Kitobni o'qish: «Мамочка, в моем сердце дыра. Пронзительная книга о детской депрессии»

© Щекотова А. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Благодарности

Заканчивая работу над этой книгой, я говорю спасибо:

Моим подругам и друзьям. Именно они наполнили меня Верой в то, что у этой книги есть смысл родиться. Читали, пробовали душой, честно откликались, обсуждали, предлагали расширяющие ракурсы и грани.

Сыновьям. Вдохновляющим меня на рост, осознанность и зрелость – ежедневно, ежечасно.

Редактору, которая стала принимающей и вовлеченной «мамой» для моей свежеиспеченной писательской субличности. Как внимательный родитель, наблюдающий за первыми шагами малыша, она с любовью и удивлением открывала особенности стиля нового автора. «Ты словно сама из книжек Чуковского, Алена, откуда все это в тебе берется? Я даже слов таких не встречала, которые у тебя иногда вдруг впрыгивают в текст!» – говорила она. «Сама не знаю», – смущенно пожимала я плечами. Как же приятно ощущать на себе живой взгляд неравнодушного Другого. Благодаря ему я не бросила свой труд на полпути.

Самой Даме в Черном – за то, что она вынудила остановиться и увидеть себя. Заставила обнаружить и признать свою боль, душевные раны и царапины. Помогла стать живой и настоящей, сбросить приклеенную на полжизни фальшивую улыбку-маску «у меня все в порядке». Только пережив свою депрессию, я из тревожного и бездумно функционирующего родителя превратилась в присутствующего и вовлеченного – то есть того, кто по-настоящему может разделить и понять сильные чувства своего ребенка. А значит, и способен принимать его в разных ипостасях и состояниях: и в игривости, и в острой тоске, и в бушующей злости, и в тысяче других «и».

Я отнюдь не стала идеальным родителем (к счастью!). Но нам стало в разы приятнее и теплее вместе.

Спасибо!

Пролог

Я отважилась на эту книгу вопреки своим собственным родителям.

Они оба с большим сомнением и неодобрением длительное время относились к моим писательским пробам и попыткам, обесценивали их. По их мнению, писать мне явно не стоит, а вот рисовать – это прям мое. Меня ранило и останавливало их отношение. Иногда я бросала начатое, впадала в стыд либо, наученная семьей, сама уже мастерски обесценивала свой труд: да кому это нужно? И уж тем более – интересно?

Обесценивание папы и мамы разбило мое сердце пополам на два воюющих между собой лагеря.

Первый лагерь – тот, который верит моим родителям. Что профессия моя никому не нужна. Что детские травмы и депрессия – надуманный ленивыми девками фарс. В этом лагере тонны стыда и горечи.

Второй лагерь – тот, который верит Миру вокруг меня. Который говорит устами моих верных подруг, благодарных клиентов, сопереживающих читателей. В нем скромно обитает робкая Надежда. А также Вера в то, что впереди за поворотом обязательно таится светлая полоса. И еще, конечно же, Любовь. К сыновьям. К человеку в кресле напротив меня. И к вам, мои невозможные, упрямые и дорогие папа и мама.

Становясь родителями, мы иногда забываем, как много власти обретаем. Одно слово может уничтожить творческий порыв ребенка на долгие годы, иногда навсегда.

Другое слово может помочь отрастить крылья и взлететь к небесам.

И потому, когда у ребенка депрессия, когда он потерял веру в себя, в возможное счастливое будущее, рядом с ним совершенно точно живут один или два Волшебника – его родители. И от осознанности, честности и теплоты этих Волшебников зависит, продолжит ли ребенок погружаться еще глубже в вязкую дыру собственного ничтожества.

Либо с помощью родителей разгонит туман и задышит полной грудью свою исключительную жизнь.

Неделю назад во «ВКонтакте» мне прилетело сообщение от папы. Изумлению моему не было предела:

«Я прочитал твои посты про отпуск. Ты неплохо пишешь, пиши еще», – словно немного нехотя резюмировал он.

Дождалась-таки признания. Именно тогда, когда совсем перестала его ждать…

Если вы сейчас держите мою книгу в руках – значит, я все же ее дописала.

Два лагеря заключили мир и стали одним целым. Процесс созидания завершен.

Вступление

Я хочу поведать миру про детскую депрессию. На мой взгляд, о ней мало пишут, а меж тем 8 из 10 клиентов-детей, которые оказались у меня на консультации, имеют явные маркеры депрессии. Думаю, среди тех, кто по разным причинам не дошел до кабинета детского психолога, депрессивных ребят тоже более чем хватает.

Про депрессию у взрослых в последнее время мы слышим почти регулярно. Книги, посты, вебинары, описывающие природу и механизмы депрессии. Советы о том, как справиться с нею. Призывы обращаться за помощью. Такая популярность приносит свои плоды: отношение к страдающим депрессией становится намного терпимее, чем это было, например, столетие назад, когда людей с «черной меланхолией» осуждали и даже подвергали наказаниям. Да что там столетие! В советские времена считалось, что депрессия – это не болезнь, а просто-напросто лень. Мол, страдает человек от безделья. Постоял бы у станка, вся бы дурь из головы вылетела.

Да, общество становится терпимее. Но к страдающему взрослому человеку. А что обычно бывает, если на диван надолго лег ребенок?

Дружный вердикт родственников един, хоть и имеет разные оттенки:

– Совсем обленился!

– Неблагодарный.

– Мы для него все, что хочешь! Горбатимся не покладая рук, а он!

(Ну, или «она». Увы, исключений по половому признаку здесь нет.)

