Kitobni o'qish: «Маршрут отхода»
Глава первая. Пять недель погоды
Олени ушли с тропы пять недель назад.
Не все. Самки.
Сколько Лиам здесь жил, они спускались со склона одной дорогой: по мокрой земле над ручьём, потом старой торфяной колеёй к берёзам.
Теперь они шли на двести метров восточнее.
В сентябре он списал это на гон. С середины месяца на Глас-Бейнн ревели самцы, а ниже Ардврека ходил здоровенный олень с одиннадцатью самками и скверным характером. В гон стадо всегда путает маршруты. Неделю ходит иначе, потом возвращается. Одна из немногих вещей в оленях, на которые можно положиться.
Гон кончился. Последний рёв Лиам слышал девятого.
А сегодня утром, когда у стены в тени ещё держался иней и озеро лежало ровное и серое на все четыре мили до дороги, самки снова спустились на двести метров восточнее. И шли вдоль берёз, подняв головы.
Лиам долго смотрел на них из дверей сарая. Кружка в руке остывала.
Потом он вернулся внутрь и доделал ворота.
Ворота были для Кэмеронов из Инчнадамфа: пять перекладин, лиственница, взамен тех, что в августе снёс грузовик. Девять дней заготовка пролежала на козлах — торговец из Дингуолла дважды обещал каретные болты. Во вторник болты наконец пришли.
Диагональная распорка. Проверка линейкой, потом на глаз. Болты. Головки утопить.
Сорок минут, и все сорок он ни о чём не думал.
Однажды Майя спросила, чем он здесь занимается.
Он рассказал.
Она выслушала — так, как умела слушать только она, всем лицом, — и сказала, что, насколько ей удалось установить, он уехал за четыреста миль, чтобы делать ворота людям, у которых ворота уже есть.
Стояла она вот здесь. У этого косяка, с кружкой чая. Почти там, где час назад стоял он.
Говорила совершенно серьёзно.
И одновременно смеялась над ним.
Как это в ней уживалось, он так никому и не смог объяснить.
Лиам разложил инструмент по местам, смёл стружку в угол и вышел.
Дом стоял на уступе футах в трёхстах над озером. Сзади склон, с трёх других сторон всё видно.
Выбрал он его не поэтому.
По крайней мере, так он себе говорил.
Купил потому, что дёшево, а хозяин хотел закрыть сделку за девять дней и не задавал вопросов.
А то, что подъезд от шоссе просматривается на всю милю с четвертью и что с уступа можно уйти пешком двумя путями, не выходя на дорогу, — это он заметил так, как обычный человек замечает цвет чужой машины.
Он пошёл вверх по склону.
Не туда, где ходили олени.
В другую сторону: вдоль ручья, за утёс, где обычно сидели вороны. Вскоре после двух вышел на склон сверху.
Лёг в вереск. Достал старый Zeiss, купленный в Дингуолле за двести сорок фунтов.
И час десять смотрел на собственный дом.
Всё как положено.
Дым из трубы.
Пикап там, где он его оставил.
Дверь сарая приоткрыта фута на два — весной сломалась защёлка, а он так и не починил.
Потом он перевёл оптику на склон под собой и стал прочёсывать его квадрат за квадратом. Так восемнадцать лет назад его учил в хэмпширском лесу валлиец, который выкуривал по девяносто сигарет в день и умер в пятьдесят один.
На третьем проходе нашёл.
В двухстах тридцати метрах восточнее оленьей тропы, на краю торфяного провала, где земля резко обрывалась, старый вереск и подмытый дёрн образовали естественный навес.
Место было очень хорошее.
Ни чужого цвета.
Ни чужого контура.
Ничего не срезано.
Из дома его не существовало.
С озера его не существовало.
А отсюда оно выглядело как тень, которая была на два тона неправильнее соседних и за целый час не сдвинулась вслед за светом.
Он смотрел ещё сорок минут — убедиться, что там никого нет.
