Kitobni o'qish: «Восьмая дверь»

Часть первая

Пролог. Человек за стеклом

Память — мокрый мел.

Свет стирает берега.

Море без имён.

Орт Веллер никогда не боялся темноты. По крайней мере, до этой ночи.

Она ничего не скрывала — лишь не показывала. Стоило зажечь лампу, и всё возвращалось на свои места: стены, мебель, собственные руки. Со светом Архива было иначе. Он выедал из предметов тени, делая каждую вещь плоской и беззащитной.

Орт стоял перед служебным входом в закрытый сектор и смотрел, как белая полоса под дверью касается его ботинок.

Подозрительно ярко для половины третьего.

В Центральном Архиве не существовало ночи. Даже когда город погружался во тьму и маяк медленно проводил лучом по крышам, здесь продолжали гореть потолочные панели, мигали индикаторы, в трубах шла охлаждающая жидкость. Здание дышало круглые сутки. Иногда Орт слышал это, сидя за своим столом: протяжный вдох в стенах, пауза, тяжёлый выдох из вентиляционной решётки.

Сегодня дыхание участилось.

Он оглянулся.

Коридор пустовал. Камера над лифтом была повёрнута к стене.

Орт провёл языком по сухим губам. Во рту оставался привкус успокоительного.

— Я пришёл, — объявил он негромко.

Ответа не последовало.

В правом кармане халата лежал маленький металлический ключ с потемневшими зубцами. В Архиве давно не пользовались такими вещами — двери узнавали отпечаток памяти, походку, температуру ладони. Ключ здесь выглядел предметом из детской сказки, в которой людям ещё разрешалось открывать то, что перед ними заперли.

Его передали Орту вечером.

Он помнил маленький шрам возле большого пальца незнакомца.

Лицо не запомнилось. Орт не мог сказать: не рассмотрел его или уже успел забыть.

В городе всё чаще случалось второе.

До Белого прилива оставалось двое суток, но по внешним стёклам Архива уже ползла молочная дымка. Она приходила с моря призрачными языками, прижималась к набережным, пробовала город на вкус и отступала.

Орт сунул ключ в неприметную скважину под панелью доступа.

Он ожидал сигнала тревоги, но ничего не было.

Замок щёлкнул так тихо, что Орт сперва решил: ему показалось.

Дверь поддалась, за ней оказался узкий технический проход. Здесь не было белых панелей и полированного камня. Грубые стены, трубы, осыпавшаяся известь. Воздух пах ржавчиной и тем сладковатым химическим раствором, которым промывали пластины воспоминаний перед долгим хранением.

Орт достал телефон.

Сеть не ловила. Экран показывал дрожащую полоску помех.

Он мог вернуться, закрыть дверь, положить ключ в карман, утром передать его начальству, рассказать о выключенной камере, о человеке без лица, о том, что три недели назад в каталогах появились карточки пациентов, которых официально никогда не существовало.

Ему поверили бы.

Нет, конечно.

Но он хотя бы остался бы жив.

Орт шагнул внутрь.

Дверь за спиной закрылась сама.

Проход спускался под уклон. С каждым шагом Архив становился старше. Новые трубы сменялись толстыми чугунными, под ногами вместо камня лежала мелкая плитка. Орт видел такую в лечебных корпусах, где работал в молодости.

Он старался не вспоминать. Приказ забыть что-либо действовал на память так же, как просьба не смотреть вниз. Сознание цеплялось за запрещённое место, вычищало пыль, открывало старые шкафы.

Белые кровати, кожаные ремни, отпечаток детской ладони на стене.

Орт остановился и прижал пальцы ко рту.

Он не думал об этом двадцать лет. Вернее, думал каждый день, но научился называть это иначе: работой, необходимостью, ошибкой прежнего руководства, допустимой ценой… Он менял слова до тех пор, пока за ними перестали проступать лица.

Последняя дверь была стеклянной. За ней находилось небольшое хранилище, похожее на кабинет врача. Металлический стол, картотечный шкаф, выключенные часы на стене.

Стрелки стояли на восьми минутах четвёртого.

Орт коснулся двери, и она открылась.

Внутри оказалось холодно.

Он подошёл к картотеке. Верхние ящики были пусты. Во втором, снизу, лежали восемь выцветших папок.

На первой карточке значилось:

Объект № 1. Нарушение интеграции.

На второй:

Объект № 2. Распад идентичности.

Третья была перечёркнута красным.

Орт перелистывал их всё быстрее. Четвёртый объект не узнавал собственное отражение. Пятый перестал говорить. Шестой пытался вернуться в корпус спустя семь лет, не помня зачем. Седьмой умер через девять часов после повторной процедуры.

Восьмая карточка оказалась практически чистой.

В графе имени стоял прочерк, ниже было написано:

Объект № 8. Севра. Устойчивая интеграция.

Орт сел.

Стул жалобно скрипнул.

— Нет… — выдохнул он.

Слово упало на пол и осталось там.

Он знал обозначение. Конечно, знал. «Севрой» называли искусственно созданную внутреннюю перегородку — слой личности, способный отделять одни воспоминания от других. Если вырезать связь не полностью, если оставить факты, но убрать чувство, севра не позволяла человеку развалиться.

Теоретически.

У детей теория работала хуже.

Орт вытащил карточку и перевернул.

С обратной стороны виднелся старый фотоснимок. Девочка лет семи сидела на больничной койке. Коротко остриженные волосы, синяк на подбородке, прямой тяжёлый взгляд. Она держала в руках металлическую кружку, но не пила.

Лицо было знакомым.

Орт не сразу понял, почему.

Потом до него дошло.

Его вырвало в мусорную корзину.

Он вытер рот рукавом, снова схватил телефон. Полоса помех стала шире. Сквозь треск доносился далёкий гул моря.

Орт нашёл нужный номер.

— Возьмите трубку, — прошептал он. — Капитан, возьмите…

Вызов не проходил.

Он набрал ещё раз, на экране появилось имя:

ХАННА АТТЕРСОН.

Шум усилился.

На мгновение Орту показалось, что из динамика донёсся детский плач. Затем связь оборвалась.

В потолке что-то щёлкнуло.

Часы на стене пошли назад. Секундная стрелка дёрнулась, отступила на одно деление, потом ещё. Минутная поползла следом.

Орт поднялся.

По краям стеклянной двери загорелись белые полосы.

— Нет…

Он бросился к панели, приложил ладонь. Система не ответила.

Белый свет беззвучно вытекал из щелей. Он растекался по полу и поднимался по ножкам стола.

Орт ударил кулаком в стекло.

— Откройте!

Телефон выпал из руки. Экран треснул, но имя Ханны осталось гореть.

Орт схватил со стола металлический держатель для карточек и провёл им по стеклу. Первый след вышел едва заметным. Он надавил сильнее. Ногти заскользили по холодной поверхности.

В

Рука тряслась.

О С Ь М А Я

Свет дошёл до колен.

Орт почувствовал, как из него вынимают день за днём. Не больно. Исчезло утро, когда он впервые увидел море. Исчез запах волос жены после дождя. Имя учителя. Комната, где родился сын.

Он видел всё это ещё секунду назад.

Теперь знал лишь, что когда-то видел.

Орт царапал стекло.

Н Е

Он вдруг забыл, что хотел написать.

В груди осталась паника, лишённая причины.

Кто такая Ханна?

Почему на экране её имя?

Он взглянул на фотографию девочки. Та смотрела в ответ.

Орт провёл остриём последнюю линию.

Д В Е Р Ь

Белый свет поднялся до лица.

Он успел подумать, что должен кого-то предупредить, потом исчез человек, который знал — кого.

Утром Орта Веллера нашли сидящим у стеклянной двери.

Комната оказалась заперта изнутри.

Глава 1. Комната без убийцы

Кашель из дверей.

Два года входят следом.

Покойник молчит.

Ханна не любила мёртвых за их склонность нарушать порядок. Живого можно было спросить. Он мог солгать, запутаться, умолчать, однако всё равно оставался участником разговора. Мёртвый же превращал каждую мелочь в улику и одновременно лишал её объяснения. Почему расстегнул ворот? Зачем переставил стул? От кого прятал ключ? Его ли рвота в мусорной корзине?

Приходилось вести допрос, на котором отвечала одна только комната.

Орт Веллер сидел у стеклянной двери, слегка наклонив голову. Со стороны казалось, он задремал в неудобном положении и сейчас проснётся с болью в шее. Глаза оставались открытыми. Зрачки смотрели на царапины перед ним.

ВОСЬМАЯ — НЕ ДВЕРЬ.

Последняя буква ушла вниз, прорезав стекло неровной белёсой бороздой.

Ханна опустилась на корточки перед телом.

— Время обнаружения?

Молодой дежурный архивист стоял у стены, стараясь не смотреть на покойника.

— Шесть сорок две. Утренняя смена увидела, что закрытый сектор открыт в системе, но дверь не отвечает. Вызвали охрану.

— Открыт или заперт?

— В системе — открыт. Фактически — заперт изнутри.

— Чужие отпечатки?

— Нет.

— Следы вмешательства?

— Инженеры ещё проверяют.

Ханна взглянула на боковую панель. Та была вырезана по периметру и отставлена в коридор.

Затем взор скользнул на пол, на осевшую пыль. Первой прошла медицинская бригада, а за ней охрана. Молодой архивист остался у стены, не приближаясь к телу. Пока всё совпадало.