Близкие из точки бессилия, отчаяния и непонимания того, что происходит, продолжают тюкать потерявшего аппетит и впавшего в апатию ребенка обвинениями в лености и неблагодарности – и тем самым делают его состояние еще более невыносимым. Он и так страдает чувством безысходности, а тут сверху добавляется невротическая вина, стыд, одиночество…

Многие взрослые в ответ на словосочетание «детская депрессия» недоуменно округляют глаза: неужели и такое бывает? Дети тоже ею болеют?!

К сожалению, да. Именно поэтому я и пишу эту книгу.

Статистика в теме детской депрессии подтверждает не просто наличие, а масштаб проблемы:

США, 2018–2019 годы

Каждый пятый (!) подросток от 12 до 17 лет когда-либо испытывал большой депрессивный эпизод. 36,7% старшеклассников в 2019 году говорили, что за последний год чувствовали грусть или безнадежность постоянно, 18% всерьез подумывали о суициде¹.

США, 2021 год

В 2021 году уже 42% молодых людей чувствовали постоянную грусть и безнадежность и 22% всерьез подумывали о суициде².

Европа, 2022 год

13% детей и подростков до 19 лет имеют психические заболевания. В среднем 8% подростков от 15 до 19 лет страдают от тревоги и 4% – от депрессии. Для девочек риски выше, чем для мальчиков (9,6% против 5,5% для тревоги и 4,6% против 2,6% для депрессии)³.

Суицид – вторая наиболее частая причина (после ДТП), по которой умирают подростки от 15 до 19 лет. 1 из 6 смертей подростков – это самоубийство.

Для кого эта книга?

В первую очередь она – для родителей детей, переживающих депрессию. Я знаю, как это трудно. Ведь я была по обе стороны:

• сначала – подростком, страдающим депрессией;

• потом – родителем ребенка, оказавшегося «в объятиях дементора».

Поэтому я прекрасно представляю те мощные и тяжелые чувства, которые выпадают на долю такого родителя: горечь, ярость, тревога, безысходность. И не только. На самом деле их трудно передать словами – даже самого богатого словарного запаса не хватит для того, чтобы упаковать в него этот взрывоопасный коктейль. Родители депрессивного ребенка – те, кому необходима помощь и поддержка.

Конечно, есть те, кто, почуяв неладное, обращается за помощью к детскому психологу. Но, увы, много и таких, которые не могут себе это позволить. По финансовым причинам. Или не видят смысла. Или не решаются быть уязвимыми. Они барахтаются в одиночку, пытаясь не только не утонуть, но еще и вытащить собственного ребенка.

А каково таким родителям держать ответ перед учителями, преподавателями и прочими представителями социальных структур? Как объяснить педагогу советской закалки, для которого любые проявления чувств ребенка – досадная и неуместная роскошь, что ваш подросток переживает депрессию? Вероятнее всего, в ответ на неуклюжие попытки защитить ребенка родители встретят недоуменное негодование: «Что, простите?.. Какая еще депрессия?.. Да он от рук отбился и расслабился, а вы ему в этом потакать собираетесь!»

Именно поэтому я пишу для родителей. Поверьте, вы не одни.

Ожидаемо, что второй пункт в списке тех, кого я вижу читателями этой книги, – сами дети и подростки. И сейчас я хочу обратиться к ним напрямую.

Многие из вас, юные читатели, так часто оказываются мудрее и прозорливее взрослых, что я просто диву даюсь! Нередко я наблюдаю ситуацию, когда подростки сами записываются ко мне на консультацию и демонстрируют удивительную осведомленность о причинах собственного состояния. Именно поэтому я пишу для вас всех и для тебя, держащего мою книгу, в частности. Надеюсь, этот текст окажется путеводной нитью, которая поможет тебе выбраться из лабиринта отчаяния и одиночества. Я хочу, чтобы ты почувствовал главное: просить помощи, когда плохо, – нормально. Внутренние изменения не делают тебя странным или неправильным. Они сигнализируют о том, что ты страдаешь и нуждаешься в поддержке.

И еще. Я понимаю тебя, я была там, где сейчас ты находишься. Тебе обязательно станет легче.

Конечно, я буду рада, если книга окажется полезной для моих коллег – профессиональных психологов и психотерапевтов. Я тщательно отбирала материал, стараясь рассмотреть проблему детской депрессии с разных сторон. В книге вы найдете и случаи из моей практики, и теоретические основы этого вопроса, и рекомендации, которые можно использовать в процессе работы. Надеюсь, мои исследования окажутся полезными для вас в сложной ситуации или помогут найти ответ на волнующий вопрос.

Кроме того – и, возможно, это покажется неожиданным, – моя книга может стать целительной и для взрослого, не имеющего детей, но выросшего в дисфункциональной семейной системе. Например, в семье, где один или оба родителя страдали алкоголизмом или любой другой зависимостью. Книга поможет осмыслить, допрожить, разложить по полочкам тот болезненный опыт, который выпал на долю такого читателя.

И напоследок хочу сделать небольшую ремарку. Я ни в коем разе не претендую на неоспоримость в данной теме и не считаю свое мнение истиной в последней инстанции. Несмотря на то что я провожу психологические консультации с детьми и подростками, страдающими от уныния и апатии, изучаю литературу по теме детской депрессии и исследую экспертные мнения на этот счет, в конечном итоге эта книга – всего лишь мое частное мнение, окрашенное личной историей и расширенное профессиональным опытом.