Потом спустился.
Тот, кто здесь работал, позаботился об очевидном.
Никакого мусора.
Ни пепла, ни крошек, ни бумажки.
Даже мочился не ближе чем в тридцати метрах. То есть среди бела дня вылезал из укрытия, чтобы отойти.
То есть был уверен, что за ним никто не смотрит.
И был прав.
За ним никто не смотрел.
Но с землёй он обращался небрежнее.
Вереск под навесом был примят — полоса чуть меньше двух метров в длину и около метра в ширину.
И примят давно.
Полежи на вереске один раз, и через три-четыре дня он поднимется.
Этот задеревенел, побледнел и подниматься уже не собирался.
В двух местах локти протёрли торф до тёмного слоя.
А по краю провала шёл гладкий желобок дюйма в четыре шириной: сюда много раз ставили что-то тяжёлое, двигали, ставили снова.
Лиам положил локти точно в чужие ямки, лёг и посмотрел вперёд.
Дом оказался ровно в центре — будто его туда поставили нарочно.
Дверь.
Сарай.
Подъезд.
Карман внизу, где подъезд выходит на шоссе.
И четыре мили самого шоссе: на запад к Лохинверу, на восток к повороту на Инчнадамф.
Отсюда любую машину, въезжающую в долину, было видно заранее.
Раньше, чем её увидит он.
Лиам лежал и понемногу позволял себе понять размер того, что нашёл.
Пять недель.
Может, шесть.
Двенадцатого или тринадцатого сентября, когда он впервые заметил оленей, они уже обходили это место.
Значит, началось раньше.
Пусть будет сорок дней.
Сорок дней кто-то приходил сюда, ложился локтями в мокрую землю в трёхстах метрах от его двери и смотрел, как он носит воду, колет дрова и по четвергам ездит в Лохинвер за почтой и дизелем.
Сорок дней — не для того, чтобы принять решение.
Никто не лежит сорок дней на склоне в Сазерленде в октябре, чтобы узнать, где живёт человек.
Это выясняют за день.
Сорок дней нужны, чтобы увидеть закономерность.
Кому-то понадобилась его неделя.
Лиам встал, тщательно отряхнул торф с куртки — так отряхивается человек, уверенный, что его никто не видит, — и пошёл искать, где они оставляли машину.
Ушло до половины шестого.
В пределах видимости от поста машин не было. В радиусе мили — тоже.
Посадки над Ледбегом — слишком далеко, по ту сторону водораздела: два с половиной часа пешком в одну сторону, и оба конца в темноте.
Карманы на A837 отпадали: машина, простоявшая там три дня, через неделю заинтересует кого-нибудь из местных, а через две — людей из поместья.
Оставалась зелёная грунтовка к загону для овец над Лох-Эйвом. Ею пользовались пастухи. На въезде ворота.
Сначала Лиам этот вариант отбросил.
Потом вернулся к нему.
На воротах висела цепь с вертлюгом — такую все обматывают вокруг столба дважды и никогда не запирают.
Цепь была обмотана дважды.
А за воротами ездили чаще, чем ездят пастухи.
Он прошёл по грунтовке с четверть мили.
За загоном дорога расширялась.
Там, под ясенем, вплотную к откосу, стоял тёмно-синий универсал Skoda Octavia. Наклейка прокатной компании на лобовом стекле. На крыше — берёзовые листья, дня за четыре.
Лиам смотрел на машину с тридцати метров.
Потом подошёл и открыл заднюю дверь.
Не заперто.
Никто не запирает машину там, где запертая машина — единственное, на что стоит обратить внимание.
Он сдвинул переднее сиденье вперёд, устроился за ним и стал ждать.
В десять минут седьмого свет ушёл с вершины Каниспа.
Дальше темнело быстро.
В восемнадцать минут седьмого он услышал человека.
Тот плохо спускался: ботинки стучали по камням, дышал тяжело — как дышит тот, кто несёт больше, чем хотел бы.