Она вернулась к Орту.

Пальцы правой руки были сведены. Под ногтями — стеклянная крошка. Рядом с левой ладонью лежал держатель от карточки. На коже не было следов инъекций, на запястьях — ссадин.

Выключенные часы показывали три пятьдесят две.

Ханна коснулась заводной головки карандашом. Она была выдвинута.

Кто-то остановил механизм вручную.

Или Орт сделал это сам.

— Вы ничего не чувствуете? — спросил дежурный.

Ханна повернула голову.

— В каком смысле?

— Запах.

Он прикрыл рот рукавом.

— Здесь воняет металлом. Как в старой операционной.

Ханна снова огляделась.

Её раздражало, когда люди употребляли слово «воняет» в официальном описании места преступления. Ещё сильнее раздражало, когда речь заходила о запахах.

— Зафиксируйте в протоколе, — холодно велела она.

Дежурный покраснел, поняв ошибку.

Все в Следственном отделе знали, что капитан Аттерсон не различала запахов. Новички забывали, старшие сотрудники принимали за каприз её привычку спрашивать о воздухе, дыме, химических примесях. Ханна не поправляла. Она вообще редко объясняла людям собственное тело.

Пока человек контролирует себя, его невозможно использовать.

Эту фразу Северин Вейр повторил ей в Академии. Тогда Ханне было двенадцать. Она стояла перед строем старших курсантов, с разбитой губой, потому что один из них решил проверить, действительно ли эта девчонка не плачет. Оказалось, правда. Северин остался доволен.

За спиной хлопнула медицинская сумка.

— Не трогала? — уточнила Клара.

— Только воротник.

— Голыми руками?

— В перчатках.

— Значит, сегодня ты настроена жить.

Клара опустилась рядом с телом. Она была в застёгнутом на одну пуговицу белом халате, под которым виднелась серая больничная форма. Светлые волосы она собрала кое-как, зажав карандашом.

— Ты приехала из дома? — буднично поинтересовалась Ханна.

— Из морга. У некоторых людей работа начинается раньше твоей.

— Это не работа, а следствие плохой работы других людей.

— Будешь спорить о терминах — покойник обидится.

Клара посветила в глаза Орта, проверила слизистые, повернула его ладонь.

Её шутки не означали легкомыслия. Чем хуже было тело, тем спокойнее или даже веселее она говорила.

— Видимых повреждений нет, — оценивала Клара. — Кровоизлияний тоже. Судорог перед смертью, похоже, не было. Странно.

— Что именно?

— Всё.

Клара надавила двумя пальцами под челюстью.

— Сердце могло остановиться. Сосуд мог лопнуть. Яд мог не оставить следов, хотя это редкость. Но посмотри на лицо.

— Что с ним?

— Ничего.

— Содержательно.

Клара покачала головой.

— Люди перед внезапной смертью пугаются. Даже при мгновенной остановке сердца мышцы успевают что-нибудь сказать. Здесь нет страха, нет боли, попытки вдохнуть. Он как будто перестал понимать, что умирает.

— Предсмертное расслабление.

— Нет.

Клара провела фонариком перед глазами покойного.

— Он умер после того, как исчез тот, кто мог испугаться.

— Это пока версия, — добавила Клара. — По выражению лица причину смерти не ставят. Нужны вскрытие, срезы и остаточный мнемонический фон. Если я права, там будет видно разрушение автобиографического контура.

Ханна не любила образные заключения.

— Полную формулировку дашь после вскрытия.

— Дам.

Клара поднялась и изучила надпись.

— Восьмая дверь?

— Здесь семь хранилищ.

— Значит, он плохо считал.

— Веллер проработал в Архиве двадцать семь лет.

— Тогда считал он хорошо, а боялся ещё лучше, — Клара вышла в коридор.

Ханна тоже встала.

Комната была маленькой, но в ней было много пустого места. Стол, картотечный шкаф, часы, один стул. Никаких папок, никакого личного терминала. Даже мусорная корзина оказалась чистой, если не считать рыжей массы на дне.

И всё же Орт зачем-то пришёл сюда ночью: он остановил часы, нацарапал текст, умер.

Ханна подошла к картотеке. Ящики выдвигались легко. Пусто.

В нижнем остались восемь прямоугольников более чистой поверхности. Здесь долго лежали папки. Их вынули недавно.

— Пыль снимите отдельно, — распорядилась она. — И отпечатки со внутренних стенок.

— Уже, — отозвался криминалист.

Ханна повернулась к нему.

— Когда?

— Пять минут назад.

— Почему мне не сообщили?

Мужчина растерялся.

— Мы как раз…

— Результат?

— Один полный отпечаток. Принадлежит погибшему. Несколько смазанных. И частичный на нижнем ящике.

— Чей?

Криминалист опустил взгляд на планшет.

— Ваш.

В комнате стало тише.

Даже вентиляция на секунду смолкла, как если бы Архив тоже хотел услышать ответ.

Ханна протянула руку.

— Покажите.

На экране виднелся рисунок её большого пальца. Система выдала совпадение — девяносто девять целых девять десятых процента.

— Когда я могла оставить его?

— По степени загрязнения определить нельзя. Поверхность обрабатывали защитным составом.

— Я спрашиваю не об этом.

Криминалист сглотнул.

— Вы раньше бывали в этом помещении?

— Нет.

Он перестал смотреть ей в лицо.

Ханна вернула планшет.

— Проверить журналы моего доступа за последние пять лет.

— Уже проверяем.

— Не «проверяем». Дайте время входа, если оно есть.

В коридоре послышались голоса. Охрана расступилась.

В помещение вошла Фредерика.

Люди всегда невольно выпрямлялись при её появлении. Фредерика умела занимать пространство, не повышая голоса. Тёмное пальто, серебряная застёжка у горла, чёрные волосы убраны назад. Лицо выглядело бледнее обычного.

За ней следовал Северин Вейр.

Ханна прежде всего заметила его.

Он двигался медленно, опираясь на трость, хотя в последние годы колено не беспокоило. Трость была неким способом заставить окружающих подстраиваться под его ритм.

Северин остановился у вырезанной стены.

— Аттерсон.

— Господин Вейр.

Его взгляд прошёлся по её лицу, задержался на руках, воротнике, сапогах. Так он осматривал курсантов после драки, определяя того, кто потерял контроль.

— Мне сообщили о совпадении отпечатка, — пояснил он.

— Быстро.

— Архив заинтересован в собственной безопасности.

— Следственный отдел — тоже.

Фредерика подошла к стеклу.

Надпись отражалась на её лице, разрезая щёку словом «ДВЕРЬ».

— Это Веллер? — уточнила она.

— Да.

— Я видела его позавчера. Он просил личной встречи.

Северин повернул голову.

— Вы не упоминали.

— Потому что встреча не состоялась.

— Причина?

— Он отменил её через час после запроса. Написал, что ошибся.

Ханна перевела взгляд на Фредерику.

— Каким каналом пришло сообщение?

— Через мою секретарскую службу.

— Мне понадобится копия.

— Получите, — она засунула руки в карманы.

— Госпожа Фредерика, — начал Северин, — пока не установлена причина смерти, преждевременно…

— Преждевременно считать это убийством? — закончила за него Фредерика. — Человек проникает в закрытое помещение, пишет предупреждение и умирает. Аттерсон, вы считаете иначе?

— Я считаю, что у нас есть тело и признаки вмешательства. Остальное нужно доказать.

— Хорошо. Поэтому расследование останется у вас.

Северин стукнул наконечником трости по полу.

— При наличии её отпечатка это невозможно.

— При наличии отпечатка особенно важно, чтобы она работала открыто. Отстранение будет выглядеть как признание вины.

— Речь не о внешнем впечатлении.

— В Веспере всё рано или поздно становится внешним впечатлением.

Ханна слушала их и начинала злиться. Люди принимали решения касаемо неё, пока она сама стояла рядом.

— Назначьте контролирующего следователя, — предложила она. — Все мои действия фиксировать. Доступ ограничить. Но дело я не передам.

Северин покосился на неё с лёгким одобрением.

— Именно этому я тебя учил.

Фредерика не дала ему продолжить.

— Контролирующего следователя не будет. Будет консультант.

Фредерика подняла ладонь, обрывая возражение.

— Но процессуальный контроль останется. Каждый протокол Аттерсон дублируется внутренней комиссии. Изъятия и вскрытие закрытых контуров — только при свидетеле, доступ к материалам, где фигурирует её имя, — через меня. Консультант отвечает за мнемоническую часть, комиссия — за цепочку хранения.

Ханна кивнула. Это было хуже свободы и лучше отстранения: теперь любой её шаг оставлял второй след.

— Кто?

— Специалист по мнемонической картографии.

Северин помрачнел.

Ханна поняла раньше, чем услышала имя.

— Нет.

Фредерика приподняла бровь.

— Я ещё не сказала, кого выбрала.

— Теперь сказали.

Снаружи кто-то хрипло рассмеялся, после смех перешёл в кашель.

Ханна закрыла глаза на долю секунды.

Она не видела его два года, но кашель узнала моментально.

Конрад, как по заказу, вошёл в комнату. На нём было старое тёмное пальто и рубашка без галстука. Чёрные волнистые волосы стали длиннее. Под глазами укрепились тени. В пальцах он держал незажжённую сигарету — вероятно, пачку отняли у входа, но он решил сохранить хотя бы видимость победы.

