Kitobni o'qish: «Колонна приговоренных»
© Тамоников А. А., 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Глава первая
– Ну вот, товарищи командиры, – командир 56-й гвардейской танковой бригады гвардии полковник Захар Карпович Слюсаренко осмотрел присутствующих на бригадном собрании командиров, – теперь вы в курсе, что наше командование назначило дату стратегического наступления всего нашего 1-го Украинского фронта на начало января. И наша танковая бригада вместе с остальными бригадами и корпусами 3-й танковой армии будет участвовать в наступлении по направлению к Одеру. А потому завтра ваш отпуск, так сказать, заканчивается…
Слюсаренко сделал паузу и хотя строго, но с легкой усмешкой посмотрел на своих офицеров. Он понимал, что сейчас он сообщит им не очень приятную, но тем не менее весьма долгожданную новость. Но, как говорится, делу время, а потехе час, и этот час истек. Наступало время не просто для дела, а для великих свершений. Именно это зимнее, в начале 1945 года, наступление Красной армии по направлению к Силезии должно было стать началом окончательного разгрома фашистских сил.
– Как вы знаете, наши основные бронесилы с августа находятся в районе гмины Бильча. Вот и нам предписано присоединиться к ним. Завтра мы покидаем Опатув. Будем готовиться к наступлению. Есть вопросы?
– А в Опатуве мы чем занимались, если не готовились к наступлению? – усмехнувшись, шутливо поинтересовался майор Нодар Барамович Чихвидзе – командир роты техобеспечения бригады. – Мои ребята столько техники восстановили и…
– Речь не о вашей роте, Нодар Барамович, – прервал его Слюсаренко. – Я просто хотел сказать, что сейчас подготовка к наступлению выходит на решающую стадию. В основном, конечно, будет работа для нас, командиров, и для разведки, – посмотрел он в сторону командира батальона бригадной разведки майора Бабенко.
– Мои ребята тоже вроде бы не сидели в тепле и довольстве, – вступился за разведчиков тучный майор Бабенко. – Вот недавно наладили связь с местными партизанами.
– Тимур Олегович, кто бы спорил, – с улыбкой развел руками Слюсаренко. – Наша бригадная разведка – лучшая из лучших. Но я опять же не о том сейчас говорю. Нам предстоит теперь не просто проводить разведку, чтобы выведать расположение и силы врага, – это мы и так в основном уже выяснили. Нам надо, чтобы наступление нашей танковой армии прошло успешно и без всяких сюрпризов со стороны врага. Вот что я хотел подчеркнуть.
Слюсаренко встал и, подойдя к карте, показал на ней два направления, прокомментировав свои действия:
– Мы с вами проводили разведку по направлению к Кельце, потому как первоначально предполагалось, что наша бригада будет прорывать фронт немцев именно в этом направлении. Но теперь, когда все действия 3-й танковой армии скоординированы с остальными частями фронта, было принято решение перекинуть наше наступление, я имею в виду, наступление нашей бригады конкретно… – Слюсаренко повернул голову от карты и посмотрел в сторону офицеров, сидевших за столом. – Так вот, теперь совместно с остальными танковыми бригадами нам нужно будет гнать немцев в сторону Хмельников, Енджеюва и далее в район Конецполя и Влощова. Пока что у меня нет точных данных, куда мы будем двигаться далее. Но многое будет, как я уже сказал, зависеть от нашей разведки и от того, куда посчитает нужным перебросить нас наше командование.
– Мы завсегда пожалуйста, – заметил Бабенко. – Ребята у меня орлы. И летают далеко, и видят зорко.
– Сейчас, когда установилась погода, – продолжил Слюсаренко, возвращаясь на свое место, – наша авиация проводит разведку глубокого тыла противника. И на основании полученных разведданных будет корректироваться и продвижение всей армии. Но и нам с вами не стоит расслабляться. У немцев было достаточно времени с начала осени, чтобы подготовиться к обороне. Наверняка фашисты подготовили немало неприятных для нас сюрпризов. Они понимают, что прорыв мы готовим большой и стремительный, а потому проводить его будем прежде всего с помощью танков и самоходных орудий.
– Я знаю, что плотность артиллерии у нас на все наши километры плацдарма очень большая… – заметил гвардии полковник Зицер, который являлся начальником штаба бригады.
– Да, Семен Ильич, – согласно кивнул Слюсаренко. – Артиллерия, как говорят в солдатской среде, – королева войны, и она играет большую роль на поле сражения. Немцы это знают и явно готовятся переждать артиллерийский шквал в надежных укрытиях. Наша задача – задача танковых подразделений – не позволить им спрятаться. Не дать это сделать и гнать их от их окопов подальше так быстро, как только возможно. Поэтому скажем так. Если артиллерия – королева, то мы, танковые части, – боевые слоны, которые под прикрытием ферзя, если продолжать развивать шахматную терминологию, могут нанести стратегическое поражение пешкам и поставить мат противнику, действуя совместно с конем и королем.
– А кто у нас конь и кто король? – поинтересовался один из молодых офицеров.
– Король – это наш главнокомандующий, это всем и так понятно, – вместо Слюсаренко ответил ему Зицер. – Ну а конь… – Он на секунду задумался, а потом закончил: – Наша «рабочая лошадка» – это пехота. Тут без вариантов. Она на своих плечах, считай, всю войну вытянула. Если бы не пехота, то и танки, то есть слоны, не смогли бы ничем помочь. Правильно я говорю? – посмотрел он на Слюсаренко.
– Правильно, Семен Ильич, – кивнул тот и продолжил: – Поэтому всем даю один день на сборы и сворачивание. Завтра вечером бригада должна выйти в полном составе в сторону Бильчи. Все вопросы отменяются, – поднял он руку, тем самым давая понять, что совет закончен и всем командирам можно расходиться.
* * *
– Вернулся?
Лейтенант Ренат Астафьев, коротко глянув на вошедшего в комнату Глеба Шубина, снова опустил голову и углубился в изучение слов в немецко-русском словаре.
– Где Зубов? – последовал ответный вопрос.
– А то сам не знаешь где, – не поднимая головы, ответил Астафьев. – Оба у пани Марты. И он, и Юдитка. Весь вечер там торчат, словно медом им там намазано.
– Ну, Юдита – понятно, – усмехнулся Шубин. – Она каждый вечер у нее бывает. Ее пани Марта учит на машинке швейной шить. А Зубов – он что, и минуты дома посидеть не может? Едва я к Бабенко ушел, и он за порог.
– Ты чего такой недовольный вернулся? – почувствовав настроение своего командира, оторвал взгляд от словарика Астафьев.
– Сходи за ним, – не отвечая на вопрос, попросил своего заместителя Глеб. – Поговорить надо.
Ренат молча встал, положил в словарик закладку из газетного обрывка и вышел из комнаты.
Все трое так и жили в квартире, которая когда-то принадлежала Катажине Кароль – тетке восьмилетней польской сироты Юдиты. Саму Катажину арестовали и посадили в тюрьму за связь с немцами и пособничество фашистскому режиму, а Юдита после смерти своей бабушки Дороты перешла в ее квартиру. Вместе с ней из холодной хаты в квартиру перебрались и три боевых товарища-разведчика – Глеб Шубин, Ренат Астафьев и Анатолий Зубов.
Пани Марта, которая была соседкой Катажины, пришлась по душе Анатолию, хотя он и был младше полячки почти на девять лет. Та ответила ему взаимностью, правда, не торопилась дать советскому парню свое согласие на совместное жительство, тем более, о чем мечтал мечтал сам Зубов, на брак. Хотя согласилась ждать его возвращения после окончания войны. Война – дело непредсказуемое, и кто знает, как все повернется в этой заварухе? Этого никто не мог предсказать. Все чувства к Анатолию полячка держала глубоко в себе, хотя иногда и делилась своими мыслями с Юдитой, которой предложила стать ее приемной дочерью.
Юдита не возражала против и своего удочерения, и откровений пани Марты. Женщина была ласкова и добра к девочке, а приткнуться ей все равно к кому-то надо было, чтобы не попасть в сиротский дом, в котором жизнь и в лучшие-то времена не считалась малиной, а уж сразу после оккупации – тем более. Да и Анатолий нравился девочке. Он был в ее глазах не просто красивым молодым парнем, но человеком с легким, веселым характером и еще другом, с которым она легко находила общий язык и общие занятия.
В общем, по разумению Глеба Шубина, Зубов, Марта и Юдита были бы прекрасной семьей, если бы эти их отношения начались не во время войны, а в мирное время. И хотя, по мнению самого Анатолия Зубова, все еще у него и у этих двух милых его сердцу полячек было впереди, но Шубин тем не менее, не спешил с окончательными выводами. Война, как уже было сказано, – явление непредсказуемое, особенно в отношении судеб людей, которые в этой войне варились, словно в кипящем котле, и не могли знать, что она, эта война, им готовит завтра, тем более – послезавтра. Послезавтра – срок на войне, можно сказать, фантастический и несбыточный.
Именно обо всем этом и думал Глеб, сидя за столом в одиночестве и уставившись в одну точку, когда в комнату вошли Астафьев и Зубов.
– Ты что такой хмурый? – веселым голосом поинтересовался Анатолий. – Подумаешь, не застал меня в квартире. Ну, постучал бы к Марте…
Он резко замолчал, наткнувшись на задумчиво-суровый и не видящий его взгляд Глеба. Подождал ответа, но, когда того не последовало, подошел ближе к Шубину, положил ему руку на плечо, чуть тряхнул его и спросил:
– Глеб, ты чего? Случилось чего? Опять в разведку посылают? Так ведь это и хорошо. Засиделись уже. Радоваться надо…
– Вот и радуйся, – очнувшись от задумчивости, ответил Шубин. – Завтра вечером вся бригада передислоцируется в район гмины Бильча. Приказ командующего 3-й танковой армией генерал-полковника Рыбалко. Ты рад? – поднял он глаза на смутившегося от таких известий Зубова.
– Что, прямо-таки уже завтра вечером и уходим? – выдавил из себя Анатолий.
– Да, прямо завтра в семнадцать ноль-ноль, пока еще не совсем стемнело, выходим в сторону Бильчи, – ответил Шубин и встал. – Ужинать будем? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Я сейчас вернусь. – Зубов, опустив голову, быстрым шагом направился к входной двери.
– Толик, стой! – попытался остановить его Астафьев.
– Пускай идет, – в свою очередь остановил Рената Шубин. – Это нам с тобой, кроме своих жизней, терять нечего. А у него… – Глеб вздохнул, но продолжать не стал. Тут и без всяких слов было все понятно. Даже Астафьев, которому не очень импонировало то, что Зубов так сильно привязался к полячке, промолчал. Не то чтобы Ренат вообще был против серьезных отношений во время войны – даже наоборот, он немного завидовал тем, кто, как, например, танкисты из их бригады – Шура Горохова и Коля Ревунец, – находили свою любовь и судьбу в столь тяжелое время. Они, считал Астафьев, заслужили эту любовь, заслужили считаться семьей, фронтовой семьей. Он и сам был бы не прочь найти себе не просто временную боевую подругу, но жену, с которой бы прошел весь путь до самого Берлина, до самой победы. Если бы, конечно, получилось дойти до того счастливого дня живым.