Мелькнул фонарь, прошёл по салону и погас.
Лиам опустил лицо и замер.
Открылась задняя дверь.
В багажник легло что-то тяжёлое.
Дважды вжикнула молния.
Дверь закрылась.
Открылась водительская.
Человек сел. Термос — в подстаканник. Телефон — в держатель. Закрыл дверь и шумно выдохнул сквозь зубы.
К этому моменту левая ладонь Лиама уже лежала у него на макушке, а правое предплечье — поперёк горла, локтем вверх.
Лиам не давил.
Человек окаменел.
— Вам захочется дёрнуться, — сказал Лиам. — Не надо. Это не захват. Это демонстрация. Если я потяну, у вас будет секунды четыре, а потом начнётся то, из чего не возвращаются. Кивните, если поняли.
Тот кивнул.
— Руки на руль. Обе. Вот так.
Руки легли на руль.
Мужчина часто дышал носом.
— Как вас зовут?
— Росс.
— Росс как?
— Росс Нейсмит.
— Откуда вы, Росс?
— Из Рединга. Я из Рединга. Слушай, приятель…
— Не надо. Просто отвечайте. И я вам не приятель.
Лиам ослабил предплечье на четверть дюйма.
Этого хватило, чтобы мужчина почувствовал разницу.
— Сколько вы пролежали на этом склоне?
— Я не…
— Знаете. Три дня работы, четыре отдыха. Приехали в понедельник. Сегодня последняя ночь смены, утром собирались в Инвернесс и к двум быть в самолёте. Сколько смен, Росс?
Секунд шесть он молчал.
Лиам не торопил.
— Шесть, — сказал мужчина.
— Шесть.
— Да.
— Первый день первой смены?
— Я не… Господи. Понедельник. Восьмое. Восьмое сентября.
Он сглотнул — кадык упёрся в предплечье.
Лиам посчитал.
Восемнадцать дней на склоне. Тридцать восемь — от первого дня до сегодняшнего.
Цифры он запомнил и отложил.
— Кто вас инструктировал?
— Никто. Приходит номер задания. В приложении. Координаты, график, адрес, куда грузить. В конце смены отправляю материал, через одиннадцать дней приходят деньги. Всё. Правда всё. Я ни разу в жизни ни с кем об этом не разговаривал.
— Кто платит?
— Контора в Рединге. Meridian… нет. Merrow. Merrow Technical Services. Посредники, они не… Там человек девять. В основном страховые. Разводы. Мошенничество. Липовые больничные.
— И это показалось вам страховым делом?
— Мне показались координаты и триста восемьдесят фунтов в сутки.
В голосе проступила трещина — почти достоинство.
— У меня ребёнок.
— Что вы им отправили?
— Журнал передвижений. Машины, время, направление. Дом, машина, номер. Ваши фото издалека. Ещё…
Он замолчал.
— Ещё что?
— Они хотели внутрь сарая. На третьей смене. Два раза настаивали. Я сказал, что туда не попасть, не заходя на участок, и они отстали.
— Вы заходили на участок?
— Нет.
— Росс.
— Нет. Богом клянусь. Один раз дошёл до ворот внизу вашей дороги — посмотреть имя на почтовом ящике. Там было пусто, я развернулся и ушёл. Ближе не подходил. Посмотрите материал. Всё на диске, в сумке. Каждый кадр.
— Посмотрю, — сказал Лиам.
Сумка заняла сорок минут.
Две камеры: хороший Nikon с пятисотмиллиметровым объективом и маленькая, с зумом. Тепловизионный монокуляр. Приличная зрительная труба. Три внешних аккумулятора. Коврик. Ноутбук с зашифрованным разделом — Нейсмит открыл его сам, просить дважды не пришлось.
Всё сходилось с его словами.
Работа была аккуратная.