Конрад ненавязчиво оглядел комнату, покойника, надпись, Ханну.

— Госпожа Аттерсон, — обратился он к последней. — Как дела? Всё ещё входишь в комнаты так, словно собираешься их арестовать?

— Всё ещё носишь сигарету во рту там, где курить запрещено?

— Она не горит. Мы с законом достигли компромисса.

Конрад подошёл к телу Орта и присел подле него. Его лицо на мгновение изменилось: уголок рта как-то неопределённо дёрнулся.

Он знал погибшего.

Ханна запомнила реакцию.

— Вы знакомы? — спросила она.

— В городе сто тысяч жителей.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Конрад вынул сигарету изо рта и наклонился к пальцам Орта.

— Полное извлечение?

— Предварительно.

— Он был в сознании?

— Вероятно.

— Значит, писал, когда процедура уже началась.

Конрад поднялся и подошёл к журналу доступа, открытому на стеновой панели. Ханна встала рядом.

На экране горела строка:

03:35:17 — АТТЕРСОН, ХАННА. ДОСТУП РАЗРЕШЁН.

Ниже:

03:52:04 — ВЕЛЛЕР, ОРТ. ЖИЗНЕННЫЕ ПОКАЗАТЕЛИ ОТСУТСТВУЮТ.

Семнадцать минут.

В это время Ханна находилась на экстренном совещании в Северной управе. Перед двадцатью свидетелями и тремя камерами.

Конрад перечитал запись дважды.

— Либо ты убила его, — хмыкнул он, — либо кто-то очень хочет, чтобы я поверил, что ты способна на убийство.

Он повернулся к ней.

— Второе, признаться, гораздо интереснее.

— Твоё мнение не входит в число доказательств.

— Поэтому меня и назначили консультантом, а не доказательством.

Она встретила его взгляд.

В Академии Конрад всегда улыбался перед тем, как сделать что-нибудь запрещённое ей назло. Сейчас он не улыбался.

— Полный журнал мне, — приказала Ханна. — Все исходящие сообщения Орта за месяц. Список тех, кто имел доступ к этому помещению. Карточки, которые хранились в ящике. Записи камер от главного входа до технического сектора.

— Камеры не работали, — перебил Северин.

— Все?

— На этой линии — да.

— Случайность?

— В Архиве не бывает случайностей.

— Под эту формулировку подходит любое преступление.

Северин сжал набалдашник трости, но ничего не ответил.

Тело готовили к перевозке. Клара застёгивала мешок, когда Ханна заметила неестественную складку на внутренней стороне пальто Орта.

— Стой.

Она расстегнула боковой карман.

Внутри лежал сложенный вчетверо лист.

Ханна развернула его.

На бумаге было написано одно слово.

ХАННА.

Почерк дрожал так сильно, что последняя буква почти исчезла.

Конрад прочитал через её плечо.

На этот раз он действительно улыбнулся.

— Похоже, покойник всё-таки хотел поговорить с тобой.

Ханна сложила записку по прежним сгибам.

— Или хотел, чтобы мы так подумали.

— Ты за два года стала ещё подозрительнее.

— А ты не стал осторожнее.

— Стал. Раньше я бы уже потрогал улику без перчаток.

Она убрала лист в пакет.

— Утешительный прогресс.

Конрад снова кашлянул.

Глава 2. Трудная дружба

Пепел на руке.

Правда горит без дыма.

Ты опять мне врёшь.

Конрад не собирался возвращаться в Центральный Архив, но всё-таки пришлось.

Он стоял под навесом напротив главного входа и курил вторую сигарету подряд, наблюдая, как служащие проходят через проверочные рамки. Серые пальто, серые лица, одинаковые жетоны у горла. Веспер любил форму — она позволяла не запоминать человека.

Над городом ещё горел маяк. Дневной свет уже проступил за тучами, но вращающийся луч продолжал ощупывать дома слепой тростью.

До Белого прилива оставалось двое суток. В такие дни жители становились щедрее на воспоминания. В приёмных Архива выстраивались очереди. Люди торопились отдать плохое добровольно, пока туман не забрал хорошее сам.

Официально выбор принадлежал им, на практике служащий мог трижды отклонить предложенное воспоминание как «энергетически недостаточное». Человек приходил с неловким падением на школьной лестнице, а уходил без тепла отцовской ладони. Факт сохранялся в памяти, вот только рука становилась чужой.

Конрад бросил окурок в урну, промахнулся. Переборов себя, поднял и бросил снова, потому что Ханна всё ещё каким-то образом присутствовала в его голове и заставляла соблюдать порядок даже после двух лет молчания.

В Академии она вела тетрадь его проступков. На обложке было написано:

«ДНИ БЕЗ ИДИОТИЗМА».

Записей в ней хватило бы на уголовное дело.

«День третий. Курил возле вентиляционной шахты.»

«День третий, дополнение. Утверждает, что вентиляция существует для дыма.»

«День девятый. Переписал гимн Академии и заставил младших курсантов петь новую версию.»

«День десятый. Не раскаялся.«

Он нашёл тетрадь у неё под матрасом и обиделся на то, что Ханна скрывала её.

— Я думал, ты записываешь мои достижения официально.

— Официально за половину тебя исключат.

— А за вторую?

— Расстреляют.

— Значит, ты меня прикрываешь.

— Я экономлю государственные патроны.

Тогда им было по пятнадцать.

Ханна в то время уже умела говорить так, что забота звучала угрозой.

Она прикрывала его не один раз. Когда нашли запрещённые листовки, Ханна заявила, что взяла их для анализа методов вражеской агитации. Когда он взломал архивный терминал, она подменила журнал дежурств. Когда один из наставников потребовал назвать сообщников, Ханна вышла вперёд и сказала:

— У Конрада нет сообщников. Людям тяжело выдерживать его дольше четверти часа.

Позже он спросил, зачем она это делает.

Ханна ответила:

— Потому что твои идеи опасны, но способы их пресечения ещё хуже.

Она действительно читала его тексты. Все. Подчёркивала логические ошибки, подписывала на полях: «наивно», «невыполнимо», «кто будет отвечать за снабжение?». Иногда исправляла запятые.

Это и было их дружбой. Единственной, трудной до невозможности.

После выпуска Ханна поступила в Следственный отдел. Конрад должен был отправиться в государственную лабораторию, но в первый рабочий день не явился. Через месяц его объявили участником нелегальной сети. Через полгода обвинения сняли за недостатком доказательств. Ещё через год вернули. Потом снова сняли.

Они не прощались — просто однажды перестали видеть друг друга.

Теперь она стояла у мёртвого Орта, такая же ледяная и строгая, как и прежде. Во время разговора Ханна ни разу не спросила, где он был эти два года, не спросила, почему всё ещё кашляет и откуда он знает характер повреждения памяти, зато заметила ложь.

Конрад поднялся по ступеням Архива.

Охранник отобрал у него сигареты.

— Вернёте на выходе?

— Нет.

— Тогда это конфискация имущества.

— Обратитесь с жалобой.

— К кому?

— В Архив.

— Какая неожиданность.

Ханна ждала его в комнате для допросов. На столе лежали материалы дела. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась.

— Фредерика сказала, ты консультант, — начала Ханна.

— Ты говоришь это как диагноз.

— Я не выбирала тебя.

— Это взаимно. Я выбирал деньги.

— Ты ещё хуже лжёшь, чем раньше.

Конрад сел напротив.

— А ты всё ещё считаешь, что если назвать ложь ложью, человек обязан признаться.

— Обычно люди начинают защищаться. Это полезнее признания.

— Я соскучился.

— Нет.

— Хорошо. Я не скучал, но время от времени с наслаждением вспоминал, почему не скучаю.

Ханна открыла папку, быстро опустив взгляд.

Конрад знал этот жест. Раньше он означал, что она подавила смешок и теперь злится на себя. Возможно, теперь это ничего не означало.

— Ты знал Орта Веллера, — продолжила она.

— Да.

— В хранилище ответил иначе.

— В хранилище находился мой работодатель, твой начальник, глава города, судебный врач и покойник. Последний внушал больше всего доверия.

— Когда вы познакомились?

— Около года назад.

— При каких обстоятельствах?

— Он искал специалиста по повреждённым картам памяти.

— Для официального исследования?

— Если бы оно было официальным, он нашёл бы специалиста получше.

— Для чего именно?

Конрад уставился на её руки.

Ханна держала карандаш. Она всегда выбирала карандаш, потому что написанное можно было исправить, но сама утверждала, что причина в дешевизне.

— Орт подозревал, что часть воспоминаний направляют в маяк мимо общего каталога, — честно сказал он. — Неучтённые извлечения. Люди официально отдавали одно событие, но теряли больше.

— Это известно.

— Нет. Известны ошибки процедур. Он говорил о целенаправленном отборе связей.

— Каких?

— Семейных, романтических, иногда дружеских.

Ханна записала.

— Доказательства?

— Несколько повреждённых пластин. Фрагменты маршрутов. Ни одного полного имени.

— Почему не передал сведения Следственному отделу?

— Потому что ты работаешь в Следственном отделе.

Карандаш остановился.

— Объясни.

— Орт не доверял Архиву.

— Следственный отдел существует отдельно.

— На бумаге.

— Ты обвиняешь меня в сокрытии преступлений?

— Нет. Тебя я обвиняю в том, что ты умеешь честно служить плохой системе. Это намного страшнее.

Она отложила карандаш.

