru есть выдержка из наградного листа, по которому майор Фролкин Павел Григорьевич 1905 г.р. был награжден орденом Александра Невского: «Командир 112-го Отдельного разведывательного артиллерийского дивизиона майор Фролкин проявил себя всесторонне развитым офицером. В боях на плацдарме на реке Одер и в боях за Берлин, выполняя под его командованием задачи по разведке огневых средств противника, дивизион разведал координаты 89 артиллерийских и минометных батарей и 46 отдельных орудий, из которых 73 батареи и 9 отдельных орудий были подавлены огнем нашей артиллерии. Тем самым 112-й ОРАД содействовал нашим наступающим частям в успешном проведении операции по взятию города Берлин».)

Бойцы 112-го ОРАД

А меня назначили старшим звукометристом при 1-й батарее. Мы занимались тем, что на звукопостах с помощью специального оборудования засекали позиции немецких артиллерийских батарей. Но дело в том, что у нас во взводе разведки организовали две группы «лазутчиков» и старшим одной из них назначили меня. Поэтому в основном я был в «лазутчиках». Время от времени ходили в тыл к немцам, приходилось и «языков» таскать.

Если можно, об этом поподробнее.

Бывало, придет начальник разведки дивизиона: «Старшой, нужен язык!» А если он повторит: «Нужен особый язык!», значит все, нужно непременно офицера тащить. Но вначале к немцам не лазили, потому что наступали хорошо, а «языки» нужны только в обороне. А как только линия обороны стабилизируется, вот тут уже начинали лазить. Почти всегда мы ходили нашей группой. Пятеро нас было. Во-первых, наша радистка – Янина по фамилии Корпусь, что ли. Но мы ее Ольгой звали, это был ее позывной. Она отлично знала немецкий язык и вообще была на редкость боевая девчонка. Белоруска или латышка, она после войны в Минске жила на улице Ленина дом 87 или 89. Как-то раз я поехал к ней в гости. Назвал таксисту адрес, смотрю, а он так с опаской покосился на меня. Оказывается, это был ведомственный дом КГБ. Ее муж был каким-то офицером, но погиб в авиакатастрофе, когда летел с делегацией в Чехословакию.

«Мышонком» мы звали парня по фамилии Минуллин, что ли. Деревенский парень откуда-то из-под Казани. Маленький, но невероятно шустрый. Чуть ли не в ногах у часовых ползал, и те его не замечали. Бывало, кинжалом ранит немца, свалит, тут и мы наваливаемся, хватаем и тащим его. После войны он ко мне раза три в гости приезжал.

«Следопытом» мы прозвали сибиряка Колесникова, потому что он был потомственный охотник из Забайкалья и умел совершенно бесшумно ходить. Всегда пускали его вперед, а сами шли чуть позади. А хохла Гришу Хлопчука мы прозвали «верблюдом». Потому что он хоть и был такой же молодой, как и все мы, но был такой здоровенный парень, что мог таскать на себе «языков».

А разве немцы сами не шли?

Обычно ведь как? Придушишь немца, и пока он не очухался, его пер на себе «верблюд». А как очухается, уже, конечно, сам.

А у Вас самого было какое-то прозвище?

Меня после одного случая прозвали «Пан». Уже где-то за Брестом мы форсировали какую-то речушку. А по ту сторону находилась польская деревня, и мне приказали разведать, что там. Вдвоем с Матюхиным пошли туда. Переправились, полазили там, нашли одного мужика, вроде все тихо. Захожу в сарай, а там стоит серый жеребец, мощный такой жеребчина. И карета. Но я же не деревенский, обращаться с лошадьми не умел, попросил напарника: «Запряги, давай!» А сам нашел там польскую шляпу, у нее торчали кистики такие, вроде как перышко. В общем, надел шляпу, натянул какой-то мундир, сел в эту коляску, а Матюхин на козлы. Так к своим и приехали. А ребята как увидели нас, стали кричать: «Пан приехал! Пан приехал!», вот отсюда и пошло.

Расскажите, пожалуйста, о том, как Вам пришлось ходить в поиски. Как их организовывали, как далеко ходили, насколько успешно?

Я вам сразу скажу. Еще до недавнего времени я все помнил, но вот в последние два года голова стала плохо работать, и я многое забыл. Но если не ошибаюсь, всего на моем счету шестнадцать вылазок, и все, кроме одной, успешные. Лишь однажды нам не удалось притащить «языка».

Давайте тогда начнем с этого неудачного поиска.

Мы же всегда ходили на задания нашей группой, а тут по какой-то причине не получилось. Набрал четверых ребят, пошли, взяли «языка», но уже на обратном пути немцы нас обнаружили и открыли сильный минометный огонь. Но мы все-таки прорвались на нейтральную полосу и засели в глубокой воронке. Пятеро и немец с нами. Сидели-сидели, и вот тут, я и сам до сих пор не понимаю почему, почувствовал острое желание уйти. Говорю ребятам: «Все, хватит сидеть, пошли!» Но смотрю, никто даже не собирается идти. А меня что-то прямо тянет, прямо толкает уйти из этой воронки. Все-таки выскочил, думал, они побегут за мной. Пробежал метров пятнадцать – двадцать, оглянулся, никто за мной не бежит. Возвращаюсь, а там уже кровавая лужа и месиво: головы, руки, ноги – прямое попадание мины… В общем, вернулся я один, все рассказал, так и так получилось, тут наш начальник разведки, капитан, пистолет выхватывает и в крик: «Расстреляю!» Обошлось, но я потом чужих ребят с собой никогда не брал. Думал, всего один раз взял и сразу так попался… Невезучие какие-то…

Немецкие пленные (из личного архива)

А так обычно наши вылазки проходили по одному похожему сценарию. Разведчики-наблюдатели, которые постоянно находились на передовой, подбирали нам место для перехода. Помню, как-то они в стереотрубу заметили, что в одном месте немецкий офицер ходит в туалет в одно и то же время. И говорят мне со смехом: «Старшой, приведи нам того засранца. Он все время туда ходит, наверное, уже все там обосрал…» Пошли, подождали, он, как обычно пришел. Снял пистолет, сел, а тут мы сзади подходим: «Хенде хох! Ауфштейн!» Привели, оказался майор.

В какое время переходили линию фронта?

Мы ходили только ночью. А как перейдем, сразу искали провода связи. Подключались к ним, Янина слушала, и уже потом решали, в какую сторону идем. Или же врываемся в переднюю линию, хватаешь первого попавшегося, придушишь немного и тащишь.

Далеко ходили?

Когда как, но в основном старались уйти подальше. Особенно если непременно нужен офицер, то приходилось заходить дальше. В последнюю нашу вылазку именно так и получилось.

Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

В январе 45-го мы стояли в обороне на Сандомирском плацдарме. Ходили там за «языками», все было. И за несколько дней до наступления приходит начальник разведки нашего дивизиона, капитан Кочарыгин, что ли, вызывает: «Ну, старшой, нужен язык! Нужен особый язык! Для штаба фронта!» Три раза он это повторил. А что я могу сказать: «Будет сделано!»