Четыреста шестьдесят фотографий мужчины лет сорока с небольшим. Колет дрова. Несёт канистру воды от родника в верховьях ручья. Грузит ворота в пикап. Стоит в дверях с кружкой.
И таблица: по четвергам — Лохинвер, в последнюю пятницу месяца — Инчнадамф, в остальные дни за тридцать восемь суток — никуда.
Лиам перечитал таблицу дважды.
Эту жизнь и правда было нетрудно изучить.
В этом и был её смысл.
Он сам собрал свою неделю из самого малого числа движущихся частей и пять лет называл это покоем.
А теперь вся его жизнь лежала на чужом ноутбуке — двенадцать строк, четыре столбца.
И человеку из Рединга на прокатной машине хватило восемнадцати дней на склоне, чтобы собрать её целиком.
Лиам скопировал диск на карту памяти и положил её в нагрудный карман.
— Со мной всё будет в порядке? — спросил Нейсмит.
Лиам посмотрел ему в затылок.
Это было бы просто.
Мысль пришла первой, раньше всех остальных, ровная и ясная, как маршрут на карте.
Это было бы просто.
Не стало бы единственного человека на земле, который может его описать.
Это дало бы ему нужные семьдесят два часа.
А в двухстах метрах выше загона был торфяной провал глубиной восемь футов, где торф не резали с 1974 года.
Он держал эту мысль секунды три.
Она не ощущалась искушением.
Скорее сведением о самом себе, которое всё это время лежало внутри и ждало проверки. Как фонарик в ящике стола.
— Сегодня вы едете в Инвернесс, — сказал Лиам. — Не утром. Сейчас. До Контина не останавливаетесь, разве что заправиться. Машину бросаете в аэропорту и садитесь на первый самолёт куда угодно на юг. Когда приземлитесь — заходите в приложение и пишете: объект исчез к началу смены, дом пуст, машины нет. Загружаете то, что уже есть, и больше ничего. Потом удаляете приложение и выставляете счёт. Не заплатят — забудьте про деньги.
— Они поймут, что я…
— Ничего они не поймут. Вы подрядчик, который потерял стационарный объект и уехал домой. Такое бывает сорок раз в год.
Лиам чуть подался вперёд.
— Росс. Посмотрите на меня в зеркало. Вот так. Скажете им что-нибудь сверх этого — и разговаривать с вами они не придут. Вы понимаете, что я говорю?
Глаза в зеркале были очень широко раскрыты, но взгляд держался.
Росс был умнее, чем Лиам думал.
— Да.
— Тогда всё.
Он забрал оба телефона, ноутбук и зрительную трубу.
Камеры оставил.
Это была сентиментальность, и он это понимал.
Лиам вышел и отступил от двери.
Через секунду завёлся двигатель.
— Можно спросить, кем вы были? — спросил Нейсмит в окно.
— Нет.
Skoda спустилась по грунтовке без фар. У ворот водитель включил свет и повернул на восток.
Лиам долго смотрел, как отблеск фар ползёт вдоль дороги, мимо озера, мимо развалин Ардврека, и гаснет за поворотом на Инчнадамф.
Дорога снова опустела.
Он остался стоять в темноте под ясенем.
За день ветер ушёл на северо-запад.
Теперь он нёс дождь — мелкий, холодный, почти горизонтальный, из тех, что могут идти три дня подряд.
Над загоном облака легли на Глас-Бейнн и спрятали вершину.
С этим человеком он проговорил почти час.
Нужны были, пожалуй, минут сорок.
Лиам подумал об этом.
Ему не понравилось, куда ведёт эта мысль.
И он перестал о ней думать.
Сорок дней.
Кто-то потратил сорок дней и — при трёхстах восьмидесяти в сутки, плюс машина, шесть пар билетов, плюс комиссия посредника — тысяч пятнадцать фунтов, чтобы выяснить, что человек в Ассинте по четвергам покупает дизель.
Вот это не сходилось.