— Ты согласился работать со мной ради возможности читать мне политические лекции?

— Нет. Ради денег. Мы это установили.

— Орт связывался с тобой перед смертью?

Конрад сделал паузу.

Ханна сразу её заметила.

— Когда?

— Вчера утром.

— Содержание разговора?

— Он просил о встрече.

— Она состоялась?

— Да.

— Где?

— В чайной у Южного моста.

— Во сколько?

— Около девяти.

— О чём вы говорили?

Конрад достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на стол.

Ханна не прикоснулась.

— Что это?

— Карта.

— Чего?

— Если бы я знал, меня бы здесь не было.

На бумаге виднелись восемь концентрических кругов. Линии были проведены от руки. В каждом кругу стояли короткие отметки — даты, номера процедур, обозначения энергопотока. Центр вырезали ножом. Осталась неровная дыра.

Ханна наклонилась.

— Почерк Орта?

— Да.

— Ты проверял?

— Мне не требуются три эксперта, чтобы узнать почерк человека, с которым я переписывался год.

— В суде потребуется.

— Передай трём экспертам.

Она придвинула лист.

— Почему восемь кругов?

— Не знаю.

— Почему отсутствует центр?

— Не знаю.

— Что сказал Орт?

Конрад помнил.

Чайная была пустой. Орт сидел спиной к окну и постоянно пялился на отражение в чайнике. Руки бил тремор. Он передал карту, потом маленький свёрток с белой пылью.

— Если со мной что-то случится, — просил Орт, — не позволяй Ханне вспомнить.

Конрад переспросил:

— Вспомнить что?

Орт взглянул на него так, словно вопрос был неприличным.

— Себя.

После он достал из кармана узкую записку и написал ту же фразу. Конрад убрал её вместе с картой.

Теперь бумага лежала во внутреннем кармане, прикасаясь к рёбрам.

— Он сказал, что нашёл вход, — ответил Конрад.

— Куда?

— Не говорил.

— Почему?

— Потому что испугался. Или потому что считал меня умнее, чем следовало.

— Ты не настаивал?

— Настаивал. Он ушёл.

— За ним следили?

— Возможно.

— Ты проверил?

— Да.

— И?

— Никого не заметил.

Ханна процедила:

— Значит, либо слежки не было, либо ты её пропустил.

— Вот за что я тебя ценил. Другой человек попытался бы утешить.

— Я не обязана поддерживать твою самооценку.

— Она давно живёт самостоятельно.

Ханна вновь посмотрела на карту.

— Почему ты не передал её утром?

— Хотел понять, что на ней.

— Понял?

— Центр вырезан неслучайно. Каждый круг обозначает слой изъятой памяти. Внешний — события, следующий — телесные реакции, затем эмоциональные связи. Чем ближе к центру, тем глубже вмешательство.

— Что находится в центре?

— То, что человек называет собой, когда у него отнимают всё остальное.

— Научный термин.

— Его нет. Государственная мнемоника не признаёт существования неделимого ядра личности.

— А ты признаёшь?

— Мне нравится думать, что внутри остаётся что-то, что вы не умеете каталогизировать.

Ханна выгнула бровь.

— «Вы»?

— Архив.

— Я не Архив.

— Ты носишь его знак на воротнике.

Её пальцы поднялись к серебряной эмблеме и тут же опустились.

Конрад пожалел о сказанном, ведь два года назад он уже выбрал правоту вместо неё.

— Я закончу проверку карты к вечеру, — пообещал он.

— Карта остаётся здесь.

— Нет.

— Это вещественное доказательство.

— Орт передал её мне.

— Орт убит.

— Именно поэтому я не оставлю единственный оригинал в здании, которому он не доверял.

— Конрад.

— Ханна.

Они замолчали.

Старое противостояние вернулось без усилий, как если бы эти два года были коридором, через который они прошли навстречу друг другу и снова оказались в одной комнате.

Она протянула руку.

— Я выдам расписку.

— Очень соблазнительно.

— Или изыму карту.

— Попробуй.

Ханна долго сверлила его взглядом, после чего нажала кнопку вызова.

— Сделайте копию, — велела она вошедшему сотруднику. — Оригинал временно остаётся у консультанта. Отметьте в протоколе, что он несёт ответственность за сохранность.

Конрад моргнул.

Раньше она обязательно довела бы спор до конца.

— Ты изменилась, — вырвалось у него.

— Я научилась выбирать, на что тратить время.

— Это почти зрелость.

— Не переоценивай.

Когда Ханна вышла, Конрад остался один.

Он достал из кармана записку Орта.

«Если со мной что-то случится, не позволяй Ханне вспомнить».

Конрад подошёл к нагревательной панели. Поднёс край листа к спирали. Огонь неторопливо принялся за дело. Сначала потемнело слово «Ханне», потом «вспомнить». Последним исчезло «не».

Пепел упал в металлическую раковину.

Дверь открылась — Ханна вернулась за папкой.

Конрад, спохватившись, накрыл пепел ладонью.

— Что ты делаешь? — Брови Ханны поползли вверх.

— Избавляюсь от старых записей.

— Покажи.

— Там личное.

— У тебя нет ничего личного.

— Это очень обидное предположение.

Она подошла ближе.

Конрад включил воду. Чёрные хлопья закружились и исчезли в сливе.

Ханна посмотрела на мокрую руку, потом ему в глаза.

— Однажды ты солжёшь мне в последний раз.

— Это угроза?

— Статистика.

Она забрала папку и вышла.

Конрад опёрся о раковину. Он не знал, защитил её или уничтожил первую возможность понять происходящее. Знал другое: Орт умер через несколько часов после предупреждения.

Глава 3. Семь официальных дверей

Первый поцелуй.

Маяк глотает любовь.

На полке — муляж.

У каждой двери был свой звук.

Первая открывалась бесшумно. В ней хранились бытовые воспоминания, и сама она походила на вход в дорогой жилой дом: светлое дерево, мягкая ручка, матовое стекло.

Вторая отзывалась тяжёлым металлическим щелчком.

Третья выпускала короткий свист воздуха.

Четвёртая дрожала перед тем, как отойти в стену.

Пятая скрипела.

Шестая вздыхала.

Седьмая не издавала ничего.

Ханна стояла в центральном коридоре Архива и наблюдала, как над дверьми зажигаются номера.

Конрад шёл рядом, запрокинув голову. Он выглядел так, будто его пустили в храм исключительно для того, чтобы он нашёл недостатки в конструкции алтаря.

— Ты здесь раньше бывал? — спросила Ханна.

— Официально — нет.

— Неофициально?

— Тоже нет, если разговор записывается.

— Он записывается.

— Тогда я никогда не видел этого коридора.

Гектор, шедший впереди, обернулся.

— Может, вы закончите?

— Мы только начали, — Конрад мило улыбнулся ему.

Гектор не любил разговоров, которых нельзя было нанести на карту. Невысокий, русый, с вечным графитовым следом на боковой стороне ладони, он работал инженером подземных коммуникаций. Ханна знала его несколько лет. За всё это время он выразил сильную эмоцию дважды: когда рабочие пробили трубу охлаждения и когда кто-то положил мокрую кружку на оригинал плана Архива. Сейчас его раздражение приближалось ко второму случаю.

Он раскрыл планшет.

— По официальной схеме длина коридора — сто двадцать восемь метров. Ширина здания с учётом стен — сто сорок четыре.

— Шестнадцать метров занимают технические шахты, — добавила Ханна.

— Должны занимать. Но шахты уже учтены.

— Толщина внешних стен?

— Три метра с каждой стороны.

— Внутренних?

— От одного до полутора.

Конрад заглянул через его плечо.

— Значит, где-то потерялись несколько помещений.

— Площадь, — поправил Гектор. — Помещения пока являются предположением.

— Площадь сама по себе редко исчезает.

— В этом здании исчезают вещи сложнее площади.

Гектор увеличил схему.

Семь хранилищ располагались полукругом вокруг центрального ядра. Между шестым и седьмым оставалась чёрная полоса без обозначения.

— Здесь? — нахмурилась Ханна.

— Возможно. Стена толще расчётной на два метра сорок сантиметров.

Конрад постучал пальцами по камню.

— Пустоты нет.

— По звуку определил?

— Я много скрывался в старых зданиях.

— Прекрасная профессиональная подготовка, — саркастично отметила Ханна.

Они вошли в первое хранилище.

Стеллажи уходили вверх на пять этажей. На полках лежали миллионы тонких пластин белого стекла, каждая в тёмной оправе. Бытовые воспоминания отдавали чаще всего: потерянные ключи, неудачные покупки, дорога на нелюбимую работу, скучные обеды. Их энергетическая ценность была невелика, зато количество позволяло поддерживать внешние линии маяка.

Ханна коснулась одной оправы.

На табличке значилось:

ПОЛУЧАТЕЛЬ № 883041. ОЖИДАНИЕ В ОЧЕРЕДИ. 17 МИНУТ.

— Семнадцать минут, — прочитал Конрад. — Человек добровольно отдал семнадцать минут ожидания.

— Возможно, они были неприятными.

— Возможно, это были последние семнадцать минут рядом с кем-то.

— На пластине указан объект извлечения, а не окружающие обстоятельства.

— Ага.

Ханна убрала руку.

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты умеешь начинать молча.

Во втором хранилище находились телесные воспоминания: боль после перелома, ощущение голода, прикосновения, запахи, вкус пищи. Ханна прошла мимо полок быстрее.

