Kitobni o'qish: «Юрий Шевченко»

Серия «Жизнь замечательных людей»

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск 2089

© Бондаренко А. Ю., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

Вместо предисловия

Нашу книгу можно было бы начать так: «Никогда не разговаривайте с неизвестными», однако до нас это уже сделал Михаил Афанасьевич Булгаков, потому повторяться не станем.

Как мы знаем, первая публикация булгаковского романа «Мастер и Маргарита» – в сокращённом, «отцензурированном», виде – произойдёт лишь четыре года спустя после изложенного здесь эпизода, так что его героиня (эпизода, а не романа!), по счастью, тогда ещё этой книги не читала, а иначе она могла бы последовать совету писателя, надуть губки – и ничего интересного далее бы не произошло. Да и вообще такая фраза гораздо больше подходит для начала философского, авантюрного, фантастического и сатирического произведения, нежели для строгой по своему жанру и изложению событий биографической книги серии «Жизнь замечательных людей».

Но что было, то было, и произошло это – даже известна точная дата! – 5 мая 1962 года, суббота. В тот погожий весенний день в известном московском парке «Сокольники», неподалёку от летней библиотеки и Майского просека (именно так!), сидела на лавочке молодая, красивая, но очень печальная женщина с детской коляской, в которой мирно посапывала совсем ещё маленькая девочка. Точнее, Галина Шевченко ещё только лишь присела на эту самую лавочку, как к ней тут же подошла цыганка с грудным ребёнком на руках, сопровождаемая девочкой-подростком – очевидно, в качестве «группы поддержки», потому как молодую маму они принялись «обрабатывать» вдвоём. Мол, ждут тебя, красавица, большие жизненные перемены, а если хочешь узнать обо всём подробнее, подари всего лишь вот этот значок… Под скромным словом «значок» цыганка имела в виду обручальное кольцо, единственное золотое украшение Галины, на которое она и нацелилась своим зорким взглядом.

Неизвестно, чем бы закончилась такая «обработка» – представители древнего кочевого народа умеют воздействовать на людей и мастерски дурить их, – но вдруг обе цыганки как по команде обернулись, вздрогнули, оборвали свои речи на полуслове и поспешили прочь. «Милиционер появился!» – с облегчением подумала Галина, однако, оглядевшись, никакого стража порядка, как их тогда называли, не увидела. А на соседней лавочке, куда посмотрели перед своим бегством цыганки, сидел очень немолодой мужчина в чёрном пальто и шляпе, из-под которой были видны седые вьющиеся волосы. Хотя Галина и была абсолютно уверена, что никогда раньше этого человека не видела, но незнакомец приветствовал её изящным полупоклоном и с лёгкой, причём какой-то грустной улыбкой совершенно неожиданно заявил: «Не волнуйтесь! Рак не заразен!»

Можно сказать, что слова неизвестного прозвучали для Галины как гром среди ясного неба, потому как именно на этом страшном вопросе были в то время сосредоточены все её мысли. Совсем недавно, 17 апреля, она привезла из роддома в квартиру на улицу Короленко, здесь же неподалёку, в Сокольниках¹, маленькую Катеньку, а буквально через пару дней её мама, Мария Васильевна, полюбовавшись на внучку, уехала в больницу, откуда уже не вернулась… В те времена многие считали онкологические заболевания заразными, и потому, кроме переживаний за маму, Галину постоянно мучил тот самый неотвязный вопрос: «А вдруг…»

И вот сейчас получилось какое-то совершенно фантастическое сплетение событий: только что сбежавшая цыганка предсказала ей перемены в судьбе, после чего незнакомец словно бы прочитал её мысли. Нет, хорошо, что в это время Галина ещё не знала про Воланда, Геллу и прочих – параллель бы напрашивалась самая прямая! В конце концов, от Сокольников до Патриарших прудов часа за полтора дойти можно. Но тут, не вставая со своей скамейки, пожилой человек представился: «Не волнуйтесь! Я – Вольф Мессинг². У меня у самого умирает от рака жена. Я в курсе этой проблемы».

…Очень сложно сказать, что в то время реально знала Галина Васильевна про этого загадочного человека, да и знала ли что-нибудь вообще. Это сейчас, шестьдесят лет спустя, за многоразличием произошедших событий может без всяких сомнений казаться, что тогда одно уже громкое имя незнакомца произвело на неё магическое действие: как же, тот самый Мессинг, великий и таинственный! Но вполне возможно, что ранее, во времена своей юности, она этого имени вообще никогда не слыхала, или просто, как комсомолка, не обращала внимания на разного рода «сказки» и туманные слухи про человека, якобы угадывающего будущее и читающего чужие мысли, а потому всё тогдашнее его предсказание поначалу могло было быть воспринято ею на уровне гадания недавней цыганки. Но кто сейчас точно скажет, как было на самом деле? Нередко так случается, что память наша постепенно смешивает события и времена, изменяя post factum былые оценки некогда произошедшего, и впоследствии самому тебе уже кажется, что ты всегда думал именно так, а не иначе, и всё происходило вот таким образом…

Чтобы не перекликаться издалека, она пересела на скамейку к своему неожиданному собеседнику и слушала его очень внимательно, хотя слова этого самого Мессинга определённо вызвали у Галины двойственное чувство. С одной стороны, незнакомец, несомненно, что-то знал, не мог не знать, про её супруга, Юру Шевченко, но с другой – он говорил про него какие-то странные, совершенно невероятные, даже нелепые с её точки зрения вещи: «Ваша жизнь будет необычной из-за профессии вашего мужа, который сейчас находится в другой стране. У вас будет совсем другая жизнь, сейчас вы себе этого не представляете. Муж будет очень успешным в работе, но архитектурой заниматься не будет, а почти всю жизнь будет заниматься живописью и станет военным… Ваша жизнь будет полна приключений, но большую часть её вы проведёте с мужем врозь».

Юрий действительно был архитектором – вернее, как и Галина, он в то время обучался на предпоследнем курсе МАРХИ, Московского архитектурного института. Профессией этой он буквально «заболел» с детства, иного варианта в жизни для себя просто не видел, а потому сворачивать с избранного пути никоим образом не собирался, тем более – становиться военным. В то время, когда почти все его сверстники, сыновья фронтовиков, мечтали о том, чтобы защищать Родину, а вернее отважно за неё сражаться, он хотел возводить дома. Причём Юрий не только не служил в армии, но даже и на военной кафедре института не занимался, потому как именно тогда он уже почти целый год действительно пребывал за границей – в Германской Демократической Республике, где учился по студенческому обмену. И ведь незнакомец знал про эту заграницу, так же как и про то, что Юрий занимался живописью! Но подумать, чтобы Юра, с его целеустремлённостью и упорством, изменил своей мечте – да никогда, такого просто быть не может! Тут незнакомец явно был не прав.

Всё-таки, увлечённая рассказом собеседника, Галина стала задавать ему вопросы и узнала, что якобы Юрий проживёт 82 года – тогда казалось, что это невероятно долгая жизнь, целая вечность, что крепко спавшая в коляске девочка Катя вырастет не только здоровой, весёлой, очень общительной, но и способной к обучению и что детей в семье Шевченко может быть ещё двое… Было ещё несколько очень тяжёлых пророчеств касательно семьи самого Юрия, а также Мессинг предупредил Галину о том, что сейчас она не совсем здорова, хотя сама пока ещё этого не чувствует. Но волноваться не стоит: всё обойдется благополучно…

Можно понять, что домой с прогулки Галина возвратилась в состоянии смятения или смущения, которое, впрочем, довольно скоро прошло за многими иными заботами, так что разговор в парке «Сокольники» стал постепенно забываться и вскоре бы вообще стёрся из памяти, как стираются из неё многие ненужные для нас эпизоды, если бы пророчества Мессинга не стали неукоснительно сбываться…

А вот интересно, насколько, до какой степени, сумел знаменитый провидец «проникнуть» в будущую биографию Юрия Анатольевича Шевченко, ровно три четверти жизни которого пройдут под грифом «совершенно секретно» – из-за той самой его «необычной профессии», которую именно такими словами предсказал Мессинг? И догадывался ли сам Вольф Григорьевич о том, что это будет за профессия?

И ещё несколько слов от автора

Судьба свела меня с Юрием Анатольевичем Шевченко всего лишь один раз – на четыре часа. Можно жалеть, что общения было так мало, но скажу, что счастлив, что таковое вообще произошло.

Мы сидели в моём служебном кабинете в редакции газеты «Красная звезда», пили кофе, а на последнем часе разговора – и коньяк, и беседовали. Точнее, я только слушал, порой – буквально с замиранием сердца, и изредка о чём-то спрашивал, уточнял.

Потом, где-то через месяц, а то и раньше, я позвонил Юрию Анатольевичу, но его телефон был выключен. Он перезвонил неделю спустя: «Я был в реанимации, теперь всё нормально! Скоро выпишут – встретимся!»

Не выписали. Не встретились.

Впоследствии Галина Васильевна говорила, что он часто меня вспоминал – и была очень рада, что именно я взялся за эту книгу.

Признаю без всякого писательского кокетства: писать её было трудно, потому как почти весь материал об оперативной работе Юрия Анатольевича сокрыт под грифом «совершенно секретно». Однако что-то, теми или иными путями, узнать удалось. Узнать из его рассказа, что в общем-то составил основу моего повествования, из слов его сослуживцев, которые если что-то знали и могли рассказать, то, значит, об этом писать уже можно, потому как даже ближайшим своим друзьям разведчики не говорят ничего из того, что следует сохранять в тайне. Повторю, что даже им – самым надёжным друзьям, проверенным-перепроверенным сотрудникам, которым, разумеется, тоже есть чего рассказать в ответ. Но и они также молчат, сохраняя при себе свои тайны: это относится к требованиям профессиональной этики. Что ж, как известно, «многие знания порождают многие скорби», особенно когда вдруг знаешь то, чего тебе знать совершенно не следует.

Зато о нём, как о личности, как об интересном и незаурядном человеке, коллеги Юрия Анатольевича рассказывали с большой охотой, припоминая различные жизненные эпизоды, какие-то, казалось бы, на первый взгляд, незначительные моменты, говорили о его привычках, манере поведения, его увлечениях… Если учесть, что разведчики – народ очень наблюдательный, то можно понять, что необходимой информации получено было много. Но, скажем так, сопровождающей.

Искренне хочется поблагодарить руководителей соответствующего ведомства (назовём это так), которые передали нам рассекреченные «Обезличенные выписки из оперативного дела Шевченко Ю. А. (он же “А…” и “Д…”)» – так в этом документе официально обозначены его оперативные псевдонимы – и кое-что, совсем чуть-чуть, рассказывается о его боевых делах и достигнутых успехах. Весьма ценными представляются приведённые здесь психологические характеристики нашего героя. Кстати, больше никаких рассекреченных документов относительно работы Юрия Анатольевича нет. По крайней мере – пока что.

Очень много интересного и неожиданного о жизни своего отца, о том, какой это был незаурядный, удивительный и безмерно обаятельный человек, рассказали мне дочери Шевченко – Екатерина и Марианна. Очень помогла и его супруга Галина Васильевна, также являющаяся ветераном Службы внешней разведки. В итоге от них получен воистину уникальный материал о повседневной жизни разведчика, периодически приезжавшего в свою страну, – о том, как он жил (но не работал, это тема закрытая!) между своими очередными командировками.

Серьёзным подспорьем для нас стали книги руководителей и сотрудников советской внешней разведки, позволяющие не только глубже раскрыть тему, рассмотрев её с различных сторон, но и в чём-то прояснить что-то недосказанное, проведя какие-то параллели, или, на основании прочитанного, сделать соответствующие выводы о характере работы и выполняемых Юрием Анатольевичем задач.

Обращались мы, конечно, и к публикациям других авторов – газетным и телевизионным интервью нашего героя, – добросовестно ссылаясь на их публикации. Это вполне объяснимо: кому-то посчастливилось общаться с ним дольше, чем нам, кто-то задавал несколько иные вопросы. Впрочем, и сам Шевченко не всё, не всегда и не всем рассказывал одинаково…

Вот так, буквально по крупицам, и собирался материал для этой книги – книги серии «Жизнь замечательных людей» про самого, пожалуй, близкого к нам по времени своей работы «открытого» разведчика. Его активная разведывательная деятельность за рубежом завершилась в 2001 году – и «ближе» к нам в серии «ЖЗЛ» пока что никого нет: подавляющее большинство книг о разведчиках посвящено событиям 1930-х годов, времени Великой Отечественной войны, уже гораздо меньше – 1960-м годам. Поэтому не стоит предъявлять претензии к автору, что рассказано мало: рассказано практически всё, о чём можно было сказать…

Не будем забывать также, что этот легендарный разведчик был человеком весёлым, остроумным, лёгким и приятным в общении, к тому же – склонным к «подколам», «приколам» и розыгрышам. Поэтому очень хочется, чтобы и книга получилась в меру весёлой, чтобы читатель, хотя бы изредка, мог улыбнуться над её страницами. Да, разведка – тема серьёзная, но недаром же один замечательный человек, очень давно мне знакомый, Вадим Аркадьевич Козловский³, как-то преспокойно заявил на собрании своей партийной организации: «Мы работали весело!», чем поверг руководство в шок, но от своих слов отказываться не стал… (Хотя Вадим Аркадьевич не имеет к нашему рассказу никакого отношения, но пока живёт память о человеке – пусть даже просто звучит его имя – живёт и он. Потому я его и вспомнил.) Впрочем, как рассказывают ветераны, и сам Юрий Анатольевич утверждал, что он работал с улыбкой.

Как и в других своих книгах на те же темы, автор предпочитает обезличенное местоимение «мы» более экспрессивному местоимению «я». Имея определённый читательский и редакторский опыт, он прекрасно понимает, как может раздражать читателя постоянно повторяемое: «я знаю», «мне говорили», «я уверен» и всё такое прочее. В общем, получающееся в итоге гордое утверждение: «какой я умный, посвящённый, многознающий», а оттого и таинственно-многозначительный. Но недаром же говорят: «Будь проще – и к тебе потянется народ!»

В общем, начинаем наше повествование.

Глава 1
«Я стану архитектором!»

Юрий Анатольевич Шевченко родился в Москве 28 июня 1939 года, в то самое время, когда мир стоял у самого порога Второй мировой войны. Хотя, наверное, гораздо точнее будет сказать, что разного рода «заинтересованные силы» пытались тогда перепрыгнуть через этот порог, активно действуя на различных направлениях. Вот они, грозные события 1939-го, предшествовавшие началу очередной мировой войны, локальные очаги разгорающегося пожара:

– 26 января войска испанских франкистов взяли столицу Каталонии – Барселону;

– в феврале японские войска оккупировали Хайнань – большой остров на юге Китая;

– 14 марта войска Венгрии заняли Западную Украину, принадлежавшую тогда Польше;

– 15 марта Чехия полностью оккупирована немецкой армией и превращена в имперский протекторат;

– 22 марта Германия захватила литовскую Клайпеду (немецкое название Мемель) – крупнейший в Прибалтийских государствах порт;

– 28 марта войска генерала Франко вступили в Мадрид;

– 3 апреля Гитлер утвердил план «Вайс» – нападение на Польшу, которое было бы «возможно в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года»;

– 11 мая японские войска начал наступление на Монголию.

Кипела Европа, бурлила Азия. Не нужно верить сказкам, что в этих условиях руководство Советского Союза, убаюканное лживыми заверениями Гитлера, сохраняло поразительное спокойствие. Конечно же нет. 18 марта оно предложило немедленно созвать конференцию Великобритании, Франции, СССР, Турции, Польши и Румынии – то есть тех государств, которые были наиболее заинтересованы в предотвращении агрессии. Конференцию не созвали. Тогда 17 апреля СССР предложил Великобритании и Франции заключить трёхсторонний договор о взаимопомощи в случае агрессии. Не заключили.

Сэр Уинстон Черчилль⁴, в ту пору просто член Британского парламента, выступая 19 мая в Палате общин, заявил:

Я никак не могу понять – каковы возражения против заключения соглашения с Россией… Предложения, выдвинутые русским правительством, несомненно, имеют в виду тройственный союз между Англией, Францией и Россией. Такой союз мог бы распространить свои преимущества на другие страны, если они их пожелают и когда они выразят такое желание. Единственная цель союза – оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Я не вижу, что в этом предосудительного. Что плохого в этом простом предложении? Говорят: «Можно ли доверять русскому Советскому правительству?» Думаю, что в Москве говорят: «Можем ли мы доверять Чемберлену⁵?» Мы можем сказать, я надеюсь, что на оба эти вопроса следует ответить утвердительно. Я искренне надеюсь на это¹.

Взаимопонимания не было, а потому повторное советское предложение на ту же тему прозвучало 2 июня – и опять безрезультатно. А 1 сентября всё того же 1939 года нападением гитлеровской Германии на Польшу начнётся Вторая мировая война.

…Уже потом, много лет спустя, Юрий Шевченко на своём личном опыте убедится в том, что взаимопонимание и, главное, подлинное доверие между государствами обеспечивает разведка. Доступ к тщательно скрываемым тайнам другого государства позволяет иметь представление о его реальной, а не только декларируемой политике. Что ж, на Руси издавна говорилось: «Доверяй, но проверяй».

Между тем тогда, в 1939-м, тщетно пытаясь расшевелить потенциальных союзников, советское руководство прекрасно помнило завет основателя рабоче-крестьянского государства: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Поэтому страна активно готовилась к грядущей войне. Так, 16 июня Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о создании в течение 1939–1940 годов нового скоростного самолёта-истребителя, вскоре получившего наименование Як–1; 29 июля правительство приняло решение о создании авиационного Опытно-конструкторского бюро под руководством Павла Осиповича Сухого.

Анатолий Александрович Шевченко, авиационный инженер и штурман по первому своему образованию, работал тогда в КБ Сергея Владимировича Ильюшина, выпускавшем те самые самолёты ДБ–3, дальние бомбардировщики, которые уже летом 1941 года будут бомбить Берлин, а также, в числе прочих крылатых машин, – легендарный штурмовик Ил–2, именуемый нашими бойцами «летающим танком», а гитлеровцами – «чёрной смертью».