Хочу предупредить: так как эта книга по сути своей является антидепрессантом, то эффект от ее прочтения будет прямо противоположен депрессивным тенденциям. То бишь если при депрессии чувства подавляются, притупляются, то в процессе путешествия по страницам моей книги, вероятнее всего, с вами будет происходить обратное: из глубин подзабытого и местами похороненного опыта начнут подниматься сильные эмоции. (Особенно это может быть заметно, когда будете читать истории, эссе и зарисовки.) В зависимости от того, насколько эти чувства вам знакомы и принимаемы, вам будет приятно или не очень, легко или трудно. Но даже если встречаться со своей горечью, виной, злостью, бессилием или страхом для вас не очень привычная история – не пугайтесь этих процессов. Тот факт, что это все актуализировалось внутри, означает, что ваша психика начала проделывать важную работу. В случае если будет непонятно, как обходиться с этими переживаниями, самым разумным решением будет обратиться к психологу или психотерапевту, который поможет вам научиться перерабатывать свой психический материал.

Если вам захочется поделиться впечатлениями от данной книги с автором, своими собственными размышлениями о детской депрессии – напишите мне, мне важно знать, каково вам было читать мой труд, знакомиться с депрессией на страницах моей книги.

Лучше всего это сделать в социальной сети «ВКонтакте»: https://vk.com/galialena.

Или по электронной почте:

galialena@yandex.ru.

Желаю вам приятного, полезного и увлекательного прочтения. В добрый путь!

Глава 1. Личное

Я уже давно не хочу жить. Если бы самоубийство было не таким болезненным и страшным, я бы давно уже это сделала.

Жизнь мучительна и бессмысленна. Я не понимаю, зачем мне продолжать эту пытку?

Мне странно видеть радостных людей. Иногда я думаю: быть может, они все притворяются? А на самом деле им так же хреново, как и мне?

Я не чувствую жизни. Она проходит мимо меня, а я наблюдатель… Будто между мной и остальным (благополучным) миром невидимая, но очень толстая, железобетонная стена.

И я отчаялась в попытках найти в этой стене выход.

К другим.

Из своей тюрьмы.

Похоже, двери нет.

Отрывок из дневника Алены, 15 лет

Молчаливая пустота

Как вы уже поняли, с Дамой в Черном я знакома не понаслышке. В десятом классе (мне тогда было 15 лет) я совершила первую и последнюю реальную попытку суицида. Полагаю, что этот факт – результат многолетнего пребывания в состоянии подавленной депрессии. Сейчас, вспоминая себя ребенком, я думаю, что первый депрессивный эпизод случился у меня гораздо раньше подросткового возраста – вероятно, еще в детском саду (да, маленькие дети тоже подвержены этому испытанию).

Попрощаться с жизнью я решила, ни разу не попробовав поговорить о своем «Плохо Внутри» с кем-то из окружающих. Мысль о том, что можно попросить о помощи, даже не пришла мне в голову.

На это было три основные причины.

Причина 1

У меня было огромное, хотя и не вполне осознаваемое на тот момент чувство стыда за то, что мне почему-то невыносимо жить.

Я опасалась (и, полагаю, не без оснований, учитывая настроения, царившие в 90-х) услышать, что я просто «с жиру бешусь». Это было бы для меня еще чудовищнее смерти. Потому как подобная мысль (о том, что у меня прекрасная жизнь и я просто делаю из мухи слона) и так методично изгрызала меня изнутри каждую минуту.

Причина 2

Я не видела смысла в том, чтобы рассказывать о себе или раскрывать мир своих внутренних переживаний.

У меня не было позитивного опыта общения с кем-то на тему моих эмоций. Я никогда не делилась сложными чувствами, особенно агрессией. Я не умела выражать свой гнев. Мне даже в голову не приходила простая мысль о том, что злиться, оказывается, можно и что говорить об этом можно и даже нужно!

Злость и обида в моем окружении порицались: «хорошие девочки» ведь не сердятся, правда? Поэтому сложные эмоции долго копились внутри меня. Так незаметно я оказалась переполнена яростью с головы до пят, совершенно не осознавая этого факта. Мне было просто абстрактно плохо. Невыносимо. Настолько невыносимо, что в какой-то момент отказаться от жизни стало легче, чем разрешить себе выразить тяжелые чувства.

Причина 3

Меня переполняло и останавливало мощное чувство вины.

Дело в том, что у моей старшей сестры в то время была куча проблем, в том числе и со здоровьем. В какой-то момент она легла и несколько месяцев почти не вставала с постели. (Кстати, сейчас я убеждена, что она тоже встретилась с депрессией, вот только по-настоящему прожить ее так и не смогла.) Это был мрак для всей нашей семьи из четырех человек.

Я видела, как сильно родители переживают ее историю. Как я могла с учетом происходящего еще чем-то обременить их?! Они и так были растеряны, маялись и страдали. Мне ужасно хотелось быть для них беспроблемным ребенком – и потому я старалась не отравлять их жизнь своими трудностями еще больше.

Очень старалась.

Иногда мне и впрямь удавалось всех обмануть и создать иллюзию своего благополучия. Я много улыбалась, была активной и общительной, хорошо училась. Но в какой-то момент силы улыбаться закончились. Бессмысленность и невыносимость стали сильнее всего остального. Однако вина за то, что я «добавляю проблем», не позволила мне заговорить о происходящем внутри. Лишить себя жизни казалось более осуществимой и понятной задачей.

«Я живу словно в вате. Иногда мне кажется, что эта моя жизнь – дурной сон спящего сиамского кота. Сейчас его ущипнут, он проснется, и тогда моей жизни больше не будет. Она рассыплется, словно порванная нитка жемчуга. Я как будто не существую. Иногда я не чувствую своих рук и ног. Я – воздух».