Она не знала, почему там было неуютно. Сама она не помнила вкусов достаточно ярко, чтобы скучать. С детства различала сладкое, кислое, горькое — грубо, по общему раздражению языка. Запахи существовали как сведения, которые сообщали другие. Море пахло солью, больница — антисептиком, Конрад — табаком. Последнее она знала ещё с Академии, но не чувствовала.

В третьем хранилище лежали профессиональные навыки и связанные с ними события. В четвёртом — травматические воспоминания. Дверь туда была самой тяжёлой, потому что за ней часто происходили выбросы: чужая паника проникала в коридор через неисправные оправы, заставляя служащих плакать, не понимая причины.

Ханна задержалась у стойки регистрации.

— Орт имел доступ сюда?

Сотрудница сверилась с журналом.

— До прошлого года. Затем его уровень понизили.

— За что?

— В документах не указано.

— Кто подписал распоряжение?

— Начальник Вейр.

Конрад бросил на Ханну короткий взгляд.

Она записала имя.

Пятое хранилище — семейное — было пустым по сравнению с первыми. Формально связи с родителями и детьми считались защищёнными. Такие воспоминания разрешалось извлекать только по медицинским показаниям: после гибели близкого, тяжёлой зависимости, травмы.

На практике очередь у служебного окна не заканчивалась.

Пожилая женщина сидела на скамье, прижимая к груди фотографию мальчика.

— Я хочу отдать последнее утро, — говорила она служащему. — Только утро. Не его целиком.

— Эмоциональный контур не разделяется так точно.

— Вы обещали…

— Вам объяснили риски.

— Я не могу вставать с кровати. Я каждый день слышу, как он закрывает дверь. Заберите дверь… Оставьте мне лицо…

Служащий устало повторил:

— Эмоциональный контур не разделяется так точно.

Ханна прошла мимо.

Конрад остановился.

— Нам нужно работать, — бросила она.

— Знаю.

Он смотрел на женщину ещё несколько секунд, потом догнал.

— Ты могла бы проверить её дело.

— Я не могу вмешиваться в каждую процедуру.

— Могла бы в одну.

— Тогда рядом появится следующая.

— И это оправдывает бездействие?

Ханна замерла.

— Ты хочешь, чтобы я бросила расследование убийства и занялась заявлением неизвестной женщины?

— Я хочу знать, сколько людей должно стоять в очереди, чтобы ты увидела систему, а не отдельных нарушителей.

— Я здесь как раз потому, что расследую нарушение.

— А если нарушения и есть система?

— Тогда это нужно доказать.

— Пока ты доказываешь, она забудет лицо сына.

— Ты предлагаешь мне действовать на основании чувства.

— Тебя это слово пугает?

— Меня пугают люди, которые называют чувством отсутствие расчёта.

Гектор кашлянул.

— Шестая дверь.

Она была светлее остальных. На поверхности серебром выгравировали переплетённые линии, похожие на ветви.

Романтические воспоминания.

Внутри царила тишина, едва ли не церковная. Пластины хранились в отдельных ячейках. Некоторые светились слабо, другие пульсировали, отбрасывая на пол белые блики.

Конрад подошёл к ближайшей.

ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ. ДОБРОВОЛЬНАЯ ПЕРЕДАЧА.

— Что маяк делает с таким воспоминанием? — поинтересовался он.

— Переводит эмоциональную энергию в свет, — отозвался Гектор.

— Романтично.

— Технически.

Ханна изучала журнал входов.

Орт посещал шестое хранилище одиннадцать раз за последний месяц. Для ночного архивиста из закрытого сектора это было слишком много.

— Он извлекал пластины? — спросила она сотрудника.

— В журнале нет.

— Тогда зачем приходил?

— Проверка оправ.

— Одиннадцать раз?

— Были сбои.

— Какие?

— Несоответствие веса.

Конрад повернулся.

— Память стала тяжелее?

Сотрудник растерялся.

— Не сама память. Контейнеры. Некоторые пластины заменяли копиями, чтобы оригиналы отправить на питание маяка.

— По чьему распоряжению?

— Автоматическая система распределения.

— Система не подписывает распоряжения, — Ханна задумалась. — Подпись оператора.

— Я запрошу.

Седьмая дверь находилась в конце коридора.

Запрещённые государством воспоминания: сведения о закрытых исследованиях, имена подпольщиков, доказательства преступлений против власти, запрещённые книги, маршруты за пределы острова.

Ханна приложила ладонь.

Красный индикатор мигнул.

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

— У тебя нет разрешения? — удивился Конрад.

— Было до сегодняшнего утра.

— Значит, кто-то уже начал помогать расследованию.

Ханна вызвала службу безопасности.

Ей ответили после долгой паузы:

— Доступ капитана Аттерсон временно приостановлен по распоряжению начальника Архива.

— Причина?

— Конфликт интересов.

— Время распоряжения?

— Семь четырнадцать.

Через тридцать две минуты после обнаружения тела.

Северин действовал быстро.

— Восстановить доступ, — приказала Ханна.

— Мы не уполномочены.

— Соедините с начальником.

— Он на совещании.

— Тогда войдём аварийно, — предложил Конрад.

— И ты окончательно станешь главным подозреваемым, — выдохнул Гектор.

— Наконец-то должность, соответствующая способностям.

Ханна отошла от двери.

— Не сейчас.

Она взглянула на стену между шестым и седьмым хранилищами. Ровный камень, никаких панелей, швов, вентиляционных отверстий.

Восьмой двери не было, но площадь оставалась.

Они вернулись в техническую комнату. Гектор подключил сканер к старой линии электропитания.

— Здесь проходит кабель, которого нет на плане, — объяснил он. — От главного ядра в стену.

— Куда дальше?

— Сигнал исчезает.

— Кабель не может исчезнуть.

— Может, если схему обновляли после строительства.

— Когда построили эту часть?

Гектор посмотрел на маркировку.

— Тридцать один год назад.

Ханна ощутила неприятное напряжение у основания шеи.

Тридцать один год назад открыли детский медицинский корпус при Архиве. Он просуществовал меньше десяти лет, затем его закрыли после вспышки неизвестной инфекции. Так говорили официальные документы.

— Мне нужен журнал доступа из комнаты Орта.

Сотрудник передал планшет.

Строка с её именем была дополнена мнемоническим кодом. Гораздо глубже отпечатка пальца.

Архив распознавал структуру личной памяти: последовательность базовых образов, эмоциональные реакции, характерные связи. Подделать такую подпись было практически невозможно.

Конрад взял планшет.

— Это твой отпечаток.

— Я вижу.

— Не копия ключа. Не украденный жетон.

— Я вижу.

— Чтобы создать такой код, нужно войти в твою память, получить доступ к базовой структуре.

Гектор поднял голову.

— Аттерсон проходила ежегодные процедуры, как все.

— При обычной передаче Архив не получает полный слепок, — опроверг Конрад. — Только контур выбранного события.

Ханна забрала планшет.

— Я никогда не подвергалась полному извлечению.

— Ты уверена?

— Такие вещи люди помнят.

Конрад ничего не ответил.

Вечером Ханна запросила собственное медицинское дело. Доступ разрешили, но понадобилось личное распоряжение Фредерики. Бумажную копию принесли в запечатанном конверте.

Первые страницы были обычными. Прививки, перелом пальца в тринадцать лет, сотрясение после учебного боя, хроническое снижение вкусовой и обонятельной чувствительности неясного происхождения.

Дальше шли записи о раннем детстве.

Рождение, первый год, второй, потом сразу шестой.

Ханна перелистнула назад.

Между страницами оставался оборванный край. Бумагу вырезали близко к корешку.

Три года отсутствовали.

Она долго смотрела на пустое место.

Конрад стоял у окна. На этот раз не курил — просто держал сигарету в пальцах.

— Я помню детство, — подала голос Ханна.

— Что именно?

— Дом.

— Где находился?

— В городе.

— В каком районе?

Она открыла, было, рот, однако ответа не нашла.

— Я помню женщину, — перескочила Ханна.

— Мать?

— Наверное.

— Лицо?

— Нет.

— Голос?

Ханна закрыла дело.

— Достаточно.

Конрад остался на месте.

— Три года, — выдавила она. — Кто-то вырезал три года из официального дела.

— Бумагу вырезали. Не обязательно память.

— Не обязательно.

Ханна решительно встала.

— Найди, как скопировали мой мнемонический отпечаток.

— А ты?

— Узнаю, кто решил, что мне не следует помнить собственное детство.

Глава 4. Девочка, которая знает слово «мама»

Шрам за ухом спит.

Тело помнит раньше слов.

Щёлкает стена.

Амабель нашли на площади у старого вокзала.

Она сидела на краю фонтана, сложив руки между коленями, и наблюдала за людьми. Шестнадцать лет. Светлая куртка застёгнута неправильно, одна пуговица пропущена. На левом ботинке развязался шнурок.

Вокруг собралась толпа.

Женщина лет сорока пыталась обнять её, а Амабель отстранялась без страха, скорее с недоумением.

— Я твоя мама, — повторяла женщина. — Амабель, посмотри на меня… Это я.

— Я знаю, — спокойно отвечала девушка.

— Тогда почему ты…

— Не трогайте меня.

Ханна прошла через оцепление.

— Следственный отдел. Все посторонние отходят за линию.

Женщина схватила её за рукав.