Кстати, авиационным инженером был и Василий Иванович Чернобровкин – отец (на то время – будущий!) Галины (будущей – опять-таки!), супруги Юрия Шевченко. Однако Анатолий Александрович и Василий Иванович работали на разных предприятиях, и если и были знакомы, то только шапочно…

Мария Фёдоровна (девичья фамилия – Новикова), Юрина мама, была по образованию ихтиологом, трудилась в Наркомате рыбной промышленности. Поэтому, очевидно, когда началась Великая Отечественная война, она была эвакуирована в Астрахань, крупный промышленный центр, город, расположенный в верхней части дельты реки Волги. Астраханская рыба славилась по всей России, вот только сама Астрахань местом для эвакуации была не самым удачным. Летом 1942 года, когда разгоралось Сталинградское сражение, враг подходил к городу на полтораста километров, а то и ближе – сплошной линии фронта в калмыцких степях не существовало, самолёты гитлеровских люфтваффе бомбили суда на Волге – несколько бомб упало и на город… В общем, понятно, что Марии Фёдоровне с двумя маленькими детьми – в 1941-м родился Сашенька – приходилось очень тяжело.

Анатолий Александрович же всю войну провёл в Москве, занимаясь военной приёмкой самолётов, построенных на авиационных заводах для фронта. Семья, что называется, воссоединилась только в 1943-м, когда Мария Фёдоровна с мальчиками возвратилась в Москву. Нет смысла говорить о том, что из этого периода своей жизни Юрий Анатольевич совсем ничего не помнил – по малолетству.

Перечислять какие-то последующие, уже сохранившиеся его детские воспоминания сложно, да и не имеет никакого смысла. Достаточно всего одного случая, определившего, как оказалось, дальнейшую судьбу Юрия.

В сентябре 1946 года семилетний Юра должен был пойти в школу, а перед тем, летом, Мария Фёдоровна повезла обоих своих сыновей к бабушке на Кубань, в станицу Платнировскую… Подобное дальнее путешествие в уже сознательном детском возрасте оставило тогда массу впечатлений, которые, разумеется, растерялись, позабылись с годами. Все – кроме двух моментов… Или как ещё можно назвать два не только совершенно разных, но и абсолютно разновеликих, скажем так, эпизода?

Ехали долго, кружным путём, потому что железнодорожная сеть на европейской территории России была разрушена основательно. Таким образом, путь проходил через Сталинградскую область и сам Сталинград – по тем самым местам, где чуть более трёх лет тому назад, с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года, происходила грандиозная битва… Жуткие, безобразные следы её были видны повсюду: выжженная чёрная степь (по цвету казалось, что она залита сырой нефтью), изрытая окопами, избитая воронками от разрывов артиллерийских снарядов и авиационных бомб… Из окна вагона было прекрасно видно, что вся земля вокруг была буквально покрыта ржавеющим металлом: в огромном количестве касками, красноармейскими и немецкими – целёхонькими, пробитыми, сплющенными под гусеницами танков; снарядными гильзами и россыпью гильз от стрелкового оружия самых разных калибров, коробками от пулемётных лент для «Максима», дисков для ручного пулемёта Дегтярёва и автоматов Шпагина, контейнерами от немецких противогазов и миномётных мин, какими-то листами железа, а также, нередко, человеческими костями…

Конечно, постепенно здесь наводился порядок: прежде всего сразу же, разумеется, прошли похоронные команды, собравшие тела павших, и было, разумеется, собрано стрелковое оружие. Подбитая, сгоревшая техника, как гитлеровская, так и наша: танки, самоходки, артиллерийские орудия, миномёты, автомашины и тягачи, остатки самолётов – свозились вместе и складывались в огромные пирамиды, подобные терриконам, отвалам пустых пород, выбираемых из шахт. Но совсем не эти горы разбитой техники поразили воображение мальчика, а руины некогда прекрасного города Сталинграда. До войны это был не просто крупный промышленный центр с полумиллионным населением. Так как это был город, носивший имя товарища Сталина, напрямую связанный с ним в годы Гражданской войны (кто же ещё руководил обороной Царицына?), то советскому руководству хотелось, чтобы он этому имени соответствовал. По грандиозным планам, которые в Советском Союзе в общем-то выполнялись, из Сталинграда думалось сделать «город будущего». Было решено, говоря словами великого пролетарского поэта, сказанными, правда, по несколько иному географическому поводу, что «здесь будет город-сад». И ведь действительно, в те далёкие уже времена, не ведая грядущих принципов «точечной застройки», города-сады у нас в стране возводили. Впрочем, немало создавалось и разного рода унылых безликих «поселений» при «градообразующих предприятиях», в интересах этих самых предприятий – точнее, в целях интенсификации развития экономики…

Нам теперь известно, что в результате варварских бомбардировок, обстрелов и боёв в Сталинграде было уничтожено 41 685 домов, из всего довоенного жилого фонда уцелело менее 10% зданий, так что людям, в большинстве своём, пришлось жить в руинах, в каких-то времянках, в землянках и блиндажах. Восстановительные работы в городе были начаты буквально сразу по окончании боёв, однако – нет смысла объяснять почему – в первую очередь вновь отстраивались промышленные предприятия, дававшие продукцию для фронта.

На руинах Сталинградского вокзала поезд остановился вечером. Вряд ли тогда ребята выходили из вагона, как это делается на больших остановках, чтобы хотя бы походить по перрону или даже выглянуть на привокзальную площадь с целью размяться и подышать свежим воздухом: не те совсем были условия, так что город, вернее его руины, Юра видел только из окна. Обгорелые «коробки» домов, стены, иссечённые снарядами, осколками и пулями, чёрные печные трубы на месте сгоревших «деревяшек», мёртвые стволы деревьев… Картина была жуткая – впору отвернуться, забиться куда-нибудь в уголок своего плацкартного отсека и ничего этого не видеть, но мальчик жадно смотрел в окно, тогда как в душе его происходило нечто, ему самому непонятное, словно откуда-то свыше пришло к нему то, что именуется откровением. Он вдруг подумал о том, как же могут люди – самые обыкновенные, такие как он, – жить в этом уничтоженном врагом городе, на этих развалинах, посреди руин. Когда же у них снова будут настоящие дома, когда ребятишки будут играть в зелёных дворах, а взрослые люди ходить по широким, залитым солнцем улицам?

«Мама! – заявил он. – Когда я вырасту совсем большим, выучусь, я выстрою на этом месте прекрасный город, который будет самым красивым городом на всём белом свете!» Наверное, мама погладила его по головке и улыбнулась фантазии своего старшего сына. Как много самых разных желаний возникает в детстве, какие только планы в ту пору ни строятся! Мария Фёдоровна никак не могла подумать, что именно в этот момент определилась Юрина судьба. Конечно же, это не было просто внезапным озарением на пустом месте, и сам Юрий Анатольевич потом объяснял так: «Эта мечта возникла не сама по себе. Про некоторых говорят, что они “рождаются в рубашке”, а я, наверное, родился с карандашом в руке. Сколько я себя помню, я всё время рисовал, рисовал, рисовал…»

И, как мы говорили, второй эпизод, врезавшийся в память, совсем иного плана. Совершенно потрясающее впечатление произвело на него огородное пугало, стоявшее посреди двора у дома в какой-то маленькой деревушке. Поезд шёл достаточно медленно, так что даже в сгущающихся сумерках Юра всё успел рассмотреть: две палки, перевязанные крест-накрест, как у всякого обыкновенного чучела, лохмотья рубашки (в ту пору в деревнях, да и не только, любую одежонку занашивали до дыр, пока не развалится), а вертикальный шест увенчивал оскаленный человеческий череп.

…В интервью, записанном журналистами телеканала «Россия–1» (впрочем, это интервью скорее даже можно назвать его рассказом или монологом, потому как вопросов там задавался минимум), Шевченко вспоминал: «Вы представляете, какая это жуткая была ситуация?! Я смотрю и думаю: “Наверняка в этом доме живет баба Яга!” – такая вот страшная сказка представилась! А вокруг – чёрная, вся выжженная степь…»

Картина этого полнейшего пренебрежения к человеческому естеству – скорее даже, абсолютного равнодушия – настолько запала в его сознание, что впоследствии, когда имя Юрия Анатольевича было рассекречено и его приглашали выступать в различных аудиториях, он нередко вспоминал эту поразившую его в детстве картину… Ещё он говорил коллегам, что не раз, на протяжении долгого времени, пытался по памяти зарисовать этот эпизод – да всё как-то не получалось, почему-то не выходило. Потом, под настроение, он рвал эти рисунки и выбрасывал. Что удивительно, некоторые из них сами исчезали каким-то таинственным образом. В конце концов Шевченко просто заставил себя больше этого не делать – зачем бередить душу?

Обращаясь к современной западной терминологии, Юрия Анатольевича, вне всякого сомнения, можно назвать «супершпионом» (естественно, для нас он – разведчик высочайшего класса), но вот в душе у него жила такая боль, врезалась в неё подобная картина, и не давала ему покоя… А можно ли представить западного супершпиона, которого волновало бы нечто подобное? Про классического агента 007, Джеймса Бонда, мы не говорим: он является литературным персонажем, ему можно приписать чего угодно, а вот из числа реальных разведчиков, которых, понятно, не так много мы и знаем, – кто? Явно ведь, что не Аллен Даллес⁶ и, к примеру, не Эли Коэн⁷, наречённый «израильским Джеймсом Бондом». Пожалуй, по роду своей профессии полковнику Шевченко пришлось пройти не меньше разного рода испытаний, нежели им, и не единожды он, как в той песне, оказывался «в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга», но не очерствел душой…

Хотя вполне возможно, что здесь сыграла свою роль вторая, скажем так, ипостась Юрия Шевченко – не разведчика, а художника, и ему не давали покоя обнажённые нервы творческого человека.

Вскоре по возвращении сына в Москву папа подарил Юре коробку цветных карандашей и целых два альбома для рисования. Современному ребёнку не понять, что это был драгоценный, воистину королевский подарок! Ведь в той послевоенной, разрушенной стране найти такую роскошь было просто немыслимо. Можно понять, что Анатолий Александрович очень любил сына, если безошибочно определил, что именно это ему и нужно, и смог достать. (Что ж делать, тогда гораздо чаще говорили не «купил», но «достал», зато и вещи ценились по-настоящему, и, главное, у детей были любимые игрушки, а не просто куча всего, особых эмоций не вызывающая.) С тех пор Юрий, что называется, не выпускал карандаша из рук – до самых своих последних дней.

Дни шли своей чередой, и не было в его жизни ничего необыкновенного или просто особенного. 1 сентября 1946 года Юрий Шевченко отправился «первый раз в первый класс» – в 378-ю мужскую среднюю школу всё в тех же Сокольниках, на улице Стромынке. Здания этой школы, выстроенной в 1930-х годах, давно уже нет, а если бы оно сохранилось, то на нём, вне всякого сомнения, была бы установлена мемориальная доска, что здесь когда-то учился замечательный артист Валентин Иосифович Гафт. Он был на четыре года старше Юрия, так что знакомы они не были. Хотя явно Шевченко смотрел спектакли школьной художественной самодеятельности, где будущему народному артисту РСФСР поручались исключительно женские роли – потому, наверное, что для этого действительно был нужен талант, а без него получался бы просто парень в юбке. Школа-то была мужская, потому и приходилось обходиться без «актрис», как в знаменитом японском театре кабуки.

Как известно, «школьные годы чудесные», но также хорошо известно, что рассказывать о них особенно-то и нечего: в общем, всё у всех примерно одинаково. Пожалуй, самым ярким эпизодом из периода начальной школы у Юры стало прощание с первой учительницей (Голубева была её фамилия), которая напоследок спросила у ребят, кто кем хочет стать. Ответы не отличались разнообразием: моряком, танкистом, лётчиком, сапёром… «Юрочка, а кем ты-то хочешь стать?» – спросила учительница, когда дошла до него очередь. Шевченко уверенно отвечал, что не только хочет, но и обязательно станет архитектором. В классе воцарилась недоуменная тишина. Примерно половина ребят вообще не знала, что это такое, а для всех прочих профессия представлялась какой-то слишком мирной, совсем не романтичной и в общем-то даже и не мужской какой-то. Юра же твёрдо заявил, что он будет строить красивые дома и прекрасные дворцы, которые будут радовать советских людей. Что ж, сознательный и твёрдый выбор вызывает уважение окружающих. Одноклассники его поняли.

А дальше – почти всё, как у всех других ребят. Главным занятием после школы здесь был футбол, потому как парк «Сокольники» казался для этого идеальным местом: это вам не узкие Арбатские переулки и дворы в центре Москвы. Но притом Юра ещё и, можно так говорить, занимался живописью: рисовал портреты, натюрморты, композиции, так что к 7-му классу у него уже накопилась изрядная подборка. Счастье великое, что папа Толя действительно интересовался делами своего сына, а не так, как часто случается: подарили тебе карандаши и альбом (сегодня, допустим, компьютер), вот и занимайся, а мне не мешай. Случается, что хороший подарок нередко дарится лишь для того, чтобы отвязаться от ребёнка.

Но нет, Анатолий Александрович по-настоящему занимался воспитанием своего старшего сына. К слову, прекрасный шахматист, он и Юру пристрастил к этой игре, что немало помогло ему в жизни, о чём мы обязательно расскажем в дальнейшем. Серьёзно относился отец и к Юриному творчеству, а потому не просто поощрял его страсть к рисованию, но как-то раз собрал в папку рисунки сына и, ничего ему не сказав, отнёс их на консультацию в детскую художественную школу под гордым номером 1, что находилась в самом центре столицы, на Кропоткинской улице, ранее (да и теперь) именовавшейся Пречистенкой. Преподавательский коллектив в школе был очень сильный: все педагоги являлись членами МССХ – Московского союза советских художников, который в 1959 году вошёл в состав Союза художников РСФСР и был переименован в МОСХ (Московское отделение этого Союза). Не будем уточнять, что нынешние творческие союзы сложно сравнивать с тогдашними по уровню мастерства их членов.

«Мэтры» ознакомились с творчеством своего юного коллеги – и он был зачислен в Школу единогласно. В интервью для «России–1» Юрий Анатольевич рассказывал:

Это замечательная была школа – не просто студия, там были нормальные занятия, как в каждой школе. У нас были какие дисциплины? Рисунок у нас преподавал Иванов – великолепный художник! Завуч школы был Владимир Акимович Рожков, не столь хороший художник, как выдающийся педагог. Он умел заразить творческих духом мальчишек и девчонок, которые там учились. Это была живопись: он занимался живописным преподаванием. Потом была дисциплина композиция, когда мы фантазировали, строили какие-то сюжеты, какие-то работы на определённую тему, создавали композицию, рисовали. Скульптура была, и основы истории изобразительного искусства… То есть серьезные дисциплины. Три раза в неделю мы занимались по 4 урока. Представляете себе, это было очень сложно: надо было себя приучить к самодисциплине, чтобы суметь одновременно учиться в общеобразовательной школе и в художественной школе. Если я в первую смену учился, то я прибегал из школы, там 5–6 уроков было, быстренько-быстренько что-то покушал, хватал свой портфель с красками и с карандашами и бежал в художественную школу. Возвращался где-то в 8–9 часов вечера, а когда уроки делать?

Вспоминает Галина Васильевна Шевченко:

К счастью, у Юры была замечательная способность запоминать всё «на лету», со слуха. Нередко письменные домашние задания ему приходилось выполнять в школе на переменках между уроками… Юра учился с большим увлечением и очень успешно.

Это подтверждается результатами его учёбы: с первого класса – по всем предметам было «отлично». Не потому, чтобы он стремился непременно быть круглым отличником – нет, Юре просто было интересно учиться, получать новую информацию, накапливать знания. К тому же он не просиживал вечера над учебниками, подобно многим иным отличникам. Просто всё приходило как бы само собой, так получалось.

В одном из своих интервью Юрий Анатольевич объяснял: «Я привык всё запоминать, что учителя говорили. Вот отсюда ещё у меня такая память, которая в разведке пригодилась». Так и хочется сказать: «Да, были люди в наше время!» – и порекомендовать современным школьникам во всём брать пример со старших поколений. Но не будем! Вот ведь не совсем случайно, конечно, в газете «Московский комсомолец», в номере за 25 мая 2006 года мы увидели корреспонденцию Марии Челищевой, озаглавленную «Прощай, мелок!» и посвящённую определённой в ту пору под снос той самой средней школе № 378. В школе тогда как раз прозвучал в самом полном смысле последний звонок. И надо же! В этот текст вошли слова Юрия Леонидовича Коднира, окончившего школу в том же 1956 году, что и Юрий Анатольевич Шевченко. Так получилось, что потом школы они окончили разные, но в 378-й учились вместе: если не в одном классе, то хотя бы в одной параллели. На удивление, картина школьной жизни вырисовывается совсем не благостная:

«Здесь одновременно обучалось больше тысячи оголтелых сорванцов со всей округи. На некоторых параллелях доходило до восьми классов. Конечно, для учителей работа в мужской школе была сущим адом», – вспоминал 67-летний [на период публикации] Юрий Коднир. Натереть классную доску воском, стол учителя – чесноком, подпилить ножки стула, а в лампочку в классе подложить мокрую бумажку (когда она высохнет, свет погаснет и контрольной не будет) – учитесь, нынешние детки!²

Хотелось бы выяснить, какая роль в этих проделках принадлежала Юре Шевченко, но, думается, что уже тогда это была тайна, покрытая мраком. Какой умный школьник признается в подобных «художествах»? За такое ведь и из школы отчислить могли. Сегодня же, понятно, вообще ничего не узнать…

Были школы мужские – для мальчиков, были, соответственно, женские – для девочек. И вот в этих, девичьих школах всё было по-иному: «оголтелых сорванцов» (или как перевести это слово в женский род?) там не было. Времена были строгие, можно сказать – пуританские, и в женских школах царили порядок и дисциплина, подобные тем, какие некогда были в знаменитом Смольном институте благородных девиц и тому подобных заведениях. На переменах нельзя было бегать по коридорам или по лестницам с этажа на этаж или даже просто подпрыгивать – следовало чинно ходить парами. Не то чтобы кричать – в школе запрещалось даже громко разговаривать. Особое внимание уделялось воспитанию морали и нравственности, так что даже дружить с мальчиками для старшеклассниц считалось неприличным. Или недопустимым. Максимально, что дозволялось правилами хорошего тона, так это поздороваться со сверстником на улице, при этом скромно не поднимая глаз.

Но вот 1 июля 1954 года Советом министров СССР было принято постановление о совместном обучении мальчиков и девочек в средней школе. По этой причине Юра, как и другие ребята из его и ближайших дворов (так тогда обычно и говорили «мальчишки с нашего двора», а не «из нашего дома»), были переведены в бывшую теперь уже женскую школу № 367, что на улице Большой Остроумовской, – ближайшую к их дому.

В упоминавшемся нами материале из «МК» «Прощай, мелок!» приведены слова Милы Жиляевой, которая как раз была переведена в ту самую 378-ю школу – её первое впечатление о совместном обучении: «Первый день все сидели очень напряжённые. Мальчики – как мыши, мы – вжавшись в парты. Но вскоре хорошо освоились».

Не будем уточнять, что в присутствии представительниц противоположного – прекрасного! – пола ребята начинают «распускать хвосты», каждый по-своему, проявлять все свои скрытые или скрываемые таланты. В мальчишеской среде отношение к талантам бывает далеко не всегда адекватное – мол, выделывается, что он, лучше, умнее нас, что ли? – а девочки оценить могут по достоинству, им, наоборот, нравятся те ребята, которые чем-то выделяются, к сожалению – не только в лучшую сторону.

Став учеником 9-го класса новой 367-й школы, Юра тут же проявил себя как прекрасный рисовальщик – и о нём заговорили, тем более что он стал редактором-оформителем школьной стенной газеты, так что талант его был виден всем. Впрочем, не только талант художника: ребята организовали школьную радиорубку, и тут оказалось, что Юра лучше всех говорит «голосом Левитана»⁸. Подобное умение в те далёкие времена, когда не выросла ещё нынешняя масса пародистов, да и известные дикторы были наперечёт, очень ценилось. Можно добавить, что он был активным комсомольцем, проявлял, как говорится, лидерские качества, часто и по делу выступал на комсомольских собраниях. И при всём при этом он отлично ладил с окрестными хулиганами, пользовался авторитетом и в этих кругах. Недаром же в одном из интервью Юрия Анатольевича прозвучала такая фраза: «Тогда мы были сокольнической шпаной, так, в кавычках говоря». Тут можно понять, что совсем уж таким пай-мальчиком он не являлся.

«Можно ещё добавить его абсолютную добросердечность ко всем окружающим, – говорил нам сокурсник Шевченко по МАРХИ Валентин Никитович Ткачёв, доктор архитектуры, профессор Московского государственного академического художественного института им. В. И. Сурикова. – Если бы даже пожелали с ним поссориться, как это бывает в молодёжных коллективах, он ни на какие провокации подобного рода не шёл, сделать его своим врагом было совершенно невозможно. Абсолютно добропорядочный, добросердечный человек был!»

И всё было бы хорошо, однако в том самом году от болезни сердца умер Саша, младший брат Юрия – первый его друг и самый близкий товарищ. В семье было ещё двое братиков, дошкольников, но они были гораздо моложе Юрия и заменить безвременно ушедшего братишку не могли.

В 1956 году Юрий окончил школу, точнее – две школы одновременно. Вопрос с поступлением – куда именно, для него был ясен: только в МАРХИ, архитектурный институт. Однако Владимир Акимович Рожков, завуч художественной школы, с которым Шевченко очень подружился и дружил фактически всю жизнь, настоятельно предлагал ему поступать в художественный вуз. «Потому что я рисовал очень много, может, не так хорошо, но много!» – объяснял Шевченко эту рекомендацию с присущим ему юмором.

«У тебя действительно есть способности стать художником!» – говорил Владимир Акимович, обещая Юрию направление для поступления в «училище 1905 года», однако это самое Московское областное художественное педагогическое училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года (сейчас это Московское академическое художественное училище) его совершенно не привлекало. «Буду поступать в МАРХИ! – стоял он на своём. – Я стану архитектором!»

«Да что ты, что ты, там же надо физику знать!» – Владимир Акимович, как истинный гуманитарий, для которого все эти точные науки – тёмный лес, пускал в ход последний «козырь». – «Я знаю физику, это мой любимый предмет!» – преспокойно отвечал Юрий. «Математику надо знать!» – взывал к его благоразумию обескураженный художник. «И это я знаю!»

В общем, уговорить его не удалось – Шевченко уверенно держал курс на МАРХИ, и казалось, что заветная цель уже предельно близка.

Но всё оказалось совсем не так просто, как думалось.

Глава 2
«Юра учился прекрасно»

МАРХИ располагался в центре Москвы, в доме № 11 по улице Рождественке, которая в ту пору именовалась улицей Жданова. Дом это старинный, «допожарный», то есть возведённый ещё в начале XVIII столетия, в 1730-х годах, и каким-то образом уцелевший во время знаменитого Московского пожара 1812 года. Первоначально он принадлежал сподвижнику Петра Великого Артемию Петровичу Волынскому⁹, строил его архитектор Пётр Михайлович Еропкин¹⁰ – оба они были казнены как заговорщики, в конце царствования Анны Иоанновны. Особняк менял владельцев, не раз перестраивался, и так почему-то получилось, что к нему прикрепилось название «Воронцовский дворец», хотя сенатор граф Иван Илларионович Воронцов владел им чуть более четверти века, до 1786 года… Уже в XIX столетии в здании располагалось Московское отделение Императорской медико-хирургической академии, затем – больничные палаты, потом усадьбу передали Московскому университету, и наконец в 1890-х годах сюда было определено Строгановское художественно-промышленное училище, после чего особняк вновь основательно перестроили. Но так уж повелось, что в России вечно что-то меняется… Через три года после известных событий 1917-го на территории бывшей усадьбы Воронцова расположилось архитектурное отделение ВХУТЕМАС – Высших художественно-технических мастерских. Не будем утомлять читателя многочисленными именами замечательных людей, здесь обучавшихся: к нашему рассказу они не имеют никакого отношения, потому что к тому времени они, в большинстве своём, уже принадлежали истории, а имена некоторых даже были из неё старательно вычеркнуты. По счастью – не навсегда.

МАРХИ обосновался в этом здании в 1933 году. Вернее, в это время и до 1970 года институт этот именовался МАИ, но, чтобы не путать Архитектурный институт с другим МАИ – Московским авиационным институтом, мы сразу стаем называть его современным наименованием.

Впрочем, вернёмся к нашему герою. О его судьбе рассказывает Галина Васильевна:

В 1956 году на курс зачислялось всего 130 студентов. Конкурс был очень большой, как в театральные вузы. Институт считался необычным и трудным. Пройти без серьёзной подготовки, не по какой-то квоте или не отслужив три года в армии и не проработав два года «в профессии», без какой-либо протекции было практически невозможно. Однако, подавая туда заявление, Юра был уверен в себе на все 100%. Вместе с ним поступал и бывший его одноклассник по 378-й школе Андрей Ефимов¹¹, с которым Юра сидел на одной парте с 1-го по 8-й класс. Сдавать предстояло практически семь экзаменов: русский язык (сочинение), математику, физику, иностранный язык, а также два рисунка (гипсовую голову или бюст и капитель), а самое трудное для всех – художественное черчение. К последним трём экзаменам в приёмной комиссии было особенно пристрастное отношение. Они шли первыми, и на них «проваливались» ³/₄ поступавших абитуриентов. Проходной балл был – 28, то есть надо было все экзамены сдать минимум на 4…

Время это было для нашей страны очень непростое, переломное – когда, что называется, через колено ломали. С 14 по 25 февраля в Москве проходил ХХ съезд КПСС.

В ночь на 25 февраля на закрытом заседании ХХ съезда КПСС Хрущёв выступил с докладом «О культе личности и его последствиях». «После смерти Сталина, – подчеркнул докладчик, – Центральный Комитет партии стал строго и последовательно проводить курс на разъяснение недопустимости возвеличивания одной личности, превращения её в какого-то сверхчеловека, обладающего сверхъестественными качествами, подобие Бога». Хрущёв также отметил, что культ личности привёл не только к нарушению принципа коллективного руководства в партии, но и к гибели тысяч людей³.

Не будем здесь рассуждать о том, как отразилась борьба с «культом» на жизни нашей страны и всей социалистической системы, потому как это сейчас не наша тема. Зато те, кому приходилось сдавать экзамены, без разницы, какие – вступительные, переводные или выпускные, прекрасно помнят, что приходилось спешно корректировать собственные ответы, убирая цитаты одного лидера, добавляя изречения другого, привязывая к ответу все эти «как было заявлено на очередном (с указанием – каком) съезде нашей партии» – и далее по тексту.

Однако вернемся к рассказу Галины Васильевны: «Юра эти требующиеся баллы набрал, хотя и поступал практически без подготовки. Столько же баллов набрал и Андрей Ефимов. И вот тут сыграли роль “льготы”: отец Андрея погиб на войне, а Юрин папа на фронте не был, он всю войну проработал на Авиационном заводе имени Ильюшина, что на Соколе. Поэтому в институт взяли Андрея, а не Юру».

Юрий принял это как должное: одно дело, если бы ему «перебежал дорогу» какой-нибудь «папенькин сынок» с большой «волосатой лапой», совсем другое, что приоритет был предоставлен сыну павшего солдата. И в этом был не только моральный аспект, такой как уважение к подвигу защитника Родины, но и вполне понятная «материальная составляющая»: семья, что называется, осталась без кормильца, страна помогала сиротам.

Известно, что Шевченко по своей природе был большим оптимистом, а потому неудача ничуть не охладила его желания стать архитектором, и он не стал, как делают некоторые, переориентироваться и нести документы в какой-то другой институт, лишь бы поступить, «не терять год». К тому же он ведь не срезался на экзамене, он набрал требуемое количество баллов, а значит, решил Юрий, впереди – целый год для того, чтобы суметь подготовиться ещё лучше и поступать наверняка. В противном случае у него была однозначная альтернатива: срочная служба в армии.

От коллег Юрия Анатольевича нам известно (а это он им сам рассказывал), что в положенное для советского юноши время он посетил районный военкомат, где, соответственно, прошёл медкомиссию. Здоровье его было признано отличным, а потому, в предварительном плане, его приписали к Военно-морскому флоту, как уточнили – для службы на подводной лодке. Здесь свою роль, очевидно, сыграли его средний рост и худое телосложение, при хорошей физической подготовке, полученной в родных Сокольниках. Так что если бы Юра не поступил в институт, то, возможно, пришлось бы ему провести четыре года в «прочном корпусе» подлодки – на год больше, нежели служили тогда в сухопутных войсках. Хотя, скорее всего, его, как художника, сразу бы забрали в политотдел или клуб (в армейских условиях такие специалисты всегда на вес золота), так что те самые «усталые подлодки» ему пришлось бы видеть только с берега. Не думаем, что это пришлось бы Шевченко по вкусу – с его-то боевым характером!

Где он проработал этот год, мы не знаем, но известно, что с целью «поддерживать свою художественную форму», как он сам говорил, Юрий ходил в художественную студию, что была в Сокольниках, на улице Маленковской. Студией руководил уже знакомый нам по художественной школе № 1 Владимир Акимович Рожков – известный художник, прекрасный педагог и к тому же старший товарищ для Юрия Шевченко. Поэтому он искренне обрадовался встрече со своим учеником: «Вот теперь-то я не только подготовлю тебя, но и протолкну в настоящий художественный вуз!» – заявил он, подчёркивая слово «настоящий». Спорить Юра не стал, но от своей мечты он и не думал отказываться.

Соответственно студия – не школа, народ там был самый разный и разновозрастной, от школяров-пятиклассников до людей достаточно солидных. Человек десять студийцев считали себя будущими абитуриентами, которые готовились к поступлению в различные художественные вузы: в Суриковский, Текстильный и Полиграфический институты, в Строгановку (тогда ещё Училище художественных ремёсел), в Художественно-промышленное училище, в Художественное училище 1905 года, ну и, конечно же, в МАРХИ. Обстановка была творческой, но без каких-либо «творческих вольностей»: народ относился к учёбе очень серьёзно, а потому если кто и забредал сюда случайно, «чтоб только время проводить», то достаточно быстро понимал, что, так сказать, ошибся адресом – и исчезал… Были здесь и по-настоящему талантливые люди, такие как, например, Анатолий Зверев¹², которого Владимир Акимович очень ценил. Так как Юра пришёл в студию не разговоры разговаривать, то он сразу же взялся за работу: получив от Владимира Акимовича большой лист ватмана, он, по указанию руководителя, принялся рисовать гипсовый бюст Зевса.

А дальше, как, казалось бы, «в той комнате незначащая встреча»… но с очень большими последствиями. В студии появилась школьница-десятиклассница в школьной форме и даже с косичками. Шевченко, занятый своим делом, не обратил на неё ни малейшего внимания, а девочка вошла в зал и остановилась в растерянности. То место, на котором она сидела на двух предыдущих занятиях и рисовала гипсового капитолийского коня, находившегося на противоположной стороне, было занято незнакомым молодым человеком. А ведь Галине (так звали десятиклассницу) нужно было продолжать рисовать с того самого ракурса!

Как мы говорили ранее, девушек по тем временам воспитывали строго, поэтому подойти и сказать по-простому, по-современному: «Слушай, парень, свали-ка ты куда-нибудь, это моё место!» – она никак не могла. Да и вообще: обращаться к незнакомому человеку с какой-либо просьбой было выше её сил. К счастью, неподалёку сидела бывшая Юрина одноклассница Люба, которая готовилась к поступлению на художественный факультет в Текстильный институт, и Галя к ней обратилась. Та всё сразу поняла и предложила: «Давай я вас познакомлю!» Проблема была решена за две минуты. Юра, конечно же, галантно уступил место симпатичной школьнице и прервал её благодарность, небрежно сказав, что начинать рисунок можно откуда угодно, для него это ничего не значит. Так состоялась первая встреча Юры и Гали. Знали бы они, какая долгая, счастливая и удивительная жизнь у них впереди! Но, кажется, тогда об этом мог иметь представление один лишь Вольф Мессинг…

Уточним, что фамилия Гали была Чернобровкина, и вот что она сама про это рассказывает: «Моя девичья фамилия очень самобахвальная. Все смеялись, говорили: “Вот, блондинка Чернобровкина!” Действительно, я была ярко выраженной натуральной блондинкой, с тёмными глазами и чётко прочерченными бровями». И тут вдруг вспоминается: «Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были чёрные – признак породы в человеке, так, как чёрная грива и чёрный хвост у белой лошади»⁴. Светлые волосы и чёрные брови – это же лермонтовский Печорин!.. Но не о нём сейчас, разумеется, речь.

Между тем Юра не знал даже того, что Галя была ученицей той самой 367-й школы, которую он недавно окончил, и жила, соответственно, неподалёку – на соседней с ним улице Короленко. Однако раньше он её просто не замечал, как обычно старшеклассники и старшекурсники не замечают младших. У него тогда были совсем другие заботы.

Иные заботы были и у Гали, которая не раз видела симпатичного улыбчивого парня из старшего класса. Знала, что он хорошо рисует, видела, как он, торопливо пройдя по коридору, исчезает за дверями радиорубки, слышала и то, как красиво выступает он на комсомольских собраниях. Но опять-таки: в ту пору ей было не до мальчиков, перед ней стояла высокая цель – окончить школу с медалью и поступить в МАРХИ. К тому же она тоже одновременно училась в двух школах, причём раньше второй была музыкальная, потому как изначально Галина нацелилась на то, чтобы поступать в Музыкальное училище имени М. М. Ипполитова-Иванова (теперь оно именуется Государственным музыкально-педагогическим институтом). Ходила в музыкальную школу, а потом дома ежедневно по 4–6 часов играла на старинном пианино и готовилась к поступлению. Если же учесть, что у Гали была сестра, Валя, которая к тому времени закончила несколько курсов Консерватории, то можно понять, что в доме царила музыкальная какофония, которая изрядно достала старшее поколение, то есть родителей девушек. К тому же Мария Васильевна и Василий Иванович, прекрасно понимая, что поездки по миру с сольными фортепианными концертами их дочери не грозят, имели перед глазами два примера: положительный и отрицательный. Отрицательным была та самая сестра Валя, которую ожидала карьера школьного учителя музыки, а положительный пример являла собой вторая из старших сестёр, Вера, которая окончила МАРХИ и работала архитектором. Очевидно, Василий Чернобровкин очень хотел иметь сына, но всё как-то не получалось – такое бывает, и нередко… Была ещё сестра Нина, врач, но ввиду особой сложности этой профессии она положительным примером не являлась – пример скорее был недосягаемым. А вот путь Веры для Гали вполне мог подойти. Так, по крайней мере, считали родители четырёх сестёр.

А дальше – почти по Пушкину: «Но, не спросясь её совета, девицу повезли…» Нет, не к венцу, а в художественную студию, и отвела её туда сестра Вера, которая училась у Владимира Акимовича ещё до войны и относилась к нему с огромным уважением. Причём, как и пушкинская героиня, Галина шла в новую жизнь со слезами на глазах – реально. Но как в том самом романе в стихах, так и в жизни получилось по принципу: стерпится – слюбится… Хотя рисовать ей очень даже понравилось.

Знакомство с Юрием польстило самолюбию десятиклассницы: ещё бы, настоящий студент того самого МАРХИ! Особых контактов между ними в студии не было – делом занимались, к поступлению готовились, а потому Галина некоторое время пребывала в этом приятном заблуждении. Дело же было в том, что её классным руководителем в 10-м классе была Евгения Самойловна, учитель истории, которая годом раньше была классным руководителем у Юры. Зная, что её ученица собирается поступать в Архитектурный институт, она рассказала ей про Шевченко: мол, такой талантливый, да и отличник – безусловно, он уже учится в МАРХИ. Как известно, многие выпускники, особенно из числа хороших учеников, приходят в школу, встречаются с любимыми учителями, рассказывают о своих успехах. Юра, значит, в школу не приходил: видимо, всё-таки он переживал свою неудачу с поступлением. Недоразумение разрешилось несколько позже, когда Галя, поступив на подготовительные курсы МАРХИ, встретила там Юру на занятиях по рисунку. Вот так они и встречались весь 1956/57 учебный год: то на подготовительных курсах, то в студии. И это была судьба.

Близился к концу июнь 1957 года. Юра Шевченко и Галя Чернобровкина усердно готовились к поступлению в МАРХИ. Москва, в свою очередь, не менее усердно готовилась к проведению VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов – празднества, небывалого дотоле по масштабам и участникам (34 тысячи человек из 131 страны мира). К тому же тогда ненадолго приподнялся пресловутый железный занавес. Однако у Юры и Гали были другие заботы, так что фестиваль прошёл как бы мимо них. В противном случае, как они понимали, они сами могли бы «пройти мимо вуза», не поступить.

И уж совсем не коснулся Юрия Шевченко тот факт (он и не знал об этом, как не знала и подавляющая часть населения нашей страны), что ранним утром 21 июня 1957 года в нью-йоркской гостинице был арестован Эмиль Роберт Гольдфус, он же – Вильям Генрихович Фишер¹³, назвавшийся при задержании Рудольфом Ивановичем Абелем, – нелегальный резидент советской внешней разведки «Марк». Если бы он и знал про это, то для него это была какая-то совсем чужая и непонятная жизнь…

Насколько мы помним, в 1956 году Юра без подготовки смог набрать 28 проходных баллов. Зато, как следует подготовившись в течение года, да и прекрасно понимая, что во второй раз «пролететь» просто нельзя, он на этот раз почти все семь вступительных экзаменов сдал на «отлично», набрав небывалое для абитуриента количество баллов – 33 из 35 возможных!

Галине, как серебряной медалистке, пришлось гораздо легче: она сдавала лишь три экзамена, да и то – специальных: два рисунка и черчение. Как стало ясно, три года в студии и год на подготовительных курсах МАРХИ не прошли для неё даром: из 15 возможных она набрала 14 баллов, так что в вожделенный институт поступила без всяких проблем. «Студенческая жизнь началась для нас с сентября 1957 года, – вспоминает Галина Васильевна. – Сразу после поступления весь первый курс был отправлен “на целину”, что тогда было необыкновенно популярно и почётно. Ехали на Алтай в товарных вагонах почти две недели, а обратно – в стареньких плацкартных, без белья и удобств, но уже одну неделю… На целине мы никак не пересекались, так как были направлены в разные колхозы. Но знаю, что Юра и там проявил свою яркую комсомольскую активность и даже получил какие-то похвальные грамоты».

Учебный процесс начался по возвращении первокурсников с целины, в середине октября. Казалось бы, «впрягайся» в учебный процесс и двигайся по «колее, наезженной» многими предыдущими поколениями студентов. Однако, хотя первокурсники пока ещё вряд ли чувствовали и понимали смысл происходящего (и специально им этого никто, разумеется, не объяснял), незадолго до того в Архитектурном вузе, как и вообще во всей нашей архитектурно-строительной отрасли, началась определённая «перестройка» по «велению свыше», то есть специальными постановлениями. Руководящие указания подобного рода у нас, как известно, критиковать не принято, тем более вряд ли бы это делали профессора и преподаватели в студенческих аудиториях. Однако вскоре эта «перестройка» не только коснётся всей нашей страны, но и на долгие годы определит облик российских городов.

Не одобрявший архитектурных изысков и недовольный низкой эффективностью строительной индустрии, Н. С. Хрущёв 23 августа 1955 г. добился принятия постановления ЦК КПСС и СМ СССР о ликвидации Академии архитектуры (основанной в 1934 г.) и образовании вместо неё Академии строительства и архитектуры. На этом борьба с «излишествами» в архитектуре и строительстве не закончилась.

4 ноября Хрущёв провёл через ЦК КПСС и Совет министров СССР постановление «О ликвидации излишеств в проектировании и строительстве». «Советской архитектуре, – отмечалось в постановлении, – должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений». Было принято решение по возможности отказаться от индивидуальных проектов и шире применять типовые. «Мы не против красоты, – поучал Хрущёв, – но против излишеств. Фасады зданий должны иметь красивый и привлекательный вид за счёт хороших пропорций всего сооружения…»⁵

Как раз под их поступление, 31 июля 1957 года, всё те же ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «О развитии жилищного строительства в СССР». Результаты выполнения этого постановления были впечатляющими:

В конце 1950-х – начале 1960-х годов СССР вышел на первое место в мире по темпам строительства и количеству возводимой жилплощади. Осуществление жилищной революции стало возможно благодаря внедрению типовых стандартных конструктивных схем, сокращению до «физиологического минимума» всех «дополнительных площадей» (коридор, кухня, совмещённый санузел); сужению лестничных пролётов; снижению потолков; экономии на лифтах, мусоропроводах и звукоизоляции. Несмотря на низкое качество построенных в эти годы квартир («хрущёвки» или «хрущобы»), страна впервые приступила к массовому строительству жилья для населения, в которых были предусмотрены удобства⁶.

Нужно признать: пресловутые «хрущобы», о которых сегодня говорят исключительно в негативном ключе, в те времена были великим счастьем для сотен тысяч семей советских граждан, переселявшихся из коммуналок и бараков в отдельные, пусть и малогабаритные, квартиры, но со всеми удобствами.

Разумеется, переход к типовому строительству никоим образом нельзя было назвать счастьем для архитекторского сословия – объяснять это не имеет смысла. Так что, не вдаваясь в подробности, предположим, что именно по таковым причинам Юрий Шевченко, мечтавший строить прекрасные дома и дворцы, избрал для себя не факультет ЖОС (жилого общественного строительства), а факультет промышленного строительства. Впрочем, вполне возможно, что его туда просто определили. А вот Галина, что совершенно точно, сама перешла с ЖОС на факультет «Пром» или «Промстроевский» (наши собеседники называли его по-разному).

В интервью телеканалу «Россия–1» Юрий Анатольевич рассказывал: «Жизнь складывалась в институте блестяще. Я не был таким вот “ботаником”, который только учит, учит, зубрит… Я не знаю, как студенты могут опасаться экзаменов, сессии. Для меня это всегда была самая-самая яркая страница в моей студенческой жизни, я сессии ждал всегда с нетерпением. На каждую сдачу экзамена я шёл как на праздник!»

Ну как тут не вспомнить сцену из популярнейшего фильма «Операция “Ы” и другие приключения Шурика», когда студент, разодетый, как жених, даже с цветком в петлице, говорит профессору именно такие слова – про праздник, а тот вытирает фальшивые слёзы умиления и тайком врубает постановщик радиопомех? Но у Шевченко-то всё было взаправду! Юрий на полном серьёзе готовился к будущей своей профессиональной деятельности, набирал и аккумулировал знания не только в ходе занятий, но и дополнительно, так что даже в следующих словах его, которые кому-то могут показаться самоуверенными, нет никакой рисовки:

Я думал: ну, сегодня я профессору расскажу то, о чём он вообще не слышал и не знает! Действительно, одни отличные оценки были. Не просто так, не за красивые глаза, а профессора у нас были строгие достаточно, но справедливые. Кроме того, ребята, поскольку я хорошо учился, решили, ну раз Юрка хорошо учится, пусть он тогда и занимается комсомольской работой, общественной. В архитектурном институте все гениями себя считают, для них общественная работа – это не очень интересное занятие, а мне это нравилось по-настоящему. Не затем, чтобы что-то от этого иметь, а что-то действительно сделать. Мы великолепные «капустники» делали, прекрасные творческие вечера у нас в институте проходили… Но, кроме того, мы старались организовать студентов на учёбу по всем дисциплинам, какие там были, а ведь в архитектурном институте очень сложно учиться.

А вот что рассказывает Галина Шевченко:

Обучение в МАРХИ представляло собой непрерывный процесс повышения внутренней эстетической культуры студентов. Занятия проходили практически целый день, с 9.30 утра и до позднего вечера, иногда – до 21 часа. Потом студентов настойчиво выпроваживали из здания. С утра до 15 часов проводились, в основном, лекции и семинары, посещение которых было обязательным и строго отмечалось, а также консультативные работы по проекту, которые никто никогда не пропускал. После 15 часов преподавались рисунок, живопись, скульптура, а в остальные часы – самостоятельная работа над проектом, занятия в библиотеке (библиотека была редкостная, ещё со времён ВХУТЕМАСа с увражами¹⁴ и профессиональными журналами). Многие студенты ходили и на факультативные занятия по рисунку, где нередко позировали натурщики или сами же студенты. Факультативные занятия проводили те же преподаватели.

Нам посчастливилось пообщаться с людьми, которые не только дружили с Юрием Анатольевичем в его и свои зрелые годы, но и общались с ним в студенческую пору. Архитекторы – народ наблюдательный и вдумчивый, а потому их воспоминания и характеристики представляют огромный интерес. Конечно, прежде всего это Галина Васильевна, которую Шевченко называл своей боевой подругой и соратником, но это и такие его друзья, как ранее упоминавшийся уже профессор В. Н. Ткачёв, а также академик архитектуры, профессор МАРХИ Андрей Борисович Некрасов. К сожалению, почти все остальные ушли уже в мир иной. Вот что рассказывал Андрей Борисович:

Это было довольно весёлое время, какая-то такая радостная пора, у всех. Может быть, потому именно, что мы были молодые… Про Юру, скажу честно, у меня никаких ярких воспоминаний не осталось: просто один из моих весёлых друзей-товарищей. Но при этом – очень ответственный человек, очень внимательный по отношению к своей учёбе. У нас были люди весёлые, но несерьёзные и неуспешные в архитектуре – просто им нравилось ходить в институт, а он был внимательный и серьёзно относился к этой профессии. Он выполнял всё, что нужно – и довольно успешно.

Валентин Никитович отмечает очень интересную особенность характера нашего героя:

Юра учился, конечно, прекрасно! Но, как мне кажется, он был из тех людей, которые хотят казаться людьми средними, они не выпячиваются. Знаете, как у Демокрита: «Проживи незаметно». Думаю, что эта тактика – быть человеком незаметным, помогла ему впоследствии в его работе. Он представлялся таким нормальным, усреднённым в общении с другими человеком. Внутри-то, конечно, он был очень яркий! Почему говорю, что он старался казаться средним во всём? Он не давал никаких особых затей в своих проектах. Бывает, где-то кто-то какие-то закорючки себе делает: где-то что-то посмотрел и себе включил, какой-то вызывающий цвет, форму какую-то интересную старается придать, по крайней мере, фасаду, или подачу картографическую… Были такие ребята, проекты которых захватывали внимание и преподавателей, и людей, которые их просматривали: «Ух ты, какая занятная идея!» За проект, реально, хотели ставить тройку-четвёрку… «Да нет, это же так интересно – ему пятёрку надо ставить!» И они проходили на этом деле. Кстати, эта практика – хвалить за прекрасную идею, идёт от 1930-х годов, от проектирования всяких «домов труда», когда придумывали сооружения, имеющие вид шестерни, звезды и т. п., вплоть до перекрещённых серпа и молота. «Политический» народ очень ценил такие вещи… А у Шевченко была совершенно спокойная, нормальная, классическая графическая подача, и к его проекту нельзя было придраться ни по каким параметрам.

Андрей Борисович с ним соглашается: «Среди моих однокурсников Юрий не особенно выделялся, но, с другой стороны, конечно, уникальный был человек».

Понятно, что студенческий коллектив не являлся какой-то однородной массой, тем более в начале процесса обучения. Как нам рассказали, большинство студентов в группе были москвичами, и это их, безусловно, связывало. Немного было ребят, приехавших из других городов. Их называли «общежительскими». Связь между ними была гораздо теснее, нежели у столичных жителей, которые по окончании занятий разъезжались по родительским квартирам. Иногородние же, проживавшие в «общаге», почти всё время были вместе. Юра, конечно, был из числа москвичей.

Профессор Ткачёв продолжает рассказ:

Был ещё и «третий слой» студентов, родители которых были архитекторами – этакий «династийный» слой. Хотя ничем особенным они как-то не выделялись, однако нос держали выше всех. Нередко они выделывали что-то странное, потому что им родители помогали, выдавая какие-то свои нереализованные «прогрессивные» идеи. Архитектор – человек конкурсного характера. В любом случае – будь ты средних способностей или высокой потенции, всё равно ты человек конкурсный. Вот и хочется, чтобы твои работы были максимально интересными, максимально красивыми, максимально проходными, что ли, на конкурсе. Поэтому некоторые оригинальничали, как могли, буквально выворачивались наизнанку… Ещё к нам пришли, это был как раз наш набор, несколько уволенных в запас офицеров: тогда пошли эти печально знаменитые хрущёвские сокращения армии. Тоже, в основном, это были «общежительские» – люди из других городов… Вот такой был «социальный срез», что ли, нашего Архитектурного института.

Галина Васильевна вспоминала, что в просторном холле Воронцовского дворца на особо приметном месте находилась Доска почёта, на которой были размещены фотографии улыбающихся (а как же иначе?) студентов-отличников. Как-то раз, это было в начале учёбы, она остановилась перед этой «фотогалереей», разглядывая портреты отличников чуть ли не с благоговением. В голове был лишь один вопрос: вроде бы достаточно обыкновенные лица, но как же могут эти ребята учиться здесь на одни пятёрки?! Здесь, где 5 за рисунок было недосягаемой высотой, а 4 по проекту считалась оценкой презираемой. Но ведь в дополнение к этим дисциплинам была ещё целая куча лекций и семинаров по математике, физике, начертательной геометрии и сопромату, да ещё – история архитектуры. Это было просто настоящее испытание для памяти. А также непременные история КПСС (в очередной раз переписываемая после ухода И. В. Сталина) и политэкономия, которые вёл неумолимый преподаватель по фамилии Айзенберг. (В переводе с немецкого на русский Eisenberg звучит как «железная гора», но, по понятной причине, студенты окрестили педагога «железным карликом».) Кстати, к Юре у этого «железного человека» было особое, покровительственное отношение как к студенту, никогда перед ним не робевшему и постоянно выступавшему на семинарах… И всё же, думала Галина, как этим студентам удаётся «поглощать и переваривать» на отлично тот огромный объём материала, что преподаётся в их вузе?

Размышления «девы юной» прервал совершенно неожиданно подошедший Юра, который спросил с иронией в голосе, чего же такого интересного она там нашла, что уже битый час разглядывает эти фотографии? Галина не приняла шутки, заявив, что она восхищается этими отличниками. Посмотрев на неё серьёзным оценивающим взглядом, Юра вдруг усмехнулся и заявил, что это – дело нехитрое и что не пройдёт и года, как он будет там «висеть». Так и сказал, с присущей ему самоиронией – мол, и меня (не фотокарточку!) туда повесят. «Куда тебе!» – отвечала Галя со снисходительным презрением. Как нам говорил один из их однокурсников, «они были очень интересной парой: тощий такой Юра и такая плотненькая Галина Васильевна».

Но даже Юрий Шевченко, при всей его известной самоуверенности, не мог тогда предположить, что в 2023 году в том самом холле его родного МАРХИ, в присутствии Галины (пусть знает!) будет открыта беломраморная мемориальная доска, посвящённая его памяти. Однако это – совсем другая история. Иная жизнь.

Точнее, это будет уже его бессмертие.

Глава 3
Мархи – путь в профессию

Сказать о себе, что твой портрет будет помещён на Доску почёта, просто. Гораздо сложнее этого добиться. Юрий Анатольевич признавался:

В архитектурном институте очень сложно учиться. Чем сложна эта профессия? Там нужно иметь творческие задатки – эмоциональное восприятие жизни, как у всех художников. И, с другой стороны, совершенно противоположные надо иметь способности: рациональную оценку действительности, умение проектировать, рассчитывать, сопромат надо знать, начертательную геометрию и прочие, прочие дисциплины. Физику, например. Но какую физику? Прикладную физику, акустику, светотехнику – вот эти вещи… Основы высшей математики надо было освоить обязательно. Такие вот дисциплины. Даже такая дурацкая, извините меня, дисциплина, как производство строительных материалов – тоже основы. В частности, как рассчитать марку бетона, как делается кирпич и прочие вот такие вот вещи… Ну, скажите, какой архитектор будет серьезно относиться к такой дисциплине? А мне нравилось это учить. Почему? Не для того, чтобы получить пятерку. Я так мечтал: когда-то я кончу институт, стану архитектором, и мы поедем с супругой куда-нибудь далеко-далеко – проектировать новые города. Не собирались оставаться в Москве, хотя оба москвичи были, а думали поехать куда-нибудь на Дальний Восток, на Север – туда, где можно творчески раскрыться, по-настоящему принести пользу людям. Не на всю жизнь, конечно, уезжать, а по распределению – обязательно. Это у нас была полная договоренность – поехать туда… И вдруг там, представьте, мне нужно будет рассчитать марку бетона. Допустим, строю я мост, а какой цемент пришёл, я не знаю. Вот, надо это уметь, а то там засмеют меня рабочие, скажут: тоже мне, приехал специалист из столицы и не знает, как рассчитывать марку бетона или цемента. Короче говоря, вот эти предметы, как прикладные знания, мне были интересны.

Тут Шевченко раскрывает один лишь из аспектов своего образования – скажем так, приземлённый. А ведь кроме сопромата, светотехники и тому подобного изучать приходилось и дисциплины совершенно иного плана. Вот как рассказывает о том профессор Некрасов:

Архитектурный институт даёт широкое общее образование, кроме тех знаний, как начертить здание или как оно устроено. Были, в частности, лекции по истории архитектуры, по организации и устройству городов, которые давали представление об устройстве мира в целом. Лекции эти читались хорошо, интересно и на протяжении длительного времени. Не то только, каковы эти города сейчас, а как они возникали, складывались, развивались… У нас была большая информация о том, как строились города в России и как они строились в Западной Европе, в Северной Америке. Мы были хорошо ориентированы в географии и в пространстве: знали, как устроены Париж, Лондон, Нью-Йорк и другие мировые столицы, много читали на эту тему. На экзаменах студенты должны были объяснять или рисовать схемы разных градостроительных устройств, других городов. Всё было очень полезно… А в результате, когда я куда-то ездил, то понимал сразу, где что находится, хотя и приехал туда в первый раз.

Нет смысла объяснять, что подобное миропонимание очень помогало Юрию Анатольевичу в его будущей профессиональной деятельности – уже не архитекторской. Нередко мы видим приезжих, бестолково тыкающихся в разные стороны незнакомого города, не без труда объясняющих сердобольным прохожим (несердобольные их просто не слушают и не замечают, торопливо проходят мимо), куда именно им нужно попасть. Понятно, что для разведчика подобное поведение недопустимо даже в самом чужом и чуждом для него иностранном городе.

А ещё, как нам рассказывали, в МАРХИ большое внимание уделялось практической работе, изучению учебных предметов на реальных объектах. Причём, так сказать, собственными своими руками, то есть с проведением каких-то работ. Объекты эти были самые разные. Так, в процессе проектирования проводились экскурсии на хлебозавод, мясокомбинат, текстильные фабрики, на строящийся тогда стадион в Лужниках, в новые микрорайоны – типа ставших впоследствии знаменитыми на весь Советский Союз Черёмушек. Ребята часто ездили небольшими группами на природу – на этюды, в такие места, как Царицыно, Кусково, Коломенское, Марфино, Абрамцево, и к другим жемчужинам тогдашнего ближайшего Подмосковья. Вообще, они Москву буквально «разбирали», изучали по частям, впрочем, как и Ленинград, куда выезжали на неделю, на полторы, чтобы всё обойти, по-настоящему изучить город. Были специальные экскурсии и в другие города.

На 1-м курсе, после весенней сессии, проводились практические занятия по геодезии – по обмерам старинных сооружений, храмов, монастырей. Причём, если Юра обмерял так называемую Голицынскую больницу, расположенную в Москве на Ленинском проспекте, некогда Калужском шоссе (теперь это Голицынский корпус Городской клинической больницы № 1 имени Н. И. Пирогова), построенную в 1802 году архитектором Матвеем Казаковым¹⁵, то Галя Чернобровкина проводила обмерную практику в Вологодской области, в старинном Ферапонтовом монастыре, прославленном фресками Дионисия. Другие студенты уезжали «на обмеры» в Новгород, Псков и иные древние русские города, а кое-кому посчастливилось даже съездить на Соловки – архипелаг в Белом море. Думается, что всё это делалось не просто так, не только в интересах подготовки будущих архитекторов: в 1967 году на островах будет открыт Соловецкий музей-заповедник.

Можно понять, что специалистов в Московском архитектурном институте готовили здорово – не только в теоретическом, но и в практическом плане. Так, после 3-го курса у них была практика по строительным работам в районе города Ельни. Как известно, во время Великой Отечественной войны, в 1941 и в 1943 годах, на территории Ельнинского района Смоленской области шли очень серьёзные бои, а сам этот город вошёл в историю как «колыбель советской гвардии». Так что совсем не случайно партийная организация МАРХИ взяла на себя шефскую помощь по восстановлению именно тамошней инфраструктуры. В частности, профессорами института были созданы проекты двухэтажных коттеджей – на две квартиры каждый. По этому плану пять коттеджей в селе Гаристове Ельнинского района планировалось построить силами студентов 3–4-го курсов МАРХИ, и эта работа засчитывалось им как строительная практика по программе обучения.

Строительство велось в три очереди. Первый отряд из 50 человек, командиром которого был назначен Юра, работал в июне – июле 1960 года. Этому отряду предстояло подготовить строительную площадку и базы для проживания студентов, а также провести весь нулевой цикл строительных работ для пяти коттеджей, вплоть до начала возведения стен первого этажа. Задание было столь успешно выполнено – качественно, точно и в срок, что Ельнинский райком партии присвоил Юре звание «заслуженный строитель Ельнинского района».

На смену первому отряду приехала вторая группа студентов – около 40 человек, среди которых была и Галя. Вторая смена работала до конца сентября – возводила дома под крышу. Когда же приехала третья смена, уже шли дожди – и даже со снегом, но это не помешало ребятам завершить строительство: провести кровельные и отделочные работы, навесить двери, вставить окна. К ноябрю все студенты вернулись в Москву – повзрослевшими и возмужавшими, и эта работа ещё долго была у всех на устах, как реальное прикосновение к будущей своей профессии. При этом студенты не были, хотя бы и на время, просто строителями: будущие архитекторы привезли с собой в Москву большое количество живописных этюдов.

Как раз в то время осуществлялась реконструкция Московского автомобильного завода, с 1931 года носившего имя Сталина и выпускавшего грузовые и легковые автомобили марки ЗИС, но в 1956 году переименованного в завод имени Лихачёва¹⁶ и, соответственно, сменившего название своих автомобилей на ЗИЛ. К работе по реконструкции завода была подключена и группа профессоров факультета «Промстрой», а также комсомольская организация МАРХИ. Разумеется, степень участия в этой работе, так же как и решаемые ими задачи, были различными. Комитет комсомола, в частности, взял на себя мобилизацию студентов для участия в конкурсе проектов монумента работникам завода, павшим в боях за Родину в годы Великой Отечественной войны.

В итоге от «мобилизованных» не было отбоя: участие в конкурсе приняли студенты с 2-го по 6-й курс, в очень большом количестве. Первокурсники тягаться с «мэтрами», каковыми им представлялись все, кто был хотя бы на курс старше, не рисковали и свои работы на конкурс не подавали. Жюри конкурса было весьма квалифицированное, потому как в него вошли ведущие профессора МАРХИ, а для соблюдения беспристрастности в оценках работы подписывались не фамилиями, а различными символами. К работе – проекту – прилагался запечатанный конверт, в котором был листочек с личными данными автора. При этом из самих работ никакой тайны не делалось: все они были представлены на общее обозрение в недавно пристроенном Белом выставочном зале института. И ведь там было на что полюбоваться, тем более что многие конкурсанты представляли воистину грандиозные проекты в формате три метра на полтора. (Можно уточнить, что знаменитое монументальное полотно Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни», одно из самых больших полотен в коллекции Третьяковской галереи, превышает эти работы всего лишь на 70 сантиметров в ту или иную сторону.)

Комиссию, однако, интересовали отнюдь не размеры проектов. Все многочисленные работы предполагалось поделить на три категории: «идея, достойная реализации», «работа с существенными идеологическими и эстетическими недостатками» и «слабые работы в эстетическом и идеологическом смысле». Всё предельно просто!

Юрий Шевченко, организуя работу по линии комитета комсомола, привлекая студентов факультета к участию в конкурсе, сам в нём участвовать не собирался. Но, волей-неволей вовлечённый в атмосферу творческого соревнования, как-то всё-таки втянулся в ту же орбиту (как говорится, «быть у воды, да не замочиться»), у него появилась идея, и к тому же, как он сам выразился, «зачесались руки». Буквально в последний момент он, никоим образом не желая соперничать с Суриковым и его последователями, взял всего лишь пол-листа ватмана (это 60 сантиметров на 40), натянул его на доску и сделал своё проектное предложение.

День оценки конкурсных работ начался для Юрия весьма неприятно. Поутру его вызвали в тот самый Белый зал, где уже собрались профессора из жюри, и ему, комсомольскому секретарю факультета, был устроен форменный разнос за слабую идейно-политическую подготовку участников конкурса. Действительно, результаты были удручающими: практически все работы, за исключением одной, были определены по 2-й и 3-й категориям, то есть хромали в основном не по красоте и технике исполнения, а именно по идеологии, за что и должен был ответить комсомольский вожак, ибо никаких проректоров по воспитательной работе в вузах тогда не было и в помине.

После того как «разобрались» с комсомольским секретарём, решено было всё-таки открыть конверты, тем более что по своему статусу Юра должен был присутствовать при сём действии. Несомненно, начали с той работы, которая получила 1-ю категорию. И тут – немая сцена! Единственная «идея, достойная реализации», принадлежала именно Шевченко. И в чём тут теперь его можно было обвинять? «Победителей не судят!», как некогда сказала императрица Екатерина II. Кстати, впоследствии это была одна из любимых поговорок Юрия Анатольевича – когда ему приходилось работать «на грани», если не за таковой, и реально побеждать, а потом объяснять своему руководству, почему он нарушил те или иные правила.

Об особенностях организации учебного процесса в МАРХИ вспоминает Галина Васильевна:

Перед сдачей проекта обычно устраивались на три – пять дней так называемые «сплошняки» – сплошное проектирование, когда отменялись все занятия, кроме проектирования, и каждый студент, уже выработав для себя идею заданного проекта, должен был в эти дни воплотить её на бумаге, во всех подробностях и возможно качественнее. Нередко студенты делали и макеты своего проекта из той же бумаги, но выглядели эти макеты так, будто выточены из мрамора. Качество подачи ценилось прежде всего. Тут уж каждый старался в меру своих сил и таланта. Даже отъявленные безнадёжные троечники выкладывались по полной. На 3–5-й день «сплошняка» устраивалась выставка всех проектов, и профессора оценивали их. Самой высшей оценкой была «5+ м/ф» – это означало, что работы забирались в методический фонд. Понятно, что такой оценки удостаивались немногие. Более или менее терпимыми считались оценки 5, 5– 4+. Четвёрки уже откровенно презирались. Тройки просто оставляли без внимания и сочувствия. Получивший тройку оставался без стипендии: считалось, что этот студент зря занимает место в институте. Шёл бы себе в строительный! Получавшие двойки обычно отчислялись из института… Зато получить четвёрку по рисунку было совсем не стыдно. А удостоившийся пятёрки сразу же поднимал свой авторитет у окружения, ведь требования педагогов были очень высокими и бескомпромиссными. Кстати, у Юры с самого начала был по рисунку самый высокий балл. Это уже знали все, так что авторитет его в этом плане был непререкаемым.

Рассказ продолжает профессор Ткачёв: «В те времена мы всё красили вручную! На огромных подрамниках (это в конечном итоге, когда уже был дипломный проект). Гигантские были совершенно подрамники! Нам выписывали бумагу – рулонную, которую можно было натянуть на эти подрамники. А они были метра два с половиной на полтора метра высотой. Нужно было ещё ухитриться точно натянуть бумагу, чтобы она нигде не тянула, как простыня, – особое искусство тоже».

«Тогда ведь не было ни особых инструментов, типа Ротринга¹⁷, ни компьютеров, – добавляет Галина Васильевна. – Только-только кое у кого появились толстые фломастеры. Их называли “пушки”. Это была шикарная редкость! Вся работа выполнялась вручную рейсфедерами с циркулем, пером и китайской тушью… Это было, конечно, многодельно, но получалось невероятно красиво».

Вот в таких условиях грыз гранит науки, постигая азы профессии, будущий архитектор Юрий Шевченко, портрет которого, как он и обещал Галине, давно уже красовался на Доске почёта МАРХИ. И ведь это был лишь один из его глобальных, в масштабах института, успехов!

С присущей ему ироничной скромностью Юрий Анатольевич рассказывал впоследствии корреспонденту «Московского комсомольца»: «После школы я поступил в Московский архитектурный институт. Как говорили профессора, такие студенты рождаются раз в 100 лет. Я уже тогда был исторической личностью, потому что в истории Московского архитектурного института оказался единственным и последним сталинским стипендиатом и первым ленинским стипендиатом»⁷.

Тем временем 7 января 1961 года в Портленде (Великобритания), где расположена крупнейшая база Королевского военно-морского флота, был арестован преуспевающий предприниматель Гордон Лонсдейл – он же Конон Трофимович Молодый¹⁸, нелегальный резидент советской разведки «Бен». Причиной провала разведчика, как и в случае с «Марком», стало предательство. Но, опять же, Юрий ничего об этом не слыхал. Уже гораздо позднее кинофильм «Мёртвый сезон», прообразом главного героя которого, Ладейникова, являлся Молодый, станет самым любимым фильмом Шевченко о разведчиках.

Пока же Юрий не только успешно решал все учебные задачи, но и разбирался со своей личной жизнью.

В те годы МАРХИ называли «институтом красивых девиц». Из рассказанного выше можно понять, что к тому же девицы эти были и умные, раз учились в таком серьёзном вузе. Кроме всего, институт воспитывал и хороший вкус, и, как нам говорили, «что касается рукодельного мастерства, то девушки с этим справлялись виртуозно: все умели и шить, и вязать, и придумывать модные нюансы… и в причёсках тоже». Так что в основном все студентки – будущие архитекторы – выглядели очень эффектно. Недаром же некоторые красавицы из МАРХИ даже «подхалтуривали» на подиуме в Доме моделей на Кузнецком Мосту, тем более что он располагался совсем рядом, в двух шагах от института.

Юра – интересный внешне, бездна обаяния и утончённая галантность, талантливый художник, отличник учёбы и активный общественник, да к тому же ещё и москвич, что, думается, также учитывалось некоторыми, – вызывал симпатию у многих представительниц прекрасного пола. Однако сердце его всецело принадлежало Галине.

Хотелось бы расписать всю их love story¹⁹, пусть и не так чтобы очень простую и ровную: всё-таки жили не в безвоздушном пространстве, а в обществе, живя в котором, как известно, быть от него свободным никак нельзя, но мы не станем слишком уходить в личное, а потому ограничимся счастливым финалом этой истории. Тем более что Галина подробно и откровенно описала его в своих воспоминаниях, причём от третьего лица:

Как-то на прогулке Юра вдруг предложил ей выйти за него замуж. Прямо так и сказал: «Давай, Галюш, поженимся!»

Так в жизни Юры и Гали наступал новый этап… Конфетно-букетный период продолжался до конца зимы 1960-го. Потом последовали визиты родителей друг к другу, знакомства семьями и т. д. Всё, как того требовали традиции. Родители Юры восприняли эту новость довольно холодно: парню ещё учиться и учиться, а тут эта Галя, отвлекает его от дела… и от семьи (у Юры было ещё двое братишек в «опасном возрасте»). Родители Гали внешне реагировали на новость приветливее. Хотя её мама считала, что замуж лучше было бы выходить после окончания института, но тут вступилась сестра Вера, убеждая всех, что вмешиваться родителям в личные дела взрослых детей нельзя… Галиной маме Юра очень нравился. Она имела возможность понаблюдать за ним, так как Юра иногда приходил к Гале по воскресеньям заниматься проектом, поскольку жил в коммуналке и не имел возможности дома расположиться с досками для работы. У Гали же было довольно просторно в отдельной квартире. Мария Васильевна иначе как «Юрочка» его не называла. Папа Гали, к тому времени уже пенсионер, реагировал на это спокойно, но как-то отстранённо, словно это происходило не в его семье, а у каких-то знакомых. Вероятно, уже устал «быть взрослых дочерей отцом».

Короче говоря, после новогодней сессии 1961 года Юра уже не отходил от Гали ни на шаг, а после 8 марта они подали заявление в Сокольнический ЗАГС. Рассчитали так, чтобы свадьба не совпала со сдачей очередного проекта, и наметили дату – 15 апреля. Это были те самые прекрасные и удивительные дни, когда гражданин Советского Союза Юрий Гагарин полетел в открытый космос. И это как бы добавило торжественности событию. Была и ещё одна радость – новоселье Юриной семьи, также, в конце концов, получившей отдельную квартиру. В общем, казалось, что счастье сопутствует им во всём, а потому дальнейший совместный путь, что называется, будет усыпан розами. Вспоминает Галина Васильевна: «Началась новая жизнь. Галя переехала в Юрину семью. На первых порах жизнь катилась, как по привычным рельсам: “сплошняки”, сдача проекта, очередная сессия, летом – практика на строительной площадке уже в качестве прорабов и пр. А потом, как водится, жизнь начала преподносить сюрпризы».

Насчёт «сюрпризов» мягко сказано! Много чего можно было ожидать, но только не того, что произошло… Так сказать, «пришла беда, откуда не ждали». Впрочем, по-настоящему бедой это не было. Это оказалась просто огромной проблемой.

В один прекрасный день Юре, как секретарю комсомольской организации факультета, была поставлена задача от деканата: определить кандидатов из числа студентов для прохождения стажировки за границей – годичного обучения в иностранных вузах. Задача была не из самых сложных: в те времена за кордон ещё не рвались так, как впоследствии, да и непонятно было, что в итоге из этого получится. Так что спокойно провели заседание комсомольского бюро, на котором были предложены кандидатуры семерых самых способных и инициативных студентов. Обсудили, решили – без всяких интриг и внешнего давления, как это будет происходить уже в недалёкие последующие годы, – и предложили выбранные кандидатуры декану факультета Николаю Степановичу Гераскину.

Николай Степанович просмотрел список студентов и спросил, почему в нём нет Юры Шевченко. И вот тут мы вступаем в область догадок. Галина Васильевна, рассказывавшая нам об этом, объяснила всё предельно просто: «Ну не мог же Юра предлагать самого себя», и тогда Николай Степанович предложил его кандидатуру от деканата. Наверное, так. А может, этот вопрос будет обсуждаться несколько позднее, и деканату его кандидатуру предложил кто-то…

По крайней мере, точно известно, что после всех утверждений и проверок (как же было без этого?) на учёбу за границу было отправлено от МАРХИ пять студентов: один – в Польшу, известный нам Андрей Некрасов – в Болгарию, а трое, в числе которых был и Юрий, – в Германскую Демократическую Республику, ГДР²⁰.

Очень интересно было бы знать, как отнеслись к такому повороту событий и сама Галина, на целый год остававшаяся без мужа в Москве, соломенной вдовой, и её родители, и родители Юрия… Жизненный опыт подсказывает, что молодой супруг узнал тогда о себе и своём характере немало интересного, но вдаваться в подробности не будем. Хотелось бы, конечно, знать, как и чем Юрий обосновал своё решение отправиться в подобную командировку и убедил все заинтересованные стороны с ним согласиться, но… это уже далёкое прошлое.

Глава 4
Почему он пришёл в разведку

Поезд Москва – Берлин, отправившийся с Белорусского вокзала, прибыл в столицу Германии в исторический день – 13 августа 1961 года.

С учётом глухого железного занавеса и тогдашней тенденции нашей официальной пропаганды не расстраивать советских граждан излишней негативной информацией студенты МАРХИ (равно как и других вузов, направленные на учёбу в ГДР) вряд ли знали, куда их угораздило попасть. Нет сомнения, что строгие товарищи из «компетентных органов» в общих чертах познакомили их с обстановкой, но именно что «в общих чертах», без особенных подробностей, тогда как Европа реально стояла на пороге новой войны.

В июле – августе 1961 года правящие круги ФРГ развернули активную деятельность по недопущению переговоров Запада с СССР. Печать ФРГ начала кампанию с угрозами в адрес ГДР и к подготовке в ГДР контрреволюционного путча. Министр обороны ФРГ Штраус встретился с командующим вооружёнными силами НАТО генералом Норстэдом, пытаясь убедить его в том, что настало время совместными усилиями ликвидировать ГДР. Заручившись сочувствием Норстэда, Штраус в июле 1961 года направился в США, где в беседах с Кеннеди и его ближайшим окружением пытался убедить их в том, что «восстание» в ГДР назрело.

Из ФРГ в Западный Берлин срочно доставлялись специально подготовленные террористы и диверсанты, из которых создавались ударные группы для переброски в ГДР и организации там беспорядков. Обстановка накалилась, в любой момент мог вспыхнуть конфликт с непредсказуемыми последствиями.

Всё это требовало от СССР и его союзников по Варшавскому договору энергичных контрмер. И такие меры были приняты. 13 августа с одобрения стран – участниц Варшавского договора власти ГДР закрыли границу с Западным Берлином, соорудив бетонную стену⁸.

Рассказывали, что после того, как Восточный Берлин был отделён от Западного высокой белёной стеной, вдоль неё некоторое время бегали в немалом количестве разного рода мелкие агенты западных разведок, внезапно потерявшие связь со своими кураторами и потому совершенно растерянные.

В общем, что ни говори, далеко не лучшие условия для получения образования! Хотя Юрий не жаловался, потому как происходящее в общем-то не имело к нему никакого отношения. У него была одна задача, некогда чётко сформулированная товарищем В. И. Лениным: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», да и в кипящей германской столице он тогда не задержался, потому как поначалу все студенты, прибывавшие на учёбу в ГДР, направлялись в Лейпциг – на двухмесячные курсы интенсивного изучения немецкого языка. Наверное, Юра тогда не раз вспоминал свою мудрую супругу, в своё время предлагавшую ему поступить на Государственные курсы иностранных языков. Они тогда только появились и за небольшую в общем-то плату давали не только знание избранного слушателем языка, но и официальный диплом об этом знании. Юра от этого предложения легкомысленно отмахнулся: «Ещё чего! Зачем? У меня есть великий русский язык, и этого мне вполне хватает». Ну а тут волей-неволей пришлось как следует заняться изучением немецкого – и всё получилось. Оказалось, что у Юры был лингвистический талант, ранее дремавший. Как мы знаем, с ним вместе были направлены в ГДР ещё два студента. У одного из них также всё получалось, а вот про другого нам сказали: «Он был вполне нормальный человек, но уже несколько закостенелый», и с языком он не справился… Вроде бы пришлось возвращаться. Что ж, не каждому удаётся воспользоваться счастливыми возможностями!

Обучение в Лейпциге завершилось, как и положено, экзаменом по языку. Успешно его сдав, Юрий отправился на учёбу в город Веймар (Weimar), в легендарный Bauhaus – учебное заведение европейской и даже мировой известности. Впрочем, реально того самого Баухауса, то есть Государственной школы строительства и формообразования, считавшейся самой влиятельной и знаменитой школой прикладного искусства и дизайна, обозначившей основные принципы архитектуры ХХ столетия, давно уже не было. Основанный в 1919 году, Баухаус окончил свои дни в приснопамятном 1933-м, с приходом к власти в Германии Гитлера, при этом оставив одноименный стиль в архитектуре. После Второй мировой войны в ГДР, на руинах (образно говоря!) Баухауса была создана Веймарская высшая техническая школа архитектуры и строительства, профессорско-преподавательский состав и студенты которой считали себя правопреемниками и продолжателями традиций легендарного вуза и называли его обычно тем самым историческим именем. Между прочим, сейчас это Университет строительства и художественного конструирования Баухаус.

Нет смысла уточнять, что советские студенты обучались не только здесь, но и в других городах ГДР, в основном в технических вузах. Кто-то учился на химика, кто-то готовился трудиться в машиностроительной промышленности. У восточных немцев, в частности, было развито экскаваторное производство, так что многие наши будущие специалисты учились по этому направлению.

Именно там Юрий в первый раз в жизни имел возможность убедиться в том, что мир тесен: на слёте студентов он встретил Володю Петрова, своего одноклассника по 378-й школе, который теперь учился во Фрейбурге. Что ж, тогда ещё подобные встречи не представляли для него никакой опасности, были только в радость.

Нет смысла объяснять, что учёба учёбе рознь. Одно дело – родной МАРХИ, где и стены, как говорится, помогают, хотя и, как известно, учиться там было очень сложно, но совсем другое – тот самый Баухаус: совсем другие люди вокруг. Новая среда и новая, незнакомая система преподавания требовали большого напряжения. К тому же приходилось постоянно и на ходу шлифовать свой немецкий язык: не хотелось выделяться из общей массы студентов, чего-то не понимать или переспрашивать, замечать ироническую реакцию на свои речевые ошибки. Так что фактически целый год – ни слова по-русски!

Из воспоминаний Галины Васильевны:

Ведущим профессором факультета промышленной архитектуры в Веймарской школе был доктор Ланерт, выдающийся педагог и тонкий ценитель гармонии в архитектуре, впрочем, не только в ней. Например, при обсуждении курсового проекта д-р Ланерт неожиданно задал Юре вопрос: «Почему у тебя так тяжело на душе?» Юра с удивлением спросил, как профессор пришёл к подобному выводу, и доктор Ланерт ответил, что человек, у которого на душе легко, не сможет так нарисовать дерево, являющееся частью антуража. Причины для этого были: тоска по дому и по любимой Галочке. Во время пребывания в ГДР Юра с Галей вёл интенсивную переписку по полевой почте. Другой формы связи тогда для него не существовало. Юра уже знал, что дома его ждёт новое счастье. Новая жизнь была уже «запроектирована»: маленькая Катенька должна была появиться на свет в апреле, но без папы Юры.

Год – время относительное. Вроде тянется, тянется. Но только ещё вчера, кажется, выкинул осыпавшуюся ёлку, а уже приходит пора новую наряжать. А может, просто старую не выносил долго? Пойми попробуй! Вот так же и с учёбой получается. Не успел все «хвосты» подтянуть и от сессии отдохнуть, как готовься к следующей, а там – и ещё к одной. А тут вообще: год учёбы с его традиционными немецкими праздниками, творческими поездками и всякими разными делами вообще пролетел как один день. На официальной прощальной беседе доктор Ланерт сказал удивительную для немца фразу: «Юра, я горжусь, что я был твоим профессором. О тебе узнает весь мир!» В то время самонадеянный Юра в этом совершенно не сомневался, а всё же такая оценка была очень приятна, льстила его самолюбию…

Пока Шевченко отсутствовал на родине, в Москве, в его молодой семье, происходили всякого рода дела житейские, которые отнюдь не были пустяками. Сначала, как это часто бывает, здорово напряглись отношения между Галиной и её свекровью и свёкром, тем более – в отсутствие сына, который мог бы всё сгладить. В результате молодая жена возвратилась к своим родителям. Но это было разумно: Галя готовилась стать матерью, так что это время ей лучше было провести под крылом собственной мамы. Вот только здоровье Марии Васильевны к тому времени резко ухудшилось (мы уже рассказали об этом в предисловии к нашей книге). Однако она не только всячески помогала дочери, но и на своей старенькой швейной машинке «Зингер» приготовила приданое для будущей малышки: огромные стопки пелёнок, распашонок, чепчиков. По тем временам всё это не так-то просто было закупить в магазине. Да и дорого покупать было, что тоже стоит учесть.

Ночью 10 апреля Мария Васильевна сама отвела дочку в роддом при Остроумовской больнице – в тот самый, где в 1939 году, только с полугодовой разницей, на свет появились сначала Юра, а потом Галя. 11 апреля, в канун празднования первой годовщины космического полёта Гагарина, на свет появилась Катюша. Если бы был мальчик, он, вне всяких сомнений, именовался бы Юрием Юрьевичем… А далее, что читателю также известно, познакомившись с внучкой, Мария Васильевна уехала в больницу.

Галина Васильевна вспоминает: «Её последние слова прозвучали как благословение Юре на всю предстоящую жизнь: “Пусть Юрочка будет счастлив, а удача всегда будет ему сопутствовать во всём. Его ждут большие перспективы в будущем. Ты, Галинка, и представления не имеешь о том, что вас ждёт”. Больше я свою маму не видела, хотя писала ей письма почти каждый день… Через два месяца, 11 июня, мамы не стало».

Всё же это удивительно: совершенно разные люди – и Мария Васильевна Чернобровкина, и немецкий профессор доктор Ланерт, и даже никогда не видевший Юрия Вольф Мессинг – прозревали в нём нечто особенное, даже пророчили ему какую-то необыкновенную судьбу. Впрочем, как вскоре оказалось, не только они одни…

Юра возвратился из Германии в начале июля 1962-го. Теперь, сообща с Галей, они вновь переживали все произошедшие события – и грустные, и радостные. Он познакомился с дочкой. Ну а потом всё как бы достаточно быстро возвратилось в привычную колею. «Как бы» – потому что в полном смысле слова, «в старые ме́хи было залито новое вино». Есть такая фраза в Священном Писании. «Старым» было то, что Шевченко опять пришёл в МАРХИ, уже на выпускной 6-й курс, и то, что он опять встал во главе факультетской комсомольской организации. Но ведь и учёба, и даже содержание его руководящей комсомольской работы теперь оказались совершенно новыми.

Прежде всего ему следовало сдать все экзамены за 5-й курс. Где бы и чему бы он ни учился, в конечном итоге он получал диплом МАРХИ, а потому должен был полностью освоить его программу. Значит, какие-то предметы Юрию пришлось «дотягивать», а какие-то – вообще изучать заново. Но он всё сумел сделать, так что за две недели сдал сразу две сессии, за весь прошедший год, – и всё на отлично.

Гораздо сложнее было с так называемой спецподготовкой, или, проще говоря, военным делом. В МАРХИ, естественно, существовала военная кафедра. «Нас, архитекторов, до определённого времени выпускали по военной специальности как маскировщиков», – уточнили нам однокашники Юрия Анатольевича. Кроме того, что студенты изучали военные предметы на лекциях, ребята летом после 5-го курса проходили лагерные сборы, насыщенные всякой военной романтикой: стрельба, тактические полевые занятия, вождение боевой техники. По общему мнению, это было здорово! По окончании сборов студенты сдавали госэкзамен по спецподготовке и получали звания офицеров запаса. Без сдачи этого экзамена диплом не выдавали.

Ну и где Юра мог пройти такую спецподготовку, на каком лагерном сборе побывать? Не в рядах же Национальной народной армии ГДР, одной, кстати, из наиболее боеспособных армий в Европе. Пусть она и входила в состав войск Варшавского договора, но армия была чужая. И это беспокоило, пока Юра не узнал, что решение такого вопроса было предусмотрено заранее. Существовала официальная – и вполне разумная, заметим! – договорённость между Министерствами высшего образования и обороны СССР относительно советских студентов, обучавшихся за границей. Они получали не те военно-учётные специальности, которые осваивали на военных кафедрах их сокурсники, пребывавшие в Союзе, но сдавали госэкзамены на военного переводчика. Чтобы как следует подготовить «возвращенцев» к таким экзаменам, их зачисляли на краткосрочные курсы при Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где к имевшемуся языковому багажу добавляли военную лексику, терминологию и тому подобные знания, необходимые для общения в армейской среде. Полтора месяца интенсивной учёбы, сдача госэкзаменов – и Юрий становится «микромайором», как именовали тогда обладателей звёздочки младшего лейтенанта, с дипломом военного переводчика.

Итак, 6-й, последний, курс в МАРХИ – и огромное количество забот. Пожалуй, первая из них – с кем оставлять Катеньку? А тут ещё и осенняя практика в ЦНИИЭП Промзданий – Центральном научно-исследовательском и проектно-экспериментальном институте промышленных зданий, где в течение месяца сначала Юре, а потом Гале пришлось работать в качестве архитектора-исполнителя. Работать полный восьмичасовой день. Уточним, что никаких декретных отпусков для молодых мам в ту пору и в перспективе не было. А тут ещё и занятия, лекции, и подготовка преддипломного проекта, который надо было защищать, после чего надо было придумать и сделать дипломный проект. Но мы «опускаем занавес», чтобы не увлечься описанием тех самых учебно-бытовых вопросов, которые они успешно преодолели, сохранив семью. К сожалению, не всем студентам подобные испытания оказывались по плечу.

Между тем приближался выпуск. Однако понятно, что в общем-то не он волновал студентов, потому как выпускники понимали: «все там будем», в смысле – с дипломами, потому что подготовка у них была очень серьёзная, и вряд ли кто мог срезаться на выпускных экзаменах. Главным вопросом теперь представлялось распределение. Оно внесло и новое содержание в комсомольскую работу, всё усложнив. В разговоре с корреспондентом «России–1» Юрий Анатольевич вспоминал:

У нас происходили заседания комиссии по распределению, а я был её членом от комитета комсомола. Надо сказать, что многие, даже иногородние, студенты, поступая в Архитектурный институт, стремились остаться в Москве. Им казалось, что лишь в столице сосредоточено всё творчество, что только здесь есть возможности для роста, чтобы стать настоящим мастером. Говорили: «А для чего это я поеду куда-нибудь в Вологду или в Иваново? Не хочу ехать в дыру, хочу остаться в Москве!» Была и категория «хитропопеньких» – таких у нас в Архитектурном институте было много, что ловчили, чтобы остаться в Москве, делали для этого всё возможное: и фиктивные браки заключали, и прочее… Я страшно не любил этих приспособленцев! Я всё время всех убеждал: «Ребята, ну три года надо отработать! Родина дала вам бесплатное образование, да ещё и платила стипендию. Какие-никакие, но всё-таки деньги! И просто за это нужно отдать долг в три года. Это же не ссылка, там можно получить какие-то творческие знания, опыт конкретной работы. Там вы нужны сейчас! Ну разве это большая жертва?»

Многие студенты, не все, к сожалению, были замечательные люди, которые добровольно – настоящие комсомольцы-добровольцы! – ехали в Якутию, на Дальний Восток. Путинцев у нас был такой парень, секретарь институтской комсомольской организации, он как раз в Якутию поехал. А мой друг Эдик Андреев, очень близкий мне человек, мы с ним учились в одной группе, поехал по распределению как раз в Иваново, хотя всей душой стремился в свой родной Петрозаводск. Прекрасно в Иваново отработал, потом вернулся в Петрозаводск, где впоследствии долгие годы был главным архитектором. Кстати, в день его 80-летия целый разворот газеты «Петрозаводская правда» был посвящён судьбе и жизни лауреата Государственной премии Эдуарда Андреева. Материал назывался просто: «Петрозаводск – город Андреева».

Вот уж действительно – где родился, там и пригодился!

Однако (будем считать это «репликой в сторону») сколько людей, которые могли бы по-настоящему развернуться где-нибудь в провинции, проявить там свой порой недюжинный талант, вместо этого прозябают в Москве на каких-либо 3–4-х ролях, не имея реальной возможности реализоваться, по-настоящему проявить себя!

И Юра, и Галя готовы были отправиться по распределению в самые дальние края – и себя показать, и страну посмотреть. Как и когда можно было бы ещё побывать на романтическом Дальнем Востоке или полюбоваться суровыми красотами Крайнего Севера? Трудности их не пугали – воспитание было соответствующим, советским. Юрий рассуждал так: «Мы решили, что поедем на Дальний Восток, дальше ехать было некуда. Там поработать, проявить себя: ну что здесь, в Москве, молодым делать? Здесь конкуренция большая. С такими мыслями я и жил…»

Галина Васильевна также не тешила себя напрасными иллюзиями. Она вспоминает: «Свободный диплом выдавался только студенткам в положении, будущим мамам, коих вдруг образовалось немало. Потом они могли выбрать себе рабочее место по желанию и возможностям. Мне же полагалось распределение в архитектурную организацию, как и всем – на три года, без каких-либо скидок на то, что дочке всего лишь два года… Что ж, думала я, не я первая – как будет, так и будет».

В общем, семья Шевченко был готова к любому повороту судьбы.

Между тем, как совсем скоро стало ясно, судьба Юрия уже была предрешена. Вот что рассказывал нам Юрий Анатольевич:

Ректором нашего института был тогда Иван Сергеевич Николаев²¹, замечательный организатор учебного процесса, хороший архитектор, фронтовик. Раньше он был секретарём партийной организации института, и я, как комсомольский вожак факультета, должен был отчитываться на собраниях, на заседаниях партбюро о нашей комсомольской работе. У нас с ним были хорошие отношения. Затем его назначили директором МАРХИ (тогда не было ректора).

И вот, когда уже шло распределение, он мне сказал: «Юр, ты остаёшься в институте! Мы рассчитываем на то, что ты сразу же поступаешь в аспирантуру, тебе за 2–3 года надо сделать кандидатскую диссертацию, и затем будешь работать ассистентом декана факультета промышленной архитектуры…» Ну, диссертацию я бы сделал, в этом я не сомневался! Заведующим кафедрой был профессор Анатолий Степанович Фисенко²² – замечательный человек, выдающийся архитектор и прекрасный организатор учебного процесса. Почётно было бы учиться у него всем премудростям профессорской работы. Мне это было по душе. О большем можно было пока что и не мечтать: жизнь начиналась прекрасно! Можно сказать, дорога к счастью уже была выстлана красным ковром.

Хотя о бо́льшем в том разговоре также было сказано: так как Анатолий Степанович был уже человеком в возрасте, то в перспективе Юрий Анатольевич планировался на его место. Ну а там, разумеется, и докторская диссертация, для работы над которой отводилось пять лет, и последующее членство в Академии архитектуры СССР, а затем, вне всякого сомнения (в своих силах Шевченко был уверен), – и членство в Международном союзе архитекторов, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мир-то наш, как известно, тесен. Через много-много лет, уже на закате своей жизни, Юрий Анатольевич, будучи в гостях у кого-то из своих друзей, встретил там сына того самого академика Фисенко. Когда познакомились, этот совсем тогда уже немолодой человек сказал: «Отец мне рассказывал о вас очень много. Он говорил, что был такой талант по фамилии Шевченко – лучший студент из всех, кого он когда-либо учил. И он с сожалением говорил, что потом этот студент куда-то делся. Я ему вдруг сказал – пошутил, конечно: “Думаю, папа, он ушел в разведку…”».

Действительно, Юрия можно было назвать исключительным студентом (точнее было бы даже сказать – «выдающимся», но уж слишком пафосно это звучит). В частности, он нам рассказывал:

Рисовал-то я хорошо: у нас завкафедрой рисунка был академик Дейнека²³. Он был очень строгий и требовательный преподаватель! Я горжусь, что мне за диплом он поставил отличную оценку. А чтобы получить такую оценку, рисовать нужно было лучше, чем Репин. Примерно, как Серов, хотя бы так… У нас было 275 человек на курсе – и он около 10 отличных оценок поставил. Действительно, требования были высокие. Раньше у нас было так, до 50-х годов (году в 46-м – 47-м), что студент, удостоенный по рисунку отличной оценки, получал по окончании института два диплома: диплом художника и диплом архитектора. Потом решили: как это так? Один институт – и два диплома. Отменили.

Заметим, что в некоторых материалах авторы ничтоже сумняшеся пишут, что Шевченко получил два диплома. Их слова бы да Богу в уши! Но тут решали чиновники. Если уж мы вспомнили Господа, то в продолжение темы скажем общеизвестное, но постоянно всеми забываемое: человек предполагает, а Бог располагает. Хотя Юрий уже получил чёткие гарантии, а потому во сне и наяву видел себя на кафедре, в итоге всё вышло совершенно по-иному.

Вдруг (в нашей жизни многое нередко происходит «вдруг», или же просто кажется, что оно так происходит) Шевченко, идя по коридору 2-го этажа родного института, встретил своего знакомого по ГДР – 3-го секретаря тамошнего нашего посольства Колесникова. Этот дипломат курировал советских студентов, обучавшихся в Восточной Германии, а, как мы говорили, таковых там было немало, и разбросаны они были по разным городам. Довольно часто Колесников заезжал в Веймар, интересовался, как там поживает Юрий. «Колесников приезжал посмотреть, как я себя веду, не безобразничаю ли, не пью ли слишком много пива…» – пошутил он сам в одном интервью. «Я видел, что человек интересуется, волнуется за меня, спрашивает, мол, какие трудности? А у меня и трудностей-то никаких не было, – вспоминал Юрий Анатольевич. – Он просил меня выступать на каких-то слётах, которые у нас проводились. Выступать я не то что любил, но мне было, что сказать: как улучшить образование, какие есть недостатки в его организации… К этим мероприятиям я никогда не относился формально».

Встреча в институте получилась как бы совершенно случайной и неожиданной. Юрий даже удивлённо воскликнул: «О! А вы что тут делаете?» – «Да вот, был в Институте востоковедения, тут, напротив вас, – с улыбкой отвечал Колесников. – Ну и решил сюда заглянуть, вдруг тебя увижу? Давно же не встречались – соскучился!» Во всё это нельзя было не поверить. Однако затем случайный этот разговор принял совершенно неожиданный оборот. Вот что нам рассказывал сам Юрий Анатольевич:

И тогда он мне говорит: «Слушай, у меня к тебе есть предложение – очень хорошая работа!» – «Нет, спасибо, уже не интересуюсь. Я остаюсь в институте…» – «Да нет, интересная работа!» – «Какая, о чём выговорите?» – «Это работа с людьми». – «Да я и буду работать с людьми». – «Да знаешь что? Эта работа ещё и с выездом за границу!» По тем временам «замануха» это была самая главная. Но я говорю: «Меня это не интересует, мы с вами за границей уже встречались. Поэтому я буду за границей – я буду членом Международного союза архитекторов, у нас будут симпозиумы, и это меня не интересует. Абсолютно! У меня замечательная дорога, которая уже выстлана красным ковром. Ну, что мне ещё надо?» – «Нет, ты подумай! Мы ещё встретимся…» У него, видимо, тогда санкции не было ещё напрямую сказать.

Один генерал, которого вроде как зовут Владислав Николаевич, говорил нам так: «Известно, что у нас есть подразделения, которые занимаются подбором нелегалов. Представьте, им нужно суметь найти тех, кто безусловно подходит для нашей работы. Вот, возьмите Шевченко: учился в Архитектурном институте, у него и талант был налицо, и дальнейший путь был ясен. Но ведь нашёлся человек, который сумел разглядеть в нём и совсем другой талант, подобрал его – и не ошибся. Я бы этим ребятам, которые занимаются подбором, сразу бы ордена давал!» Это точка зрения профессионала очень высокого класса…

Действительно, Колесников тщательно, но, как говорилось раньше, нечувствительно – так, чтобы ни тот, ни кто иной ничего заподозрить не мог, изучал студента. Не по документам и характеристикам, по большей части шаблонным («делу партии предан» или «характер нордический»), а путём личного общения и наблюдения: что он собой представляет как личность, чего успел достичь и к чему стремится, как чувствует себя в коллективе и как, в свою очередь, товарищи относятся к нему. Кстати, именно об этом можно узнать из рассекреченной справки, подготовленной в своё время в кадрах КГБ при СМ СССР на основе отзывов преподавателей о Юрии Шевченко: «Студенты его уважают за простоту и общительность… принципиальность. Его жена тоже скромная, вежливая и общительная комсомолка… старательная, прилежная студентка».

Не густо? Ну уж что есть. Зато слова хорошие…

Вряд ли, что это Колесников первым обратил на него внимание, скорее всего, это могло произойти и раньше, и вполне возможно, что именно по такой причине Шевченко был направлен на учёбу в ГДР (только не стоит думать, что все советские студенты отправлялись за границу исключительно «по разнарядке» КГБ, однако то, что по согласованию с «конторой», – это общеизвестно), но понятно, что слово Колесникова, видевшего Юрия в условиях заграницы, значило очень много. Потом, несколько позже, Юрий узнал, что от известного здания на площади Дзержинского, нынешней Лубянки, до МАРХИ идти порядка пяти минут, и пришёл к выводу, что ни в какой Институт востоковедения Колесников тогда не заходил.

Выпуск приближался стремительно. Двух недель не прошло после той незначащей, казалось Юрию, встречи, как состоялось заседание комиссии по распределению. Выпускников одного за другим приглашали «на ковёр», делали какие-то предложения – кому заманчивые, кому не очень. Шевченко, вопрос с распределением которого уже был решён, присутствовал при этом действе в качестве комсомольского секретаря и, так сказать, вёл психологические наблюдения. В общем-то было интересно.

И вдруг (опять это сакраментальное «вдруг»!) в дверь стучится секретарша и сообщает, что Юру срочно вызывают в отдел кадров. Настроение у него резко портится: опыт подсказывал, что если секретаря комсомольской организации зовут в отдел кадров, то, значит, произошло ЧП, что-то случилось, опять кто-то набедокурил. Впрочем, тут и гадать особенно не приходилось: после распределения одни нередко пьют с горя, другие – с радости.

В кабинете начальника отдела кадров Юрий с изумлением увидел того самого дипломата Колесникова. Начальник отдела сидел за своим столом, а Колесников – напротив, на стуле, и преспокойно листал личное дело Шевченко. Хотя какое там было личное дело? Так, тетрадочка, но ведь и эту тетрадочку кому угодно просто так не давали! Юра смущённо поздоровался, начальник отдела кадров кивнул в ответ и тут же покинул свой кабинет. Стало ясно, что у них с Колесниковым была на этот счёт договорённость и что, очевидно, они с дипломатом достаточно хорошо друг друга знают. С чего бы это?

И вот тут Колесников Юрия ошарашил: «У нас есть предложение направить тебя на учёбу в Высшую разведывательную школу Советского Союза!» Очевидно, слова «Советского Союза» были прибавлены для вящей убедительности: с 1948 года это учебное заведение официально именовалось Высшей разведывательной школой, при том что обычно её называли просто 101-й школой, без каких-либо уточнений.

Шевченко вспоминал: «Вот тут я дрогнул впервые. Как: где архитектура и где разведка? При чём тут разведывательная школа, с какого рожна я пойду в эту разведывательную школу?!»

И тогда он спросил первое, что пришло на ум: «А что, разведка без архитекторов обойтись не может?» – «Разведке архитекторы не нужны! Родине ты нужен – до зарезу! Именно ты, и только поэтому я делаю тебе это предложение по просьбе руководства разведки».

Рассказывая нам об этом эпизоде, Юрий Анатольевич резюмировал так: «И вот это, наверное, была самая короткая вербовка в его жизни. Ну, если я так нужен…»

В интервью телеканалу «Россия–1» он всё объяснял подробно:

Когда он мне сказал, что Родина меня зовет на её защиту, я понял, что от этого предложения я не могу отказаться. Не потому, что оно мне что-то даёт, а потому, что я нужен Родине. И если я убеждаю своих студентов поехать и искренне отработать три года по распределению, то какой же я буду тогда порядочный человек, если сам спрячусь в кусты и буду говорить: «Нет, мне это не подходит, я не хочу быть полезен Родине!»

Разведка – это гораздо полезнее, я так решил, для Родины, чем архитектура. Мои друзья настроят красивые дома, но, чтобы эти дома стояли на века прочно, важно обезопасить нашу Родину. Нужно обезопасить и обеспечить счастье, спокойствие жизни наших людей в стране, обеспечить безопасность страны. Это гораздо важнее, чем любое красивое здание, которое где-то будет украшать ландшафт городской или сельский, не важно. Я попросил Колесникова дать мне время на раздумья – три дня… Но мне, на самом деле, надо было не думать, а погоревать, потому что я прощался со всем! Я понимал, что оставлял счастье своей нормальной, спокойной, благополучной жизни. Я отказывался от своей мечты детства – мечты всей моей жизни, к которой целеустремлённо и целенаправленно шёл. Я оставлял очень многое только ради служения Родине. Было чувство горечи, но не безысходности! Конечно, я бы мог сказать: «Нет, я отказываюсь», но этого я просто себе не мог позволить. Ведь все те красивые слова, которые я говорил на комсомольских собраниях с трибуны, они были искренние. Я говорил, что главное в жизни – сохранить свои честь и достоинство, быть на любом месте порядочным человеком, не ловчить, и тогда ты будешь уважать себя сам. Тогда, получив хорошее место, ты знаешь, что добился его своим талантом, своим упорством, своим творчеством, а не расталкивая локтями товарищей…

Вот такие у меня мысли были, они и сейчас остались: важно хранить честь смолоду. Как в «Капитанской дочке» Петрушу Гринёва напутствовал отец: «Береги платье снову, а честь смолоду». Слово «честь» никогда не было для меня пустым звуком, это существо моей натуры, я так думаю.

Своё тогдашнее состояние Юрий сравнивал с тем, как если бы он навсегда терял любимую женщину.

Отгоревав, как и обещалось, три дня, Шевченко встретился с майором Колесниковым (оказалось – что так) и дал своё твёрдое согласие. При этом он торжественно заявил – тут сказались его молодость и характер, – что постарается стать разведчиком не хуже, чем мог бы стать архитектором.

А дальше – очень неприятный момент, встреча с ректором. Мол, Юра, откажись, мы так на тебя рассчитывали, ты очень нужен архитектуре, очень нужен институту! Николаев даже предлагал сделать ему медицинские справки, что он весь из себя больной, чем очень смутил выпускника. Юра твёрдо ответил, что нет: он дал слово, и будет служить Родине.

Когда майор Колесников уверенно заявил Юрию, что «разведке архитекторы не нужны», он несколько погрешил против правды.

В 1957 году в Нью-Йорке вышла книга американского бригадного генерала Вашингтона Плэтта «Осуществление стратегической разведки. Основные принципы»²⁴, представляющая интерес даже сейчас. (В 1958 году она была издана в Москве, в русском переводе, под названием «Информационная работа стратегической разведки. Основные принципы».) В ней есть такие слова: «Я – работник стратегической разведки, поэтому ничто из области человеческой деятельности за границей мне не чуждо»⁹.

Так что наивно было бы думать, что разведке действительно не нужны архитекторы! И тому в подтверждение – несколько слов из нашего разговора с Юрием Анатольевичем в редакции «Красной звезды»: «Ещё когда я учился в 101-й школе, мы там какие-то рефераты писали, – я там написал реферат об архитектуре Древнего Рима, об истории архитектуры этого периода. Но это – на свободную тему». О том же, зачем реально нужны в разведке архитекторы, мы будем рассказывать на протяжении всей нашей книги.

Глава 5
Школа № 101

Дальнейшее содержание нашей книги постепенно переходит под гриф «совершенно секретно», как перешла в описываемое время и вся дальнейшая жизнь несбывшегося архитектора Юрия Шевченко. Непросто писать о том, чего и сам-то толком не знаешь, но, по счастью, кое-что на эту тему можно извлечь из некоторых воспоминаний и рассказов.

Итак, Юрий прибыл в Высшую разведывательную школу, знакомство с которой для него, как и для всех, началось с мандатной комиссии. Членами её, по словам Юрия Анатольевича, были «старшие товарищи, от полковника и выше, все уже матёрые разведчики». Ну, про «матёрых разведчиков» он узнал гораздо позже – как и про их звания, потому как все тут изначально были в штатском… «Старшие товарищи» задавали в основном вопросы ознакомительно-формального порядка: мол, почему согласились идти в разведку, какие перспективы службы видите? Ну и в том же роде, при том что всё это было уже не раз ранее проговорено и обсуждено. Так что теперь вряд ли кто смог бы ответить на вопросы так, чтобы ему в результате сказали: «Вы ошиблись, товарищ! Возвращайтесь в Москву и забудьте о нашем разговоре». О том самом разговоре на мандатной комиссии Юрий Анатольевич вспоминал так: «Мне в разведшколе задавали этот вопрос: “Скажите, как вы считаете, как можно использовать ваши знания архитектора в разведке?” Я говорил: “Извините, на этот вопрос я ответить не могу, потому что не знаю, что такое разведка”»¹⁰.

Прекрасный ответ! Но в интервью телеканалу «Россия–1» Шевченко был более конкретен: «Меня спрашивают: “Как вы считаете, Юрий Анатольевич (я уже стал по имени-отчеству!), не наносим ли мы ущерб архитектуре, приглашая вас в разведку?” Я сказал: “Да!” Я врать не любил людям: если я считал, что наносится большой ущерб архитектуре, я так и отвечал на поставленный мне вопрос, не юлил. Я говорю: “Вы наносите ущерб архитектуре, но я постараюсь стать разведчиком не хуже, чем я бы мог стать архитектором”. На этом вопрос был исчерпан».

Опять-таки – здорово! Без ложной скромности, с чувством собственного достоинства. Но ведь, вне всякого сомнения, «матёрые разведчики» знали, какие перспективы открывались перед Юрием по окончании МАРХИ, от чего он отказался. Стоило ли, так сказать, прибедняться? Недаром же есть такое понятие, как «ложная скромность». Хотя уже гораздо позже он не раз повторял, что «скромность украшает разведчика».

Гораздо важнее постановки этих шаблонных вопросов было решение вопросов конкретных. Во-первых, Шевченко был присвоен псевдоним – может, «Шевцов», может, и как-то по-другому – точно не помним, однако доподлинно известно, что начинался он на букву «Ш», как и его реальная фамилия, которую в стенах школы он никому не должен был называть. Это и приучение слушателей к конспирации, и защита от возможной утечки информации. Во-вторых, ему было предложено поступать на одногодичный факультет школы, что считалось определённой привилегией. Естественно, ты уже приступаешь к работе, даже, вполне возможно, отправляешься в заграничную командировку – заниматься романтическим, как всем поначалу казалось, делом, в то время как твоим однокашникам ещё целый год предстоит корпеть «за партами», постигая разведывательную науку. Предложение это было сделано ему по результатам экзамена по немецкому языку, ранее проведённого преподавателями школы. Результат экзамена у Шевченко был, разумеется, отличным – тут сомневаться не приходится. «У меня был полный курс немецкого языка, который я изучил, учась в Германии, – говорил Юрий Анатольевич в интервью “России–1”. – Там я учился в Веймарской высшей технической школе, где говорил с утра до вечера только по-немецки, иначе бы меня никто не понял. То есть была языковая среда. С другой стороны, я посмотрел на быт студентов, на их привычки, на их увлечения, как в быту они себя ведут, что было полезно потом в дальнейшем. Но очень важно, что перед этим я учился в Лейпцигском университете, где когда-то учился сам великий Гёте: там мы изучали немецкий язык. Сдал экзамены, после чего уже приступил к занятиям в Веймаре».

Впрочем, всё это нам уже известно.

В 101-ю школу принимались люди с высшим образованием, самым разным по профилю, а потому и с различным уровнем знания иностранного языка или языков. На одногодичный факультет зачислялись те, кто знал какой-то язык в полном объёме, пройдя соответствующий курс обучения в вузе. Обычно это были выпускники МГИМО, иняза (так в обиходе именовали Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза), Академии внешней торговли (её, кстати, заканчивал Конон Молодый – «Бен») и ряда других учебных заведений, в том числе – журналисты-международники, которые хорошо знали язык. Юрий Анатольевич рассуждал: «Человек пишет в анкете: “Владею немецким языком в совершенстве, свободно”. Но это не совсем так, потому что в совершенстве язык знать нельзя, свободно – можно».

Пожалуй, это было маленькой сенсацией, когда на мандатной комиссии Шевченко отказался от предложения быть зачисленным на одногодичный факультет. «Старшие товарищи» были несколько удивлены: вполне возможно, что это был первый «отказник» такого плана за всю историю школы. Но Юрий уверенно заявил, что если уж он пришёл в разведку, то желает как следует освоить свою новую профессию, а потому хочет пройти полный, двухгодичный, курс обучения. Для тех же, кто с ним близко общался, в этом не могло быть ничего неожиданного: Юрий Анатольевич всегда и во всём стремился добиться идеального результата. Сам он объяснял это так:

Почему я отказался от годичного обучения? Не потому, что я боялся, что я не освою профессию – в этом я не сомневался, но я ведь ничего не умел делать: в армии не служил, на производстве не работал, жизненного опыта – кот наплакал… Я умел только учиться: учился, учился и учился. Всю свою жизнь! Да, это я умел хорошо, но я боялся, что сам не пойму, для чего я пришёл в разведку. Вопрос мотивации является главным, я думаю, не только у разведчиков, но и вообще главным в жизни каждого человека. Каждый из нас задумывается: для чего ты пришёл в этот мир? Конечно, кто-то считает, что только для того, чтобы вкусно есть и сладко спать, много иметь и ещё чем-то себя обогатить… Нет, по-моему, для того, чтобы оставить на Земле какой-то свой след, что-то сделать для людей, чтобы о тебе осталась хотя бы добрая память. Это самое высшее предназначение в жизни. Так я думал, и так я думаю до сих пор. А я не знал, для чего я пришёл в разведку – не зачем, а для чего, что я должен сделать того, что является самым главным.

Вот такая философия и такой воистину «гамлетовский вопрос», точный ответ на который Юрий скоро сумеет найти, что совсем не удивительно при его системном мышлении.

Итак, всё было решено, и казалось, что никакого обратного пути нет. Но вдруг появился не то что обратный – скорее даже параллельный путь. Вот как нам рассказал об этом сам Юрий Анатольевич:

Когда я поступил в 101-ю школу, мне вдруг пришёл документ из Архитектурного института с серьёзным выговором: «Вы зачислены в аспирантуру. Ваш руководитель – такой-то. Просим явиться на занятия!» А я тут, в школе… Это уникальный случай: не только без заявления, без экзаменов – просто так зачислен, и всё!

Я прихожу к своему начальнику направления: «Вот, есть такое предложение. Великолепное! Давайте сделаем так: я за два года сделают кандидатскую диссертацию архитектурного содержания, учась здесь (потому что мой диплом – это уже фактически была диссертация), и одновременно закончу аспирантуру. Представляете, ко времени окончания у меня уже будет три языка: русский, немецкий и французский. Кандидатская диссертация – это же будет железное прикрытие для ЮНЕСКО! Такие люди там нужны! Ведь отбирает-то международная комиссия…» – «О, интересно!» – отвечал он.

Я был наивный человек, а мой руководитель оказался ещё более наивным полковником. Он посоветовался с кем нужно, и ему отвечали: «Ты что?! Отлуп немедленно! В ЮНЕСКО места – да там очередь стоит из детей членов Политбюро! И мы туда сунемся…» На этом всё дело и закончилось.

Добавить тут вроде бы и нечего. Хотя стоит заметить: дети Сталина, Фрунзе, Микояна, да даже и Хрущёва, шли в военную авиацию. Дети чиновников-шестидесятников стремились в ЮНЕСКО…

Разведчик-нелегал Вадим Михайлович Майоров обучался в 101-й школе за несколько лет до «Шевцова», именуясь здесь «Владимиром Мартыновым». Насколько нам известно, за то недолгое время, что прошло после его выпуска, в учебном заведении мало что изменилось. В своей книге «Явка в Копенгагене» Майоров писал:

Школа наша располагалась в лесу, в районе Реутова. Во время войны там готовили диверсантов…

Все здания школы, кроме гаража, были бревенчатыми, в два этажа. Центральное место занимал учебный корпус. Два общежития стояли поодаль, на некотором расстоянии одно от другого. То, которое находилось ближе к учебному корпусу, предназначалось для тех, кто проходил годичный курс обучения. Там обучались солидные ребята, уже знавшие языки и имевшие опыт работы за рубежом…

Наше двухэтажное общежитие стояло на отшибе, около спортивной площадки. Оно было ещё довоенной постройки, со скрипучими крашеными полами. Зимой там сухо, тепло и уютно, а летом – прохладно.

По весне всё утопает в сирени, вокруг шумят ели. У входа в нашу войсковую часть расположены хозпостройки: гараж, санчасть и баня¹¹.

Для полноты картины – чтобы было понятно, что обучение проходило не в каких-то тепличных, элитарных условиях, – несколько строк из воспоминаний последнего руководителя советской разведки Леонида Шебаршина²⁵, который вроде бы учился одновременно с Шевченко. Он, выпускник МГИМО, имевший даже некоторый опыт дипломатической работы, был одногодичником, так что насколько он был знаком с Юрием и был ли тогда вообще с ним знаком, мы не знаем:

Впервые в жизни размещаюсь в общежитии. В двухэтажном деревянном доме довоенной постройки начинают ветшать стены, кое-где немного прогибаются полы, но тепло и уютно зимой, а весной в окна стучатся ветви сирени.

В комнате пять постоянных обитателей, все с некоторым житейским опытом, есть даже свой кандидат наук. Мы все поменяли профессию. Домой отпускают только по субботам с возвращением к утру в понедельник¹².

Вадим Майоров, кстати, жил в комнате на четверых, а вот в каких условиях проживал Шевченко, мы не знаем – вряд ли лучших. Но и Юрий Анатольевич, москвич, как и Шебаршин, и так же, как он, не знавший ранее общежитий, тепло вспоминал свою разведывательную alma mater: «Великолепное такое уютное местечко с небольшими деревянными, частично кирпичными зданиями, с великолепными подсобными хозяйствами, большое хозяйство было».

Уточним, что судьба Вадима Майорова, оперативный псевдоним «Олег», сложилась трагично: он оказался жертвой предательства. В 1970 году Майоров, совершенно неожиданно, был арестован в Аргентине – с женой и двумя маленькими дочками. Семья была переправлена в Соединённые Штаты Америки, где находилась под стражей, однако в январе 1972 года сумела бежать. По прибытии в Москву «Олег» докладывал руководству, что, по его пониманию, в разведке появился «крот»: уж слишком неожиданным и немотивированным оказалось их задержание, не были предъявлены какие-либо улики, зато уже при аресте было сказано, что он – офицер советской разведки. К тому же противная сторона знала настолько много, что ни основной вариант легенды, ни отступной спасти разведчика не могли. «А что можно было сделать, – рассказывал нам Вадим Михайлович, – если их “консультировал” наш бывший сотрудник, который все эти варианты прекрасно знал!»

Галина Васильевна вспоминает про время учёбы Юрия Анатольевича: «Юра приезжал домой на выходные всегда воодушевлённым. В Школе он также был сначала комсоргом группы, а позже был избран в комсомольское бюро. Там он начал изучать с “нуля” французский язык, а также основы оперативной работы. Всех слушателей не раз проверяли “на стойкость”, сообразительность, быстроту реакции на новый поворот событий. Так, например, летом 1964 года у них проводился десятидневный поход с оперативными заданиями».

Сказанное созвучно с тем, что писал «Мартынов»: «Очень интересными для нас были спецдисциплины. Обучение основам и приёмам ведения разведки за рубежом. В общем и целом, это крайне сложное и очень своеобразное занятие – разведка»¹³. С ним полностью соглашался и Шебаршин: «Невероятно интересными показались специальные дисциплины, то есть обучение основам и приёмам разведывательного ремесла. В последующие годы в нашей среде получил официальное распространение термин “разведывательное искусство”… Принадлежность к области искусства, а не ремесла, многих возвышало в собственных глазах»¹⁴.

«По окончании 1-го курса, – вспоминал «Мартынов», – на территории школы – месячные лагерные сборы, которые были посвящены спорту и военно-прикладным дисциплинам – самбо и стрельбе из пистолета. Мы регулярно бегали кроссы по лесным дорожкам, играли в баскетбол и волейбол. В зимнее время почти каждый день удавалось походить на лыжах вокруг территории школы. Многие предпочитали хоккей с шайбой. Яростные схватки продолжались до полуночи при свете прожекторов…»¹⁵

А вот – хотя бы некоторая информация по учёбе в этой особой школе из воспоминаний Шебаршина:

Фотография во всех её специальных вариантах, изготовление микроточек, тайнопись, средства связи, средства негласного съёма информации, основы приобретения источников и работы с ними, методика ведения наружного наблюдения и приёмы его выявления – всё это было ново и чрезвычайно увлекательно.

Венцом всего были практические занятия в городе, продолжавшиеся несколько дней. Надо было провести ряд операций по связи с агентом, включая личную встречу. Сложнейшая задача заключалась в том, чтобы убедиться, нет ли за тобой слежки («выявить наружное наблюдение»), чтобы не позволить контрразведке зафиксировать проведение операции и, упаси Боже, не вывести её на источника.

Выявить наружное наблюдение, определить состав работающей за тобой бригады – задача очень непростая. С нами работали профессионалы Седьмого управления КГБ, проходящие здесь переподготовку. По окончании занятий сравниваются отчёты слушателя разведшколы – объекта наблюдения и отчёты наблюдающих. […]

Это была игра, но велась она по настоящим правилам, требовала настоящего нервного напряжения, выдумки и просто физической выносливости. Игра приобщала слушателей к профессии, посвящала в профессиональные тайны, сплачивала нас в корпорацию¹⁶.

Зная про художественные способности Юрия (а про него тут, пожалуй, знали гораздо больше, нежели он сам про себя знал), его сразу же ввели в редколлегию стенной газеты. Давай рисуй газету! Газета, как вспоминал Юрий Анатольевич, была шикарной: целых восемь ватманских листов на подрамниках, планках – прямо-таки как в МАРХИ они делали. Но главное – это содержание газеты. Среди слушателей оказалось немало профессиональных журналистов, которые буквально соревновались друг с другом, стремясь показать «товар лицом», то есть выказать себя, свои профессиональные качества, что, естественно, должно было сказаться в последующем на их судьбе. Так что тексты были очень интересные, а Юрий оформлял газету, стараясь, чтобы её вид соответствовал качественному содержанию. Благодаря этой газете и произошло, скажем так, его лёгкое соприкосновение (потому как тогда не было ни знакомства, ни даже какого-то общения) с тем человеком, с которым впоследствии и на долгие годы окажется тесно связана его судьба. Юрий Анатольевич рассказывал нам:

Впервые я увидел Юрия Ивановича Дроздова²⁶ в 1963 году. Мы с ним вместе учились в нашей Высшей разведывательной школе… Но – как вместе? Он-то уже был заслуженный оперативный работник, прошёл войну, он был в звании подполковника тогда, был старшиной УСО, «факультета усовершенствования». Группа там интересная была: все заслуженные уже офицеры, многие из них прошли огни и воды… Там были и почётные сотрудники Госбезопасности, и люди, награждённые орденами и медалями.

Интересно, почему-то Дроздов сразу привлёк моё внимание. Человек этот притягивал к себе своим поведением, своим обаянием. Мои сведения о нём были самые общие: что он фронтовик, что у него немецкий язык. Где он работал, никаких подробностей я не знал – и мы не интересовались. Это был принцип. И вообще, я был «первоклассник», а этот уже «выпускник». Между такими категориями не то чтобы дружбы – какого-то даже знакомства быть не могло. Мы с ним ни одним словом не перемолвились в школе.

Дроздов тогда ещё не был руководителем (впоследствии – и легендой) нелегальной разведки, а его недавнее участие в операции по обмену так называемого Рудольфа Абеля, когда он превращался в мифического абелевского «кузена Дривса», было скрыто под покровом строжайшей тайны. Хотя приходится признать, что всем стараниям вопреки противоположная сторона не очень-то поверила в этого самого родственника. Джеймс Донован²⁷ так писал о нём в своей широко известной книге «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля»: «“Кузен Дривс” не проронил ни слова. Это был худой, суровый на вид человек, лет пятидесяти пяти. Он всё время сжимал и разжимал свои могучие кулачищи, и я мысленно отнёс его к типу “Отто-вешателя”. Он, вероятно, был из восточногерманской полиции»17.

А вообще-то – здорово! Всем понятно, что на подобных операциях обычно присутствуют «подменные» родственники, но вот то, что Донован не распознал в Дроздове советского офицера, приняв его за гэдээровского полицейского, а то и вообще – за человека типа «ветерана Второй мировой войны» эсэсовца Отто Скорцени²⁸, оно замечательно. Ну и было ещё несколько успешных операций, в ходе которых Дроздову приходилось превращаться в «немецкоподданного». Весьма результативно отработав в Аппарате уполномоченного КГБ СССР при Министерстве госбезопасности ГДР, он приехал на родную землю, готовый к выполнению новых задач, однако произошла некоторая заминка, о которой Юрий Иванович так писал в своей широко известной книге «Вымысел исключён»:

После возвращения из Германии, несмотря на положительные результаты в работе, мне не нашлось места в центральном аппарате нелегальной разведки. Для него я был новичком. Хоть и опытным, но новичком, а таких туда брали неохотно. К тому же, тогдашнему руководству были известны мои взгляды на организацию работы и использование нелегалов, что отдельными руководителями воспринималось в 1963 г. с опаской и настороженностью.

Я не стал спорить и был направлен отделом кадров на курсы усовершенствования оперативного состава (УСО). Учёба на курсах, обилие свободного времени давали возможность проверить правильность своих взглядов, ознакомиться со взглядами на организацию и ведение разведывательной деятельности других сотрудников разведки¹⁸.

А вскоре был Новый – 1964-й – год. Редколлегия «школьной» стенной газеты готовила новогодний, праздничный выпуск, который, разумеется, по своему качеству должен был превзойти все бывшие ранее. И вот что вспоминал Юрий Анатольевич:

Я решил на Новый год нарисовать дружеские шаржи на всех, кто мне нравился… В школе Юрий Иванович был такой же, каким фактически оставался до конца жизни. Не очень кудрявый, поэтому подпольная кличка у него была «Череп».

И вот я думаю: как же Юрия Ивановича нарисовать? А он был старшина УСО, и я думаю: надо с затылка сделать дружеский шарж, и все его узнают. Вот так он стоит, раскинув такие длинные руки, а перед ним – товарищи с его факультета. Получилось – «папа» держит своих слушателей с УСО.

Такая была наша первая встреча.

Между тем судьба Дроздова на ближайший период уже была решена и повернула в новое, совершенно неожиданное русло, так что мы даже не знаем, увидел ли он произведение Шевченко или нет. В конце декабря Дроздову было приказано прервать учёбу и готовиться к отправке в Китай в качестве резидента.

А Юрий Анатольевич продолжал успешно учиться. И вот тому подтверждение – рассекреченный фрагмент из, как это официально названо, «Справки периода учёбы в Школе 101»:

Во время учёбы на первом курсе Шевченко Ю. А. проявил себя с положительной стороны во всех отношениях… Один из наиболее добросовестных, способных и всесторонне развитых слушателей… С большим интересом осваивает новую для него профессию разведчика… Имеет хорошие языковые способности… изучает французский язык, много и упорно над ним работает… обладает очень хорошей работоспособностью, трудолюбием, серьёзностью и вдумчивостью… Элементы робости и невнимательности у него не отмечались, но застенчивость и рассеянность в какой-то степени имеют место, но они не присущи его характеру, а скорее происходят от его молодости и недостаточности жизненного опыта, поэтому, работая над собой в этой области, Шевченко Ю. А. без особых усилий сумеет от них избавиться.

Уточним, что мы здесь ничего не сокращали: все многоточия проставлены в полученной нами справке, а что именно там было написано ранее, этого нам знать не дано. Или – не положено.

Тем временем предсказания Вольфа Мессинга продолжали сбываться. Год тому назад он, помнится, говорил Галине, что она не совсем здорова – и в этом он также оказался прав. Вообще для Галины – молодого специалиста и молодой мамы – это было очень непростое время, особенно если учесть, что мужа она видела лишь по выходным. По распределению она работала в крупном архитектурно-конструкторском отделе Государственного проектного института № 6 (ГПИ–6) и, как недавний выпускник, была, что называется, на подхвате. Счастье, что Катеньку удалось устроить на «пятидневку» в ясли. Хотя какое там «счастье», когда семья собиралась вместе лишь в субботу вечером!

Ну а тут ещё, как было предсказано, проявилась та самая болезнь: 11 июня Галину прямо с работы увезли с приступом аппендицита, осложнённым перитонитом, и срочно прооперировали. Состояние было очень тяжёлым, но Мессинг, опять-таки, был прав: всё обошлось.

Зато у Юрия, кажется, всё было хорошо и замечательно: учёба шла прекрасно, ну и всё прочее также было на уровне. Однако в самой-самой глубине его души жил какой-то «червячок сомнения», что ли… Иногда нет-нет, да и возникала мысль о том, правильно ли он сделал, уйдя в разведку. Не то чтобы он боялся, что не освоит эту непростую профессию, нет, процесс освоения проходил успешно, но были опасения совершенно иного плана. Шевченко не знал, что нужно сделать для того, чтобы почувствовать себя состоявшимся разведчиком, понимать, что он достиг в этой профессии каких-то реальных вершин.

По жизни он всегда был максималистом, стремился к наивысшему результату. Совсем ещё недавно, в МАРХИ, он просто знал, что сотворит какое-то воистину необыкновенное произведение искусства (недаром же на всех конкурсах, в которых он участвовал, Юрий получал только первые премии) и тем докажет свою профессиональную состоятельность. Вот и здесь, в школе, он думал о том, что уж если он пришёл в разведку, то ему надо сделать нечто такое, чего до него ещё никто не сделал. Но что именно? Каких-то определённых критериев в этой новой для него работе не было, поэтому он не понимал, к чему следует стремиться, и боялся так и не понять, для чего он пришёл в разведку. В одном из своих интервью Шевченко сформулировал это так: «В архитектуре я уже знал, как, условно говоря, создать свою “Мону Лизу”, то есть нечто уникальное, подобного чему свет не видывал. А в разведке… Как это можно понять?»

То, что я сейчас скажу – не придумка автора, и, чтобы подчеркнуть это, говорю от первого лица! Как раз сегодня, после того как я написал про сомнения Юрия Анатольевича, мне неожиданно позвонил тот самый генерал, которого мы называем Владиславом Николаевичем. Заговорили, разумеется, и про Шевченко, куратором которого, оказывается (я это только сейчас узнал), некоторое время был мой собеседник. Владислав Николаевич сказал так: «По-моему, из всех “жемчужин” нелегальной разведки эта – самая весомая!» Очень своевременна данная оценка!

Так вот, по словам Юрия Анатольевича, он ни разу не пожалел о том, что решил учиться в 101-й школе два года. Жаль, что об этой учёбе много не расскажешь, но заметим, что, среди всего прочего, он стал овладевать французским языком. А ещё были очень интересные приглашённые лекторы. Особенно – до конца его дней! – запомнились Юрию Анатольевичу две лекции.

Во-первых, его просто поразил Николай Константинович Байбаков²⁹ – государственный деятель крупного масштаба, мудрый, интереснейший человек. Он рассказывал о месте разведки в государственной структуре, о предназначении этой службы – в масштабах государства. Но, пожалуй, особенную реакцию слушателей вызвал его рассказ о том, как осенью 1942 года Сталин командировал его, молодого заместителя наркома нефтяной промышленности, на Северный Кавказ, в район Грозного. «Товарищ Байба́ков, вы должны подготовить нефтяные скважины к взрыву, чтобы не дать немцам их захватить. Если немцы их захватят – мы вас расстреляем! Но если вы их взорвёте, а немцы до них не дойдут, мы вас также расстреляем! Хорошей вам поездки, товарищ Байба́ков!» – по-доброму улыбнулся Верховный. Что ж делать, в то время даже высшие государственные чиновники несли реальную ответственность за свою деятельность.

Во-вторых… Но тут опять-таки лучше всё передать словами самого Юрия Анатольевича из нашего разговора, потому как та лекция имела для него, что называется, судьбоносное значение, помогла разрешить его тогдашние сомнения:

Заведующий Информационным отделом ЦК читал нам лекцию об информационной работе разведки… Тема сама по себе сухая, можно было заснуть!

Но нет, товарищ из ЦК читал лекцию ярко, это был увлечённый человек, по-настоящему знающий предмет и любящий своё дело. Когда человек рассказывал не по бумажке, не нудно и кисло, а с увлечением, это захватывало и его, и нас, слушателей.

Он объяснял, какая бывает секретная информация противника: «Confidential», «Secret», «Top secret»³⁰… А в завершение своей лекции он сказал так: «Но каждому из вас я желаю одного – получить в жизни своей хотя бы один подлинный документ с высшим грифом секретности НАТО, с грифом “Cosmic”»³¹.

Известно, что круг лиц, допущенных к документам «Cosmic», весьма ограничен, а разглашение содержащейся в них информации является уголовным преступлением.

Вот, ради этого, понял я, мне и нужно было учиться – чтобы это услышать! Помню, кончилась лекция, все ребята разошлись, а я остался в классе, и я себе сказал: «Слушай, мил человек! Если ты не получишь добытый своими руками, своими силами хотя бы один документ с грифом “Cosmic”, то придёт время, когда ты будешь старый (я в это не верил, но всё-таки представлял, что такое может быть!) – и придёт время “воткнуть штык в землю”, и если ты не получишь ни одного документа с грифом “Cosmic”, то тебе придётся честно себе сказать, что ты прожил жизнь напрасно».

Мне стало жутко! Но я сказал себе: «Надо делать! Вот это – цель твоей жизни». И я шёл к этой цели рука об руку с Юрием Ивановичем Дроздовым. Вот это нас связало.

Не поверите! У нас есть «информационные дела». В каждом томе – 300 страниц. Точнее, не менее трёхсот страниц – тогда ты имеешь право сдать в архив это «информационное дело». У меня таких дел – более трёхсот томов по триста страниц каждый. И причём это подлинные документы. Сколько там «Cosmic», я уже и не считал. Много!

1965 год подходил к середине. Учёба Юрия Шевченко в Высшей разведывательной школе заканчивалась. Впереди, совсем уже близко, была самостоятельная работа. Но это ему только так казалось.