Но Ренат никак не мог понять, что может быть общего у советского бойца с польской пани. Как эти отношения вообще могут быть и считаться серьезными? Ладно бы, подружились, полюбились и с миром разошлись – война все спишет, но вот так, чтобы серьезно, чтобы ждать окончания войны и, вернувшись в Польшу, создать семью…
– Не понимаю, – решил поделиться он своими мыслями с Шубиным, когда они остались вдвоем. – Не понимаю я Толика, хоть убей. Зачем ему эта пани Марта? Нет, конечно, чувства, любовь и все такое, – торопливо заговорил он, когда увидел, что Глеб что-то хочет ему возразить. – Но ведь он верит, что она будет его ждать и будет надеяться, что он сможет к ней приехать. Ну, приедет он, ну, дождется его она. А что дальше-то?
– Увезет с собой, – предположил Глеб.
– А она захочет? – посмотрел на него удивленно Астафьев.
– Почему бы и нет?
– Ну, не знаю, – развел руками Ренат. – Она – полячка и привыкла жить по своим, польским законам. Ей у нас в Союзе будет тесно и скучно.
– Почему ты так решил? – улыбнулся Глеб. – Погоди, Ренат. Может, ты чего-то не понимаешь? Я, например, думаю, что вернется к ней наш Толик майором и вся грудь в орденах. Так?
– Ну, предположим, так, – кивнул Астафьев.
– А куда он вернется, ты подумал? Какой будет Польша после окончания войны?
– Какой? Свободной.
– Свободной не только от немецких оккупантов, но и от панов, от богатеев. А значит – что? Тут у пани Марты будет выбор – ехать или остаться. Правильно говорю?
– Глеб, я не понимаю, к чему ты клонишь, – посмотрел на Шубина Ренат.
– Да как же ты не понимаешь? – нахмурился Глеб. – Выбор ведь будет не только у пани Марты, но и у Зубова. Он вполне может захотеть остаться в Польше и строить вместе с польским народом на этой земле новую жизнь. Ты об этом не думал?
Астафьев задумчиво почесал затылок. Помолчал.
– Нет, я об этом не думал, – честно признался он. – Мне как-то и в голову не приходило, что Толик решит остаться после войны в Польше, а не вернется в свой… Кстати, откуда он?
Глеб не ответил, только пожал плечами. Наверняка Зубов ему когда-то и рассказывал, откуда он родом, но Шубин забыл.
– Разве это важно, откуда он родом? – сказал он после некоторого молчания. – Мне кажется, что наша Родина – это не только место, где мы родились и выросли и где живут наши родители. Это понятно, это близко, это наша малая родина. Но если мы ее покидаем, если находим близкого по сердцу человека где-то далеко от места, где мы родились… Разве то место, где живет этот человек и в котором мы остаемся, чтобы жить, работать и создать семью… Разве оно не становится для нас тоже родиной?
– Становится, наверное, – не очень уверенно ответил Астафьев и продолжил рассуждать: – Но ведь когда мы уезжаем из дома, это все равно не чужая нам страна. Наш Союз очень большой, но он наш, родной. А Польша – чужая страна…
– Была чужая, – снова прервал его Шубин. – Мир меняется, Ренат. Никто – ни ты, ни я – не может с уверенностью сказать, каким он станет завтра. Мы можем только мечтать, хотеть и стремиться делать все, чтобы он стал лучше, чище и свободнее, чем был до войны. Я верно говорю?
– Верно, – вынужден был согласиться Ренат.
Он хотел добавить еще что-то, но тут в квартиру вся в слезах вбежала Юдита и кинулась на шею Шубину, а потом и Астафьеву.
– Не хотцу, не хотцу, абисцей абесцли, уходить! Юдита поти с вами. Я не хотцу поцоставач одна, – смешивая русские и польские слова, рыдала девочка.
– Тю, Юдитка, а я думал, что ты уже взрослая панночка, – рассмеялся Шубин, гладя девочку по волосам. – А то ты не знала, что нам надо будет скоро уходить. Ведь знала же?
– Цнала, – кивнула Юдита. – Но не хотец.
– Мало ли чего мы хотим или не хотим, – вздохнул Астафьев. – Надо еще, чтобы наши хочу и не хочу каким-то образом выполнялись. Правильно? Ты ведь не хочешь, чтобы немцы в город вернулись? Не хочешь. Вот мы их подальше и прогоним. А потом вернемся.
– Не вернотцес, – покачала головой и судорожно вздохнула Юдита. – Даце естли не убиват вас, все одно не вернотцес.
– Ну, Толик-то точно вернется, – заметил Глеб. – А это уже, считай, то же самое, что и мы с Ренатом к вам вернулись. Зубов вам обо всех наших геройских делах так расскажет, в таких красках распишет, словно мы сами вам с пани Мартой все рассказали, – улыбнулся он и вытер ладонью слезы со щек девочки.
– Думаю, что он тоце не приидет до нац, – тяжело вздохнула Юдита, но по тому, что она стала успокаиваться, было видно, что она сама не верит своим словам.
– Это я-то не вернусь? – раздался у них за спиной голос Анатолия. – Умру, а все равно до вас приду, – подхватил он Юдиту на руки и, усадив ее на плечо, зашагал по комнате, декламируя: – Не верь, не верь своим слезам, не верь, не верь, своим страданьям…
– Пуцти, пан Толик, пуцти! – рассмеялась Юдита сквозь слезы и слегка постучала Зубова по макушке.
Анатолий хоть и опустил девочку с плеча, но не отпустил от себя и, прижав к себе, радостно воскликнул:
– Она обещала меня ждать! Столько ждать, сколько будет нужно!
Потом снова подхватил Юдиту на руки и, подкинув ее к потолку, а потом ловко поймав, поставил ее на ноги.
– А ты, Юдитка, будешь меня ждать?
– Будешь, – с самым серьезным видом кивнула девочка.
– Все это хорошо, – заметил Шубин, который с улыбкой наблюдал всю эту эскападу Зубова. – Но у нас сегодня с Ренатом столько дел, что вы тут оставайтесь и дальше радуйтесь, а мы пойдем. Собирайся, – обратился он к Астафьеву. – Любушкин уже пошел к своим бойцам сообщить новость, пойдем и мы.
– А как же ужин? – посмотрел в сторону кухни Астафьев. – Ты же сам хотел…
– Поужинаем позже. Вернемся и поужинаем, – поторопил его Глеб и потянул из комнаты в прихожую.
– А мне что делать? – остановил Шубина Анатолий, взяв его за рукав.
– Ты пока останься, мы и без тебя управимся, – кивнул Глеб, и они с Ренатом ушли.
– Ты чего это вдруг так заторопился? – недовольно проворчал Астафьев, когда они вышли на морозный воздух вечернего города.
– А то ты сам не понял, – посмотрел на него Глеб и покачал головой, сетуя на недогадливость Рената. – Пускай побудут немного втроем. Без суеты, без спешки попрощаются. Скажут друг другу нужные слова… Завтра не до того будет. Надо проверить всю мототехнику, чтобы на ходу была и заправлена. Да и других забот хватит, – махнул он рукой.
* * *
Вернулись Шубин с Астафьевым в квартиру только часа через три. Оба они были озябшие и мокрые от снега, который, словно бы специально подгадав и дождавшись, когда разведчики выйдут на улицу, начал валить с неба крупными, мокрыми хлопьями. Помогал ему еще и усилившийся к ночи ветер. Метель задувала снег в лицо, и тот налипал на небритые щеки, таял и тут же превращался в крупные капли.
– Хорошо, хоть мороза нет, – заметил Астафьев. – Температура ближе к нулевой, так что техника не замерзнет.
– Зато дороги переметет, – ответил Шубин. – А не переметет, так расквасит.
Астафьев ничего не сказал в ответ и только подумал, что все равно они, разведчики, начнут выдвигаться только после того, как по дорогам пройдут танки.
Едва Шубин и Астафьев подошли к дому, как услышали музыку, звучавшую из одной из квартир. Окна в доме были освещены, и разведчики не сразу поняли, что музыка слышна именно из той квартиры, которую они занимали. Но едва поднялись на площадку, как дверь их квартиры широко открылась и вывалилась целая компания. На лестничной площадке было темно, но в свете, который лился из открытой двери, Глеб ясно различил среди вышедших фигуры Шуры Гороховой, Коли Ревунца и Коломейца.
– А мы вас ждем-ждем, а вы где-то совсем пропали! – воскликнула Шура и рассмеялась. – Какие вы смешные! Мокрые все! Входите, входите скорее, – потянула она в квартиру Глеба, который несколько опешил от такого неожиданного сюрприза.
Коломеец и Ревунец тоже посмеивались над удивленными лицами разведчиков и в один голос торопили их войти. Из квартиры, в которой жила пани Марта, выскочила Юдита, она несла в руках какой-то кувшин. Крикнув по-польски что-то вроде «посторонись», девочка пронеслась дальше в прихожую и свернула в сторону кухни.
– Я чего-то не понял, – наконец-то выдавил из себя ошарашенный Шубин. – Что это у нас тут происходит?
– Как что? – широко и приветливо улыбаясь, переспросил Коломеец. – Проводы происходят. Шура вот пришла попрощаться с вами. Завтра мы в Бильчу уезжаем, но это вечером будет, а Шура завтра днем на ту сторону Вислы отправляется, а потом домой. В тыл, значит. Не тут же ей дитя вынашивать и рожать. Во время наступления – какие же роды-то? – тараторил пожилой водитель-механик.
– Мы как узнали, что завтра всех в район Бильчи перебрасывают, так сразу и решили к вам зайти попрощаться. Приходим, а тут уже и без нас пир горой намечается, и народу полный дом, только вас двоих нет, – присоединился к нему Коля Ревунец, помогая Глебу снять мокрый от снега и потому тяжелый офицерский полушубок.
– Все равно ничего не понимаю, – пожал плечами Глеб и посмотрел на Астафьева. – А ты, Ренат, что-то понимаешь?
– А что тут понимать? – в прихожую, и без того тесную от набившегося в ней народа, протиснулся майор Першин. – Так уж получилось, что совпали наши желания прийти к вам и затеять проводки, как говорят у нас в Курщине.
– Андрей Михайлович, и вы тут?! – удивился Астафьев.
– Да вот, – развел Першин руками и широко улыбнулся, – решил зайти к вам и попрощаться с пани Мартой и Юдитой, а тут уже полон дом. Пришлось задержаться – куда ж тут денешься?