— Она больна! Сделайте что-нибудь!

— Ваше имя?

— Сильва Рен.

— Вы мать Амабель?

— Да.

— Документы есть?

Сильва вытащила из сумки семейную карточку. Руки дрожали так сильно, что пластик стучал о застёжку.

Ханна проверила данные.

Совпадение.

— Амабель, — позвала она.

Девушка повернула голову.

Взгляд ясный. Зрачки одинаковые. Следов удара нет.

— Ты понимаешь, где находишься?

— На вокзальной площади.

— Какой сегодня день?

Амабель назвала дату.

— Твой адрес?

Назвала.

— Полное имя?

— Амабель Сильва Рен.

— Эта женщина тебе знакома?

Амабель посмотрела на мать.

— Она моя мама.

Сильва издала короткий звук, похожий на всхлип.

— Откуда ты знаешь?

— Я помню.

— Что именно?

Девушка нахмурилась.

— Что у меня есть мама. Её зовут Сильва. Она работает в прачечной у западных казарм. Ей сорок два года. У неё аллергия на рыбу.

— Ты помнишь её лицо?

— Наверное.

— Что ты чувствуешь, когда смотришь на неё?

Амабель задумалась.

— Ничего.

Сильва закрыла рот ладонью.

— Почему она плачет? — спросила Амабель.

Ханна знала ответ, но не произнесла.

Потому что перед Сильвой сидела дочь, которая сохранила все сведения о любви и потеряла саму любовь. Потому что тело Амабель было живо, память работала, голос оставался прежним — и всё же человек, ради которого мать шестнадцать лет вставала по ночам, исчез.

На площадь приехала София.

Она опустилась перед девушкой, показала медицинский жетон и попросила разрешения коснуться её шеи. Амабель согласилась.

— Когда ты в последний раз помнишь мать иначе? — спросила София.

— Не понимаю.

— Ты когда-нибудь хотела, чтобы она была рядом?

— Думаю, да.

— Почему?

— Потому что дети хотят быть рядом с матерями.

— Я спрашиваю не об общих правилах.

Амабель пожала плечами.

— Другого ответа нет.

София провела пальцем за её ухом.

— Капитан.

Ханна подошла.

На шее девушки, под линией волос, виднелся тонкий светлый шрам. Почти ровный круг с коротким разрывом сбоку.

— След входа, — сказала София. — Старый. Несколько месяцев, возможно, год.

— Официальная процедура?

— При стандартном извлечении используют висок. Здесь входили ближе к стволу.

Конрад, стоявший за оцеплением, перестал крутить в пальцах сигарету.

— Глубокая коррекция, — произнёс он.

Ханна повернулась.

— Ты видел такие шрамы?

— Да.

— Где?

Он посмотрел на Амабель.

Девушка ещё не замечала его.

— В старых медицинских материалах.

— Каких?

— Позже.

— Сейчас.

— Здесь её мать.

— И что?

— Некоторые сведения не должны сообщаться на площади.

Ханна хотела ответить, но София коснулась её локтя.

— У тебя такой же.

Площадь качнулась.

Совсем немного. Камни остались на месте, фонтан продолжил шуметь, люди за линией оцепления переговаривались. Изменилось только расстояние между Ханной и собственным телом.

— Что? — спросила она.

София отвела прядь у неё за ухом.

— Шрам.

Ханна знала о нём. Считала последствием детской инфекции. Северин говорил, ей устанавливали дренаж.

Она подняла руку и нащупала тонкую линию.

Пальцы перестали слушаться.

Сначала онемели кончики, потом ладонь. Холод прошёл по запястью, поднялся к локтю. Воздух перестал входить в грудь до конца.

Не сейчас.

Она выпрямилась.

Пока человек контролирует себя, его невозможно использовать.

Ханна попыталась вдохнуть на четыре счёта. На втором дыхание сорвалось.

Толпа стала слишком громкой. В плеске фонтана возник другой звук — равномерный, металлический. Щелчок. Пауза. Щелчок.

Она видела белую стену.

Ремень на запястье.

Чьи-то руки над лицом.

Воспоминание исчезло прежде, чем Ханна успела его удержать.

— Ханна.

Голос Конрада прозвучал близко.

Она не заметила, как он подошёл.

— Отойди, — бросила она.

— Хорошо.

Он отступил на полшага.

— Посмотри на меня.

— Я сказала отойти.

— Я отошёл.

— Ещё.

Он сделал второй шаг назад.

Ханна попыталась разжать пальцы. Не получилось.

Конрад опустил руки, показывая ладони.

— Можно?

— Что?

— Взять.

Она хотела отказать. На площади находились сотрудники, свидетели, пострадавшая и её мать. Капитан Следственного отдела не должна была стоять посреди оцепления, не чувствуя рук. Но тело уже не подчинялось приказам.

Ханна кивнула.

Конрад медленно приблизился, обхватил её запястье двумя пальцами, чтобы нащупать пульс.

— Не пытайся вдохнуть глубже, — велел он. — Выдыхай.

— Я умею дышать.

— В обычные дни — великолепно.

— Замолчи.

— Хорошо. Выдох.

Она выдохнула.

— Ещё.

Пальцы оставались холодными, зато появился ритм. Пульс под его рукой. Голос. Камень под подошвами.

— Назови три вещи, которые видишь.

— Не обращайся со мной как с ребёнком.

— Тогда четыре.

Ханна закрыла глаза.

— Фонтан. Красная вывеска. Твоя рубашка. Развязанный шнурок Амабель.

— Две вещи, которые слышишь.

— Воду. Тебя.

— Одну, которую чувствуешь.

Она открыла глаза.

Его пальцы всё ещё лежали на запястье.

— Давление руки.

Конрад сразу отпустил.

Кровь вернулась в ладонь. Сначала покалыванием, потом болью.

Ханна поправила воротник.

— Никому.

— Разумеется.

— Ты улыбаешься.

— Я рад, что ты снова собираешься меня убить.

Она вернулась к Амабель.

Девушку уже собирались отвезти в клинику. Сильва стояла рядом, не решаясь взять дочь за руку.

— Амабель, — обратилась к ней Ханна. — Ты помнишь, что происходило перед тем, как ты оказалась здесь?

— Я шла домой.

— Откуда?

— Из школы.

— Одна?

— Сначала с друзьями.

— Имена?

Амабель назвала трёх подростков.

— Потом?

— Я свернула к каналу. Там был фургон.

— Какой?

— Серый. Без знаков.

— Люди?

Амабель нахмурилась.

— В форме.

— Сколько?

— Двое. Или трое.

— Они говорили с тобой?

— Не помню.

— Ты садилась в фургон?

— Наверное.

— Почему?

— Не знаю.

Ханна показала ей несколько фотографий формы разных городских служб.

Амабель выбрала архивную.

— Кто-нибудь из этих людей был знаком?

— Нет.

Конрад стоял в стороне. Амабель случайно взглянула на него.

Её лицо изменилось, она застыла. Пальцы вцепились в край скамьи.

— Что такое? — испугалась София.

Амабель не ответила.

— Ты его знаешь? — спросила Ханна.

Девушка кивнула.

Конрад вынул сигарету изо рта.

— Откуда? — уточнила Ханна.

Амабель подняла руку и указала на него.

— Это человек из подвала.

Сильва перестала плакать.

Ханна повернулась к Конраду.

Он выглядел так, словно давно ждал, что кто-нибудь это скажет.

Глава 5. Дни без идиотизма

Кольцо из жести.

Ладонь играет любовь.

Пульс верит всерьёз.

Человек из подвала.

Фраза оказалась достаточно выразительной, чтобы Конрада заперли в комнате для допросов на четыре часа.

Ханна сидела напротив и задавала вопросы.

— Какой подвал?

— Не знаю.

— Амабель тебя узнала.

— Я заметил.

— Откуда?

— Возможно, из убежища.

— Какого?

— Подпольного.

— Чьего?

— Это слово обычно означает, что владельцы не хотят быть внесены в протокол.

— Шестнадцатилетнюю девушку похитили люди в форме Архива. Из неё удалили эмоциональную связь с матерью. На ней след глубокой процедуры. Она узнаёт тебя и называет человеком из подвала. Ты считаешь, что сейчас подходящее время защищать подпольщиков?

— Я защищаю подростков.

— От меня?

— От здания, в котором мы сидим.

Он видел: её терпение почти иссякло. У Ханны слегка напрягалась мышца у правого виска. В Академии после этого обычно кто-нибудь падал.

— Несколько месяцев назад ко мне привели трёх подростков, — выдохнул Конрад. — Их родители прошли официальные процедуры после долгового кризиса. Каждому предложили отдать воспоминание, связанное с финансовым унижением. Вместо этого убрали привязанность к детям.

— Имена.

— Нет.

— Амабель была среди них?

— Она приходила в убежище один раз. Принесла лекарства.

— Значит, знала о группе?

— Возможно.

— Почему ты солгал на площади?

— Я сказал, что видел такие шрамы в медицинских материалах. Это правда.

— Неполная.

— Полная правда — роскошь людей, которым нечего защищать.

Ханна встала.

— Ты отстранён.

— Фредерика назначила меня лично.

— От расследования отстраняю я.

— На основании?

— Связи с пострадавшей, сокрытия сведений, возможного участия в незаконных процедурах.

— Разумно.

Конрад тоже поднялся.

— Только тогда ты не узнаешь, где продают белый пепел.

Ханна остановилась у двери.

— Какой пепел?

— Измельчённые пластины памяти. На подпольном рынке его называют белым пеплом. Смешивают с раствором и используют для кратких внедрений.

— Откуда информация?

— Орт передал образец.

— Почему ты не сообщил?

— Потому что собирался сначала проверить.

— Где образец?

— В надёжном месте.

— То есть не у тебя?

— Поэтому оно и надёжное.

Ханна вернулась к столу.

— Адрес рынка.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Тебя там знают.

— Это не довод брать тебя.

— Тебя там знают как капитаншу Аттерсон. Меня — как человека, который иногда платит.

— За украденные воспоминания?

— За информацию.

— Большая нравственная разница.

— Нет, но юридическая пригодится.

Рынок располагался под заброшенным павильоном морских ванн. Днём здание пустовало. Ночью под разбитым бассейном открывали проходы, зажигали тусклые лампы и продавали то, что люди не могли получить официально: возвращённые детские лица, навыки, последние минуты умерших, поддельные алиби, воспоминания о преступлениях, совершённых другими.

Ханна не могла войти туда в форме.

— Сними знак, — велел Конрад.

Они стояли в дешёвой съёмной комнате напротив павильона. На кровати лежала подготовленная одежда: тёмные брюки, мягкий свитер, пальто без служебных швов.

Ханна сняла серебряную эмблему Архива и положила на стол.

— Этого недостаточно, — хмуро отозвался Конрад.

— Что ещё?

— Волосы.

— Что с ними?

— Человек, который собирается покупать запрещённые воспоминания, редко выглядит так, словно утром проверял построение караула.

Ханна взглянула в зеркало.

Рыжие волосы были стянуты туго, до боли у висков.

— Распусти, — просто сказал Конрад.

— Ты увлёкся ролью.

— Наша роль — пара. Люди охотнее доверяют тем, кто приходит вдвоём.

— Почему?

— Один может быть полицейским. Двое обычно просто принимают плохие решения вместе.

Она сняла резинку. Волосы упали на плечи, сохранив заломы.

Конрад замолчал.

— Что? — Ханна покосилась на него.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— У меня есть глаза.

— Используй их для наблюдения за рынком.

— Уже.

Служащая принесла им два кольца из дешёвого металла.

— Для убедительности, — пояснила она и подмигнула Конраду.

Ханна надела своё на безымянный палец.

— Почему на эту руку? — не понял он.

— Так носят супруги.

— Мы не супруги. Мы люди, которые ещё не успели понять, насколько это плохая идея.

— Разница важна?

— Для походки.

Ханна застегнула пальто.

— Не комментируй мою походку.

— Тогда не ходи так, будто ведёшь меня на казнь.

— Я ещё не решила.

У входа на рынок стояли двое охранников. Один посмотрел на Ханну с тщетно скрываемым подозрением.

Конрад положил руку ей на пояс.

Ханна мгновенно напряглась.

— Улыбнись, — прошептал он одними губами.

Она послушалась.

— Не так. Ты выглядишь голодной.

— Убери руку.

— Нас проверяют.

Ханна повернула к нему лицо и произнесла сквозь улыбку:

— Ещё сантиметр — сломаю палец.

— Уже убедительнее. У несчастливых пар всегда есть история.

Охранник пропустил их.

Руку Конрад убрал не сразу. Ханна заметила это раньше, чем решила, что замечать было необязательно.

— Нас уже пропустили.

— Я в курсе.

— Тогда?

Он послушно отнял ладонь от её пояса.

— Проверял убедительность легенды.

— На мне?

— Других добровольцев рядом не оказалось.

Ханна толкнула его плечом, проходя первой. Конрад качнулся ровно настолько, чтобы это выглядело случайностью, и поймал одну рыжую прядь, зацепившуюся за ворот её пальто.

— Стой.

Она застыла.

Он высвободил волосы из застёжки и сразу убрал руку.

— Всё.

— Ты мог сказать.

— Мог. Но так быстрее.

Ханна посмотрела на него.

— Ещё раз решишь за меня, что быстрее, — останешься без второго кольца.

Конрад поднял руку с дешёвым обручем на пальце.

— А первое можно оставить?

Она отвернулась раньше, чем он успел понять, было ли это раздражением.

Внутри пахло сыростью, свечным жиром и химикатами. Ханна не чувствовала ничего. Видела только, как посетители морщились и прикрывали носы.

Прилавки стояли прямо в высохшем бассейне. В небольших ампулах мерцали фрагменты чужих жизней. Продавцы произносили названия негромко, почти ласково:

— Первый снег.

— Рождение ребёнка.

— Чужая смелость перед дракой.

— Три часа без страха.

— Вкус персика для тех, кто потерял вкусовой контур.

Ханна задержалась на нём.

Конрад заметил.

— Хочешь?

— Нет.

— Ты посмотрела.

— Я расследую.

— Конечно.

Они подошли к продавцу карт памяти. Старик с мутным левым глазом разложил на ткани тетради, фотографии, детские рисунки.

— Ищем государственный пепел, — сказал Конрад.

Старик усмехнулся.

— Все ищут.

— Мы платим.

— Все так говорят.

Ханна положила на прилавок две монеты.

Старик перевёл взгляд на неё.

— Лицо знакомое.

Конрад притянул её ближе.

— Она раньше работала в охране.

— Где?

— Там, где за вопросы ломают пальцы.

Ханна улыбнулась продавцу. На этот раз правильно.

Старик отвёл взор.

— Пепел появлялся неделю назад. Молодой курьер. Ходит через северный проход.

— Имя?

— Имена стоят дороже.

— Сколько?

Старик назвал сумму.

Конрад полез в карман, но Ханна остановила.

На краю прилавка лежала серая тетрадь с потёртой обложкой.

Она взяла её.

«ДНИ БЕЗ ИДИОТИЗМА».

Надпись была сделана её рукой.

Мир на секунду сузился до этих трёх слов.

— Где вы это взяли?

Старик пожал плечами.

— Купил.

— У кого?

— Не помню.

Ханна открыла тетрадь.

Первые страницы она узнала.

«День третий. Курил в вентиляционной шахте.»

«День девятый. Переписал гимн.»

Конрад наклонился.

— Я думал, она пропала… Я искал.

Ханна перелистнула несколько страниц. Записи заканчивались после выпуска. Дальше шли пустые листы.

На последнем появилась свежая строка. Чернила ещё не успели окончательно выцвести.

«День нулевой. Если он снова полезет в Восьмую — остановить.»

Ханна провела пальцем по буквам.

— Это твой почерк, — отметил Конрад.

— Я вижу.

— Ты писала?

— Нет.

— Уверена?

Она резко захлопнула тетрадь.

— Я не забываю собственных действий.

Старик попятился.

— Я ничего не знаю.

— Кто принёс тетрадь?

— Женщина.

— Какая?

— Высокая, рыжие волосы…

— Лицо?

Он задержал настороженный взгляд на Ханне.

— Похожее.

С северной стороны бассейна раздался свист.

Молодой человек в серой куртке остановился у лестницы. Через плечо висела сумка.

Старик шепнул:

— Курьер.

Ханна отпустила Конрада и пошла вперёд.

Курьер заметил её, и его лицо побелело.

— Стойте! — приказала она.

Он попятился.

— Капитан уже заплатила…

Ханна остановилась.

— За что?

— Второй раз не продам.

Курьер бросился к выходу.

— Конрад! — рявкнула Ханна.

— Уже ненавижу бег, — отозвался он и перескочил через прилавок.

Ханна побежала следом.

Курьер опрокидывал столы. Ампулы падали на камень, разбивались. Люди кричали, хватались за головы. Из стекла вырывались чужие образы: женский смех, солнечный двор, рука в крови, детский голос.

Ханна перескочила через рассыпанные пластины.

Курьер нырнул в боковой проход.

Конрад догнал её.

— Он идёт к каналам.

— Откуда знаешь?

— Я тоже иногда принимаю плохие решения.

— Впереди лестница?

— Две.

— Разделимся.

— Это нарушает все разумные правила.

— Ты никогда ими не интересовался.

Ханна свернула направо.

Позади раздался его кашель.

Она не остановилась — лишь изменила маршрут, выбрав более длинный проход, чтобы встретить его у выхода и не заставлять бежать быстрее.

Глава 6. Белый пепел

Белый пепел лёг.

Любовь мелют в порошок.

Чужая внутри.

Курьера задержали у старого шлюза. Он прыгнул на нижнюю площадку, поскользнулся на мокром камне и вывихнул лодыжку. Когда Ханна спустилась, молодой человек сидел у стены, прижимая к груди сумку.

Конрад с серым лицом появился с другой стороны через полминуты, тяжело дыша.

Ханна удивилась.

— Ты в порядке?

— Возмущён вопросом.

— Ответ.

— Да.

Он кашлянул в локоть. На ткани осталась тёмная точка.

Конрад быстро опустил руку.

Ханна увидела.

— В клинику.

— После допроса.

— Сейчас.

— Я не твой сотрудник.

— Пока работаешь по делу — мой.

— Удивительно, как быстро развиваются наши отношения.

Курьер попытался отползти.

Ханна прижала его к стене коленом.

— Имя.

— Не скажу.

— Сумку.

Он сжал ремень.

— Это моё.

— Теперь вещественное доказательство.

Внутри лежали ампулы с белым порошком. Не грубая крошка чёрного рынка, а равномерно измельчённое стекло, очищенное от металлических креплений.

Конрад взял одну ампулу на свет.

— Государственная обработка.

— Откуда уверенность?

— Частицы одинакового размера. Подпольщики дробят вручную. Здесь использовали архивную мельницу.

Курьер смотрел на Ханну.

— Вы сами заказали.

— Когда?

— Четыре дня назад.

— Где?

— На рынке.

— Сколько?

— Шесть ампул.

— Для чего?

— Не спрашивал.

— Опиши женщину.

— Это были вы.

— Опиши.

— Ваш рост. Голос. Волосы. Даже ходили так же.

— Как?

Он сглотнул.

— Как будто всё вокруг принадлежит вам.

Конрад тихо усмехнулся.

Ханна повернула голову в его сторону.

— Смешно?

— Исключительно точное наблюдение.

Она застегнула сумку.

— Курьер под арест. Медицинскую помощь оказать после взятия образцов. Ни с кем не оставлять без наблюдения.

— Я никого не убивал! — отчаянно завопил парень.

— Пока тебя подозревают в обороте государственного мнемонического материала.

— Вы купили!

— Тогда расскажешь это под запись.

— Вы сказали, что если забудете, я должен повторить заказ!

Ханна наклонилась к нему.

— Дословно.

— Что?

— Что именно я сказала?

Курьер зажмурился, вспоминая.

— «Когда приду второй раз, ничего мне не продавай. Даже если потребую».

Конрад перестал улыбаться.

— Я платила заранее? — спросила Ханна.

— Да.

— Чем?

— Жетонами.

— Покажи.

Курьер достал из внутреннего кармана плоский металлический круг. На обороте был выгравирован номер.

Ханна знала его.

Её собственный.

В Следственном отделе жетоны хранились в сейфе и выдавались только для тайных закупок. Её комплект оставался нетронутым. По крайней мере, раньше.

В Центральном архиве ампулы передали на экспертизу. Через час сообщили: белое стекло происходило из шестого хранилища. Из воспоминаний о романтических связях.

От какой именно пластины — установить не удалось. Порошок содержал фрагменты десятков людей.

Ханна просматривала список сотрудников с доступом, когда в кабинете появилась Мара.

Младшая архивистка выглядела моложе своих двадцати лет. Тёмные кудри собраны в низкий хвост, на пальцах чернильные пятна. Она остановилась у двери и крепко прижала к груди рабочий планшет.

— Вызывали, капитан?

— Садитесь.

Мара опустилась на край стула.

Конрад остался у стены. После погони он всё же посетил клинику, вернулся с таблетками и рекомендацией не курить. Сигарета торчала у него из кармана как личное оскорбление врачам.

— Вы работали в шестом хранилище последние три месяца, — продолжила Ханна.

— Да.

— В ночные смены?

— Иногда.

— Двадцать третьего числа вы вошли в хранилище в два семнадцать. Вышли в четыре сорок. В журнале задач пусто.

Мара облизнула губы.

— Система зависла.

— Два часа?

— Я проверяла каталог.

— Какой раздел?

— Возвратные пластины.

— Номера?

— Не помню.

— Тогда напомнит журнал терминала.

— Терминал не работал.

— Какая хорошая ночь.

Мара опустила глаза.

Ханна видела ложь не как нравственный изъян, а как физический процесс. Дыхание становилось мельче, левое плечо поднималось, пальцы крепче сжимали планшет.

— Вы вынесли материал?

— Нет.

— Передавали кому-нибудь доступ?

— Нет.

— Знали Орта Веллера?

— Мы работали в одном здании.

— Он обращался к вам?

— Нет.

— Почему вы плачете?

Мара быстро провела ладонью по щеке.

— Я не плачу.

— Слеза на подбородке.

— Здесь душно.

Конрад оттолкнулся от стены.

— Ханна, можно слово?

— После допроса.

— Сейчас.

Она приподняла бровь.

— Выйдем, — предложил он.

В коридоре Ханна закрыла дверь.

— Что?

— Она ищет пластину.

— Какую?

— Личную.

— Откуда знаешь?

— По журналу. Возвратный раздел, ночные посещения, шестое хранилище.

— Это предположение.

— Люциан Эстер.

Имя было знакомым. Молодой архивист погиб во время аварии маяка год назад.

— Что с ним?

— Они были вместе.

— В личном деле не указано.

— Потому что отношения запрещались правилами отдела.

— Откуда у тебя эти сведения?

Конрад не ответил.

— Ты опять скрываешь источник.

— Источник не связан с убийством.

— Решать мне.

— Ты собираешься обвинить её в хищении материала.

— Она лжёт на допросе.

— Потому что ищет воспоминания о погибшем человеке.

— Это не даёт ей права входить в хранилище.

— Не даёт.

— Тогда в чём спор?

— В том, что ты сейчас разрушишь её жизнь ради нарушения, не имеющего отношения к делу.

Ханна скрестила руки.

— Мы не знаем, имеет ли оно отношение.

— Я знаю.

— Потому что проверил без меня?

— Потому что видел её запросы на чёрном рынке. Она пыталась купить только одну пластину. Воспоминание Люциана о последнем разговоре с ней.

— И ты решил не сообщать.

— Да.

— На основании собственного представления о допустимой лжи.

— На основании того, что не всякая правда становится лучше после внесения в протокол.

— Ты постоянно решаешь, какую правду другие способны выдержать.

Конрад устало потёр лицо.

— А ты постоянно решаешь, кого можно сломать ради правильного протокола.

Ханна почувствовала удар прежде, чем осмыслила слова. Так мог сказать только тот человек, который хорошо её знал.

— Вернись в комнату, — строго велела она.

— Что?

— Я сказала: вернись.

— Зачем?

— Будешь присутствовать до конца допроса. Если считаешь, что я ломаю людей, получишь возможность это зафиксировать.

Мара сидела в прежней позе.

Ханна положила перед ней планшет с фотографией Люциана.

Архивистка побледнела.

— Вы искали его пластину?

Несколько секунд она молчала, потом кивнула.

— Я не брала.

— Почему лгали?

— Потому что вы бы остановили меня.

— Да.

— Он умер, не помня меня.

Голос Мары дрогнул.

— Перед аварией Люциан прошёл обязательную процедуру. Должен был отдать воспоминание о проваленном экзамене. Когда вернулся, спросил, почему я нахожусь в его квартире. Он знал моё имя. Знал, сколько мы прожили вместе. Но смотрел… вежливо.

Она судорожно вздохнула.

— Через три дня он погиб. Где-то в Архиве есть последняя память, в которой он ещё меня любит. Я хотела увидеть её.

Ханна смотрела на фотографию.

— Вы находили следы этой пластины?

— Да. Она поступила в шестое хранилище, потом её перевели в энергетический фонд маяка.

— Кто подписал перевод?

— Автоматическая система.

— Система не подписывает решения.

— В журнале стоял нулевой код.

Конрад метнул взор на Ханну.

Тот же нулевой код встречался на карте Орта.

— Вы видели белый порошок? — спросила Ханна.

— Один раз. На полу у служебного подъёмника.

— Сообщили?

— Нет.

— Почему?

Мара подняла глаза.

— Потому что в этом здании лучше не замечать вещи, о которых никто не спрашивает.

Ханна отпустила её под внутреннее наблюдение.

Когда дверь закрылась, Конрад подытожил:

— Могло быть хуже.

— Ты вмешался в допрос.

— И спас тебе время.

— Ты скрыл свидетеля.

— Она не свидетель.

— Она видела белую пыль.

— О которой рассказала после правильного вопроса.

— Не оправдывайся.

— Я не оправдываюсь. Я объясняю, почему был прав.

— Это одно и то же в твоём исполнении.

Из соседней комнаты донёсся шум.

Дежурный распахнул дверь.

— Капитан, с задержанным что-то происходит.

Курьер сидел за столом, глядя на собственные руки. Медик держал его за плечи.

— Он перестал отвечать, — объяснила сотрудница.

Ханна подошла.

— Назовите имя.

Парень поднял глаза.

— Чьё?

— Ваше.

Он оглядел комнату.

— Не знаю.

— Вы помните, где живёте?

— Нет.

— Возраст?

— Не знаю.

— Почему вы здесь?

На лице появилась паника.

— Я ничего не сделал!

— Что именно?

— Не знаю!

Он дёрнулся. Медик удержала.

— Зрачки реагируют, — сказала она. — Травмы нет. Пульс повышен.

Конрад взял со стола жетон и показал курьеру.

— Ты узнаёшь это?

Парень всмотрелся.

— Нет.

— А её?

Он указал на Ханну.

— Нет, — ответил курьер.

— Он же узнал меня у шлюза, — задумчиво произнесла Ханна.

Конрад проверил шею задержанного. Под волосами проступал свежий круглый след. Кожа вокруг покраснела.

— Его исправили, причём недавно. Возможно, ещё до рынка установили отложенную команду.

— Извлечение активировалось само?

— Или дистанционно.

Курьер начал плакать. Беззвучно, растерянно, как ребёнок, который проснулся в чужом доме.

— Как меня зовут? — прошептал он, обращаясь к Ханне.

Она не ответила, потому что впервые подумала: человек, который покупал у него пепел, мог носить её лицо, говорить её голосом и пользоваться её жетонами.

Но мог быть и другой вариант: Ханна действительно приходила на рынок. Просто кто-то заранее позаботился, чтобы она этого не помнила.