Отрывок из моего дневника, 17 лет

Обратите внимание, что в этих словах можно увидеть один из признаков депрессии – дереализацию, чувство отчуждения от окружающей действительности.

Сейчас, основываясь на своем опыте и исследованиях, посвященных детским самоубийствам, я могу сказать, что подобные причины вызывали суицидальные мысли не только у меня, но и у большинства подростков, решивших лишить себя жизни.

Первая и последняя попытка

«Этот день настал», – неожиданно даже для себя однажды подумала я и пошла искать способ завершить свою жизнь. Если бы в тот момент кто-то спросил меня: «Что ты прямо сейчас чувствуешь?» – я бы честно ответила:

– Ничего.

Внутри была стерильная пустота.

Закончить это все я задумала не в одночасье. Мне уже давно надоело влачить невзрачное бытие. Пора было прекращать эту бессмыслицу. Острая боль, обида или отчаяние тут были ни при чем… Наверное, ни при чем. Сейчас я знаю, что эти чувства, конечно же, жили внутри меня – просто в тотально замороженном виде. Но в тот день, когда я решила свести счеты с жизнью, не произошло ничего такого, что стало бы поводом. Просто, как мне показалось, пришло время.

И с петлей на шее я неуклюже прыгнула с табуретки.

Но что-то пошло не так: в последний момент я все-таки схватилась за веревку. Попытка повеситься неожиданно вернула чувствительность (хотя и ненадолго): мне вдруг стало жаль своего свежего пятнадцатилетнего тела. Уродовать его петлей я признала бессмысленной жестокостью. Возможно, свою роль сыграло и осознание необратимости этого действа, всколыхнув-таки остатки любви к жизни.

Так или иначе, но вариант смерти через повешение я отмела, однако желание расстаться с жизнью никуда не делось.

«Таблетки!» – этот вариант показался более простым и элегантным.

Внушительная горсть «колес» – лекарства сестры, выписанные психиатрами, – быстро оказалась внутри моего желудка. Я села на диван и стала ждать Конца.

Но тишину пустой квартиры вдруг разорвал звонок: пришла сестра. Умирать при ней в мои планы не входило – я думала, что правильнее будет избавить ее от этого зрелища.

– Тебе купить молока? – заботливо спросила я.

Сестра удивилась, однако кивнула. Я надела куртку для встречи с прохладой заполярного вечера и шагнула за порог…

…а через полминуты плавно стекла на гладкие перила в подъезде. Последнее, что я видела, – испуганное лицо сестры где-то высоко, на потолке с заскорузлой побелкой.

* * *

Когда я открыла глаза, в поле моего расфокусированного зрения оказались шесть размытых силуэтов. Не то чтобы я их посчитала. Скорее это было ощущение, которое почему-то ассоциировалось с числом шесть.

Я еще не очень понимала: это наш обычный мир или тот – загробный?

Силуэты говорили, и я решила послушать, о чем идет речь, чтобы разобраться с путаницей между мирами.

– Интересный случай. Подросток. Попытка самоубийства. Наглоталась таблеток. Откачали не сразу…

Обрывки фраз. Голос один, взрослый, уверенный. Остальные молча внимают.

Оказывается, ко мне привели интернов. Забавно, я отчаянно нуждалась во внимании в повседневной жизни. Мне удалось получить желаемое, но в совершенно неожиданном месте. От людей, о существовании которых не задумывалась, и при обстоятельствах, о которых не мечтала.

С этой мыслью я вновь провалилась в ватное небытие.

* * *

Второй раз я очнулась уже надолго.

Снова больничная койка. Вокруг меня сновали невообразимо странные люди в белых одеждах.

Старик с дикими глазами и всклокоченной бородой.

Тонкая девушка, которая испуганно жалась к стене.

На соседней койке кто-то спал. Из-под одеяла было видно только пепельно-серую макушку и привязанные к основанию кровати руки.

Так вот ты какая – психушка.

– Эй, красотка, пошли в тубз, покурим!

На меня пахнуло чужим дыханием сомнительной свежести. Я обернулась. Передо мной стояла маленькая неряшливая брюнетка. Она улыбалась, демонстрируя печальную нехватку пары передних резцов.

– Что, новенькая, ошалела с непривычки?

Это все было так дико, что хотелось спрятаться даже не под одеяло – под матрас, чтобы не долетали ни слова, ни звуки, ни запахи. Впрочем, вряд ли такое поведение понравилось бы санитарам. Немного подумав, я рассудила, что курить в «тубзе» менее страшно, чем лицезреть пугающую безнадегу палаты.

В туалете было чисто и, разумеется, никаких защелок.

Сигарет у меня не было. У меня вообще не было ничего, кроме старой полинялой сорочки и серого халата.

– Угостишь? – спросила я у брюнетки.

– Конечно. Для новой подруги ничего не жалко, – ответила та и вручила мне целую пачку «Беломора».

Внутри я содрогнулась. Но виду не подала: кажется, подарок мне сделали от души.

– А с чего это ты решила, что новенькая будет дружить именно с тобой? – вдруг раздался еще один женский голос.

Я вздрогнула и обернулась. В туалет протиснулось коротконогое белобрысое создание. Оно протянуло мне маленькую белую ручонку и выдало неожиданно крепкое рукопожатие:

– Привет, дорогая. Со мной будешь, поняла? Осторожней с этой, – кивок в сторону брюнетки, – от нее проблемы одни.

Я окончательно растерялась. По идее, меня уже не должно существовать, а вместо этого жизнь вон такие странные фортели подкидывает… Решай, тут, понимаешь, с кем дружить! Было неожиданно лестно, что за мое внимание вдруг случилась борьба, но немного не по себе от разговора со столь сомнительными особами.