Никто не тратит столько денег и сорок дней, чтобы найти человека.
Его находят за одно утро, не вставая из-за стола.
А если потом нужно, чтобы он перестал существовать, посылают двоих и машину.
Через неделю всё кончено.
Цена — четыре тысячи.
Его не искали.
Знали, где он.
Шесть недель терпеливо и дорого смотрели на человека, которого уже нашли.
И составляли его неделю.
Так делают, когда решение ещё не принято.
Или когда оно принято, но ждут чего-то определённого и хотят точно знать, как добраться до человека в нужный день.
Лиам пошёл вниз по тропе.
До ворот минуты три-четыре. Он шёл быстро, в темноте, по земле, которую знал наизусть. Дождь хлестал поперёк склона, ноутбук под курткой.
И тут во внутреннем кармане зазвонил телефон.
Лиам остановился.
Старый аппарат.
Без контракта.
Без контактов.
С него ни разу никому не звонили.
Он носил его в куртке, потому что на всей его земле сеть ловилась ровно в двух местах, и верх этой тропы был одним из них.
Пять лет он говорил себе, что носит его по привычке.
Что привычка эта — просто профессиональная гигиена.
Что у человека в его положении должна быть линия, о которой никто не знает.
Никто и не знал.
Этот номер он не давал никому.
Да и давать было уже некому.
Телефон прозвонил четыре раза, высвечивая экраном дождь перед лицом.
Потом пятый.
Лиам стоял на склоне в Сазерленде, в темноте, смотрел на незнакомый номер и понимал — с чувством, которое не было ни страхом, ни удивлением и которое все эти сорок дней шло к нему через воду, —
сегодня наблюдение не прекратилось.
Оно закончилось.
Он ответил.
Глава вторая. Одиннадцать фотографий
— Лиам, — сказала она. — Не клади трубку.
Дождь хлестал поперёк склона, переваливал через него и уходил дальше, вниз по долине.
— Я внизу, у начала твоей дороги, — сказала Клэр. — Я здесь с половины пятого. Сейчас включу свет в салоне, чтобы ты увидел: в машине больше никого нет. Потом оставлю машину здесь и пойду пешком. Мне понадобится минут двадцать пять — дорога плохая. Вот и всё. Больше ничего.
Он молчал.
— Скажи что-нибудь, иначе я решу, что связь пропала, и всё равно пойду.
— Откуда у тебя этот номер?
— Ты знаешь, откуда.
Он действительно знал.
Лиам стоял под дождём и быстро прикинул. Вывод получился ясным и неприятным.
Человек, лежавший в торфяной яме, опираясь на локти. Шесть смен. Три дня работы, четыре отдыха. Последняя смена заканчивается сегодня.
Не заканчивается.
Завершается.
Кто-то рассчитал сроки наблюдения так, чтобы оно прекратилось ровно в тот момент, когда другой человек начнёт подниматься по дороге к дому.
Эти два события разминулись лишь потому, что олени стали спускаться со склона не своей обычной тропой.
А Лиам оказался человеком, который это заметил.
— Двадцать пять минут, — сказал он.
Убрал телефон в карман и пошёл вниз.
К тому времени, когда она миновала вторую решётку для скота, он уже был у сарая.
Всю дорогу Лиам наблюдал за ней через Zeiss из темноты дверного проёма.
Она даже не пыталась выглядеть кем-то ещё.
Просто женщина в дождевике, идущая по дороге с фонариком, который светил ей под ноги.
В двенадцати футах от света она остановилась, выключила фонарь и развела руки.
— Ну давай, — сказала она.
Он обыскал её как следует.
Сначала пальто. Потом швы. Потом обувь — и это оказались вовсе не ботинки. Обычные чёрные городские туфли, насквозь промокшие. Брюки до колен потемнели от воды и, судя по всему, уже давно.
Когда ему требовалось, чтобы она повернулась, Клэр поворачивалась без просьбы.