Глеб и Ренат, по-прежнему пребывая в недоумении, вошли в большую комнату и встали как вкопанные. Народу действительно было немало. К их удивлению, кроме Першина и экипажа командирского бригадного танка пришли еще и старики-поляки, еще одни соседи с площадки, с которыми за месяц у разведчиков сложились хорошие отношения. Была тут и пара знакомых продавцов с рынка, с которыми успел подружиться общительный Анатолий Зубов. А также, к наибольшему удивлению Шубина и Астафьева, Бартош и Галина из местного польского партизанского отряда.
– Вот, пришел вернуть Анатолию его полушубок, – обнявшись с Глебом, пояснил по-польски Бартош. – А он не берет. Говорит, что честно проиграл его мне в «орлянку». Но как я могу его взять, когда у вас наступление на носу? – Последнюю фразу он сказал уже по-русски и для полной убедительности постучал пальцем по кончику своего носа.
– Глеб, да скажи же ему, чтобы не отдавал мне полушубок! – протиснулся к ним Зубов. – У меня есть еще один. Говорю ему, что мне его выдали в качестве компенсации за мой проигрыш, а он не верит.
– Правильно делает, – вставил Астафьев. – Ты у нас врун тот еще. Нет у тебя никакого полушубка, в шинели вон ходишь.
– Вот вечно ты, Ренат, со своей правдой-маткой все испортишь, – раздосадованно отозвался на его слова Анатолий. – Нет сегодня, будет завтра. Может, я уже договорился с нашим интендантом, что он мне на днях выдаст новый полушубок? Ты ведь этого знать не можешь?
– Не могу, – согласился Астафьев. – И не верю тебе, что ты договорился, потому как ты с Картополовым вечно на ножах. Он тебя терпеть не может и в жизни не даст тебе никакого тулупа. Скорее застрелится, чем даст, – рассмеялся Ренат.
– Презентан сие клоосак, – просунулась между взрослыми Юдита. – Марта усех к цтолу зоветц. Настепни доспоритце, – пригласила она.
Все стали шумно рассаживаться за стол, который чем только не был заставлен. Видимо, гости тоже принесли с собой всякой всячины, решил Глеб, так как точно знал, что такого изобилия в их повседневной солдатской жизни в Опатуве еще никогда не бывало.
Время за разговорами и общением пролетело незаметно. Расходиться начали уже далеко за полночь. Первыми ушли спать соседи-старики, потом ушли и знакомые поляки-торговцы. Следом за ними собрались уходить и Бартош с Галиной. Зубов так и не принял обратно от польского партизана проигранный полушубок.
– Вот закончится война, вернусь в Опатув к пани Марте и Юдитке, тогда и отдашь мне его. А пока носи, – сказал он Бартошу, обнимая его и похлопывая дружески по спине. – А то и не отдавай, – внезапно пришла в голову Зубову хорошая мысль. – Считай, что это мой тебе подарок к свадьбе с моей землячкой. Договорились? – протянул он руку партизану.
– Договорылисц, – старательно выговаривая русское слово, пожал ему руку в ответ Бартош.
Экипаж танка Слюсаренко задержался дольше всех. Уже и Марта отвела Юдиту к себе в квартиру и уложила спать, а танкисты и разведчики все сидели за столом и вели неспешную беседу о солдатском житье-бытье, о скором наступлении, о будущей мирной жизни. И только когда Шура начала зевать, Коломеец встал и решительно сказал:
– Все, пора и честь знать. Засиделись, однако. Вон, Шура уже зевает, а значит, пора на боковую.
Когда вышли на площадку, Шура, несколько смущаясь, подошла ближе к Шубину и, отведя его в сторону, что-то протянула ему. Сначала Глеб ничего не понял, когда Котигорошек, как ласково называли Горохову все танкисты бригады, протянула ему что-то, зажатое в кулачке.
– Вот, – сказала она. – Это мой вам, товарищ капитан, подарок. Вернее, наш с Колей вам подарок.
Она раскрыла кулачок, и Шубин, к своему немалому удивлению, увидел на ее ладони маленький образок на тоненькой цепочке. Какое-то время он смотрел на образок молча, не решаясь взять его.
– Я ведь тебе говорил, что не надо, – толкнул Шуру в бок локтем подошедший к ним Колька. – Только смутила своим бестолковым подарком товарища капитана.
Глеб осторожно, за цепочку, взял подарок и, положив маленькую иконку на свою ладонь, стал с интересом рассматривать нарисованный на нем образ Богородицы.
– Это мамина, – пояснила Шура, не обращая внимания на Колькины слова. – Я вообще-то комсомолка, – еще больше смутившись, сказала она, – но маме разве можно отказать? И потом… Она ведь мне один раз жизнь спасла. – Шура кивнула на иконку. – Вот и Колька не даст соврать. Ведь было же, было?
– Было, – подтвердил Ревунец и обнял жену за плечи. – Но если вы не хотите, то…
– Хочу, – ответил Шубин и добавил: – У моей бабушки, помнится, был похожий образок. Вернее, у прабабушки. Ее с ним и похоронили. Я тоже не сказать, что верующий. Как уж воспитали, такой и есть. Но если он тебе жизнь спас, то, значит, все неспроста.
– Конечно, неспроста, – согласилась Шура, тряхнув рыжей шевелюрой. – А то как бы я тогда сейчас в себе младенца от Кольки носила? Это же чудо, что я живой осталась, и вот… – Она кивнула на свой уже немного округлившийся живот.
Глеб не стал вешать образок себе на шею, но, бережно завернув его в платок, спрятал в левый нагрудный карман гимнастерки.
– Береги себя, Котигорошек, – обнял он Шуру.
– И вы себя берегите, товарищ капитан… Глеб, – добавила она и быстро стала спускаться по лесенке.
– Шубейку застегни, а то простудишься, – кинулся следом за ней заботливый Колька.
Распрощавшись с Коломейцем, который поспешил догонять своих, Зубов, Шубин и Астафьев вошли в квартиру.
– Вы со стола не прибирайте, я сама все уберу, – встретила их пани Марта.
– А я помогу, – не принимая возражений, сказал Анатолий. – Идите спать, товарищ капитан. В комнату Юдиты идите, там сегодня никого нет, там и ложитесь.
Глеб не стал возражать против такого расклада и, пожелав всем спокойной ночи, ушел спать в комнату девочки. Минут через десять, когда он уже почти засыпал, к нему присоединился и Астафьев.
– Зубова не ждем, – сказал он и, улегшись на расстеленный на полу матрац, зевнул.
Глеб не ответил. Засыпая, он подумал, что даже немного завидует сейчас Толику, который наверняка будет ночевать эту их последнюю ночь в Опатуве у пани Марты.
Глава вторая
Переход танковой бригады из Опатува в район Бильчи не был таким уж спокойным и быстрым, как бы того хотелось всем – и бойцам, и командирам. Видимо, немецкая разведка каким-то образом узнала о передвижениях 56-й гвардейской, и фашисты решили остановить 3-ю танковую армию и по возможности уничтожить как можно больше машин в слюсаренковской бригаде.
Налет бомбардировщиков на колонну танков случился уже в сумерках. Но немцам не повезло. Советское командование, предвидя такой вариант, посчитало нужным выслать в район передвижения колонны несколько самолетов. Едва немецкие тяжелые бомбардировщики появились в небе над колонной, как их атаковали наши штурмовики Ил-2.
Два немецких истребителя, которые прикрывали полет бомбардировщиков, пытались вступить с нашими штурмовиками в бой и отвлечь их, но силы были неравны – два немца против четверки Илов. Итог боя был решен буквально за несколько минут. Оба истребителя, несмотря на свою увертливость и скорость, были сбиты, а остальные самолеты, хотя и успели скинуть по нескольку бомб, пролетая над танковой колонной, предпочли убраться восвояси, так и не выполнив поставленной перед ними задачи.
– Ах вы ж змеи подколодные! – выругался Зубов, когда совсем неподалеку от его мотоцикла посыпались комья мерзлой земли. – Давайте, ребятки, накрутите им хвост, чтобы знали, как с танкистами связываться! – добавил он.
– Ты это к кому сейчас обращался? – насмешливо поинтересовался Шубин, сидевший позади Анатолия. – К нашим летчикам или к танкистам? Или еще к кому?
– К летчикам, – ответил Зубов. – Вон они, погнали фрицев, – указал он рукой в рукавице в сторону удалявшегося звука самолетных двигателей.
Колонна благополучно добралась до своих, но немцы не прекратили попыток совершать налеты на 3-ю танковую армию Рыбалко чуть ли не каждый день.
– Ничего, – приговаривал Зубов. – Ничего. Скоро мы с вами поквитаемся за все.
Но наступил январь, а команды к наступлению все не было. Шубин со своими ребятами уже изучил всю местность вокруг расположения их бригады и ждал приказа выступать. Как-то к ним в землянку, в которой они опять же обосновались втроем, зашел в гости Коломеец.
– Я разговаривал со знакомыми ребятами-танкистами из соседней 52-й бригады, – сказал он, – они говорят, что якобы приказа нет из-за союзников. Они, мол, застряли где-то в каких-то Арденнах. Увязли в немецкой обороне и тем самым тормозят наше наступление. А мы выжидаем, когда они прорвут немецкую оборону, чтобы уже совместно с ними двигаться через Польшу к Силезии, а там и на Берлин.
– Может, оно и так, – произнес с некоторым беспокойством, но не стал возражать ему Зубов. – Только я так думаю, что мы не наступаем не из-за союзников, а ждем, когда погода установится. Посмотри, что снаружи творится!
Снаружи и вправду мело. Но метель была не такой уж и сильной, чтобы заметать путь танкам, которые должны были выдвинуться вперед перед пехотой сразу же после работы артиллерии, поэтому доводы Зубова никто не воспринимал всерьез, в отличие от рассуждений Коломейца.
– Союзники – это, конечно, хорошо, – вступил в разговор Астафьев. – Но пока они в этих Арденнах немцев выковыривают, мы тут сил набираемся. Немец тоже не дурак, понимает, что к чему, и наверняка уже перебрасывает в Польшу дополнительные войска. А откуда ему их взять? Лишних частей у него не так уж и много. Фронт-то вон как растянулся. Наверняка с этих Арденн и потянет немец резерв. Так что еще непонятно, кто кому помогает – они нам или мы им.
– Это точно, – согласился с ним Коломеец. – Как по мне, что немцы, что американцы, что англичане – нет в них ничего для советского человека хорошего. Все они, как один, враги пролетариата. Так-то.
– А что же они тогда нам помогать взялись, если враги? – поинтересовался у него Зубов. – Наверняка они поняли свою ошибку и хотят с нами дружить, потому и помогают. Как думаешь, Глеб? Чего молчишь-то?
– Не знаю, что и сказать, – улыбнулся Шубин. – Но думаю, что дядя Митя прав и помогают они нам не потому, что поняли свою ошибку, а потому, что, если не помогут, фашисты когда-нибудь и до их Америки и Англии доберутся. Я слышал, что они Лондон еще с сорокового года бомбят.
– Как бы там ни было, но мы бы и без них управились, – высказал свое мнение Коломеец. – Гоним фрица и гнать будем, пока в его логово, в Берлин, не загоним. А там ему каюк и придет.
– Гнать-то гоним, только ведь с какими жертвами, – вздохнул Астафьев. – Нет уж, пускай и англичане с американцами на своей шкуре узнают, что такое настоящая война, а то привыкли все на чужих спинах выезжать. Считаю правильным, что они нам помогают. Глядишь, после войны поймут свои ошибки, да и вправду дружить с нами захотят.
Шубин не стал ему возражать, сидел молча, задумавшись. Да и зачем было возражать? Кто знает, как все сложится после победы? Сначала надо победить…
«Советский человек тем и отличается от всяких там колонизаторов и капиталистов, что всегда и во всем хочет видеть только хорошее. Стремится только ко благу для всех трудящихся в мире. Потому пускай уж лучше у нас у всех будут надежды на лучшую жизнь после войны, чем сомнения в надежности нынешних союзников. Время покажет, кто прав, а кто не прав в сегодняшнем разговоре», – размышлял он.
– Можно к вам погреться? – в землянку заглянул майор Бабенко.
Все разом вскочили со своих мест, приветствуя командира разведбатальона.
– Входите, Тимур Олегович, – пригласил Глеб. – Чайку хотите?
– Хочу, – ответил Бабенко, стряхивая снег с шапки и расстегивая полушубок. – Только сахар не клади. Врач не велел мне сладкого много есть. Жарко у вас, смотрю, даже в гимнастерках сидите, – заметил он, пожимая всем по очереди руки. – О чем толкуете? – обратился он почему-то к Коломейцу.
– Да все о наступлении разговор ведем, товарищ майор, – ответил водитель-механик. – Скорей бы уже. Не знаете, какую дату назначили?
– Знаю, – кивнул Бабенко. – Потому и зашел, чтобы сказать. Дело одно есть, надо его обсудить, – сказал он, принимая горячую кружку с чаем из рук Шубина.
– Раз по делу, так я пойду, наверное, – встал Коломеец.
– Сидите, Дмитрий… забыл, как по батюшке, – остановил его Бабенко. – Дело мое не секретное, да и лишняя голова нам наверняка понадобится.
Он осторожно, чтобы не обжечься, сделал маленький глоток из кружки, подул и снова неторопливо отпил. Потом поставил кружку на большой круглый пень, который заменял разведчикам стол, и сказал:
– А дело, сынки, такое. Вы и сами видите, какая нынче погода установилась. Январь, а метет, как в феврале. Снег липкий и мокрый. Не очень-то приятно, да? – подмигнул он Зубову.
– Это точно, – согласился тот, все еще не очень понимая, к чему клонит командир.
Зато Глеб сразу же сообразил, что к чему. Ему, в отличие от молодого Зубова, уже приходилось ходить в разведку в такую погоду, и он подозревал, что разговор Бабенко будет крутиться именно вокруг нюансов зимней разведки. Понял это и Астафьев.
– Товарищ майор, вы насчет задания нам пришли сказать?
– Не совсем, – покрутил головой Бабенко, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе и улыбнулся. – Жарковато все же. – Потом продолжил: – Вопрос, который надо решить, конечно, связан с разведкой, но вот погода…
– Погода самое то, что надо для разведки, – заметил Зубов. – Идешь, а тебя никто не видит. Никому неохота высовывать нос в такую погоду.
– Не спорю, – согласился майор. – А потому надо нам, ребятки, подумать, как бы сходить в тыл по такому вот мокрому снегу. На лыжах, сами понимаете, не очень-то побегаешь, а пешком и подавно недалеко уйдешь. «Как быть?» – спросите вы. Есть у меня мысли по этому поводу…
Он неторопливо обвел всех своими круглыми, как у рыбы-бычка, глазами, словно бы спрашивая позволения говорить дальше. Все молчали, зная, что манера общения с подчиненными у него такая – сказать, и тут же вопросительно посмотреть на всех, словно бы спрашивая то ли разрешения продолжить говорить, то ли ожидая от подчиненных проявления инициативы.
– Хотелось бы их услышать, товарищ майор, – отозвался на его взгляд Зубов. – Мысли, я думаю, ценные, коль уж вы о них намекнули.
Остальные промолчали, давая понять, что поддерживают просьбу товарища. Это не было проявлением коллективного угодничества, как кто-то мог бы подумать, глядя на эту картинку со стороны. Просто и Шубин, который появился в бригаде Слюсаренко совсем недавно, и Астафьев с Зубовым, которые уже целый год с небольшим воевали под командованием Тимура Олеговича, прониклись к нему не просто уважением как к командиру, но уважением как к человеку.
Бабенко не был воякой в полном понимании этого слова. Он был скорее гражданским человеком, чем военным. Но время и обстоятельства были выше его желаний и призваний и поставили майора в один строй со многими другими защитниками Родины. И Тимур Олегович, который всегда считал, что всякую работу, какой бы она ни была, надо выполнять так, чтобы не было стыдно перед другими, и в этом своем назначении старался быть на высоте.
Он никогда ни на кого не повышал голос, будь то офицер или простой солдат, никогда не стремился показать себя умнее и компетентнее других своих командиров. Всегда внимательно выслушивал все доклады, мнения и предложения и никогда не принимал важных решений в одиночку, не посоветовавшись перед тем со своими командирами. Не потому, что Бабенко был некомпетентен или боялся ответственности, а потому, что уважал их мнение. Он понимал, что, сидя в штабе, не видит всю обстановку на линии фронта так, как видят ее действующие непосредственно на земле его подчиненные.
Вот и теперь, когда пришел в землянку к Шубину, казалось бы, из-за пустякового дела, он хотел, прежде чем высказать свое мнение, выслушать, что думают по этому поводу Глеб и другие разведчики. Он так и сказал:
– Я бы хотел сначала услышать ваше мнение. Как бы вы, капитан Шубин, проводили разведку при таком вот раскладе погоды? Я имею в виду, конечно же, липкий снег и невозможность использовать обычные лыжи.
Глеб мысленно улыбнулся. Уже в самом вопросе Бабенко был ответ на этот вопрос.
– Для прохождения по липкому снегу лучше всего использовать не обычные лыжи, а специальные снегоступы, – ответил он.
– Вот-вот, – оживился майор. – Об этом я и веду речь. Есть предложения по этому поводу?
Он взял в руки кружку и с удовольствием сделал хороший глоток несколько остывшего чая.
– Если можно, то я выскажусь, – взял слово Коломеец.
Бабенко посмотрел на него одобрительным взглядом и сказал:
– Говорите, Дмитрий… э-э-э…
– Степанович я, – подсказал водитель-механик. – Но это неважно. Я сам из Красноярского края. Дед у меня – потомственный сибиряк и охотник. Так вот, он меня, тогда еще мальца, учил, как плести из ивовой лозы лыжи. То есть не лыжи, а снегоступы. Я думаю, можно и для разведки такие сплести. Только прут надо достать, и я бы показал, как это делать, если никто больше не знает. – Он вопросительно посмотрел на Шубина и остальных разведчиков.
– Снег мокрый, налипать будет на лозу, – предположил Астафьев. – Да и ненадежные они, наверное, эти твои снегоступы. Ну, пройдем пару-тройку километров, а потом как?
– Если их сделать с умом и по всей технологии, то не на два-три километра, а больше хватит, – возразил Коломеец.
– А по технологии – это как, дядя Митя? – поинтересовался Астафьев.
Коломеец стал подробно описывать, как делаются такие снегоступы. Все с интересом слушали его. Потом Бабенко сказал:
– Очень уж долго придется плести, если по технологии. А нам некогда снимать кору с прутьев, сушить, потом снова мочить их, сгибать как надо и снова сушить. Нельзя ли как-то проще и быстрее изготовить такое диво?
– Можно, конечно, но надолго таких лыж не хватит. Размокнут в снегу, и все дела.
– Мы с моими ребятами в сорок третьем году придумали мастерить снегоступы из толстых прутьев, – стал рассказывать Шубин. – Вернее, саму раму сделали из прута толщиной в полсантиметра или около того, а на поперечины основания использовали более толстый прут. К нижней части рамы, чтобы снег на нее не налипал и чтобы лучше скользила, привязывали свиную шкуру…
– Фью! – присвистнул Зубов. – Где это вы ее брали, шкуру-то?
– У повара нашего свистнули, – признался Шубин. – Сначала добром попросили, а он уперся и ни в какую не хотел нам ее давать. В щах, что в ваших котелках, говорит, шкварки вылавливайте и делайте с ними что хотите, а мне разбазаривать казенные харчи на всякие глупости не положено.
– Так разве это глупости были? Это же для дела надо было, – заметил Астафьев.
– Мы ему так и говорили, но он все равно не дал, – ответил Шубин и развел руками.
В землянке на короткое время наступила тишина. Наверное, все сейчас мечтали о щах со шкварками.
– Я бы на его месте тоже не дал, – прервал молчание Коломеец. – Разве ж можно сало на такое, даже нужное дело, использовать? Кощунство это и грех – в такое время использовать сало не по назначению. Даже если на нужное дело, – наставительным тоном сказал он.
– Да нам и надо-то было совсем немного – на одну пару лыж. Тогда у нас под рукой не было ни парафина, ни дегтя, чтобы смазать нижнюю часть прутьев, – ответил Глеб. – Но если нам выдадут деготь и парафиново-восковую мазь, то все будет еще проще, – посмотрел он на Бабенко. – Не надо будет никакого сала.
Бабенко сидел, грел руки о жестяную кружку с еще не остывшим чаем, слушал разговор и слегка улыбался.
– Вот и хорошо, вот и замечательно, – наконец сказал он и в два глотка допил остатки чая. – Вот вам и задание на сегодня и на завтра – подготовить все, что нужно, для снегоступов и смастерить их. Скажем так – пар двенадцать. Думаю, что пока хватит. Ну а чем их смазывать – этим вопросом займусь я. Так уж и быть, самую сложную работу возьму на себя. Вот и решили. – Он встал, застегнул сначала свой воротничок, потом полушубок и обратился к Шубину: – Пойду к вашим соседям, в соседнюю роту. Пускай тоже себе таких снегоступов наделают. Если что, пошлю соседей к вам, научите их, как правильно делать. А ты, Шубин, зайдешь ко мне, когда все готово будет. – Сказал и вышел из землянки, бросив на ходу: – Всем хорошей погоды.
– Дела, – почесал в затылке Коломеец и добавил, глядя на Глеба: – Мы с Колькой можем помочь, если надо.
– Спасибо, дядя Митя, сами управимся, – поблагодарил Глеб. – На двенадцать пар снегоступов народу у нас хватит и без вас двоих. За два дня управимся. Главное – материал собрать, а остальное – дело техники.
Так вот и получилось, что Шубин и его рота, вернее половина роты, занимались два дня поиском материалов в ближайшем лесочке и изготовлением снегоступов.
– Командир, а когда испытывать будем? – поинтересовался Игнат Любушкин, когда все двенадцать пар широких лыж-снегоступов были готовы и Шубин, вернувшись от Бабенко, принес в небольшом ведерке деготь и специальную смазку.
– Скоро. Вот смажем как положено и сразу же и испытаем, – ответил Глеб. – Вокруг танков побегаем в них, посмотрим, как сцепление со снегом, как скользят. Главное – не переусердствовать со смазкой. Снегоступы – не лыжи, им слишком скользкими быть не следует. Нам надо, чтобы они в сугробах не проваливались и на них слишком сильно не налипал снег.
Уже вечерело, когда все двенадцать пар снегоступов были готовы к испытаниям. Глеб уже надевал на ногу одну лыжину, когда к нему подбежал адъютант Слюсаренко – Женя Баев и сказал, что Шубина срочно требуют к командиру.
– Товарищ капитан, а нам-то что делать? – поинтересовался Любушкин. – Испытывать или вас дождаться?
Глеб немного подумал, пока отвязывал от ноги ремешки крепления, а потом сказал:
– Ждите. Вернусь, там видно будет. Сдается мне, что испытывать будем уже в деле. С ходу. С пылу-жару. Так, Женя?
– По всему выходит, что так, – кивнул тот в ответ и добавил уже на ходу: – Как я понял, пойдете ловить летчика.
– Летчика? – не понял Шубин. – Какого летчика? Немца, что ли, сбили?
– Сбили, товарищ капитан. А что, разве не слышали, как наши пулеметчики отработали?
– Нет, не слышал, – честно признался Глеб. – Наверно, увлекся, вот и не обратил внимания. А что за самолет был?
– Похоже, что разведчик. Очень уж низко шел. И один к тому же. Думал, видимо, что в сумерках на него внимания не обратят, но ребята заметили и влупили по нему. Сбили как миленького, – радостно рассказывал Женя. – Крылышками закачал, на один бок завалился и потянулся вниз с темным хвостом дыма. Упал не так и далеко от Бильчи, но в поле, а не в лесок. Так мы думаем, что успеем догнать его до того, как он к своим, на ту сторону лесочка, доберется. Ему в темноте, да еще и по сугробам через поле, да еще и по незнакомой местности, не так просто до лесочка добраться будет, а по лесу – так и вовсе. Но надо, чтобы он до своих не дошел, – торопливо пояснял молодой адъютант.
Шли быстро, Глеб берег дыхание и на ходу лишних вопросов не задавал. Все равно в штабе скажут все, что ему надо знать. А что не надо, так ему, Шубину, и знать не положено.
– Небось тебе Женя уже и без меня все доложил, – зная неугомонный характер Баева, строго посмотрел на своего адъютанта Захар Карпович. – Поэтому давай сразу к делу. Иди сюда, покажу тебе на карте, где искать самолет.
Когда нужные координаты были названы и отмечены Шубиным на его карте, комбриг спросил:
– Есть вопросы?
– Откуда известно, что летчик живой и что он был там один, а не двое и не трое?
Слюсаренко удивленно посмотрел на него и ответил:
– Если сбитый самолет посадить сумел, значит, живой. А сколько уж там их было и кто жив… Самолет-то – разведчик, одноместный. Значит, пилот был один. Понятно это тебе? А уж что там тебе Женя наплел… – Он снова строго посмотрел на притихшего в углу командного пункта Баева.
– Ладно, разберемся, – ответил Глеб. – Разрешите идти?
– Иди, – кивнул Захар Карпович.
Глеб собрался уходить, но возле самого выхода остановился и, повернувшись вполоборота, спросил:
– Разрешите вопрос, товарищ гвардии полковник?
– Что-то непонятно?
– Нет, по заданию все ясно. Я хотел спросить про Шуру. Не знаете, как она добралась?
– А тебе Коля или дядя Митя разве ничего не рассказали? – улыбнулся Слюсаренко.
– Нет.
– Она ведь Кольке уже из Львова письмо прислала. Нормально у нее все. Ждет отправку до Курска, а там и дальше.
Глеб кивком поблагодарил и вышел.
– И нечего ко мне ревновать, – широко шагая, проворчал он себе под нос. – Тоже мне Отелло нашелся. Видно же, что она тебя, Колька, любит, а я для нее просто друг…
– Глеб! – догнал его откуда-то взявшийся Зубов. – Что, и вправду нам в разведку приказали? – заглянул он в лицо Шубину с надеждой на положительный ответ.
– Наши пулеметчики самолет немецкий сбили. Разведку над нашими позициями проводил, – ответил Глеб, прямо не отвечая на вопрос Анатолия.
– Молодцы ребята! – похвалил Зубов. – А нам – что?
– А нам приказано до самолета добраться и посмотреть, что к чему. Есть там кто живой, и если какие-то документы были, то принести.
– Ага. Хорошо. А если кто живой, то, значит, в плен взять. Так?
– Ну, вроде того, – кивнул Шубин.
– И кто пойдет? Ты уже решил? – Зубов снова забежал вперед, чтобы посмотреть в лицо Глебу.
Тот остановился и спросил:
– Слушай, что ты прицепился! Что хочешь от меня узнать? Я пока еще ничего не решил, – вздохнул Шубин, и ему сделалось неловко, что он так грубо ответил другу. – Вот сейчас на место придем и все обсудим.
– Ладно, – кивнул Зубов и оставшийся путь шел не рядом с Шубиным, а чуть позади.
«Обиделся, – снова мысленно вздохнул Глеб. – А вот нечего было тебе на товарища взъедаться, – сказал он самому себе. – Тот к тебе всей душой, а ты рявкаешь на него, как полкан какой-то. Извинись».
Шубин так резко остановился, что идущий за ним практически след в след Анатолий чуть не уткнулся носом в его полушубок.
– Слушай, Толик, – повернулся к нему Глеб. – Ты уж извини меня за резкий тон. Я не хотел тебя обидеть, – протянул он руку Зубову.
Тот посмотрел на протянутую ладонь, вздохнул, отгоняя обиду, и, улыбнувшись, тоже протянул руку.
– Да чего уж там, – сказал он и тут же спросил: – Так что, возьмешь меня с собой? Я, правда, на снегоступах ни разу не пробовал…
– Нет, Толик, извини, – перебил его Шубин и покачал головой. – Передвигаться придется очень быстро, а если ты ни разу не вставал на снегоступы, то взять я тебя с собой не возьму. Давай как-нибудь в следующий раз. Вот потренируешься, тогда видно будет.
Он снова быстро зашагал по направлению к их общей с Толиком землянке, возле которой его с нетерпением ждали разведчики. Зубов пошел следом, ворча что-то невразумительное себе под нос.
– Ты что, снова обиделся? – не останавливаясь, спросил у него Глеб.
– Нет, не обиделся, – спокойно ответил тот. – Это я шаги считаю.
– Зачем? – не понял Шубин.
– Это у меня способ такой, чтобы успокоиться, – усмехнулся Зубов. – Я ведь умом-то понимаю, что ты в этой ситуации прав, а внутри меня сидит кто-то и возмущается. Вот я и придумал: если буду отвлекаться и шаги считать, то тому, кто внутри меня, надоест зудить, и он успокоится.
– Понятно. Тогда, конечно, считай, если тебе так легче, – улыбнулся Глеб, но так, чтобы Зубов не увидел его улыбки.
К землянке подошли, когда совсем стемнело. И если бы не полная луна и белый снег, было бы совсем темно. Перед Глебом открылась забавная картина: пятеро разведчиков в снегоступах бегали вокруг землянки, высоко поднимая ноги и размахивая руками.
– Любушкин! Игнат! – позвал Глеб, и один из бегавших резко остановился. Не рассчитав скорость и не сумев быстро притормозить, бегущий за командиром второго мотовзвода разведчик наткнулся на него, и оба они упали в снег.
– Теплицын, смотри, куда бежишь! – беззлобно прикрикнул на своего подчиненного Любушкин.
Сразу встать на ноги у него не получилось, так как мешали крепко привязанные к ногам снегоступы, и он стал потешно барахтаться на рыхлом снегу. Теплицын же встал быстро и, подав командиру руку, помог встать и ему. Игнат сразу же подошел к Глебу и вопросительно посмотрел на него.
– Как успехи? – кивнул он на снегоступы на ногах у Любушкина.
– Да так. Пока не очень, – честно признался Игнат.
– А у кого из твоих ребят «очень»?
Любушкин нахмурился и, немного подумав, ответил:
– У меня два сибиряка во взводе – Теплицын и Савенков. Вот у них вроде как нормально выходит. Сами же видели, как Теплицын ловко на ноги встал после падения. Он и бегает на снегоступах справно. Быстро бегает.
– Хорошо, – кивнул Глеб. – Тогда посылай их переодеваться в маскировочные комбинезоны. Пойдут со мной. Кроме оружия дашь им с собой по паре лыж. На всякий случай.
– Слушаюсь, товарищ капитан, – козырнул Любушкин и крикнул, отходя от Шубина: – Теплицын, Савенков, ко мне!
Глеб вошел в землянку, в которой уже находились Зубов и Астафьев. Анатолий только глянул на вошедшего командира и тут же отошел к своему лежаку, а Астафьев, наоборот, подойдя к Глебу, спросил:
– Сколько человек с собой берешь?
– Двоих из взвода Любушкина, – ответил Глеб и начал натягивать на себя маскировочный комбинезон.
– Глеб, а почему ты всегда только у Любушкина берешь ребят? – нахмурился Астафьев. – Почему моих никого не берешь в разведку?
– Ренат, и ты туда же. – Глеб перестал натягивать комбинезон и посмотрел сначала на Астафьева, а потом и на сидевшего молча Зубова. – Твои ребята что, особенные? Или, может, это ты особенный какой-то командир, чтобы я тебя и твой взвод выделял, а взвод Игната игнорировал? Я беру только тех, кого считаю нужным взять на данный момент. Понятно? Вот ты мне скажи, где твои бойцы сейчас?
– Как где? – не понял Астафьев. – Одних в секрет отправил, а другие, после того как со снегоступами управились, по землянкам и палаткам разбрелись.
– Вот, – поднял указательный палец Глеб. – А бойцы Любушкина на снегоступах бегать тренируются. Так кого я должен брать, по-твоему? Тех бойцов, которые по землянкам сидят или которые тренировками заняты?
Астафьев сказал что-то, но тихо и невразумительно. Глеб не стал переспрашивать и принялся снова натягивать комбинезон. Он знал, что Астафьев, в отличие от Зубова, не станет обижаться на справедливую критику и намотает на ус его замечание.
Ренат был хорошим командиром и хорошим разведчиком, но иногда и у него случались промахи. Глеб и сам нередко делал ошибки, а потому знал, что непогрешимых и идеальных командиров не бывает в принципе. Он и сам нередко принимал от других, а особенно от своих командиров, справедливые замечания и упреки в совершенных ошибках. И так же, как и Астафьев, мотал их, как говорится, на ус, чтобы впоследствии постараться не совершать их. Глеб понимал, что на войне каждая оплошность, каждый неверный шаг или невразумительный приказ со стороны командира будет стоить жизни не только ему, но и его подчиненным. А потому, если видел что-то неправильное и ошибочное в действиях своих подчиненных, никогда не молчал, а старался указать на эту ошибку.