И все же мы разговорились. Оказалось, что брюнетке 25, она алкоголичка со стажем, а белобрысому созданию 16 и она увлекается тяжелыми наркотиками.

Та еще парочка. Однако ж выбор был невелик: у остальных присутствующих в отделении психические нарушения были гораздо более критичными и необратимыми.

В лучшие подруги я так никого из этих двоих и не выбрала, хотя они продолжали за меня бороться (и местами это было мило и забавно). Мы курили в туалете – чаще всего «Беломор», иногда что-то получше. Слушали Цоя. Вели беседы за жизнь.

Но, несмотря на сносное существование, мне было так жутко там находиться, что я опасалась сойти с ума и стать «такой же, как остальные».

Это было бы пострашнее смерти.

* * *

Прошло три дня.

Родители навестили меня один раз. Они были напуганы и не знали, о чем со мной говорить. Мне очень хотелось выбраться из больницы, но мне по-прежнему даже в голову не пришло попросить их о помощи. Привыкнув самостоятельно разбираться со своей жизнью, других вариантов я просто не видела.

Прием лечащего врача в том уединенном заведении почему-то случался раз в неделю. Я не могла его дождаться.

«Еще пару дней пребывания тут – и я свихнусь», – сверлила тревожная мысль. Мне казалось, что безумие окружающих попадает внутрь меня, в мозг, и начинает течь по венам. Стараясь не утонуть в лавине паники, я каким-то немыслимым образом добилась досрочной аудиенции у доктора.

Психиатр оказался молод, внимателен и оптимистично настроен.

– Доктор, я всего лишь суициднула. Мое сознание и рассудок ясны, как у молодого шахматиста. Выпустите меня отсюда, пожалуйста…

– Ага, – с интересом глянул он на меня, – мы тебя отпустим, а ты опять колес наглотаешься.

Похоже, я и правда была ему любопытна. Ну, то есть не я, конечно, а мой случай.

– Я больше не буду так делать, честное слово.

– Почему не будешь? Что изменилось в твоей жизни? И вообще – почему ты решила покончить с собой?

Он был первым и последним, кто об этом спросил. Это было так волнительно, неожиданно и даже странно, что оказалось легче соврать:

– Это все из-за любви. Ну, знаете, как обычно бывает у подростков: рассталась с молодым человеком и…

– …и стало так плохо и невыносимо жить, что ты решила все разом закончить? – Похоже, он уловил мою игру и начал подыгрывать: сделал вид, что поверил.

– Да, именно так, – старательно закивала я.

У меня было чувство, что нам обоим проще ориентироваться на эту понятную и удобную версию. Думаю, при этом он хорошо понимал глубину истинной причины, но видел и то, что окружение клиники для меня опаснее, чем я сама.

– Окей, – сказал он после минутной паузы, – я выпишу тебя из основного отделения. Но домой тебе еще рано, надо побыть под наблюдением. Поэтому завтра переедешь со второго этажа на третий – в отделение неврозов. Там по-другому, не волнуйся.

От радости я была готова кинуться ему на шею. Все оказалось так просто: я попросила – и меня услышали!

В этот миг – миг очарованности встречей с человеком, который впервые меня по-настоящему увидел, говорил со мной как с личностью, проявил интерес – именно в этот момент меня кольнула одна очень важная и одновременно элементарная до невозможности мысль:

«Я хочу стать таким взрослым, который будет понимать подростков и сможет им помогать».

В ту минуту у меня появилась цель.

И будущее.

(Кстати, о будущем: 15 лет спустя я вновь встречу того самого неунывающего доктора в совершенно неожиданной для себя ситуации: он окажется моим первым наставником в обучении на гештальт-терапевта.)

* * *

Вот ведь ирония: поместить человека в суровые условия, потом отменить их – и хандры уже в разы меньше. Хотя сейчас, всматриваясь в тогдашние факты глазами профессионала, я понимаю, что целительным для меня оказалось не только это. Роль душевного антисептика сыграли еще как минимум три фактора:

1. Новые впечатления.

2. Человеческий ресурс: интерес и участие доктора и «соратников» по палате.

3. Присвоенная возможность влиять на свою жизнь.

Подробнее об этом мы поговорим в следующих главах.

Смыслы моей депрессии

Иногда я до слез сожалею о том, что именно такое детство выпало на мою долю. Что мне пришлось пройти через депрессию, суицид, психбольницу и отделение неврозов. Что среди моих близких не было никого, кто помог бы. Что с тех пор и поныне Дама в Черном регулярно – не менее раза в год – раскрывает для меня свои объятия. Хотя нужно отметить: с тех пор, как я начала проходить психотерапию, депрессивные эпизоды стали в разы мягче, короче и осмысленнее. Не то что раньше: прежде это был жуткий и неумолимый провал в пропасть. Теперь же моя депрессия скорее напоминает осенний пейзаж: нечто исполненное своеобразной прелести, сладкой печали и глубокого смысла.

Серьезным утешением в последние годы для меня становится и тот факт, что именно она, эта мрачная гостья, стала катализатором моего взросления. Только оказавшись на дне, увитом апатией и безнадежностью, я начала терпеливо (а местами не очень) искать и находить ответы на вопросы:

Кто я?

Что я чувствую?

Чего хочу?

Для чего живу?

В чем моя сила, брат? ©

А в чем уязвимость?

…и еще тысячу других. По сути, именно депрессия открыла мне дорогу в истинную Зрелость. И по своим клиентам, большим и маленьким, я вижу, как много мудрости приносит человеку честное проживание депрессии.