Когда нужно было стоять неподвижно — стояла.
Когда обыск закончился, она опустила руки, посмотрела на него и сказала:
— Ты похудел.
— Сумку.
Она отдала ему сумку.
Мягкая, кожаная, со следами старого ремонта на ремне.
Внутри — телефон, ключ от машины, очки для чтения в футляре, бумажный пакет из аптеки в Уллапуле с четырьмя таблетками ибупрофена и плотный коричневый конверт.
Не запечатанный.
— Всё, — сказала она. — Больше ничего нет. Оружия тоже. И ты захочешь ещё раз проверить поясницу, потому что первый раз сделал это слишком быстро.
Он проверил.
Она была права.
Первый раз он действительно поспешил.
— Заходи.
Клэр вошла и осталась стоять у двери.
Не села.
Не стала осматриваться.
Это было самое профессиональное, что она могла сделать, и одновременно — как понял Лиам — своего рода доброта.
Один стул, на котором лежала куртка. Стол. Печь. В дальнем углу — кровать за незадёрнутой занавеской.
На стенах — ничего.
— Сними пальто. Ты насквозь промокла.
— Под ним тоже насквозь.
Но пальто она сняла, повесила на дверь и осталась в сером свитере.
Волосы прилипли к голове.
На одной штанине полоса торфа — где-то по дороге она упала и не сочла нужным упомянуть об этом.
Теперь ей было почти пятьдесят.
На висках появилась седина, с которой она не пыталась бороться.
Очки для чтения уже были у неё в руке — она достала их из сумки, сама того не заметив.
Лиам положил на стол скопированную карту памяти.
Ничего не сказал.
Отступил и оставил её лежать в свете лампы.
Клэр несколько секунд смотрела на карту.
— Росс Нейсмит.
— Да.
— Он не пострадал?
— Едет в Инвернесс.
— Хорошо.
Она выдохнула.
— Это хорошо. Он — никто. Человек, который фотографирует людей, заявляющих страховой компании, что у них больная спина.
— Он провёл на моём склоне тридцать восемь дней.
— Шестьдесят один, если считать перерывы.
Она сказала это спокойно — ничего не выдавая, но и ничего не скрывая. Она всегда так умела, и Лиам успел забыть, какое это производит впечатление.
— Merrow выставляет счёт через посредника в Слау, посредник — через страховую компанию, а когда всё доходит до меня, остаются четыре строки расходов без каких-либо пояснений. Никто в Merrow не знает твоего имени. И никто в Merrow не знает моего.
— Ты установила за мной наблюдение.
— Я установила за тобой наблюдение.
— На два месяца.
— На два месяца. Да. Можешь спросить зачем. Я отвечу, и ответ тебе не понравится. Поэтому, возможно, тебе лучше сначала сесть. Потому что я сама хотела бы сесть, а пока ты стоишь, я этого делать не буду.
Он вытащил стул, развернул и сел на подлокотник.
Через мгновение Клэр села за стол.
— Две причины, — сказала она. — Во-первых, мне нужно было понять, не наблюдает ли за тобой кто-нибудь ещё. На это ушло пять недель. Ответ — нет. Во всяком случае, по состоянию на понедельник. Во-вторых, мне нужно было понять, что осталось.
— От чего?
— От тебя.
Она положила очки на стол и посмотрела на него.
— Я не собиралась приходить сюда с тем, что лежит в этом конверте, и класть это перед человеком, который уже не способен такое вынести. Если бы из отчётов Нейсмита следовало, что ты пьёшь, или две недели не выходишь из дома, или вообще перестал что-либо делать, я бы развернулась и уехала. Ты бы так и не узнал, что мне было с чем к тебе ехать. И я хочу, чтобы ты понял: такой вариант действительно существовал. Это не была формальность.
— И?
— Ты встаёшь в шесть. Час колешь дрова. Носишь воду четыреста метров вверх по склону вместо того, чтобы поставить насос, потому что насос может сломаться, а тогда придётся вызывать человека, чтобы его чинить. За четырнадцать месяцев ты сделал сорок одни ворота.
Она говорила совершенно без теплоты.
И именно поэтому он понял.
— Ты в отличной форме. Ты построил себе клетку и уже пять лет старательно в ней сидишь. Вот что осталось.
Лиам посмотрел на карту памяти.
— Можно было просто постучать.
— В сентябре я могла постучать, — согласилась Клэр. — И через четыре часа ты был бы где-нибудь на склоне в Кэрнгормсе, а я потом девять месяцев снова тебя искала бы. У меня нет девяти месяцев.
Она не потянулась к конверту.
Просто сидела, положив ладони на стол по обе стороны от него, и ждала.
Лиам понял: она заставляет его спросить.
И делает это не ради эффекта.
Просто то, что находилось внутри, предстояло взять ему самому.
И если он возьмёт, она уже не сможет забрать это обратно.
— Сначала скажи.
— Что сказать?
— Ту фразу, ради которой приехала. Лучше я услышу её стоя.
Клэр слегка кивнула, словно он ответил на вопрос, который давно её мучил.
— Майя жива.
Он услышал.
Услышал форму этих слов.
Их порядок.
Намеренную бесцветность, с которой Клэр их произнесла.
И ничего не произошло.
Как будто ему сообщили какой-то факт о стране, в которой он никогда не бывал.
— Нет, — сказал он.
— Знаю.
— Клэр...
— Знаю, Лиам. Я прекрасно понимаю, что только что сказала. И понимаю, чего тебе это стоит. Второй раз я этого повторять не буду.
Она раскрыла конверт и подвинула его к нему на два дюйма.
— Здесь одиннадцать фотографий. Девять сделаны два года назад. Большинство ты видел — или видел похожие. Они здесь для того, чтобы ты мог сравнить с ними последние две. Если бы я принесла только эти две, ты имел бы полное право выставить меня за дверь. Не торопись. Я никуда не ухожу. Пока будешь смотреть, я ничего говорить не стану.
Он долго не двигался.
Потом взял конверт, перенёс на другой край стола, ближе к лампе, сел на стул как следует и достал фотографии.
Сначала девять.
Он рассматривал их медленно: только так ещё удавалось держать себя в руках.
Он слишком хорошо понимал, что произойдёт, если ослабить хватку.
Фотография для пропуска в Thornbury — на сером фоне, волосы короче, чем он помнил, подбородок слегка поднят: так бывало, когда Майя считала происходящее нелепостью.
Восемь человек в ярких сигнальных жилетах на парковке, позади временный офисный вагончик.
Две фотографии с какого-то рождественского корпоратива — бумажные шапочки, мужчина смеётся над чем-то за пределами кадра.
Майя за кафедрой, лазерная указка в правой руке.
Ещё одна — в коридоре, в профиль, посреди разговора, размытая.
Большинства этих снимков он раньше не видел.
Перед ним была женщина, семь лет прожившая жизнью, о которой он почти ничего не знал, в зданиях, куда он никогда не входил.
Хуже всего оказался снимок в коридоре.
Она разговаривала с кем-то, полностью поглощённая разговором, и на лице было то самое выражение, которое появлялось у неё за кухонным столом, когда она собиралась сообщить собеседнику, что его рассуждения сентиментальны.
Лиам разложил фотографии в ряд.
Потом прошёл по ним ещё раз — теперь уже выискивая то, что можно использовать.
Рост относительно дверных проёмов.
Линия плеч.
Вес.
Волосы.
Положение головы.
— Ты в порядке? — спросила Клэр.
— Не надо.
— Хорошо.
Он достал последние две фотографии.
Сняты длиннофокусным объективом.
Качество не блестящее.
Фотограф находился далеко и чуть выше объекта, снимал при слишком жёстком встречном свете. В тенях появилось зерно, ближний край кадра был нерезким.
На обоих снимках — гравийный двор шириной примерно пятнадцать метров.
Слева — стена из тёсаного известняка с шестью закрытыми ставнями.
Справа — три кипариса в ряд и четвёртый чуть дальше.
Наверху часть парапета.
За ним — не в фокусе — серовато-белая дымка.
Море или небо.
Судя по тому, как на ней лежал свет, всё-таки море.
Женщина идёт через двор справа налево.
Мужчина в трёх футах позади.
Второй — на шаг левее её плеча.
На первом кадре она поймана в движении, отвернувшись от камеры примерно на три четверти.
На втором, сделанном, возможно, через полторы секунды, она начала поворачивать голову к чему-то слева за пределами кадра.
Видна примерно треть лица.
Лиам положил снимки рядом под лампой.
Не прикасался к ним.
— Даты.
— Оба кадра из одной серии. Семнадцать дней назад.
— Откуда дата?
— Файл. И свет, если хочешь проверить как следует. А ты должен.
Клэр слегка откинулась назад.
— Проверяй.
Он проверил как следует.
Тени от кипарисов падали под небольшим углом и далеко тянулись по гравию на восток.
Поздний день.
Угол тени относительно стены показывал, что солнце уже заметно сместилось к югу от западного направления.
Все четыре кипариса были зелёными, но они остались бы такими и в январе, поэтому это ничего не давало.
Зато оба мужчины позади женщины были в рубашках без пиджаков. На ней самой — рубашка с длинными рукавами, тоже без верхней одежды. У мужчины слева солнечные очки сдвинуты на голову.
Не лето.
Не зима.
Место с резким светом и тёплым воздухом в третью неделю октября.
Под это описание подходила большая часть побережья длиной в тысячу восемьсот миль.
Известняк старый, обработанный, уложен ровными рядами.
Ставни жалюзийные, серые.
Краска на всех шести облупилась одинаково.
На парапете — каменный карниз с фигурным выступом, который Лиам в двадцать с небольшим видел десять тысяч раз не на той стороне Адриатики.
— Ты знаешь, где это.
— Я знаю, что это частное поместье. И знаю, что находится оно в стране, которая ничего с этим делать не станет. Названия здания у меня нет, и придумывать его ради тебя я не собираюсь.
— Координаты есть.
— Есть регион. Если бы у меня были координаты, я бы сейчас не сидела в Сазерленде.
Без раздражения.
— Это правда. И это единственная причина, по которой я здесь. Сразу прими это как факт.
Он вернулся к фотографиям.
Искал стык.
Он знал, что именно ищет.
Четыре года своей жизни он рассматривал материалы, которые не снимали, а собирали, и к этим фотографиям отнёсся так же, как к материалам противника.
Зерно по всему кадру одинаковое.
И именно такое, какое должно давать сочетание этого объектива и такого света.
Гравий под выставленной вперёд ногой женщины смещён. Несколько камешков отлетели перед носком.
Её тень лежит на земле.
Правильной длины.
Правильного направления.
С правильной мягкостью по краям.
У теней двух мужчин — то же самое.
А там, где её тень пересекается с тенью ближайшего мужчины, происходит именно то, что происходит с настоящими тенями и почти никогда не получается ни с чем другим.
На втором снимке ближний кипарис сместился.
Ветер.
Тот же ветер треплет выбившиеся волосы у её виска.
Оба движения совпадают.
Второй кадр размыт именно так, как размывается движущийся объект при недостаточно короткой выдержке.
Такое трудно подделать.
И легко заметить, если кто-то попытался.
Лиам стал искать двойника.
Рост относительно мужчины позади совпадал с точностью примерно до дюйма.
Плечи казались слишком узкими.
На секунду.
Потом он взял фотографию из коридора и положил рядом.
Нет.
Не слишком узкие.
Те же самые.
Просто она сбросила фунтов девять или десять, хотя худеть ей и прежде было некуда.