И Астафьев, который был, кроме того, еще и заместителем Шубина, понимал Глеба, как никто другой, поэтому никогда не обижался на замечания, в отличие от того же Зубова.
Когда через пятнадцать минут Глеб вышел из землянки, Юрий Теплицын и Леонид Савенков уже ждали его. Оба были в белых маскировочных комбинезонах. За спиной у них висели автоматы и по паре снегоступов. Еще по одной паре они держали в руках.
– Готовы, – не спросил, но, одобрительно оглядев разведчиков, кивнул Шубин. – Тогда – идем. Снегоступы наденем перед тем, как выходить в поле за Бильчей. Фонарики взяли? – на всякий случай спросил он, хотя был уверен, что Любушкин уже и сам проверил всю экипировку своих бойцов.
– Взяли, товарищ капитан, – ответил ему бородатый и бровастый Савенков – коренастый мужчина лет сорока двух.
Глеб снова кивнул и пошел вперед, не оглядываясь на своих подчиненных, зная, что они не отстанут от него ни на шаг. Хотя Шубин и был не так давно поставлен командиром роты, он уже успел познакомиться со всеми своими бойцами, понаблюдать за ними и поговорить. Хотя бы кратко, но узнать, кто и откуда попал в разведку и как давно. Вот и теперь, пока они шагали, он вспоминал все, что знал о Теплицыне и Савенкове. Оба были земляками-сибиряками и всегда держались вместе. Хотя Савенков и был лет на десять старше своего товарища и в разведку пришел на полгода раньше, но всегда вел себя с ним на равных. Никак не выказывал тому своего старшинства, ни кичился большей опытностью. Все они делили пополам и, насколько знал Глеб, никогда не ссорились.
Когда вышли уже далеко за гмину и не то что саму Бильчу, но и танков не стало видно в темноте, Шубин дал команду остановиться. Луна спряталась за облака, и было уже не так светло, как раньше.
– Посветите мне фонариком, я уточню, куда нам двигаться дальше, – попросил он разведчиков и достал из планшета карту.
На ней красным карандашом было отмечено место, куда, по предположению пулеметчиков, упал сбитый ими немецкий самолет-разведчик. Выходило так, что упал он не так уж и далеко – километрах в двух от того места, где находились сейчас разведчики. Но легко сказать – недалеко. Времени с тех пор, как он упал, прошло немало – час с хвостиком. Если он жив и не ранен, спокойно мог за это время добраться до лесочка – даже по сугробам.
Но выбирать не приходилось. Приказ есть приказ, и Шубину в любом случае надо было его выполнять: либо, дойти до самолета и обнаружив умершего фрица, забрать у него документы, либо пуститься в погоню за живым летчиком и не дать тому добраться до своих частей, стоящих на другом краю леска.
Разведчики нацепили снегоступы и быстро, как только могли позволить темнота и мокрый снег, направились в ту сторону, куда упал самолет. Ветер начал усиливаться, снова на небе появилась луна. Она равнодушно смотрела сверху на трех людей, и ей было все равно, куда они спешили и с какой целью.
Вскоре Глеб рассмотрел темнеющий вдалеке силуэт самолета. Вернее, даже не силуэт, а нечто неясное и бесформенное. Теперь у разведчиков появился реальный ориентир – не на карте, а на местности.
– Товарищ капитан! – окликнул Глеба и указал в ту же сторону, куда смотрел Шубин, Леонид Савенков. Одновременно с Шубиным он рассмотрел в поле предмет, который был принят ими за упавший самолет. – Похоже, что нам туда.
– Туда, туда, – согласился Глеб и пробежал в сторону, куда показывал Савенков.
На ходу все трое сняли автоматы с плеча – мало ли какой сюрприз их мог ожидать впереди? Но сюрприза в виде засевших в сугробе немецких разведчиков не оказалось. Не оказалось в самолете и никакого летчика – ни убитого, ни живого. Зато на снегу были четко видны следы, а вернее ямы, которые сказали разведчикам, что летчик выпрыгнул из кабины прямо в сугроб и пошел пешком, увязая в сугробах. Подсветили фонариками дальше и определили, что он хотя и был ранен, но и несильно, и, по всей видимости, не в ноги, а куда-то выше пояса, скорее всего, в правое плечо или руку. Следы крови на снегу виделись довольно четко, и все они были справа от уходившего по глубокому снегу человека.
– Далеко он таким макаром не уйдет, – заметил Теплицын. – Быстро выдохнется по сугробам себе путь прокладывать.
Он посветил фонариком в сторону уходивших от самолета следов и, что-то, видимо, углядев, кивнул своим мыслям. Потом сказал, обращаясь к Шубину, который, не теряя времени, с трудом взобрался на крыло и обследовал в тот момент кабину уткнувшегося носом в снег самолета:
– Догадался фриц, что надо не идти, а ползти по снегу. Так проще и быстрее можно передвигаться.
– Если ранен в руку или плечо, то далеко не уползет, – подхватил Савенков. – Но и времени нам терять не стоит. Командир, вы пока тут в самолете поищите, чего надо, а мы с Юрой вперед пойдем. По следу.
– Да я, собственно, все осмотрел, – отозвался Шубин. – Если что-то и было, немец все это с собой прихватил. Идемте. – Глеб спустился и, встав на снегоступы, тяжело потопал ими по снегу, утаптывая снег под собой, чтобы легче было идти. – Все равно липнет, зараза, – посетовал он, имея в виду слой мокрого снегана основании снегоступов.
– Салом натереть, оно, конечно, было бы лучше, – заметил Савенков.
Глеб ничего не ответил, и они втроем снова поспешили вперед.
Немец оказался на удивление шустрым и выносливым. Несмотря на ранение, он все-таки успел добраться до лесочка и даже отползти на некоторое расстояние от поля, в кустарник. Но тут силы покинули его. Кровопотеря все-таки дала о себе знать. Видно было, что летчик не так давно добрался до кустов – следы на снегу были совсем свежими. Когда разведчики нашли его, он был без сознания. Присев возле него на корточки, Глеб первым делом забрал у него пистолет, который немец держал в левой руке. Правая, как разведчики и предполагали, была ранена у самого предплечья и плетью висела вдоль вытянувшегося в кустарнике тела.
– Жив? – спросил Глеба Савенков.
– Жив, дышит, – ответил Шубин и вдруг, подняв голову, прислушался. Затем поднял руку, давая понять остальным, чтобы вели себя тихо.
Теперь не только Глеб, но и оба сибиряка услышали негромкие голоса, говорящие на тявкающем немецком, и щелканье затворов карабинов. Оба разведчика разом, как по команде, упали на снег, откатились за ближайшие деревца и замерли. Шубин, который все еще оставался возле немца, упал на колени, пригнулся, чтобы его не было видно из-за кустарника, и приготовил к стрельбе автомат, сняв его с предохранителя. Но, видимо, их уже заметили. Впереди все звуки затихли, и наступила тягучая, тревожная тишина ожидания. И советские бойцы, и немецкая разведка выжидали, кто первый выдаст свое местонахождение.
Наконец немцы не выдержали, и с их стороны раздался одиночный выстрел. Пуля, пролетев мимо Шубина, глухо стукнув, увязла в дереве позади него, чиркнул от ствола небольшой фонтанчик коры, посыпавшейся на снег. И может быть, именно из-за выстрела, а может, и по какой-то другой причине немецкий летчик очнулся и открыл глаза.
– Тсс, – приложил палец к губам Шубин.
Он был уверен, что немец последует его совету и не станет ничего говорить или кричать, но на всякий случай навалился на него всем телом так, что тот толком не мог даже дышать, а не то чтобы попытаться крикнуть. Раненую руку немца Глеб старался не задевать и прямо в самое лицо прошипел ему по-немецки:
– Тихо лежи. Понял?
Раздался еще один выстрел, но теперь уже не в сторону Шубина, а куда-то влево от него. Савенков и Теплицын лежали тихо, на выстрелы не отвечали, ждали удобного момента.
Прошло еще несколько долгих минут, и немцы, решив, что им все-таки почудилось и никаких советских солдат в лесочке нет, стали по одному выходить из-за своих укрытий. Сначала выглянул один, потом он и вовсе вышел из-за темнеющего на фоне снега ствола. Вот еще один фриц показался из-за густой тени кустарника. За ним появился третий, четвертый, пятый…
Глеб лежал и считал немцев. Всего насчитал шестерых. Получалось по два на брата. Фрицы собрались вместе, но стрелять в них сейчас было не очень удобно, так как они все еще находились далеко и могли снова спрятаться, затеряться среди темных кустов и стволов. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот лежал недалеко от него на животе, плотно прижавшись к насту, наполовину скрываемый от фрицев деревом. Глеб определил, где может находиться Теплицын, стал выискивать его взглядом, но так и не увидел.
Немцы все еще топтались на одном месте, не решаясь что-то предпринять. Потом кто-то из них – видимо, старший в группе – что-то коротко произнес, и фрицы рассыпались в стороны так быстро, как, скажем, рассыпается горох по полу. Рассредоточившись, они осторожно пошли вперед. Немец под Шубиным завозился и закряхтел. Видимо, Глеб, увлекшись наблюдением за врагом, уж очень сильно придавил его или задел раненую руку.
– Тсс, – коротко бросил ему Глеб и сполз с него. Неторопливо подполз ближе к ветвям куста, выстрелил по ближайшему к нему фрицу и сразу же направил дуло на второго, который не успел спрятаться за деревом. Еще один выстрел, и теперь уже два немца лежали на снегу и не шевелились. Впрочем, убиты они были или только ранены, Шубину разбираться было некогда. Савенков, практически одновременно с ним, тоже открыл огонь по подошедшим уже совсем близко немцам, но попал только по одному фрицу, остальные успели укрыться за деревьями и открыть ответный огонь.
Глеб быстро оглянулся и проверил, жив ли летчик. Тот лежал тихо, не шевелясь, но было непонятно, впал ли он снова в беспамятство, или просто у него не было сил что-то предпринимать. Шубин посмотрел в сторону Савенкова. Тот кивком дал понять, что все у него нормально, и снова отвернулся в сторону врага, но, как и Глеб, не стрелял, выжидал удобного момента. Немцы тоже прекратили стрельбу – может, берегли патроны, может, по какой-то другой причине. Глеб видел, как они под прикрытием деревьев перебегают с одного места на другое, по всей видимости стараясь подойти к разведчикам ближе.