А сейчас, мой внимательный читатель, я, наконец, предлагаю познакомиться с сумрачной и загадочной Дамой в Черном поближе.

Глава 2. Позвольте представиться: мадам Депрессия

Депрессию в нашем обществе принято ругать, отрицать или изгонять, словно она злой дух. Например, вот так: «Нет, это у меня не депрессия, просто осень наступила».

Или так: «На стрижечку мне пора – после нее все по-другому будет».

Или еще: «Сейчас елочку украшу, и вся моя депрессия пройдет».

Отчасти да. Ухаживать за собой и баловать себя – важно. Но депрессия от этого не проходит. На какое-то время действительно может стать полегче, однако коренных изменений не случится.

Почему?

Вот, к примеру, ситуация: у человека воспаление легких. Он обожает сок. Он его купил, попил, посмаковал. Удовольствие получил, да. Но воспаление легких, как вы догадываетесь, не прошло. Несмотря на то что депрессия не болезнь, механизм здесь такой же. Работать нужно с причинами.

Возможно, вы сейчас удивлены, что в книге про детскую депрессию я привожу примеры, свойственные взрослым. Но уникальность депрессии в том, что механизм ее действия примерно одинаков для людей любого возраста. Разнятся проявления, но суть остается неизменной. А так как помочь ребенку выбраться на солнце – чаще всего задача взрослого, то и понимание нюансов этого состояния я решила объяснить через примеры, понятные взрослым.

Да, депрессия в большинстве случаев – это не патология медицинского характера. Не то, от чего нужно избавиться, исправить, скорректировать или отменить. Она – голос души, которая почему-то сильно болит. И это скорее хорошо, что душа кричит, еще может кричать. Лучшее, что в этой ситуации может сделать для себя человек, – это ее… услышать. И признать: я тут, в этой точке, в депрессии.

Это уже требует мужества. А после нужно разобраться, почему душа болит? В чем она так ощутимо нуждается? И, в конце концов, дать себе то, чего так отчаянно хочется.

Конечно, можно и по-другому: игнорировать, отрицать, подавлять внутренний голос, бесконечно переключаться с него на другую волну. И совершать тем самым предательство по отношению к себе.

Неуслышанная, она – душа – начинает нам мстить.

Мстит по-разному. Часто накопленная душевная боль переходит в тело – и начинаются бесконечные болячки, тяжелые и/или хронические. А может не выдержать психика, и это грозит необратимыми ее нарушениями.

Но что будет, если откликнуться на этот зов? Принять решение и честно прожить депрессию? Стать внимательным к тому, о чем душа хочет поведать?

Тогда случится удивительное путешествие: человек восстановит свою целостность.

Познает себя.

Обретет мощь и силу.

Оценит и полюбит свою уникальность.

Перестанет тянуть лямку.

И начнет наконец жить.

Причины детской депрессии

Причина № 1. Запрет на выражение чувств

Когда в семье не приветствуют проявление чувств, когда живость и экспрессия осуждаются, ребенок начинает прятать свои переживания. Он привыкает их подавлять и замораживать.

Запреты бывают разными. Иногда в семейной системе блокируются отдельные чувства. К примеру, мама пугается, когда сын-подросток психует, хлопая дверями. Растерянные и возмущенные взрослые запрещают ему «истерить», ворчат на него. Но это – единственное, с чем они не готовы мириться. В остальном тут вполне можно быть живым: например, проявлять раздражение по-другому, фыркать, не соглашаться, возмущаться, бояться, радоваться.

Такое ограничение едва ли приведет к разрушительным последствиям. Скорее всего, подросток сможет с этим справиться: закроется в комнате, включит сетевую игру и, бегая с нарисованным автоматом, между делом посетует другу «на занудных предков». Приятель посочувствует: «Держись, дружище, скоро вырастем и свалим от них в питерскую путягу!» – и парню полегчает: он выгрузил свое негодование, доверенный товарищ его понял и принял. Внутренняя целостность восстановлена, и, скорее всего, подросток уже не чувствует себя ущербным.

Но давайте попробуем усугубить ситуацию: в семье царят суровые правила, интернет и компьютерные игры запрещены по причине их сомнительности, а живого общения со сверстниками ребенок не имеет тотально – может, сам не сумел подружиться, а может, родители поспособствовали: «Зачем тебе такие друзья? Не пойми чем занимаются целыми днями!»

Помимо этого, если регулярно приходится слышать что-то вроде:

Радоваться опасно, потом плакать сильно будешь!

Что ты плачешь? Сопливая девчонка, что ли?

Что?.. Страшно?.. Фу, боятся только трусы!

Чего ты психуешь? Нечего мне тут свой характер показывать! —

то ребенок оказывается в западне, где быть собой, чувствовать – нельзя, это порицается. Ему остается лишь накапливать переживания и отрешаться от аспектов своей личности, пряча их на той стороне Луны – в Тени.

Скорее всего, юный бедолага выживет, вырастет и более-менее адаптируется в социуме. Но во взрослой жизни он обязательно столкнется с серьезными трудностями при построении близких отношений. «Замороженный» человек не считается со своими желаниями, взаимодействуя с родителями, детьми или партнером. Он не умеет дифференцировать (понимать и называть) чувства, которые испытывает. Не понимая себя, он не поймет Другого. В реальной жизни его способность к сопереживанию обычно оказывается неразвитой или даже атрофированной.

«Замороженный» человек не вызывает интереса, теплоты. С ним тяжело общаться, его хочется избегать. Такие личности обречены на одиночество. Напряженные, формальные отношения сопровождают их всю жизнь.

Причина № 2. Дефицит присутствия

Вторая традиционная причина детской депрессии – дефицит живого присутствия Другого.