Высмотрели место для перехода, перешли, быстро нашли связь. Ольга подключилась к ним, подслушала: «Ой, тут штаб какой-то, потому что немаленький разговор!» Прошли по этой линии километров пять, смотрим, стоят четыре или пять отличных блиндажей. Сняли часовых, и мы с Ольгой ворвались в блиндаж. Дело уже под утро, а там два полковника не спят – склонились над картой. Чтобы шума не поднимать, я одного сразу ножом по горлу, а второго по черепку, кляп в рот, и потащили.

Обратно шли долго. Ведь зачастую в темноте провод потеряешь, опять ищешь его. Немцы, кстати, чтобы свои провода отличать, старались их как-то отмечать. Например, красные тряпочки наматывали или еще как-то. В общем, в ту же ночь мы не успели вернуться, поэтому целый день провели в лесу в двух кучах хвороста. Ребята в одной, а мы с Ольгой и немцем в другой. И только на следующую ночь вышли к своим. Помню, что это было на старый Новый год.

А назад, кстати, линию фронта как переходили?

Всяко бывало. И тем же местом и другим, по ситуации смотрели. Прошли передовую, смотрим, земля трясется… Что такое, думаем? Смотрим, а пехота уже рассредоточилась, а кругом танки, много танков. Тут какой-то полковник, видно, командир полка, нас увидел: «О, мне как раз язычок нужен!» Говорю ему: «Товарищ полковник, если вам язык нужен, то сходите и возьмите!» Он сразу за пистолет и на меня: «Ты как разговариваешь?!» Я затвор передернул: «Товарищ полковник, у вас в пистолете семь патронов, а у меня семьдесят два! Мы «языка» тащим для штаба Фронта! Для самого Жукова!» Тут он сразу аж присел… – «Лучше дайте нам машину!» Поехали и смотрим, а там орудия чуть ли не на каждом метре стоят. А стволы у них аж синие уже, но по пояс голые солдаты снаряды все подносят и подносят…

Брошенное немецкое орудие (из личного архива)

Приехали, а там даже не НП, а какая-то гора – блиндаж в двенадцать накатов, заваленный сверху камнями. Говорю часовому: «Ведем «языка» к Жукову!», а он не пускает. Тут вышел какой-то подполковник: «Давай, заводи!» Завели, расспросили, как что, начали допрашивать немца. Потом Жуков спрашивает меня: «Ты что, один за ним ходил?» – «Нет!» – «Заводите всех!» Ребята зашли, и Жуков спрашивает: «Какие-то награды у нас есть?» Этот подполковник полазил в каком-то ящичке: «Нет, товарищ маршал, одна мелочь. Самое большое – «звездочка!» И нам всем пятерым вручили по ордену Красной Звезды. Нас даже сфотографировали в этот момент, но, к сожалению, эта фотография куда-то у меня затерялась.

Приезжаем в свой дивизион, все рассказали, а Кочарыгин аж разъярился: «Почему приказ не выполняешь?!» Мол, почему «языка» привезли не к нему, а сразу к Жукову? Он же за это дело награды получал. – «Как не выполняю? Позвоните Жукову и спросите!» Ну, тут он маленько утихомирился, а то сразу «расстреляю»…

А Вы не боялись, что Вас за такое поведение могут отправить в штрафную роту?

Так мы же и сами были как штрафники, ничем не лучше.

А как началось наступление, все время бои, бои, бои… Освобождали Варшаву, Лодзь, Коло, но особенно тяжелые бои шли в Познани. Там же была целая крепость. Орудия чуть ли не на пневматике выезжали из укрытий, обстреляют нас, а потом сразу обратно в укрытие. Долго так с ними возились бы, пока какой-то поляк из местных не подсказал: «Нужно прокопать от реки канал и пустить им туда воду!» Тогда мигом подняли все силы: войска, поляков и где-то за сутки прокопали траншею метров на 300–400. Пустили туда воду, и немцы сами вылезли… Уже после войны я как-то оказался в Польше и в том числе довелось побывать и в Познани. Побывал на экскурсии в этой крепости и поразился – там же целый подземный город… Из тех боев, в которых мне довелось участвовать, самые тяжелые были именно в Познани и в Берлине. На перекрестках стояли бетонированные доты, и из них немцы лупили из крупнокалиберных пулеметов и зениток. Пули и снаряды летали вокруг, как пчелы… Именно там меня и ранило единственный раз.

Белоклоков А.Е.

Недалеко разорвался снаряд, и осколок попал мне в левую руку. Но я даже и не почувствовал сперва, пока мне кто-то не сказал: «А ты чего, старшой, весь в крови?» Фрида Марковна, наш врач, меня перевязала, наложила швы, но в санбат я не пошел, потому что дивизион пошел вперед, и я боялся, что не попаду в Берлин.

А в Берлине, помню, в одном месте застряли, и мне говорят: «Старшой, дот мешает продвижению!» И мы втроем, но не с моей группы ребята, пошли. А пробирались как. У них же на весь квартал один дом, так мы во двор, или по крышам, или межквартирные стены взрывали гранатами. Нашли в одном месте склад фаустпатронов, а нас ведь уже научили, как ими пользоваться, и прямо закидали ими этот дот…

А еще когда только пробирались к доту, в одном месте, смотрим, горит подвал. Пламя из него иногда прямо вырывается и водкой пахнет. Говорю ребятам: «Давайте залезем, посмотрим, что там!» Зашли, а там целый склад – стоят ящики с бутылками и большие деревянные чаны. И когда пошли обратно, решили зайти и набрать водки. Набрали бутылок десять, пришли обратно, и тут нас увидел начальник разведки. Сразу ко мне: «Откуда, гаденыш, столько водки приволок?!» – «Так там целый склад есть, можете сходить!» – «Ты давай не разговаривай, а принеси еще!» Взяли мешок, пошли туда, а там уже столпотворение: подводы понаехали, машины, а в самом подвале по колено водки разлито. Ведь солдатня как? Кран один, так он стрельнет в чан. Весь чан уже перестреляли… Но потом немцы засекли, что там много наших собралось, и как обстреляли из минометов… Все кинулись разворачиваться, крик, шум, ругань. Много наших там погибло…

Где и как встретили Победу?

В Берлине. Помню, числа 2-го оказались в Рейхстаге. Почти из всех его окон висели флажки с белыми флагами, так я рубаху с себя снял, разорвал, и тоже наделал и повесил флажков на 2-м этаже. Потом начали по подвалам лазить. Смотрю, солдат несет коробку часов и всем раздает. Мне тоже дал. Хорошие часы, они у меня потом еще долго были.

Страничка из красноармейской книжки

В общем, полазили там, потом смотрю, ребята на стенах расписываются. А у меня был немецкий офицерский кортик, который я подобрал в каком-то доме. Отличная вещь, насквозь пронизывал… И этим кортиком я на стене вывел – «разведчик Белоклоков из Башкирии». И когда в 48-м году проездом из Ленинграда я опять оказался в Берлине, то пошел посмотреть на Рейхстаг и видел свою надпись.

Как победу отметили?

В воздух палили все, страшная пальба… Но мне больше запомнилось другое. В июне в какой-то деревеньке под Берлином наше командование решило устроить гулянку для офицеров. Всех немцев эвакуировали, всю деревню оцепили, а наш взвод в числе других прислали для охраны. Легковушек с офицерами понаехало, наверное, штук пятьдесят. И ниже подполковника никого не было, да и то единицы. А остальные сплошь полковники да генералы. Окна в доме большие такие были, и мы с ребятами, конечно, – посматривать в них.

Когда приехал Жуков, ему поднесли что-то вроде торта, сделанного в виде Кремля. Выпивал, как все, и совсем не чувствовалось, что он там командует. Но пробыл недолго, потом встал, ни с кем за руку не прощался и ушел. А все остальные ближе к полуночи уже подпили, и вся солдатня собралась под окнами, смотреть, как они гуляют. Помню, как какой-то генерал снял обувь и вышел танцевать в носках…

Но вскоре какой-то полковник, который, видимо, там командовал, наказал официантам наскоро убраться и сам все закрыл. Но только все ушли, как кто-то прикладом разбил стекло, и вся солдатня полезла в окно, точь-в-точь как в фильме «Веселые ребята»… Бросились к столу. Кто жрать хотел, стали собирать еду, а я нашел какую-то кастрюлю и ходил вдоль стола и сливал в нее водку. Литров десять, наверное, собрал. Потом пошли обратно через поле, и где останавливались, отпивали из этой кастрюли…

А вообще Вы на фронте выпивали?

У нас многие выпивали, и я в том числе. Тем более всем выдавали по сто граммов, а нам, разведчикам, сто пятьдесят. И продуктов нам больше выдавали, а когда в разведку шли, старшина нам всем наливал по фляге. А вернулись – отбирал. Но мы, конечно, редко возвращали. Так что у нас всегда было что выпить. В батарее было четыре девушки: две радистки, телефонистка и у фотографов, так чуть свободная минутка, они сразу к нам, потому что знали, что у разведчиков всегда что-то есть: шоколад, спиртное. Напоишь их… И награды обмывали. В стакан с водкой макнешь их три раза и – вперед… Но после войны, конечно, строго стало и почти не пили.

Какие, кстати, у Вас боевые награды?

Ордена Славы 3-й степени, Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией». (На сайте www.podvig-naroda.ru есть выдержка из наградного листа, по которому ефрейтор Белоклоков А.Е. был награжден медалью «За боевые заслуги»: «Ефрейтор Белоклоков показал себя смелым, мужественным бойцом. Звукопост тов. Белоклокова работает безотказно. Несколько раз под огнем противника восстанавливал связь.

Когда в районе Хохонруг противник произвел огневой налет и связь со 2-м звукопостом была выведена из строя, тов. Белоклоков под сильным обстрелом вышел на линию и восстановил связь, чем обеспечил работу батареи. При этом были засечены пять артиллерийских батарей противника, которые были подавлены огнем нашей артиллерии.

В гор. Берлин во время развертывания звукопоста противник произвел огневой налет по кварталу, по которому должна проходить связь. Несмотря на обстрел, тов. Белоклоков своевременно проложил связь». – Прим. Н.Ч.)

Насколько справедливо награждали?

Да вроде справедливо. Но вот наш капитан с нами в поиски не ходил, а ордена получал исправно.

А Вы почему, кстати, по всем армейским документам Антон?

Родители меня назвали Антоном, но когда демобилизовался, то здесь, в Стерлитамаке, подружился с одной девчонкой. Но ей мое имя не нравилось, казалось слишком простым, и через ее отца, а он был начальником городской милиции, я поменял себе имя в документах.

Как Вы сами считаете, благодаря чему живым остались?

А черт его знает… Это меня бабушка, наверное, отмолила. Она у нас прожила 106 лет, была очень набожная, и когда я приехал в отпуск, сказала мне: «Толенька, я за тебя так молюсь, так молюсь! Все время перед иконами стою, лишь бы ты остался жив…» А когда я на фронт уходил, она мне крестик с собой дала, и я его все время носил. Командиры попрекали, конечно, но почти все деревенские и крестики носили, и иконки в мешочках. Ведь когда под бомбежками или под пулями сидишь, только и бормочешь «Господи, Господи…» Вроде как особо и не веришь, а чуть прижмет, сразу «Господи, помоги!».

Но Вы можете выделить самый явный случай, когда могли погибнуть?

Да считай каждый день мог погибнуть, на передовой это легче легкого… Правда, я почему-то и не думал, что погибну. Была какая-то внутренняя уверенность, что останусь живым. Но взять, например, этот случай с воронкой. Я когда дома рассказал про него, как меня оттуда буквально кто-то вытолкнул, то бабуля мне так сказала: «Это твой ангел-хранитель тебя охранял!»

Марта Бауэр

Или, например, такой эпизод. Как-то уже в Германии нас на недельку вывели на отдых. Расположились в каком-то доме, а для наших «студебеккеров» вырыли укрытия. Но ночью один из шоферов что-то проверял, зажег подфарник, а тут, откуда ни возьмись, налетели немецкие самолеты и бомб пять сбросили. Много ребят из дивизиона погибло, в одном доме вообще всех наших смешало, а я опять живой… А кому-то не так везло…

Служил у нас, например, такой Юра Ревич. Москвич, отец у него был вроде как дирижер. Когда уезжали на фронт, то из Москвы приехала его мама и ехала с нами чуть ли не до самой Орши. И все наказывала капитану: «Если останется жив, все для тебя сделаем!» Но под конец войны Юра погиб… (По данным ОБД-Мемориал стрелок 311-й СДОС (112-й ОРАД) красноармеец Ревич Юрий Вениаминович 1926 г.р. погиб 16.03.1945 г. Извещение было отправлено на адрес отца: Москва, ул. Герцена, 13, кв.14. – Прим. Н.Ч.)

А у Вас на фронте не было такого ощущения, что мы воюем с неоправданно высокими потерями?

Как вам сказать… Все-таки мы, русские Иваны, во многом дураки и очень часто шли напропалую. Многое по-дурацки делали… Как-то в Польше я видел последствия боя у деревни Миясо, что ли. Так там стояло штук 15–20 наших подбитых танков… То ли командование виновато, то ли там место такое дурное. С одной стороны озеро, с другой – сопка, поэтому их там зажали и пожгли…

С товарищами на границе с Германией

А Вам самому много немцев пришлось убить?

Сколько убил, не считал. Но только часовых я человек десять снял…

Хорошо известно, что застрелить, например, или зарезать – это совсем не одно и то же.

Ножом, конечно, тяжелее убивать. Я же когда тому офицеру горло перерезал, то голова совсем отвалилась… Но это поначалу еще брезговали, а потом уже настолько привычные стали. Конечно, жалко было погибших, очень жалко, особенно если кто-то из знакомых погибал на твоих глазах. Но к смерти быстро привыкли, думали: сегодня его, а завтра меня… Ведь когда после боя столько трупов кругом валяется, то на них уже и внимания особого не обращаешь. Со мной даже был такой случай.

Как-то нам принесли поесть, и я стал смотреть, куда бы присесть. Смотрю, немец лежит, ноги поджал и руки вроде как-то так перед собой. Так я ему на коленки сел, котелок сунул в руки и сижу хлебаю… Но тут старшина проходил, как увидел, пнул меня, я в одну сторону, котелок в другую: «Совсем обнаглел, сидеть на мертвом человеке!» – «Так это же не человек, а фашист…»

Вы испытывали к немцам ненависть?

Не ко всем. Конечно, были среди них и злые и грубые, но многие относились к нам хорошо. Когда союзникам выделили зоны в Берлине, то они в ответ выделили нам зону за Эльбой, и мы оказались в городе Гера. Прекрасный городок, а я там вообще жил как туз. Познакомился с одной девчонкой, а она оказалась дочерью самого бургомистра города. Марта Бауэр ее звали. И пока жили там, все бегал к ней в самоволки. Так не поверите, ее отец и мать ко мне настолько хорошо относились, словно к родному сыну.

Сейчас принято говорить, что наши войска в Германии чуть ли не поголовно занимались насилием и мародерством.

Такое было, но во время войны. И грабили и насиловали, там святых было мало… Да я и сам не святой… Бывало немца поймаешь, обыскиваешь: «Часы есть?» – «Найн! Найн!» Я так одного старика лет семидесяти даже избил. Нашел у него в носке золотые карманные часы. Стекла закрывались крышками, и какая-то надпись, видимо, дороги ему были как память. Конечно, потом мне было стыдно. Отобрал и ладно, но зачем же бить старика? Но я разозлился, ведь соврал, что нет, и врезал ему прикладом раза два-три. Но в 49-м как-то ушли на обед, так кто-то стащил у меня эти часы и снял с кителя орден Славы. Сколько ни искали, но так и не нашли.

А так сколько всего там творилось!.. Но насиловали в основном не фронтовики, а тыловики. Ведь когда в Берлине начались бои, из него хлынула масса гражданских беженцев. Шли по дорогам со своими тележками, набитыми барахлом, и вот тут их тыловики ловили, грабили, а девушек насиловали. А фронтовикам просто некогда было этим заниматься. Ведь все время наступали, бои, бои, бои.

Белоклоков А.Е.

Но, конечно, ситуации бывали разные. Вот у нас, например, был один Лева из Ленинграда. Так он этих немцев бил беспощадно. Спрашиваю его: «Лева, ну зачем же ты так?!» – «Все мои в блокаду с голоду умерли, а я их что, жалеть буду?!» И разве его нельзя понять?..

Были у Вас какие-то трофеи?

Пистолет был, парабеллум, кортик, много часов. Дома все пустые, зайдешь, хозяев нет, сбежали, но в доме все чистенько, прибрано. А наши зайдут, начнут все колотить, посуду швырять. Я все ругался на них, не мог понять, для чего это делают. Помню, зашли в один дом, тут один из наших из автомата тррррр по буфету… Спрашиваю: «Ванька, какого хера?» – «Так вчера кто-то среди посуды двое часов нашел». Так что когда ходили по домам, первое, что искали, это часы. В какой-то момент у меня их штук сорок набралось. Бывало, отдыхать сядем, я их из сумки вывалю, и как дурак сижу, любуюсь, как они тикают. А что вы хотите, мы же и не видели их… Наши грамотные ребята, москвичи или ленинградцы, подсказывали – эти хорошие, а эти можно сразу выбросить. Помню, нашей врачихе – Фриде Марковне – подарил из своей коллекции женские золотые часики.

А дяде я прислал опасную бритву, так она оказалась просто исключительного качества. Он ею лет двадцать потом брился, пока она не сточилась совсем. Говорил, что совсем не чувствуешь, как бреет. А когда демобилизовался, какие-то вещи, даже велосипед с собой привез.

И посылки домой посылал. Помню, прислал родителям какие-то костюмы, ботинки, даже шляпу-цилиндр. Такой, знаете, который сожмешь, а потом стукнешь по нему, он откроется. И думал, где бы трость достать для полного комплекта. Думал, вот приеду домой, так наряжусь… Но родители все это барахло продали в наш театр.

Многие ветераны признаются, что некоторые офицеры слишком усердствовали в «трофейном вопросе».

Я не то что видел, однажды нам пришлось грузить: грузили целый самолет барахла для какой-то московской шишки. Там в основном хорошая мебель была. Но в этом вопросе не только командиры злоупотребляли.

На почте, например, эти крысы-почтовики постоянно придирались то угол им не тот, то шов не такой, как нужно, чтобы люди психовали, бросали, а они сразу подбирали…

Еще что было. За передовыми частями шли трофейщики, вот они собирали всякое добро. А с Украины гражданские привозили снаряды, а как ехать обратно, добра наберут по брошенным домам, до вокзала довозили, там в пустые вагоны кидали и домой. Но эти украинцы все подряд набирали. Даже поговорка такая была: «Где хохол прошел, там еврею делать нечего». Помню, в Польше, что ли, один такой хохол загрузил на повозку полные тюки, а тут налет. Во время бомбежки лошадей убило, все расшвыряло, так среди этого барахла оказалось все, вплоть до нестиранных трусов…

А вообще какое впечатление на Вас произвела заграница?

В Германии, конечно, очень понравилось. Города красивые, чистые, аккуратные. И в Польше показалось неплохо, вот только народ плохой… Не любили поляки нас, и были случаи, что убивали наших солдат. Даже после войны такое случалось. Я в Германии до 49-го года служил, сколько в самоволки бегали, показывали ребятам из призыва 28-го года, где какие магазины, где проститутки, и всегда все спокойно. Даже не слышали почти, чтобы такое было, а вот в Польше убивали…

Правда, в Германии был такой случай. Как-то мы попали в караул. Я как разводящий развел всех по постам, а сам, думаю, пойду-ка в сад наберу яблок. Взял плащ-палатку, пошел, смотрю, какого-то солдата человек двадцать немцев окружили с вилами, граблями и точно кончили бы его. Но я из автомата как очередь дал, все немцы сразу разбежались. А если бы оказался без оружия, то и меня бы точно убили…

А так, конечно, бросались в глаза чистота, достаток. Ведь до этого нас учили и внушали, что за границей везде нищета. А как зашли, то во всей Германии я нигде не видел дома, покрытого соломой. Или жесть или черепица. А уровень культуры такой, что нам и сейчас до них как до неба…

Из Берлина нас вывели под Потсдам, в деревню Гельтоф, что ли. Там на реке Хафель большое озеро чуть ли не на сто километров, и нас расположили в замке посреди этого озера, в котором раньше располагался немецкий госпиталь. Наше отделение приехало одним из первых, а там красота: чистейшая вода, рыбки разные плавают. Все чистенько, аккуратно, приятно посмотреть кругом, но как только там поселились наши… Мослы с кухни надо выносить на помойку, так нет же, стали бросать их прямо в окно… На окне висела сетка от мух, так ее порвали и прямо в озеро…

А какие туалеты были! Чуть ли не в мраморе, красивые умывальники, краны шикарные. А наши пришли, сразу все переломали, канализация забилась… Приехал ее чистить вроде как один из местных бауэров. И что вы думаете?! Оказался русский, сибиряк, который в Первую мировую попал в плен и так и остался потом там жить. Так он нам сказал так: «… у немцев за столько лет ни разу не пришлось чистить канализацию, а как вы пришли – через каждые две недели…» Так что в этом отношении мы были некультурные. Ну о чем говорить, если когда мы вошли в Германию, то сам командир дивизиона учил нас, как пользоваться унитазами. С ногами же залазили… А с другой стороны, где нам было этому учиться?!

Даже такой пример. Немку на улице поймаешь: «Пошли!» Так она сначала лезет в сумочку, а там платочки, тряпочки, даже пузырек с водой. Не то, что наши Машки, подолом обтерлась и пошла…

С особистами приходилось общаться?

Они уже только после войны активизировались, а во время войны я их и не помню.

Почти все ветераны признаются, что им хоть раз пришлось присутствовать на показательных расстрелах.

Нет, показательных расстрелов я ни разу не видел. Но этот наш Олег Кочарыгин однажды застрелил одного солдата. За что, не знаю, за дело, наверное. Потому что над тем солдатом был товарищеский суд. Он вроде кого-то из наших солдат застрелил, то ли еще что натворил…

Вообще наш капитан был вредный, но справедливый. Но бывало так с ним поругаемся, что я ему сам говорил: «Смотри, капитан…»

А на фронте конфликты между солдатами, драки, например, случались?

На передовой такого не помню, а вот после войны всякое случалось. А уж как мы дрались… Я же по своей дурости даже в Ленинград попал на учебу.

Вскоре после войны наш разведдивизион расформировали, и я попал в артиллерийскую часть. Но я-то в артиллерии не очень, поэтому меня назначили в расчет подносчиком снарядов. Там нами командовал какой-то лейтенант, и вот как-то на занятиях на полигоне мы должны были ползать по-пластунски. А мне это надо, я ведь пол-Европы на животе прополз? В общем, крепко поскандалили с ним, и когда пришли в часть, он мне так сказал: «Вот ты, старшой, какую пользу Родине принес?!» Этот сопляк только прибыл с училища и меня такое спрашивать… У меня аж все вскипело внутри… Рядом висел противопожарный щит, так я в бешенстве к нему подпрыгнул, схватил кирку и плечо ему фактически сшиб напрочь… Его увезли в госпиталь, но он, наверное, калекой остался…

Меня, конечно, – на гауптвахту и должны были судить. Но этот самый Кочарыгин узнал об этом и пришел за меня заступаться: «Его нельзя судить, он же у меня был первым разведчиком! Об их группе даже во фронтовой газете писали». А тут как раз набирали группу, чтобы направить на учебу в Ленинградское училище, и он добился, чтобы меня в нее включили.

Девяносто человек нас собрали и отправили в Кингисепп. В 1-ю школу АиР. Если не путаю, это расшифровывается как артиллериийско-инструментальная разведка. Помню, рядом с этой подготовительной школой стояла чайная, но денег у нас почти не было, так мы туда прямо с вещами ходили. Мы же из Германии все с вещами приехали. У кого чемодан, у кого два. А там в Ленинграде я познакомился с девчонкой, стал ездить к ней на свидания, и однажды произошла такая история.

Как обычно, проводил ее, но на вокзале нарвался на патруль: «Ты чего не по форме одет?» А мы еще в Германии пошили себе новую форму, поэтому выглядел я отлично: китель, офицерский ремень, фуражка. Говорю им: «Так форма сейчас такая!» – «Нет, по уставу фуражка сержантскому составу не положена!» Взяли и оторвали мне козырек… Я ее сразу выбросил и так добрался.

Благодарность

Благодарность

А потом в Кингисеппе как-то на берегу реки смотрю, двое купаются, и среди них тот самый, что мне козырек рвал. Побежал к своим ребятам в казарму, а там у меня был друг, Вася, Шумилин, что ли. Такой боевой парень, чуть ли не полный кавалер орденов Славы. Я к нему: «Вася, там те ребята, что козырек мне рвали!» Он кого-то еще крикнул, пошли и как избили обоих…

Потом пошли в столовую, но не успели даже из нее выйти, как этой матросни прибежало человек пятнадцать – двадцать, и тут уж у нас чуть ли не резня началась… Но наваляли им и погнали до самой казармы. Оказывается, у них у лесочка была какая-то школа.

Потом во второй раз они пришли еще больше народу. Но мы их заметили и приготовились к встрече. У нас же девяносто человек берлинцев: «Мы Берлин брали?» – «Брали!» – «Рейхстаг брали?» – «Брали!» – «Так неужто мы каких-то морячков не побьем?!» Такая драка началась, что дошло до стрельбы в воздух из автоматов… Погнали их опять. Потом они сами к нам вышли: «Кто у вас старший? Давайте мириться!» В общем, начальник этого училища так сказал: «Нет, из вас не офицеры, а бандиты получатся! Так что езжайте-ка вы обратно к своему Жукову…» И человек сорок нас отправили обратно в Германию. В этом училище мы проучились год, а должны были два. Но я и не расстроился. У меня как раз чемодан уже опустел, поеду, думаю, опять чемоданы набивать…

Привезли нас в Потсдам, и там я встретил Федю – водителя нашего командира дивизиона. Он рассказывал, что у него и отец и мать работали шоферами в Кремле. Он меня как увидел: «Толь, а ты знаешь, ведь то дело на тебя еще не закрыто! До сих пор ищут!» А чего меня искать? Но тут меня опять этот Кочарыгин выручил. Он меня просто обменял в другую часть, от греха подальше… Так я попал в другую бригаду, в которой служил до демобилизации. Служил неплохо и про училище никогда не жалел. В 1950 году демобилизовался и поехал домой. Поступил на завод учеником турбиниста и проработал там 44 года. У меня всего одна запись в трудовой. После выхода на пенсию еще двенадцать лет там проработал, а окончательно ушел с должности «старший машинист паровых турбин». В двух браках родил троих сыновей, есть трое внуков.

Какое у Вас сейчас отношение к Сталину?

Положительное, и мне очень не нравится, что сейчас его везде хают. Почему его во всех грехах обвиняют, если он так страну поднял?! С его именем в бой шли. Как крикнут: «За Родину! За Сталина!», так после этого как побежишь и бьешь, как не знаю что…

М.Л. Шиндер

Наш русский народ нужно в кулаке держать. И пока он держал, и дисциплина была, и успехи. А сейчас что? Россия разваливается, а им Сталин во всем виноват… А без Сталина мы бы не победили! При нем железная дисциплина была, сказано – сделано.

При слове «война» что вспоминается?

Разное, но чаще, конечно, все эти наши вылазки. Но вы знаете, сейчас вспоминаю, и самому не верится, неужели это я ходил в тыл к немцам?! Ведь мало когда на три километра ходили, обычно на пять, на десять. За хорошим «языком» далеко приходилось ходить. И сам не понимаю, как это нам так ловко удавалось…

Вот, например, лично мне на «Соде» довелось пускать самую первую турбину. Помню, стою за пусковым штурвалом, и ноги трясутся ходуном… Думаю, что ж такое, ведь на фронте никогда такого не было, а тут всего прямо трясет… Но я не считаю, что хлебнул больше других. Вот матушка-пехота, так та хлебала по полной… С одной стороны, в разведке и страшно и сложно, но в пехоте еще страшнее…

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Шиндер Михаил Львович

М.Л. Шиндер

Родился 26/9/1925 в городе Васильков Киевской области. Мой отец был с 1891 года рождения, в Первую мировую войну в 1914 году его призвали в армию, и в Пруссии он попал в немецкий плен. Отец в семнадцатом году вернулся на Украину, вступил в Красную гвардию, воевал за Советскую власть в отряде у Щорса и в полку у Боженко, а после войны вернулся к мирному труду. В 1931 году моего отца арестовали органы НКВД, осудили по политической статье, и заключение он отбывал на строительстве канала Москва – Волга. Весь срок – «на тачке и лопате», отец потом рассказывал, что за время строительства канала погибло 80 % заключенных. Отец вернулся из заключения в 1936 году и стал работать извозчиком в Киеве, у него было две лошади, так он возил на них грузы для различных учереждений. Самое странное, что после того как отец вдоволь нахлебался горького лиха в лагере, он продолжал верить в Советскую власть. Когда отца посадили, то мать с младшими детьми осталась в нашем доме, а нас, меня и старшего брата Давида, он с 1923 года рождения, власти отправили в детдом в село Ракитное под Белой Церковью. Через два года мы с братом оттуда сбежали, прошли пешком 36 километров и вернулись к матери в Васильков. Все мое детство – один сплошной и беспросветный голод, по дороге в школу огрызки с земли подбирал, так кушать хотелось. Наш город Васильков был совсем маленьким уездным городком, примерно 15 тысяч жителей, 70 % из которых составляли евреи. Я сначала учился в еврейской школе, а потом перешел в русскую школу-семилетку № 8, в которой в основном учились дети кадровых армейских командиров, ведь вокруг нашего города находилось немало различных воинских частей. В пяти километрах от Василькова находился аэродром Западынка и большие склады с горючим, в городе размещалось авиатехническое училище, а неподалеку, в Голосеевском лесу, дислоцировались кавалеристы. Перед войной я вступил в комсомол и закончил семь классов школы. Двадцать второго июня на рассвете Васильков подвергся первой бомбежке, бомбили армейские склады с горючим, а потом ночные бомбежки повторялись почти каждый день. Сразу стали действовать немецкие агенты-сигнальщики, подавали летчикам сигналы фонариками и ракетами.

В июле мы решили перебраться из Василькова к отцу в Киев, тогда многие решили оставить городок, спасаясь от приближающейся линия фронта. Люди еще не успевали отъехать сто метров от своих домов, как соседи-украинцы бросались грабить «еврейское добро». Отец тогда снимал угол на Саксаганской, и когда семья собралась уезжать в эвакуацию, то мы с братом решили на один день вернуться в Васильков и взять кое-что из оставленных теплых вещей. Приехали, а наш дом уже подчистую разграблен. Сели в поезд, налетела немецкая авиация и разнесла все вагоны. От Боярки до Киева шли с братом пешком. Добрались до Киева, и нас останавливает комендантский патруль, спрашивают Давида: «С какого года?» Брат отвечает: «С двадцать третьего»: «Твой год уже призывной, остаешься здесь». Потом обращаются ко мне: «А ты с какого года?» – «С двадцать пятого». – «Проходи, свободен!» Дошел до Саксаганской, стоит телега отца, вся семья вокруг. Мама была тогда на пятом месяце беременности. Спрашивают меня: «А Давид где?» – «Мобилизовали». И тут отец говорит: «Я у немцев три года в плену был, на земле у хозяина работал. Немцы не все плохие. Снимай Мишка семью с телеги, мы остаемся, никуда не поедем.» Тогда я взял у отца кнут из руки и сказал: «Ты, батя, оставайся, а мы поедем!» – и погнал лошадей. Отец только смотрел нам вслед. Но все для нас сложилось удачно. Через какое-то время отец сам решился на уход на восток и догнал нас уже на полпути к Воронежу. Кругом паника и хаос, нас периодически бомбили…

Возле Сум нам невероятно повезло, только наша телега переехала мост через реку, как за нашей спиной высадился немецкий десант, и немцы просто перебили из автоматов всю колонну беженцев, следовавших за нами. Какие-то мгновения спасли нам жизни, а задержись мы хоть на минуту… Проделали долгий путь до Воронежа, семьсот километров, а там на станцию подогнали двухосные пустые вагоны-«телятники», в которые битком набивали беженцев с Украины. Мы поехали на восток, в глубокий тыл, питаясь в дороге тем, что у кого было в запасе. Добрались до Северного Казахстана, проехали Акмолинск, и на станции Атбасар нас высадили из вагона и стали распределять по окрестным деревням. Нам досталась деревушка, расположенная в 35 километрах от Атбасара. Отец стал работать возчиком в Атбасаре, я на быках возил уголь в ящике на одну тонну с железной дороги на электростанцию. Рядом широкая река Ишим, но зима в казахской степи была суровой, холода стояли лютые. Мне еще не исполнилось семнадцать лет, как я пришел в военкомат – проситься добровольцем на фронт.

От старшего брата мы с лета сорок первого никаких вестей не имели – «пропал без вести», но родители не возражали и даже одобряли мое желание уйти добровольно на войну. Мне потом отец на фронт письма писал: «Сынок, воюй как следует!»

В военкомате начальник второй части, казах в звании капитана, быстро оформил мое заявление и уже через пару дней я находился в запасном полку, расположенном в 12 километрах от казахского города Петропавловска. В лесу были вырыты землянки, внутри нары в два яруса. В полку готовили сержантский состав. Прошла всего пара недель, как в запасной полк приехали «покупатели», проводить курсантский набор в Ташкентское пехотное училище имени Ленина. Я со своими 7 классами школы считался образованным, подходящим кандидатом на учебу, и меня вместе с другими «грамотными» привели на «отборочную комиссию». В комнате висела школьная доска и два подполковника проводили набор. Я зашел, мне дают в руки мел и говорят: «Напиши Н₂О», написал. – «Что это?» Я усмехнулся: «Вода». – «Молодец, ты принят в училище». Вернулся в свою землянку. На следующий день мне приказали собрать вещи, и старшина привел меня на вокзал. На путях стояли теплушки с солдатами. Старшина показал мне на один из вагонов и говорит: «Этот твой, залезай». Состав тронулся, я у ребят спрашиваю: «Ну что, в училище едем?» – «Какое училище? Ты что, охренел? Мы на фронт едем!» Посадил меня старшина в эшелон с маршевой ротой, и через десять суток дороги я ночью уже стоял у берега Волги, ожидая переправы в разрушенный горящий Сталинград. По кромке левого и правого берега возле места переправы стояли заградотряды, и бойцы-заградотрядовцы смотрели на нас свирепыми взглядами… Переправились… и тут началось самое страшное. Мы стоим у берега, человек четыреста, еще никого не распределили по полкам, и тут налетели немцы и стали нас бомбить… Про Сталинград вообще мне тяжело вспоминать…

Но в Ташкентское пехотное училище Вы в итоге все равно попали?

По чистой случайности. Стечение обстоятельств. Во время одной из бомбежек на моих глазах бомбой накрыло землянку, всех засыпало, и я, под разрывами, кинулся раскапывать завал, надеясь кого-то спасти из заживо погребенных. Вытащил живой одну женщину, и когда она пришла в себя, то спросила: «Сержант, как твоя фамилия, с какого полка?» Я ответил и сразу забыл об этом случае. Через несколько дней меня «выдернули» из батальона и приказали явиться в штаб дивизии. Завели к подполковнику, он спросил, что произошло во время той бомбежки, и я догадался, что эта спасенная женщина скорее всего его «фронтовая» или законная жена. И стал меня подполковник расспрашивать дальше, из какой я семьи, откуда на фронт призывался.

И я по наивности, как веселую байку, рассказал свою историю, как ехал в Ташкент, в училище, а угодил в самое сталинградское пекло. Он пожал мне руку, а еще через несколько дней меня опять вызвали в штаб и вручили… направление на учебу в ТВПУ – Ташкентское военное пехотное училище. Прошло еще несколько месяцев, я уже был курсантом, как осенью сорок третьего года на общем построении мне вручили медаль «За отвагу», пришел пакет из моей дивизии с наградой. Я связал эту медаль со спасением женщины и не носил эту награду на гимнастерке, ведь не за боевой эпизод ее получил, а «случайно»…

Когда Вас выпустили из училища?

Наш курс хоть и был ускоренным, но все равно – тогда с шестимесячной подготовки стрелковых офицеров уже перешли на девятимесячный курс обучения, да еще после выпуска нас немного задержали в округе, и на фронт я приехал только в начале апреля 1944 года. Вагон молодых лейтенантов, выпускников ТВПУ, приехал в Москву, мы договорились в комендатуре, чтобы нам позволили на сутки остаться в столице, мол, хотим посмотреть город, а сами решили, что нам все равно скоро погибать, и сговорились между собой, что все загуляем на пять дней в Москве. В назначенный час все снова собрались в установленном месте, и мы поехали на запад, где в штабе фронта нас распределяли по частям. Четыре выпускника ТВПУ попали в один полк: я, Вася Васильев из Ферганы, Иосиф Каплан и еще один парень-узбек, фамилию которого я точно сейчас вспомнить затрудняюсь.

Как начиналась офицерская фронтовая жизнь?

Я попал во 2-й стрелковый батальон 941-го СП, но начинал свою «офицерскую карьеру» не с должности командира стрелкового взвода. Поступил в распоряжение майора Кудряшова, который меня использовал очень своеобразно, держал «для особых поручений», или как «резерв» – для замены выбывших из строя офицеров. Почти каждую ночь меня посылали на «нейтралку», где я должен был, замаскировавшись, засекать немецкие огневые точки. И когда мне предложили уйти в полковую разведку, то я ответил: «Согласен безоговорочно! Сколько можно быть на побегушках у начштаба».

Почему решили из батальона перевести именно Вас в разведчики?

Был убит командир взвода полковой разведки лейтенант Сушенцев. И комбат в штабе полка предложил меня, мол, парень опытный, «сорвиголова», и так все время на «нейтралке» торчит, такой справится.

Как разведчики приняли нового взводного?

Пришел во взвод, говорю: «Здорово, славяне! Я ваш новый командир». Разведчики на меня ноль внимания, сидят, едят из котелков, никто даже не встал, делают вид, что меня не замечают. Сел рядом, кого-то по-хамски сдвинул в сторону, нагло забрал у одного бойца ложку и стал молча хлебать варево из котелка вместе со всеми. Разведчикам подобный «демарш» понравился. Сразу вопросы – «Откуда родом, товарищ лейтенант?» – «Из-под Киева». – «А медаль за что получил?» – «Это мне по ошибке дали, спутали с кем-то». – «А училище где заканчивал?», и пошла беседа, лед был растоплен. На следующий день один из разведчиков, старшина Кулик, достал из своего вещмешка немецкий автомат и три магазина к нему и, косясь на мой «ППШ», сказал: «Возьми, лейтенант, фрицевский автомат полегче будет». Во взводе полковой разведки по штату положено 36 человек, но на тот момент числилось всего 24 бойца, и это считалось очень неплохо, приличный комплект личного состава. Шесть разведчиков имели звания старшины. Почти все бойцы взвода имели большой фронтовой или партизанский опыт, с такими надежными людьми можно было воевать рядом хоть всю жизнь.

Кто из личного состава наиболее запомнился?

Старшина, помкомвзвода Шевакулев Иван Иванович, русский богатырь, прекрасный человек, 29 лет от роду, ростом почти два метра.

Разведчики: казах Банкенбаев Ильдар, узбек Рустам Альметов, хакас Петр Маняшин, два Кулика, один помоложе, – украинец из Сибири, другой Кулик – «старший», которому было лет за тридцать, он был «из блатных», попал в разведку из штрафников.

Белорус Петр Касюк, который владел немецким языком, воевал в партизанах и даже одно время был заслан служить к немцам под видом местного полицая.

Сержанты Салов, Васильев, Леша Кузнецов. Если посидеть и память напрячь, то многих еще вспомню.

Кто руководил действиями разведчиков в 941-м СП?

Приказы разведчикам имел право давать напрямую наш комполка полковник Максимов и начштаба Шутов. Задачу нам обычно ставил сам комполка Максимов.

Но нашим прямым командиром был начальник разведки полка ПНШ-2 капитан Дмитриев, родом из Смоленска, еще из кадровых военных.

В начале войны его жена и двое детей были в гостях у сестры, убежать на восток не успели, остались под оккупацией и были расстреляны латышами-карателями во время проведения антипартизанской акции. Их соседи выдали: вон, мол, семья красного командира в соседнем доме живет. После взятия Смоленска Дмитриев получил короткий отпуск, поехал искать семью и вернулся в часть… совсем седым. После того как он узнал о гибели семьи, то сильно запил, мой предшественник Сушенцев постоянно, почти ежедневно носил ему флягу с водкой от разведвзвода.

ПНШ-2 со «старыми» разведчиками не особо ладил, к нам приходил редко, в поисках лично не участвовал, но в моем сердце Дмитриев оставил самую добрую память. Страшную трагедию пережил человек. Оживлялся он только, когда захватывали большую группу немецких пленных. Он приказывал выстроить всех и с улыбкой обращался к пленным: «Латыши среди вас есть?» И ведь иногда такие попадались, сколько прибалтов только в СС у немцев служило. Выходили латыши из строя, и в Польше такое случилось пару раз, и в Германии было. И тогда Дмитриев их прямо на месте стрелял из пистолета, потом говоря нам, разведчикам: «Я им точно в голову стреляю, чтобы не мучились». О таком дмитриевском: «кровавом пристрастии» к прибалтам знали все в дивизии, но его понимали, никто к нему не лез: мол, прекрати.

В нашем полку был еще один Дмитриев, однофамилец ПНШ-2, командир батальона в звании майора. Так это был сволочь, и я этого гада все годы проклинаю, хоть он давно на том свете…

За что проклинаете этого комбата?

Он убил моего лучшего друга, Иосифа Каплана, с которым мы вместе заканчивали училище. Большая группа офицеров встречала вместе Новый, 1945-й год, с нами были девушки-связистки из штаба полка. Каплан тогда командовал стрелковой ротой в батальоне Дмитриева, и все знали, что у Иосифа прекрасный голос, он великолепно пел, и после войны все прочили ему карьеру оперного певца. Выпили несколько тостов. Стали просить Каплана, чтобы он спел, Иосиф не был против. Одна сержантка, к которой комбат Дмитриев был неравнодушен, подсела к Каплану и приобняла его за плечи, слушая песню. А Дмитриев уже был «готов», как говорится, лыка не вязал. И посередине песни прозвучал выстрел. Комбат, сидевший напротив Каплана, вытащил пистолет из кобуры и в упор застрелил ротного выстрелом в голову… Приревновал. Дмитриева обезоружили, с него сорвали погоны и… оставили служить рядовым в штабе полка. Не судили!.. Начальники пытались все списать на «случайный выстрел». Я несколько раз подходил к начштаба, подполковнику Шутову и спрашивал: «Почему Дмитриев ходит свободным, а не находится в штрафбате? Он же, гнида, своего офицера убил!», на что Шутов мне неизменно отвечал: «Мы его после войны судить будем».

Дмитриев знал, что я не успокоюсь, и меня опасался. Но есть бог на свете, не дожил Дмитриев до конца войны. Последний раз я видел Дмитриева, когда он в Берлине в подземной станции метро снимал с гражданских немцев кольца и часы, я как раз со своими разведчиками мимо него проходил. Я подошел, вырвал из его рук кисет, куда он складывал «свежие трофеи», и все вернул немцам. Дмитриев хотел что-то возразить, но поглядел на меня и Шевакулева и вовремя осекся. А минут через десять в метро потоком пошла вода, выпущенная немцами из шлюзов реки Шпрее, и бывшего комбата Дмитриева среди тех, кто не потонул и смог выбраться наверх, не оказалось.

Потом мне два моих разведчика сказали, что видели труп Дмитриева на рельсах, еще до начала потопа, видно, кто-то его из своих в спину застрелил… Почему к нему командование проявило «либерализм», я не мог понять, ведь он, скажем, не был Героем Союза или последним ветераном из первого состава дивизии, но факт остается фактом, под армейский трибунал он не попал, а от божьего суда не ушел.

Иногда происходили странные вещи, за мелочь могли бойца осудить на пребывание в штрафной роте, а на «крупные дела» смотрели сквозь пальцы. У нас один командир роты, бравый парень из Воронежа, напился и после боя изнасиловал немку и потом расстрелял ее вместе со всей семьей. Его арестовали, отправили в трибунал, пошли слухи – то ли ротного приговорили к расстрелу, то ли дали 7 лет лагерей. Прошла пара месяцев, он к нам полк прислал письмо, написал, что служит в другой дивизии, на прежней должности, мол, его сам Калинин помиловал… Все эти трагические эпизоды происходили только по причине пьянства. Когда я летом 1945 года попал служить в знаменитую 150-ю стрелковую дивизию генерала Шатилова, бравшую рейхстаг, то за год службы было 196 случаев, когда по пьянке военнослужащие стреляли друг в друга и убивали.

Ваше право этой цифре не верить, но тогда, я прекрасно помню, сколько комиссий всех рангов трясли дивизию, и везде фигурировало именно это число ЧП со смертельным исходом, и в итоге дивизию расформировали.

Какое вооружение было в разведвзводе?

Автоматы, пистолеты, штык-ножи, гранаты. Ручных пулеметов у нас не было. Многие бойцы взвода воевали с немецкими автоматами, и я тоже воевал трофеем. Вещмешки у разведчиков были набиты патронами и гранатами, там не то что консервной банки, крошки хлеба внутри не было. Только боеприпасы.

Еще у меня всегда был за поясом пятнадцатизарядный трофейный бельгийский пистолет. Когда в полк прибыл, мне начбоебит выдал бракованный ТТ, он бил на полметра влево от цели. Был у меня еще очень красивый кортик в серебряных ножнах, все ребята говорили, что он морской. Мимо нас в Белоруссии как-то вели колонну пленных, и ветром одному из немецких офицеров задрало край кителя, и я увидел кортик. То ли его плохо «обшмонали» при пленении, то ли оставили холодное оружие как старшему офицеру, не знаю, но я вошел в строй пленных, снял с него этот кортик, и он мне в дальнейшем не раз хорошо послужил.

Для проведения разведпоисков разведвзводу придавались части усиления?

Если вы имеете в виду полковую роту автоматчиков, то в 941-м СП она использовалась как обычная стрелковая рота и на подмогу разведке оттуда бойцов не направляли. Из «посторонних» в поисках участвовали только приданные нам саперы.

Дивизионная разведрота действовала отдельно от нас, совместных разведпоисков не было, только разведка боем. Командовал дивизионщиками капитан Рожнов или Рожков, точно не помню, а взводными в разведроте дивизии в конце войны были старший лейтенант Николаев и лейтенант Кузьмин.

Примеры наиболее удачного и неудачного разведпоиска.

Начнем с неудачного. В январе 1945-го перед самым наступлением в разведку пошли двенадцать человек, отделение старшины Кулика («старшего»). Немцы устроили засаду и всю группу перебили в пятидесяти метрах от своих траншей. Наша группа шла на задание в маскхалатах, состояла полностью из опытных разведчиков, но, видимо, кто-то выдал себя голосом или еще какая-то незадача приключилась, но в ту ночь никто назад не вернулся. Через двое суток, когда начался общий прорыв, через поле боя, устланное нашими убитыми при атаке, приполз с отмороженными пальцами на ногах… старшина Кулик. Его сразу забрали в СМЕРШ и стали выяснять, как он уцелел и что случилось с разведгруппой. Кулик рассказал о засаде, и что когда немцы добивали раненых, он притворился мертвым, и в него не стреляли. Я пошел к полковому капитану-«особисту» выяснить про старшину, а он мне сразу: «Я все знаю, что у тебя во взводе творится, ты лейтенант своим языком болтаешь много. Начальство критиковать мастак. Смотри, договоришься до трибунала». «Речь не обо мне сейчас, я про Кулика спрашиваю». – «А что твой Кулик, все убиты, а он живой? С ним мы без тебя разберемся. Ты лучше о своей шкуре подумай». Через сутки этого капитана убило при бомбежке, а Кулика куда-то увезли дальше на следствие, и что произошло с ним в итоге, мы так и не узнали. Пришел в полк новый особист, но такая рожа, что я сразу понял: этого спрашивать бесполезно, он ничего для нас узнавать не будет…