Он подумал о Теплицыне. Куда тот мог подеваться? Никакой другой стрельбы, кроме как со стороны Савенкова и немцев, Шубин не слышал. Он хотел было еще раз осмотреться и поискать Юрия взглядом, хотя и понимал, что отыскать разведчика, который не хочет, чтобы его заметили, да еще в полутьме и в белом маскировочном комбинезоне на белом снегу, будет нелегко, но тут Теплицын сам дал о себе знать. Справа от Глеба и позади немцев раздалась автоматная очередь. Стреляли точно не из немецкого автомата, а из ППС-43, в котором режим одиночного огня отсутствовал. Да и по звукам было слышно, что это бьет именно ППС.
– Один, два, три, – сосчитал Шубин и тоже открыл огонь, но не столько для того, чтобы кого-то из немцев убить, сколько для того, чтобы дезориентировать врага.
Слева от него открыл огонь и Савенков, который успел перекатиться еще дальше от Глеба и даже встать на ноги.
«Удивительно ловко у него получается, словно на ногах нет никаких снегоступов», – успел подумать Глеб о Савенкове и вдруг уловил за спиной какое-то движение.
Он перекатился с живота на спину, выставив автомат перед собой, и увидел, как над ним буквально завис раненый летчик, занеся над головой длинную и толстую палку. Пока Шубин был занят стрельбой, немец, очнувшись, решил, что у него хватит сил, чтобы напасть на советского разведчика и завладеть его оружием. Удар дрына пришелся как раз на то место, где только пару секунд назад была голова Глеба. Но, видимо, летчик не рассчитал силы, потому как вместе с палкой повалился на землю, уткнулся лицом в снег, да так и остался лежать.
– Шустрый, однако, – недоуменно покрутил головой Глеб.
Он опустил автомат и вдруг понял, что больше не слышит никаких выстрелов ни со стороны своих разведчиков, ни со стороны немцев. Оставив впавшего в забытье немца без внимания, он снова перевернулся на живот и осмотрел местность. С той стороны, где совсем недавно были немцы, никого не было видно. А слева к Глебу подходил Савенков. Он шел прямо, не скрываясь за деревьями, из чего Шубин понял, что опасаться уже некого. Он сел на снег и, нагнувшись к летчику, перевернул того на спину.
– Жив? – коротко спросил Савенков.
– Дышит, – ответил Глеб, и они с Леонидом рассмеялись. – А где Теплицын?
– Тут я! – отозвался за его спиной Юрий. – Оружие у немцев собирал. Мало ли что, вдруг пригодится.
– Думаешь, что эти шестеро – еще не все и немцы могли послать больший отряд?
– Не шестеро, а семеро, – уточнил Теплицын, скидывая себе под ноги три карабина и четыре автомата. – Думаю, что нашу стрельбу могли услышать и еще отряд выслать, чтобы отбить своего «сокола», – кивнул на все еще лежавшего рядом с Шубиным летчика.
– Надо уходить, – заметил Савенков, осматривая темнеющий вокруг них лес.
– Да, надо уходить, – согласился Шубин.
– А с этим как быть? – снова кивнул в сторону пленного Теплицын.
– Возьмем с собой, – категорично заявил Шубин. – Рана у него, похоже, несмертельная. Только вот крови, кажется, много потерял. Но раз сил хватило на меня палкой замахнуться, то жить будет, – усмехнулся он.
– Хороший дрын, – поднял палку Савенков. – Надо бы еще добыть один такой, так и волокуши смастерить можно.
– Сейчас организую! – Теплицын развернулся и направился обратно в ту сторону, из которой только что пришел.
Через минуту он вернулся и принес еще одну палку – немного длиннее и чуть толще. Не говоря друг другу и Шубину ни слова, сибиряки принялись «колдовать», сооружая из палок, запасных снегоступов и ремней, что сняли с немецких автоматов и карабинов, волокуши. Минут через пятнадцать все было готово. Уложили на самодельные сани летчика, предварительно закутав его в шинель, снятую с одного из немецких солдат, и привязав его веревками к волокушам. Шубин помогал им как мог, но в основном всю работу сделали Савенков и Теплицын, а Глебу оставалось только удивляться их сноровке и быстроте, с которой они действовали.
Потопали обратно. Впереди шел Шубин, за ним Теплицын тянул на волокушах раненого немца, прикрывал отход Савенков. Трофейное оружие сложили поверх раненого, чтобы не тащить все на себе и в случае внезапной погони иметь свободные руки. Но погони, на их удачу, не случилось, и уже через два часа после того, как они вышли из лесочка, разведчики добрались до окраины Бильчи.
Глава третья
– Глеб, вставай! Товарищ капитан, да вставайте уже! – слышались Шубину сквозь сон чьи-то голоса, но глаза его не хотели открываться.
– М-м-м, – промычал Шубин, но тут же глаза его открылись, и он резко сел на лежаке. – Что?!
– Глеб, за тобой Женька пришел. Срочно к комбригу тебя требуют, – узнал он голос Зубова. – Астафьева и тебя. Ренат уже снаружи ждет.
– Идемте скорее, товарищ капитан… Велено вас доставить срочно.
Шубин, все еще толком не проснувшийся, повернул голову на голос Жени Баева, адъютанта Слюсаренко.
– Иду, иду! – Он встал и начал натягивать на себя полушубок, которым до этого был укрыт. Взял из рук Зубова протянутую ему ушанку.
– Идемте, по дороге проснетесь, – рассмеялся Баев и выскочил из землянки.
– Что случилось-то? – спросил Шубин у Астафьева, выходя следом за ним и ежась от холода.
– У Жени спроси. Я сам ничего не знаю, – ответил Ренат.
– Мне не велено болтать, – не дожидаясь вопросов, ответил Баев. – Мне и так в прошлый раз влетело, когда я вам про летчика рассказал. Товарищ комбриг мне так и сказал: «Женя, если ты не придержишь свой язык, то быстро окажешься в пехоте». А оно мне надо? Хотя не подумайте чего, – покосился он на Шубина, шагавшего рядом с ним. – Я, если Родине будет надо, и в пехоту пойду.
– А как ты в танковых частях очутился? – поинтересовался Астафьев.
– Я, считай, со школьной скамьи сразу в добровольцы пошел. Не учился нигде и ничему. Полгода в пехоте пробыл, а потом ранило меня. В госпитале отвалялся, меня даже комиссовать хотели, но я уговорил докторов – не комиссуйте, я еще пригожусь Родине. Вот, уговорил… Ну, меня к Захару Карповичу и поставили в адъютанты.
– Отличником небось в школе был? – поинтересовался Ренат.
– Был, – отчего-то смутился Женя. – Но я по складу ума больше в гуманитарных дисциплинах разбирался, чем в технике. Плохой из меня вышел бы танкист.
– Так ты, может, и стихи пишешь? А, Женька? Сознавайся, чего уж, – подмигнул ему Астафьев.
Баев отвернулся и на вопрос не ответил, из чего Шубин сделал вывод, что стихи тот действительно пишет, но сознаваться в этом не хочет. Или стесняется этого своего умения, или думает, что будут над ним смеяться. Астафьев, видимо, тоже пришел к такому же выводу, потому как в дальнейшие расспросы не стал вдаваться и шел до самого штаба молча.
– Немца, так его за ногу, привели? Привели. Документы с самолета принесли? Принесли, – встретил Шубина и Астафьева необычайно возбужденный полковник Слюсаренко.
Сказал и замолчал, вопросительно глядя на разведчиков. Те, не понимая, что от них хотят, переглянулись.
– Ладно, садитесь, поговорим, – махнул Захар Карпович в сторону лавки, которая стояла у него в штабной землянке и служила, в зависимости от обстоятельств, то по прямому назначению, то столом, а то и кроватью.
Глеб и Ренат снова переглянулись и выполнили то ли приказ, то ли просьбу комбрига – сели. Тот подошел к столу, на котором была разложена карта, и долго смотрел на нее, не говоря ни слова, потом подошел к разведчикам и сел рядом с Шубиным.
– Дело, значит, такое. Этого летчика, которого вы третьего дня приволокли, мы в госпиталь определили. Там ему пулю из предплечья вынули, рану обработали. Мы его с майором Першиным допросили сразу после операции, как только он в себя пришел. Кроме того, что у него было в сумке, – Слюсаренко кивнул в сторону стола, видимо имея в виду и карту, разложенную на нем, – он нам еще одну интересную новость поведал. – Захар Карпович замолчал, глядя себе под ноги и о чем-то раздумывая, потом продолжил: – Ну, как поведал. Это уже после допроса было. Ночью за Першиным доктор прислал. Велел прийти и послушать, что пленный летчик в горячечном полубреду говорит. Доктор-то наш немного по-немецки понимает, вот и сообразил, что немец что-то важное может рассказывать…
Слюсаренко нахмурился, глубоко вдохнул, словно собираясь произнести длинную речь, и все-таки выдал ее:
– Андрей Михайлович, значит, и пришел в госпиталь. Мало ли, вдруг и вправду фриц что-то важное рассказывает, чего нам на допросе не сказал. Так вот, майор мне сегодня утром и передал ту новость, что летчик в бреду наговорил. Вернее, это даже не новость, а, как мы поняли, слухи, которые у них по всем частям, в том числе и по их летной части, ходят. Оно и понятно, что он мало знает об этом. Он птица высокого люфтваффе-полета, и у него свои задачи. И то, что там, внизу, на земле, делается, – для него только слухи. Рана, видимо, не так проста оказалась, заражение крови началось. Наш доктор говорит, что руку по самое плечо ампутировать надо, а то помрет. По мне, так и пускай, – вздохнул комбриг. – Но вот там, наверху… – он показал пальцем в потолок и сам для пущей верности посмотрел туда же. – Наше командование считает, что надо бы его, этого летчика, еще раз допросить и подробнее узнать о тех слухах, о которых он в полубреду говорил.
– Так в чем проблема-то? – не выдержал Глеб такого длинного и не очень понятного объяснения командира. – Допросите еще раз. Или он умер?
– Нет, пока еще не умер, жив. Но помрет скоро, это точно. Операцию ему сделали еще утром, руку удалили, но толку от этого никакого, – снова вздохнул Слюсаренко. – Он в себя не приходит. Все так же бредит и, как наш доктор говорит, помрет скоро.
– А что за слухи? – задал вопрос Астафьев.
– Вот мы и подошли к главному, – сказал Слюсаренко и встал. Затем прошел к столу и поманил разведчиков к себе. – Подойдите-ка. Вот, смотрите сюда, – показал он на карте точку. – Это – Хмельники. По словам летчика, где-то на окраинах этих самых Хмельников или неподалеку от них немцы прячут танковый корпус. Прячут, вернее держат в резерве, уже давно, с самой, можно сказать, осени. Причем скрывают машины и солдат не только от нашей воздушной разведки, но даже от своих. Мол, меньше знают, меньше болтать будут. Спрашивается – для чего прячут?
– Понятное дело для чего – чтобы при нашем наступлении ввести эти части в бой в самый неожиданный момент. Например, ударить нам в тыл, – ответил Астафьев, хотя его никто и не спрашивал, и вопрос Слюсаренко задал чисто гипотетический.
– Вот наше командование и я тоже так думаем, – согласно кивнул Захар Карпович. – Вопрос, значит, стоит такой. Вернее, сразу несколько вопросов. Первый – на самом ли деле в районе Хмельников находится засекреченный танковый корпус? Или, может, не один, а два корпуса – этого мы пока не знаем. К тому же неизвестно, правда это или только слухи, запущенные в целях дезинформации. А может, это просто бред раненого летчика. В бреду чего только не наговоришь…
Слюсаренко помолчал, подумал и продолжил:
– Теперь – второе. Если это все-таки правда и секретные танковые части располагаются именно в районе Хмельников, то с какими силами нам придется столкнуться? Сколько и каких танков будет задействовано в операции против нашей танковой армии? Какие цели будут стоять перед ними?
Захар Карпович вопросительно посмотрел на Шубина. Тот понимающе кивнул в ответ на его взгляд и сказал:
– Требуется проверка.
– Да, ребятки, надо бы все проверить, – произнес Слюсаренко, отходя от стола и снова садясь на лавку. – Не сегодня, так завтра – наступать, и сюрпризы от фрицев нам не нужны. Капитан, – постучал он ладонью по скамье, приглашая Шубина сесть рядом, – давай решать, сколько человек тебе надо будет с собой взять, чтобы дойти до Хмельников и все там как есть разузнать.
– М-да… Это называется – пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что. – Глеб сел рядом с полковником.
Астафьев остался стоять у стола, изучая карту и что-то рисуя на листке, который он достал из планшета.
– Есть какие-то определенные мысли по поводу, где и как искать? – поинтересовался Слюсаренко у Глеба.
– Помнится, в августе я уже бывал в тех краях, – сказал Шубин. – Как раз перед последним контрнаступлением фашистов на Сташув. Далековато отсюда до Хмельников…
– Далековато, – согласился Слюсаренко. – Около семидесяти километров, если по прямой. А по кривой, со всякими вывертами, и того больше. Но ты не переживай. Мы уже с авиацией предварительно разговаривали. Обещали С-47 ради такого дела выделить. Вас, если что, в район Шидлува доставят, а там уж придется самим.
– Самим, – покрутил головой Шубин. – А обратно как? Тоже самим через весь немецкий тыл?
– Ну, не через весь, а до того места, где вас высадят. А там вас обратно заберут. По рации с нами свяжетесь, и сразу за вами прилетят. Семь человек тебе хватит? – спросил он и тут же быстро добавил: – Это – без радиста. С радистом – восемь будет.
– Двух радистов, – глядя прямо в глаза Слюсаренко, ответил Шубин.
– Зачем тебе столько? – удивился тот.
– Шучу, товарищ гвардии полковник, – усмехнулся Глеб. – Но вместе с радистом не меньше девяти. И только тех, кого сам выберу. Хорошо?
– Ты командир, тебе и решать, – согласился Слюсаренко. – Если честно, Глеб, – нахмурился он, – я бы не хотел, чтобы туда отправился именно ты. Но у меня нет выбора. Ты в моей бригаде – единственный нетанкист, – усмехнулся он и пояснил: – Единственный, кто знает все тонкости разведки в глубоком тылу врага, – я это имел в виду. Мои ребята все больше наскоком на мотоциклах или на танках. Привыкли, понимаешь, к бронетехнике… Мы, танкисты, сам знаешь, разведку в основном боем проводим перед самым наступлением. А ты у нас, можно сказать, – пехота. Не в обиду, конечно, сказано…
– А на что тут обижаться? – пожал плечами Шубин. – Пехота и есть. И я горжусь этим, – усмехнулся он.
– Вот и хорошо, что не обижаешься. – Захар Карпович поднялся и спросил: – Сколько тебе надо времени на сборы? Я вроде как и не тороплю, это время торопит, сам понимаешь.
– Понимаю, – ответил Глеб. – Мне собраться – только подпоясаться. А вот на все остальное, думаю, часа три-четыре уйдет. Нормально?
– Ты, наверное, так и не выспался, – покосился на его несколько помятое после сна лицо Слюсаренко. – Когда вернулся из разведки?
– Нормально. Часа два поспал, и хорошо, – отозвался Шубин. – После войны высплюсь.
– Тогда я созвонюсь со штабом армии, доложу что и как, а они пускай сами насчет самолета решают. Пока погода позволяет, надо лететь.
– Надо, – согласился Глеб. – Разрешите идти? – спросил он полковника, когда к нему подошел Астафьев.
– Идите. Решайте все вопросы, а я к вам Женю пошлю, когда команду сверху получу. А то и сам подойду, – помолчав, добавил Захар Карпович.
Вышли из штаба, и Астафьев спросил:
– Почему ты настоял на девяти? Мне кажется, чем меньше группа, тем проще работать в глубоком тылу. Не так заметно и больше шансов спрятаться и уйти.
Глеб не сразу ответил, он понимал, что в чем-то Ренат прав, но у него, Шубина, были свои соображения насчет того, сколько ему взять с собой человек, и он ответил:
– Три группы по три человека. Радист не в счет. Его надо беречь как зеницу ока. Без него нам и задания не выполнить, и обратно не выбраться.
– Не понял, – произнес Астафьев, обдумывая слова командира. – Почему это нам без радиста задания не выполнить?
Глеб остановился и посмотрел на Рената.
– Ну хорошо. Скажу по-другому. Задание мы выполнили и узнали, где находится секретный танковый корпус. Давно ли он там находится, сколько в нем танков и все такое прочее. А радиста, допустим, мы потеряли. Скажем, в перестрелке. Вот ты умеешь пользоваться рацией?
– Не то чтобы совсем… – неуверенно начал Астафьев, и Глеб прервал его:
– Дальше можешь не продолжать. Это если тебе до своих идти меньше десятка километров и ты уверен на сто процентов, что дойдешь. Тогда еще как-то можно без рации попробовать обойтись. Но даже в этом случае не всегда есть шанс дойти. А что говорить, если ты в глубоком тылу, вокруг враг и необходимо донести важное сообщение до командования? Тут без рации никак не обойтись. Сам умри, но радиста сохрани и сообщение даже ценой своей жизни отошли. Понял логику?
– Понял, – ответил Ренат и некоторое время шел молча. Потом снова спросил: – Толика с собой возьмешь?
– Нет, – несколько резко ответил Шубин, снова остановился и посмотрел на Рената. – Зубова на этот раз я оставлю вместо себя за командира. Беру тебя, из твоего взвода троих и из взвода Любушкина четверых. Плюс радист из штаба… В общем, получается девять человек. Я – десятый. Пока идем, реши, кого с собой взять из твоих орлов. Сам понимаешь, что ребята должны быть не просто хорошими разведчиками, но и выносливыми бойцами. Вот и подумай.
Далее до самого расположения разведроты шли молча, и только когда подошли к землянке, в которой они жили, Глеб сказал:
– Сходи к Игнату и передай ему, чтобы шел ко мне. Не говори только зачем. Сам ему все объясню. Посоветуемся. Чувствую я, что раньше полуночи мы все равно никуда не выдвинемся. И то, если погода не изменится…
Астафьев ушел, а в землянке Глеба встретил хмурый Зубов. Он словно чувствовал, что на этот раз Шубин не возьмет его с собой, и даже не встал со своего лежака, а только спросил:
– Далеко отправляют?
– Далеко, отсюда не видать, – ответил Глеб. Он подошел и сел на край лежака. – Ты останешься за старшего. В случае чего, примешь командование ротой на себя.
По всей вероятности, Зубов ожидал услышать от Шубина все что угодно, но только не это. Он сел, скинул с себя полушубок, которым был укрыт, и спросил:
– А что же Астафьев? Его с собой забираешь?
– Забираю, – коротко ответил Шубин.
– Далеко отправляют?
– К Хмельникам.
– Фью-ю-ю! – присвистнул Зубов. – Далековато. Это пленный чего-то насвистел?
– Вот именно, что насвистел, – вздохнул Шубин. – Теперь вот придется этот его художественный свист идти и проверять. И если все это правда, то…
Он встал и, подойдя к буржуйке, присел перед ней на корточки. Открыл дверцу, подкинул дров, затем встал, взял чайник и вышел из землянки. Через полминуты вернулся и поставил чайник, полный снега, на печку.
– Пожевать есть чего? – спросил он у Зубова, который все так же сидел на лежаке в задумчивой позе, разве что полушубок снова был накинут на плечи.
– Сейчас соображу.
Анатолий встал, и уже через минуту перед Глебом на небольшом, грубо сработанном столе лежали открытая банка тушенки, половина кирпичика черного хлеба и несколько вареных картофелин. Зубов снял со стены висевший на гвоздике мешочек и стал доставать из него завернутые в газету кусок сала и сахар.
– Это все, что есть, – сказал он, выкладывая и эту нехитрую снедь на стол.
– Давай доставай все, что есть, – одобрительно кивнул Шубин. – Сейчас Любушкин с Астафьевым придут. Ужинать будем.
Ренат и Игнат не заставили себя долго ждать.
– Ого, да у вас тут пир горой, – улыбнулся Любушкин, глядя на стол.
– Садись с нами пировать, – пригласил Шубин и первый уселся на ящик из-под снарядов, который служил разведчикам стулом. – Ренат, надо еще один ящик для Игната добыть, – сказал он и потянулся за своим сидором.
Когда все расселись, Шубин достал из мешка фляжку со спиртом и, посмотрев на всю компанию разом, спросил:
– Что это вы так удивленно на меня уставились? Или не на меня, а на фляжку смотрите? – усмехнулся он. – Подставляйте посуду, накапаю понемногу всем. У меня сегодня день рождения, так что немного выпить по этому поводу разрешаю.
– Правда, что ли? – недоверчиво глядя на Шубина, спросил Зубов.
– Правда – что? Что разрешаю выпить или что сегодня мой день рождения?
– Что день рождения, конечно же, – ответил Анатолий.
Глеб загадочно улыбнулся и промолчал. Он разлил по протянутым кружкам спирт и только потом ответил:
– Какая разница, сегодня день моего рождения или не сегодня я родился? Давайте-ка выпьем с вами просто так. Ну или за нашу победу, если вам так уж хочется, чтобы был какой-то повод.
Он встал, следом встали и остальные. Стукнулись кружками, выпили, закусив картофелинами и салом. Какое-то время жевали молча, а потом Зубов как самый нетерпеливый и любопытный из всех все-таки поинтересовался:
– Глеб, и все-таки – в честь чего такое щедрое с твоей стороны предложение? – кивнул он на фляжку.
Шубин пожал плечами и ответил:
– Сам не знаю. Просто подумал, что вот уйдем мы с Астафьевым и не вернемся обратно. И не будет у нас больше такой вот возможности посидеть и просто так, безо всякого на то повода, выпить. Может или не может такое быть? На войне – все может быть…
– То есть дня рождения у тебя сегодня нет? – настойчиво допытывался Зубов.
Вместо ответа на вопрос Глеб сказал:
Bepul matn qismi tugad.