(Важно! Другой, конечно, может быть разным, но в этой книге я хочу рассказать именно о дефиците присутствия Значимого Взрослого.)

Знаю, звучит загадочно. Казалось бы, чего уж проще! Надо просто уделять ребенку достаточно внимания, и дело с концом: сидеть рядом, смотреть, разговаривать и т. д. Однако под живым присутствием, которое иногда еще называют экзистенциальным, я понимаю особый вид вовлеченности.

Давайте на примерах разберем, что это такое.

Залитая июньским солнцем, пахнущая деревом кроватка. Внутри малыш в цветастых ползунках и плюшевой кофточке. Похоже, он сильно голоден: бедняга разрывается от крика, маленькие ручки дрожат, глаза-пуговки блестят от горечи и слез.

К нему подходит мама. Он видит ее, еще активнее начинает сучить ножками, протягивает к ней кукольные ладошки.

Но так случилось, что мама сегодня очень устала. Быть может, она много ночей не спала. Выгорела. Закончилась. Она никак не откликается на плач и распахнутые объятья малыша. Молча стиснув зубы, впихивает ему в рот тугую розовую грудь.

Ребенок перестает плакать, он просто физически не смог бы это продолжить. Но внутри ему муторно и непонятно: что происходит? Что случилось с мамой? Она его больше не любит? Что ждет его впереди? Он тревожится. Заявить об этом словами он, конечно же, не сможет, но, возможно, весь последующий вечер будет донимать утомленного родителя своими необъяснимыми капризами.

Другая история. Тот же плачущий малыш. И мама та же, но отдохнувшая (быть может, у нее сегодня получилось выспаться или она сходила в парикмахерскую, пообщалась с психологом, поболтала с подругами).

Мама внимательно смотрит в глаза сына. Она прижимает малыша к груди, говорит, что любит его, что он, бедняжка, наверное, хочет кушать и сейчас получит вкусного молочка.

Ребенок жадно сосет грудь. Чуть насытившись, он хитро смотрит на маму и опять увлеченно, с упоением принимается за трапезу. Потом он расслабленно отстраняется от груди, безмятежно улыбаясь во сне беззубым ротиком, на котором жирными капельками искрит молоко.

Малыш уже явно способен оценить разницу в мамином настроении.

Итак, в первом примере родитель был эмоционально заморожен. В психологии есть такой термин – диссоциация. Говоря простым языком, взрослый эмоционально отключился и от себя, и от мира.

При этом вовсе не обязательно иметь нейтральное лицо. Находясь в такой отключке, взрослый может улыбаться, изображать сочувствие либо что-то другое, соответствующее ситуации. Но все дети – безошибочные сканеры. Их не проведешь. Несоответствие того, что ребенок видит, тому, что он чувствует, испугает его и вызовет психическое напряжение.

И потому гораздо спокойнее, целостнее и устойчивее оказываются дети тех родителей, которые не скрывают своих истинных чувств, даже если они непростые.

Однако важно, чтобы эта открытость не превратилась в неконтролируемый слив негативных чувств ребенку – это тоже может ранить маленького человека, перегрузить его психику.

Научиться не впадать в крайности – не сливать потоком эмоции, но и не замораживаться на каждом шагу – задача вполне реальная. Сделать это намного проще, если есть поддержка и опыт других людей. Например, психолога и психотерапевта. Наставника. Иногда им становится батюшка в храме или мудрая свекровь (да, и такое бывает). Потому как самостоятельно расти можно, но это долго и тяжело. Возможность вызревать «об Другого» упрощает и ускоряет этот процесс⁴.

Причина № 3. Нарушенная привязанность

Как правило, эта причина особенно ярко проявляется в семьях, где были или есть проблемы, связанные с зависимостью одного из родственников.

Оглушительный стук в дверь. Малыш натягивает одеяло: физиономия Гонщика из «Щенячьего патруля» полностью заслонила его лицо. Лишь бы не вошли, лишь бы не вошли! От ужаса он забывает дышать.

– Пусти меня, ведьма-а-а!

Снова стук. Бесконечно долгий и беспорядочный скрежет в замочной скважине. И вдруг – глухой удар об пол чего-то мягкого и большого. Еще минута – и оханье соседей. Стыдливое бормотание матери. Суетливые звуки: шагов, шума возни и скольжения – плавно, но неумолимо перемещаются в коридор. Он не хочет ничего слышать, но и не может оторваться от этих звуков, оглушенный и захваченный ими.

По нежным щекам маленького человека текут обжигающие слезы отчаяния:

«Я ненавижу его!»

Ребенок, в жизни которого родители присутствуют нерегулярно, считает окружающую действительность шаткой и нестабильной. С большой долей вероятности у него не сформируется здоровая привязанность к значимым взрослым.

Возьмем, к примеру, случай, когда один или оба родителя страдают алкоголизмом. (Кстати, статистика подтверждает, что в большинстве случаев ВДА – взрослые дети алкоголиков – имеют регулярные депрессивные эпизоды.) Тут получается совсем больная история: один родитель увлечен погоней за веществом, а второй находится в постоянном напряжении от действий первого: придет домой или нет? пьяный или трезвый? с деньгами или без? Получается, что ребенок в этой ситуации остается в одиночестве. Даже находясь близко физически, на практике родители оказываются эмоционально недоступны для него, так как затоплены как в прямом, так и в переносном смысле – алкоголем, иными психотропными веществами и/или своими переживаниями. Могут случаться и моменты счастья: родитель вдруг оказался в ресурсном состоянии, взял дитя на прогулку в парк или просто поговорил-услышал-понял-обнял. Но потом без предупреждения опять может пропасть, закрыться, обозлиться. И так – несчетное количество раз.

Если такая нестабильность регулярна, если родителю сильно не хватает зрелости, осознанности и устойчивости, то у взрослеющего в такой турбулентности человека формируется нарушенная привязанность.

Чаще всего в психологической литературе выделяют три типа привязанности⁵:

1. Стабильный тип.

2. Тревожный тип.

3. Избегающий тип.

Человек со стабильным типом привязанности в детстве точно знал, что родитель любит его и обязательно вернется вечером домой. Обычно он более или менее понимал, какие эмоции испытывают его родители, а также мог рассчитывать на понимание и сочувствие. В данном случае родитель – простая и понятная картинка.

Но если такая простота в жизни ребенка отсутствует, с привязанностью тоже начинает происходить причудливая история. Второй и третий тип привязанности формируются вследствие нестабильных и непонятных отношений между ребенком и родителем:

• Если не знаешь, чего ожидать от взрослого.

• Если не знаешь, когда ждать возвращения родителя и не уверен, что родитель в принципе сегодня вернется домой.

• Если не уверен, что рядом со взрослыми безопасно.

Предсказуемость мира для маленького человека архиважна – в противном случае он перманентно ощущает себя в кратере вулкана. Ведь тогда становится очень страшно открывать свое сердце этим нестабильным персонажам, маме и папе. Ребенок вынужденно адаптируется к сложной действительности: защищает себя от очередной порции душевной боли и разочарования, учится избегать близости, эмоционально закрываясь, либо постоянно тревожится.

Конечно, и то и другое – и перманентная тревога, и закрытость от мира – негативно влияют на его контакты не только с близкими, но и с другими людьми. Говоря простым языком, ребенку становится очень сложно доверять другим, расслабляться и быть спокойным и довольным, находясь в отношениях. Быть одному становится проще. Так формируется избегающий тип привязанности.

К тому же такой ребенок тратит немыслимое количество энергии на тревогу, беспокоясь за свои отношения, чтобы не дай бог не потерять Другого. Это уже тревожный тип привязанности: а вдруг сейчас опять все рухнет?

В зависимости от состояния и актуального контекста, проявления избегания и тревожности у одного и того же человека могут чередоваться.

Если нарушение, связанное с привязанностью, становится сильно выраженным, у ребенка появляются ощутимые сложности с близостью, сильный дефицит теплых и наполняющих отношений и как следствие – угнетенное и подавленное состояние. Ведь в отношениях, в качественном, искреннем контакте, рождается энергия! А если человечек в этом смысле регулярно голоден, не доедает любви самых близких людей – он становится вялым и потухшим. Словно фонарик, у которого села батарейка.

Причина № 4. Социальная изоляция

Бывает так, что семья живет очень замкнуто. Не принимают гостей и сами ни к кому не ходят. В таких домах не принято спрашивать «Мама, можно Сережа придет к нам в гости?» и составлять список приглашенных на день рождения. Кажется, словно между семьей и миром стоит глухая железобетонная стена. Снаружи не видно, что на самом деле происходит в таких семьях. Наверняка, если поразбираться, почему там все так устроено, можно отыскать много занимательного, но мы сейчас поговорим о том, каково ребенку расти в такой обстановке.

Ощущая эту невидимую Берлинскую стену между собой и миром, он остро чувствует свою инаковость. И тревогу – ведь не зря же стена существует. Видимо, есть серьезная опасность, раз нужно так сильно отгораживаться. Он не знает, как преодолеть эту преграду. Для него выход в мир – каждый раз подвиг.

Другие дети для такого ребенка настолько далеки и непонятны, что ему кажется, будто они с других планет. И легче остаться одному дома, чем пытаться найти общий язык с инопланетянами. Как следствие – отсутствие навыка завязать диалог, быть в безопасном контакте, строить отношения. Все это, конечно, затрудняет ребенку из семьи, склонной к изоляции, устанавливать стабильные дружеские связи.

И ребенок оказывается один. В своей комнате. В своей жизни. Хроническое одиночество провоцирует и подпитывает депрессию.

Причина № 5. Выученная беспомощность и обесценивание

– Да куда же ты пихаешь эту коробку?! Не видишь, из нее уже карандаши высыпаются, да и места для нее в этом кармане нет!

Она почти срывается крик, в гневе швыряет на пол что-то из просыпанной канцелярщины.

– Ну что за ребенок! Руки из одного места растут, ничего нормально сложить не способен!

Разворошенный школьный рюкзак посреди детской, разворошенная и всклокоченная мать. Тонкая мальчишеская рука с зажатыми в ней карандашами робко зависает над рюкзаком в страхе и нерешительности.

– Иди уже куда-нибудь! Не буди во мне лиха, мне проще самой сделать, чем нервы тут с тобой мотать! Только и можешь глазами хлопать, другого толку от тебя нет. Что опять встал? Поторапливайся, опаздываешь!

Глаза в пол, бледная физиономия первоклассника ничего не выражает. Он застыл. Оброс коркой из стекла и оцепенения.

– О-о-о-о! Я так больше не могу! – От бессилия мать закрывает глаза ладонью.

И потому не видит, а скорее ощущает, как маленькие войлочные тапки медленно шаркают восвояси – вероятно, в направлении кухни и вазочки с утешительными конфетами. Это проще, ведь больше ничего не получается.

– За что мне это наказание! – успевает последней стрелой долететь до уныло сгорбленной спины, прежде чем вялая ладошка опускается на рукоятку кухонной двери.

В этой истории мама шлет сыну сразу два разрушительных послания: