Kitobni o'qish: «Юрий Дроздов. Начальник нелегальной разведки»

Name: Юрий Дроздов. Начальник нелегальной разведки
Author: Александр Бондаренко
ISBN: 978-5-235-04652-8

Shrift:

20 декабря 2020 года – 100 лет Службе внешней разведки Российской Федерации

Светлой памяти моего отца – Юлия Петровича Бондаренко, который первым приоткрыл для меня удивительный и таинственный мир разведки

К читателю

«Судьба Дроздова – это как непрочитанная и даже нераскрытая книга. Он очень недооценён – как руководством внешней разведки и властью нашей страны, так и нами, сотрудниками, людьми, которые работали и под его руководством, и рядом с ним. Но также и теми, кто когда-то им руководил, – сказал мне полковник Валерий Владимирович Попов, ветеран спецподразделения «Вымпел», один из друзей и сподвижников Юрия Ивановича. – Мне кажется, в его судьбе и характере осталось ещё очень много нераскрытого. Это был уникальный человек – с точки зрения своих человеческих качеств, с точки зрения профессиональной. Удивительный руководитель, даже – Учитель, мы так называли Юрия Ивановича в конце его жизни».

Биографическая книга должна быть основана на документах, однако большая часть официальных материалов, касающихся жизни и службы генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова, не будет открыта никогда. Их публикация могла бы нанести серьёзнейший ущерб интересам не только Службы внешней разведки России, но и всего нашего государства, а также, в полном смысле слова, сломать судьбы многих людей, кого-то из них даже погубить. Но разведка умеет хранить свои тайны, и потому документы, о которых идёт речь, так и останутся навсегда нерассекреченными. А значит, очень многое из того, что сделал герой нашей книги, никогда не станет известно, что называется, широкому кругу читателей. Если же говорить точнее, то почти ничего открыто не будет. Ведь разведка, в отличие от любой профессии – любого рода человеческой деятельности, – хранит свои достижения в тайне. Чем больше успех – тем о нём меньше известно, ну а о путях его достижения вообще говорить не приходится. Впрочем, не только успехи: разведка тщательно скрывает от посторонних (тем паче – от профессионально заинтересованных) глаз формы, методы и цели своей работы, и даже сами её смысл и суть. В общем, абсолютно всё то, что с ней в той или иной степени связано. Особо охраняемым секретом являются кадры этой Службы, а в результате этого подавляющее большинство людей, так или иначе к ней причастных, до конца жизни сохраняют свою причастность в тайне. (Кстати, тайну эту охраняет также и соответствующий закон нашего государства.) Недаром девизом нелегальной разведки являются слова: «Без права на славу – во славу Державы».

И всё-таки я, как автор тогда ещё будущей книги, получил счастливую возможность обратиться с вопросами к некоторым из сослуживцев и подчинённых Юрия Ивановича Дроздова, к его коллегам и друзьям – благо что эти люди находятся среди нас – и привести в своём повествовании их воистину уникальные свидетельства о личности этого замечательного человека. Хотя, предупреждаю сразу, в этих доверительных рассказах не окажется ничего секретного – зато всё-таки будет открыто немало неизвестных ранее страниц, будут даны ответы на кое-какие из вопросов, что неизбежно задают многие читатели, знакомясь с биографией нашего героя.

Но при этом наша книга – никак не целостная картина, что положено для добросовестного издания «ЖЗЛ», где вся биография героя описана и осмыслена от и до – буквально с первого и уж точно до последнего дня. Нет, как уже сказано, написать такой труд не представляется возможным. Скорее, это некое мозаичное полотно, составленное из многоразличных фактов, случаев и свидетельств. Представляется, что если бы такой информации было немного больше или несколько меньше, это не слишком повлияло бы на общую картину восприятия. Надеемся, что основное из того, что можно было сказать, нами всё-таки сказано.

Притом, к своему стыду, я, как автор, вынужден сразу же покаяться в двух своих недостатках (разумеется, таковых гораздо больше, но к данной книге они непосредственного отношения не имеют, а потому и говорить о них сейчас не будем). Так вот, во-первых, у меня очень плохая память на имена. Только по этой причине и получилось: в начале разговора мои собеседники называли себя, но потом, в процессе беседы, имена и отчества, а тем более фамилии кого-то из них вылетали из моей памяти. Переспрашивать же или уточнять впоследствии было неудобно… Поэтому не нужно удивляться, что кое-кто из моих собеседников останется на страницах этой книги безымянным или с искажённой по чистой случайности фамилией, за что я приношу искренние извинения и им самим, и всем читателям. Во-вторых, у меня есть некоторые проблемы с географией. Несмотря на то что когда-то, при поступлении в военное училище, сдал этот предмет на «отлично», я, в частности, до сих не могу отыскать на карте Народную Республику Алвазию (против её коварной спецслужбы, помнится, работал герой моей любимой французской комедии «Великолепный» – секретный агент Боб Сен-Клер) и, к своему стыду, напрочь позабыл, столицей какого государства является прекрасный город Манкитаун. Ну и так далее… Поэтому, если читатель вдруг обнаружит какие-то географические погрешности или поймёт, что я забыл, перепутал, исказил названия каких-то стран или городов – просьба быть снисходительными к автору. В конце концов, как некогда писал про географию в своём бессмертном «Недоросле» Денис Иванович Фонвизин, «это таки и наука-то не дворянская». Мол, к чему она, если извозчики довезут? А сегодня вообще – навигаторы! Оно как-то утешает!

Зато говорю честно и откровенно, что никому из моих собеседников я не приписываю ничего лишнего, ими не сказанного, – и это может подтвердить любой из них. То же, что когда-то ранее рассказывали мне люди, уже ушедшие, в большинстве случаев было зафиксировано в некоторых моих предыдущих книгах и газетных публикациях, я делаю на них ссылки, и по ним, при желании, всё можно проверить. Точно так же зафиксировано и то, что говорил мне сам Юрий Иванович Дроздов, – с ним мне не раз довелось встречаться с начала 2000-х годов.

Предупреждаю также, что в книге напрочь отсутствуют какие-то версии, домыслы и авторские догадки, характерные для многих произведений современной «исторической» литературы, зато есть обоснованные предположения, сделанные сотрудниками Службы. Но это – точка зрения профессионалов, людей, не привыкших бросать слов на ветер, и потому сказанное по крайней мере достаточно близко к истине, известной далеко не каждому.

Понятно, что идея написать книгу «Юрий Дроздов» для серии «Жизнь замечательных людей», поддержанная руководством Службы внешней разведки России, возникла после ухода Юрия Ивановича из жизни, а потому нет смысла объяснять, что конкретный, целевой сбор материалов для этой биографии был начат мною сравнительно недавно. По этой причине остаётся только жалеть, что во время своих давнишних встреч с такими интересными и весьма осведомлёнными людьми, как председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков, начальник Первого главного управления КГБ СССР Леонид Владимирович Шебаршин, первый заместитель начальника ПГУ КГБ СССР Вадим Алексеевич Кирпиченко, Постоянный представитель СССР при ООН Олег Александрович Трояновский, легендарный руководитель восточногерманской разведки Маркус Вольф, а также с некоторыми другими товарищами, имена которых встретятся на страницах этой книги, я ничего у них про Юрия Ивановича не спрашивал. К чему тогда мне это было? Дроздов ведь сам описал свою жизнь в книге «Вымысел исключён», как тогда казалось – максимально подробно. А какого-то повода – типа юбилейной даты, когда можно опубликовать в газете этакий «коллективный портрет» «виновника торжества», составленный из рассказов его коллег, друзей и знакомых, не было… Вот и не возникало подобных вопросов, ибо «на пустом месте», заданные без реальной необходимости, они порой кажутся просто бестактными: мол, скажите, а что вы думаете относительно имярек? Ответ тут мог оказаться достаточно жёстким: «Что думаю, то и думаю, вам какое дело? Если хотите что-то о нём узнать, так у него самого и спрашивайте!»

Теперь-то мне известно, что эти давние мои собеседники могли не только рассказать много-много интересного именно для этой книги, но даже (если бы, конечно, захотели!) честно и объективно ответить на те непростые вопросы, что не раз возникают при обращении к биографии Дроздова, помочь «расставить» столь необходимые точки над «i». Какие именно это вопросы – читатель скоро узнает и поймёт. Если, разумеется, сам над ними не задумывался.

Но только вот сейчас эти люди уже никому ничего не расскажут. Обидно, но что поделаешь? Такова жизнь! Разумеется, ничего за этих давних своих собеседников додумывать, досказывать, а затем лукаво писать «из неопубликованного» я не буду. (Насколько известно, один из именитых старых большевиков, близко знавших В. И. Ленина, подобным образом срезал своих оппонентов, безапелляционно заявляя: «Владимир Ильич по этому поводу говорил вот так!» – «Откуда вам это известно? Ленин так не говорил!» – «Это вам он так не говорил – а мне говорил!» И попробуй возрази, учитывая авторитет того самого «сподвижника вождя мирового пролетариата». Но, как говорится, «мы пойдём другим путём».)

Ранее я упомянул книгу Юрия Ивановича «Вымысел исключён: Записки начальника нелегальной разведки»; первое издание вышло в 1997 году, сначала, в 1994 году, она вышла под названием «Нужная работа». Конечно, к этим воспоминаниям я обращался постоянно, не забывая при этом, что мемуары – это всё-таки литературный жанр, хотя и весьма специфический. Во-первых, они всегда хоть сколько-то, но субъективны; во-вторых, за давностью прошедших лет автор нередко может что-то позабыть или перепутать, а то и намеренно ввести читателя в заблуждение. Поэтому в той же Службе внешней разведки никакие воспоминания официальными документами не считаются. К тому же даже самый честный и откровенный мемуарист никогда не напишет «всё обо всём». Ведь, как рекомендовал когда-то начальник прусского генштаба и выдающий военный теоретик граф Хельмут фон Мольтке^[1]: «Господа, пишите правду и только правду! Но не всю правду».

Так что, не раз ссылаясь на книгу «Вымысел исключён», я всё-таки не стану считать её истиной в последней инстанции и даже рискну подвергнуть обоснованному сомнению кое-что из сказанного.

Прошу также читателя не сетовать на обилие цитат – по моему мнению, гораздо лучше что-то повторить, сославшись на первоисточник, нежели пересказывать чужие тексты своими словами. Или же добавлять свои якобы заданные вопросы в воспоминания самого Юрия Ивановича либо кого-то из его соратников, чтобы представить это «творение» в качестве «эксклюзивного интервью». К сожалению, в процессе изучения материалов для книги мне пришлось встретиться и с подобными не совсем добросовестными «приёмчиками». Я пошёл более простым путём: ничего не пересказывая и не трансформируя тексты, адресую читателя к оригиналам, а то, что говорили мне различные люди, – стараюсь передать как можно точнее, чтобы интонации были «слышны».

Заканчивая это предисловие, выражаю искреннюю благодарность руководству Службы внешней разведки Российской Федерации и ряда её подразделений, бывшим и действующим сотрудникам Первого главного управления КГБ СССР и СВР России, ветеранам специальных подразделений, сотрудникам агентства «НАМАКОН», друзьям и знакомым Юрия Ивановича Дроздова – названным и неназванным, в общем, всем тем уважаемым людям, кто помог мне в сборе материалов и работе над этой книгой.

Особая признательность – моим друзьям из Пресс-бюро СВР России, которым руководит Сергей Николаевич Иванов, за их всегдашние помощь, поддержку, внимание и заботу, а Николаю Вячеславовичу Морозову – за предоставленные фотографии.

Вот, в принципе, всё то немногое, о чём автору хочется предупредить читателя, начиная рассказ о замечательном человеке, легендарном советском разведчике генерал-майоре Юрии Ивановиче Дроздове, а также – об очень непростом периоде жизни нашей великой страны.

P. S.

В научной литературе авторы обычно заменяют местоимения «я» на «мы», и в данном случае я прибегаю к тому же приёму. Опыт подсказывает, что слишком частое упоминание автором «себя любимого» (а в данной книге оно неизбежно: «мне рассказали, «я встречался» и т. д.) утомляет и раздражает читателя. Скромное «мы» будет гораздо лучше.

Глава 1. Всё впереди

Известно, что главное в разведке – это связь. Какой бы важнейший и суперсекретный материал ни удалось заполучить разведчику, но если не удастся своевременно передать информацию в Центр, то в итоге грош ей окажется цена. Разумеется, что разведывательное сообщение должно быть написано предельно чётко и ясно: любая неточность может вызвать сомнение в достоверности всего материала.

Сказанное поясним на примере той самой книги Дроздова «Вымысел исключён» (подчёркиваем: не примером из книги, а на её примере!). Юрий Иванович, в частности, писал так:

«Отец мой, Иван Дмитриевич Дроздов, был офицером Русской армии. Участвовал в Первой мировой войне, воевал на Юго-Западном фронте. За храбрость получил Георгиевский крест и удар широким австрийским штыком в грудь. Но остался жив. После 1917 года служил в Красной Армии»¹.

Вот и в телефильме, недавно с успехом показанном на одном из центральных каналов, говорится без всяких сомнений: «Его отец – офицер Русской армии, Георгиевский кавалер».

Ну что ж, для нас это прекрасная возможность получить сведения о боевой биографии Дроздова-старшего. Если офицер был награждён орденом Святого Георгия (применительно к нему название «Георгиевский крест» является просторечным, зато официальным – для солдатской награды четырёх степеней, изначально именовавшейся «Знаком отличия Военного ордена»), то следует обратиться к авторитетному биобиблиографическому справочнику «Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия»², в котором представлены списки всех кавалеров ордена. Указано не только, кто именно и когда награждён, но и то, в каком полку и в каком чине офицер в это самое время служил.

Открываем раздел книги, посвящённый Первой мировой войне.

Фамилия «Дроздов» не слишком редкая, но мы находим лишь одного её представителя: на 501-й странице указано, что 5 октября 1917 года подпоручик 42-го пехотного Якутского полка Андрей Фёдорович Дроздов был награждён Георгиевским оружием. Перед ним, на той же странице, значится подпоручик 102-го пехотного Вятского полка Тимофей Иванович Дрозд, убитый 22 июня 1916 года и посмертно награждённый орденом Святого Георгия 4-й степени, после А. Ф. Дроздова – полковник Генерального штаба Михаил Гордеевич Дроздовский, будущий белый генерал, награждённый в мае 1916 года Георгиевским оружием, а 26 ноября 1917-го (бюрократическая машина ещё работала!) – орденом 4-й степени. И всё!

А где Иван Дмитриевич Дроздов? Неужели информация про «Георгия» – всего лишь семейная легенда? Не станем же мы думать, что Юрий Иванович решил приукрасить отцовскую биографию.

По счастью, из Архива Службы внешней разведки нам передали копию чего-то типа «листка по учёту кадров» – названия нет. Датирован документ 28 декабря 1936 года – указано, что в этот день Ивану Дмитриевичу присвоено воинское звание «капитан». Потом «капитан» зачёркнут, написано «майор», но дата присвоения этого звания не обозначена.

Здесь же указано – перечисляем по порядку, – что Дроздов был беспартийный, происходил «из крестьян», «служил в РККА на должностях командного состава» с 1920 года, но имел перерыв с 1924-го по 1930-й. В Гражданской войне участвовал с 1919 по 1922 год. Разумеется – в рядах Красной армии. И, наконец, графа: «Служба в старой армии и последний чин». Записано: «1916—17, подпоручик». При этом в графе «Общее образование» указано: «низшее», а в качестве «военного образования» значатся «Химические курсы командного состава (КУКС) РККА в 1933 году».

И вот теперь, на основе этого документа, можно, пускай и не без труда, но приблизительно выстроить боевую биографию Ивана Дмитриевича Дроздова.

Почему «не без труда и приблизительно»? Поясняем.

К началу мировой войны ему исполнилось 20 лет: он родился в 1894-м, – а призывали тогда с двадцати одного года, так что его и призвали. Вот только почему-то совсем не скоро: в «листке» значится, что он служил с 1916-го. А ведь в том году, 24 мая, ему уже исполнилось 22 года. Нет, конечно, могли призвать и зимой или в начале весны, то есть ещё в 21 год, но вот будущего маршала Жукова, 1896 года рождения, «забрили» в девятнадцатилетнем возрасте, в августе 1915-го, потому как в связи с большими потерями на фронте в мае был объявлен досрочный призыв.

Понятно, что крестьянин с «низшим образованием» (значит, читать-писать умел, но с грехом пополам) изначально служил солдатом. Между прочим, в семье Дроздовых бытует версия – вроде кто-то что-то когда-то говорил, – что отец Ивана Дмитриевича был учителем, так что и образование у него могло быть не совсем «низшим», но ни подтверждения тому, ни опровержения нет, оставляем утверждение без внимания.

Война между тем вносила в жизнь свои коррективы. Армия, как мы только что сказали, несла огромные потери, в первую очередь офицерского состава, потому как русские пехотные офицеры, по традиции, ходили в атаку впереди своих подразделений – с шашкой в руке и с папиросой в зубах. Высший шик! Но зато их и выбивали первыми. Нехватку офицерских кадров нужно было срочно пополнять.

«Во время Мировой войны для восполнения больших потерь офицерского состава армии открыты краткосрочные военно-учебные заведения офицеров военного времени – прапорщиков. К концу 1914 г. уже насчитывалось 11 таких школ с 3—4-месячным сроком обучения… Комплектовались школы прапорщиков лицами с высшим и средним образованием, годными к военной службе, студентами и вообще любыми лицами, имевшими образование хотя бы в объёме уездного или высшего начального училища, а также отличившимися на фронте солдатами и унтер-офицерами»³.

Обратите внимание на последнюю строку – про отличившихся на фронте. Таковых в школы прапорщиков брали и с «низшим образованием». Максимально возможной военной карьерой для выпускников этих школ – так называемых офицеров военного времени – был капитанский чин, а далёкой перспективой – увольнение в запас по окончании боевых действий. Хотя более реальной перспективой для них было погибнуть в бою… Понятно, что обстрелянные фронтовики, пусть и малограмотные, погибали меньше, нежели их образованные товарищи, не имевшие по выпуску из школы боевого опыта.

Что ж, теперь у нас практически нет никаких сомнений. Иван Дмитриевич действительно был удостоен Георгиевского креста – именно солдатской награды! – и вполне возможно, получил за храбрость лычки унтер-офицера. А может и нет, не обязательно. Зато потом, очевидно, он окончил школу прапорщиков и получил офицерские погоны.

Ничего более подробного узнать не удалось, хотя Юрий Иванович и писал, что отец его начинал армейскую службу в Казани, но что там найдёшь? Перед мировой войной в городе стоял штаб 41-й пехотной дивизии, в неё входили четыре полка – и где сейчас архивы этих полков? Существовали также 1-я и 2-я Казанские школы прапорщиков, но, скорее всего, Иван Дроздов окончил подобную школу уже на театре военных действий, при своём Юго-Западном фронте…

Зато можно с уверенностью сказать, что офицером он был хорошим – как-никак, за короткое время (солдатская служба – учёба – офицерская служба, сколько её там было?) получил очередной чин подпоручика, не всем это удавалось, многие так и застревали в «прапорах» навечно. Но, как мы видим, в книге «Вымысел исключён» очерёдность событий оказалась нарушена («был офицером – получил “Георгия”», хотя оказалось наоборот), что, безусловно, может вызвать сомнение у какой-нибудь зануды, нам подобной. Вот и пришлось, чтобы докопаться до истины, провести небольшое исследование.

А теперь представьте: если примерно так же что-то окажется не совсем ясно в разведывательном сообщении? То есть допустим, что было сначала и что произошло потом – то есть нарушена причинно-временная связь. Но тут уже попросить человека, работающего «в поле» – то есть на чужой территории, – уточнить или хотя бы подредактировать свой текст далеко не всегда представляется возможным.

Кстати, в биографии Дроздова-старшего имеются и другие загадки. Как мы уже указывали выше, он «служил в РККА на должностях командного состава» с 1920 года, при том что участвовал в Гражданской войне с 1919-го. Возникают сразу два вопроса. Прежде всего, чем же занимался Иван Дмитриевич в том самом году, что даже в песне был обозначен как «боевой восемнадцатый», и когда в ряды противоборствующих армий не только приглашали и зазывали, но и забирали вне зависимости от прошлого и политических убеждений всех и каждого, так что избежать этой самой мобилизации было весьма проблематично? И что, разве в 1919 году он служил в качестве рядового, если был причислен – как это называлось – к «комначсоставу» только в 1920-м?

И далее. В книге у Юрия Ивановича этого нет, но в ряде его интервью и материалов о нём говорится, что отец его был офицером-артиллеристом. Причём как бы и на высокой должности.

Вот что писал об этом очень уважаемый нами ветеран внешней разведки и писатель Владимир Сергеевич Антонов^[2]:

«Он [Ю. И. Дроздов] родился… в семье профессионального военного, офицера-артиллериста царской и Красной армии… <…>

В Гражданскую войну перешёл на сторону красных, командовал артиллерией в дивизии Чапаева»⁴.

По-современному, начальник артиллерии дивизии – полковничья должность. Как известно, в Красной армии «бывших офицеров» хватало с избытком, так что вряд ли начальником артиллерии дивизии поставили бы абы кого, исходя из одной только «революционной необходимости». Но почему-то потом артиллерист обратился в химика, закончил, как мы помним, «химические КУКС», а в 1939 году занимал должность начальника штаба Харьковской школы ПВХО – противовоздушной и противохимической обороны.

Ну ладно, об отце пока достаточно, поговорим теперь о начале биографии самого Юрия Дроздова, о его семье. Рассказ будет недолгим по двум причинам. Во-первых, интересно написать о судьбах большинства людей не так-то и просто: «жил там-то, учился, работал там-то». И в общем-то всё… Во-вторых, всё-таки читатель ожидает от нашей книги отнюдь не воспоминаний о «босоногом детстве» нашего героя.

Впрочем, и без таких воспоминаний в биографической книге обойтись нельзя.

Итак, родился Юрий Дроздов 19 сентября 1925 года в Минске, где в ту пору служил его отец.

«Я помню отца только военным, всегда в форме. Иван Дмитриевич происходил из зажиточного рода, жившего в Покровской Слободе (ныне Энгельс), – рассказывал Юрий Иванович корреспонденту журнала «VIP-Premier». – Мой отец, царский офицер, перешёл на сторону большевиков и отправился воевать в составе дивизии Чапаева, а его брат сражался по другую сторону баррикад – гражданская война в отдельно взятой семье! Отца мотало по подразделениям в Сибири, Белоруссии, в конце концов он осел в районе Борисова. У мамы – Анастасии Кузьминичны – тоже интересная биография. Она выросла в семье охранника помещичьего сада. Хозяин сдуру выучил её в гимназии – отдал туда вместе со своей дочерью. Потом устроил работать машинисткой на английскую фабрику в Переславле-Залесском. Вернулась в отчий дом моя мама с хорошей специальностью и получила место машинистки в НКВД»⁵.

Известно также, что Иван Дмитриевич, дослужившийся перед войной до майора, с первых дней Великой Отечественной убыл на фронт, был тяжело ранен в боях под городом Старая Русса, тогда это была Ленинградская область. Полтора года госпиталей, потом – служба в тылу, начальником штаба военного училища. Закончил службу старший Дроздов там же, где и начинал, – в Казани. Ну, если такой вариант вполне можно было предполагать при призыве или мобилизации в далёком 1916 году, то думать о том, что он будет служить на военной кафедре Казанского университета, тогда было совершенно невозможно…

Из тех родственников, кого Юрий Иванович когда-то знал, остался в его памяти дед – Кузьма Панкевич, тот самый, который некогда служил садовником (так пишет Дроздов в своей книге «Вымысел исключён») у помещика под Лепелем. Карьеры в результате Октябрьской революции дед не сделал и трудился сторожем на кладбище в том же Лепеле.

«Дед был молчалив, по-настоящему стар. Он строгал для меня из тонких жердинок удочки и уводил ловить рыбу в одном из затончиков старой Мариинской системы… В период Гражданской войны в Лепеле были поляки. Поляков дед не любил. Он не мог им простить, что польский жолнер тогда уволок у него оловянную мыльницу»⁶.

Как это здорово, если в детстве у тебя был дед, водивший тебя на рыбалку! Такое действительно забыть невозможно…

Во время Великой Отечественной войны дед Кузьма – «простой, добрый, отзывчивый и несгибаемый человек», ушёл в партизаны, хотя было ему 90 лет. Вот только труд этот оказался для него уже непосилен: зимой 1943 года он заболел, возвратился в Лепель и умер прямо на своём кладбище…

В 1937 году (не надо напрягаться, большинство советских людей тогда жили своей обыкновенной жизнью!) Иван Дмитриевич получил назначение в Харьков, в одно из военных училищ. В какое именно – сказать трудно, потому как в ту пору в городе действовали пехотное, артиллерийское, танковое – вне всяких сомнений, ибо это был один из центров советского танкостроения, военно-политическое, военно-медицинское и какие-то ещё военные училища. И вообще это был крупный промышленный, научный и культурный центр.

В «Политическом словаре» издания 1940 года сказано:

«В Харькове – 30 вузов, в том числе университет; 38 техникумов, 44 научно-исследовательских института, 12 театров. В результате реконструкции Харьков, ранее грязный, страдавший от недостатка воды, превратился в один из лучших по благоустройству и красоте городов СССР»⁷.

Можно сказать, что Юра тогда «дорвался» до возможностей, предоставленных ему этим городом. Центром притяжения стал для него Дом Красной Армии, где для ребят – разумеется, совершенно бесплатно! – работали самые разные кружки и секции. Он стал посещать зоологический кружок и кружок исследователей Арктики, а также детскую драматическую студию при том же ДКА. Всё это было так интересно, такое счастье!

Впрочем, у жизни в Харькове сразу же нашлись и свои минусы, в частности обязательное изучение в школе украинского языка. Поставив на первом же диктанте антирекорд по количеству ошибок – 39 на одной странице, – Юрий был вынужден всерьёз заняться изучением языка, в том числе и читать украинскую литературу. Очевидно, именно тогда впервые проявилась его способность к языкам, так что с этой проблемой удалось справиться.

Гораздо труднее было разобраться с другой проблемой – собственным здоровьем. Юрий Иванович признавался: «Первые 12–13 лет жизни рос я дохлым, болезненным мальчишкой. Перенёс, кажется, все болезни…» В конце концов Иван Дмитриевич воспользовался служебным положением и отправил сына на всё лето в лагерь своего военного училища. Целебный воздух соснового леса, спартанские условия жизни в палатке, здоровая солдатская пища и физические нагрузки сделали своё доброе дело – все болячки остались в прошлом, а перед Юрием открылась прямая дорога…

Но скажем сначала о дороге как бы параллельной, мы её уже упомянули.

«Учась в харьковской школе, я параллельно занимался в драматическом кружке, руководителем которого был Виктор Хохряков^[3], впоследствии уехавший в Москву и ставший народным артистом. Под его руководством мы ставили спектакль “Маленький Мук”, и должен сказать, что навыки, наработанные в детстве, потом мне весьма пригодились»⁸.

Театр – это безумно интересно, но вряд ли Юра мог тогда даже подумать о профессиональной сцене. В те времена подавляющее большинство мальчишек мечтали о службе в рядах РККА и младший Дроздов, сын военного, исключением не являлся. Сейчас сложно сказать, насколько совпадали взгляды отца и сына, однако когда Иван Дмитриевич положил на стол перед сыном большую прекрасно изданную книгу в синей обложке «Артиллерия» и сказал, что это будет его профессия, – Юра возражать не стал.

Он сразу начал читать, и эта книга из разряда научно-популярной литературы оказалась очень интересной. Даже неожиданно интересной, потому как в ней не только подробно описывалось, что представляет собой тот самый род войск, что вскоре будет наречён «богом войны», но и были даны ответы на многие, в том числе и нелепые на первый взгляд вопросы. Отдельные разделы такими вопросами и озаглавлены: «Можно ли заменить порох бензином?» или «Пушка ли “Царь-пушка”?». Если к интересному, легко изложенному содержанию книги добавить большое количество самых разных рисунков, то не стоит удивляться ни тому, что младший Дроздов её буквально «проглотил», ни тому, что следующей осенью он поступил в артиллерийскую спецшколу.

Думается, не лишним будет объяснить, что это за учебное заведение.

В то время в мире, говоря словами легендарного поэта-партизана Дениса Давыдова, уже основательно «пахло жжёным порохом». Советский Союз, так же как и прочие страны Европы, готовился к грядущей войне. Увеличивалась численность Красной армии, осуществлялось её перевооружение на новые, современные образцы. Естественно, что возник дефицит офицерских (тогда они назывались командирскими) кадров – особенно для так называемых технических войск. Было очевидно, что даже ускоренными методами типа «школы прапорщиков» с трёх- или четырёхмесячным периодом обучения его не покрыть. Более того, даже установленного в то время двухгодичного срока учёбы в военных училищах явно было недостаточно. Из понимания этого возникла здравая идея: готовить командирские кадры заранее, ещё до поступления молодых людей в военно-учебные заведения или до их прихода на срочную службу. Было решено создать специализированные школы для подготовки будущих курсантов военных училищ, для начала в качестве эксперимента – артиллерийских. Задачу по созданию таких школ непосредственно и совместно решали Народный комиссариат обороны СССР и Народный комиссариат просвещения РСФСР, а в качестве куратора проекта выступал Центральный комитет ВЛКСМ.

В том же самом 1937 году несколько российских школ были преобразованы – на уровне 8—10 классов – в артиллерийские спецшколы. Очевидно, что эксперимент оправдал себя изначально: так, уже в апреле следующего года Совет народных комиссаров СССР утвердил Положение о специальных школах Народных комиссариатов просвещения РСФСР и УССР, в результате чего было создано 16 артиллерийских спецшкол, причём пять из них дислоцировались в Москве. Были также спецшколы в Киеве, Ленинграде, Одессе и, что для нас особенно важно, в Харькове.

Поступить туда было нелегко, конкурс желающих сразу же оказался высокий. Для того чтобы стать воспитанником, ребятам следовало сдать экзамены по всем общеобразовательным дисциплинам, особое внимание при этом обращалось на столь необходимые для артиллериста математику, физику и химию, а также иностранный язык, ибо армия готовилась к войне. Как и положено для военного училища, абитуриенты проходили строгую медкомиссию и сдавали зачёт по физической подготовке. Нужно было также ещё пройти собеседование, в ходе которого проверялись кругозор, интеллектуальный и культурный уровень желающих стать командирами-артиллеристами. Недаром же в русской армии бытовала пословица: «Умный – в артиллерии, храбрый – в кавалерии, пьяницы – на флоте, а дураки – в пехоте».

Со всеми испытаниями Юрий Дроздов справился успешно, так что с 1 сентября 1940 года он начал учёбу в спецшколе, носившей номер «14». Тогда же он впервые надел военную форму: зелёный китель, перехваченный солдатским ремнём, брюки навыпуск – синие с красным кантом, фуражка с чёрным артиллерийским околышем. Зимой, соответственно, воспитанникам полагалась шинель. На чёрных петлицах, прикреплённых на отложных воротниках кителя или шинели – погоны тогда в армии не носили, – были помещены скрещенные стволы старинных орудий – эмблема артиллерии – и буквы «СШ». Хотя, может быть и «САШ» (специальная артиллерийская школа), по-разному случалось, если смотреть на сохранившиеся фотографии тех лет.

Отметим со слов подчинённых и сослуживцев Юрия Ивановича, что военную форму он любил (особенно – свою генеральскую), и в тех редких случаях, когда доводилось её надевать, делал это с искренним удовольствием.

Но кто бы тогда сказал Юрию, что впереди у него более полувека службы и генеральские звёзды, вот только две трети этого немалого срока он будет надевать мундир лишь затем, чтобы раз в несколько лет сфотографироваться для «личного дела» или покрасоваться в президиуме собрания по каким-то особо торжественным случаям! Ну сказали бы, и что с того? Он бы не поверил, даже не понял бы. Это нам сейчас всё просто и ясно, а тогда Дроздову казалось, что впереди – настоящая ратная служба, война с фашистами, которые к тому времени уже успели оккупировать пол-Европы. Недаром даже их, школьников, к службе и войне готовили по-настоящему. Понятно, что это делали не школьные учителя, но кадровые командиры артиллерии РККА, прикомандированные к спецшколам для преподавания военных дисциплин и осуществления командных функций. Причём сюда направляли не абы кого, лишь бы избавиться, но в действительности лучших, часто – орденоносцев или награждённых боевыми медалями. Такие командиры пользовались у ребят особенным уважением и авторитетом, успешно выполняли функции воспитателей. Младшие командиры – командиры отделений, помощники командиров взводов – назначались, как и в настоящих военных училищах, из числа обучающихся, чтобы изначально приобретали столь необходимые командные навыки.

Школьная общеобразовательная программа, по которой занимались воспитанники, была скорректирована в соответствии с программой обучения артиллерийских военных училищ, чтобы потом как бы плавно в неё перейти. Приоритетом пользовались всё те же точные науки, и опять-таки ребята здорово налегали на иностранный язык, как правило – немецкий. Между прочим, из штатских педагогов в спецшколы также отбирали лучших.

Порядки здесь были военные, их определяли специально разработанные «Правила внутреннего порядка в специальных средних военных школах» – разумеется, они были не такими жёсткими, как устав. К тому же местные ребята жили дома, иногородние – в интернате. В общем, казармы не было, и это существенно облегчало жизнь воспитанников. По окончании спецшкол их выпускники дружно отправлялись в артиллерийские училища разных городов и, как правило, становились там лучшими курсантами.

Эксперимент с артиллерийскими спецшколами удался. По этой причине в том самом 1940 году в СССР были также созданы спецшколы для Военно-морского флота и для авиации. Известно, что эти учебные заведения просуществовали всю войну и даже несколько дольше. Но к нашей теме это отношения уже не имеет.

Итак, осенью последнего предвоенного года Юрий Дроздов стал воспитанником артиллерийской спецшколы. Успешно прошёл год насыщенной учёбы, пришло самое интересное время: лагерный сбор на целых полтора месяца. А это значит – полевые занятия, тактика, боевые стрельбы не только из стрелкового оружия, но даже из артиллерийских систем. Вообще стрельбы и полевые выходы – это именно то, что позволяет курсанту (или воспитаннику, суворовцу) почувствовать себя по-настоящему военным человеком. Обыкновенному школьнику никто стрелять из пушки не доверит.

Да только пройти этот лагерный сбор до конца воспитанникам спецшколы в то лето 1941 года не удалось.

«Начало Великой Отечественной войны застало нашу семью в Харькове, – вспоминал Юрий Иванович. – С началом боевых действий курсантов спецшколы отозвали из летних лагерей и направили на танкоремонтный завод помогать ремонтировать танки, прибывавшие с фронта. Это было первое конкретное знакомство со следами жестокой войны, жертвой которой уже стал отец»⁹.

О том, что майор Иван Дмитриевич Дроздов получил серьёзное ранение в боях под Старой Руссой, мы уже говорили. У Юрия Ивановича же была своя фронтовая судьба. А от судьбы, как известно, не убежишь, равно как и бесполезно пытаться идти ей наперекор. Дроздов убедился в этом на собственном опыте, о чём некогда и рассказал нам в своём интервью для газеты «Красная звезда»:

«С началом боевых действий нас отозвали из лагерей и направили на танкоремонтный завод, помогать ремонтировать поступавшие с фронта боевые машины. Затем нашу спецшколу эвакуировали в Актюбинск, и там, в 1942 году, мне пришлось пережить строгое, с угрозой исключения из комсомола, обсуждение на общем комсомольском собрании спецшколы за попытку бежать – ещё с тремя нашими ребятами – в Сталинград»¹⁰.

Почти теми же словами этот эпизод изложен Юрием Ивановичем и в книге «Вымысел исключён», с одной только маленькой, но весьма существенной разницей. В книге он пишет, что пытались бежать не просто в Сталинград, но в тамошнее танковое училище.

А это уточнение вызывает уже целый ряд вопросов. Прежде всего – почему именно в Сталинград? От Актюбинска до города на Волге – свыше тысячи километров. Гораздо ближе были Ульяновск, Саратов, Куйбышев, где также находились танковые училища. Впрочем, не также – ведь в Сталинграде не было танкового училища! В начале войны туда было эвакуировано из белорусского Бобруйска военно-тракторное училище, а «чисто» танкового вообще не было! Весьма сомнительно, что юные кандидаты в герои направлялись именно в это учебное заведение. Скорее всего, ребята бежали на фронт, в Сталинград, где разгоралась та самая «битва на Волге», что вскоре решительно изменит ход войны. А вот рассказ о танковом училище как бы добавлял осмысленности их поступку: мол, рванули не абы куда, но на боевую учёбу, понимая, что с их годичной подготовкой в спецшколе они принесут больше пользы в качестве командиров, а не рядовых солдат. Это не было боязнью оказаться «простым солдатом» – не нужно думать, что лейтенантские «кубики» на петлицах могли гарантировать их обладателю какую-то безопасность, скорее даже наоборот. И танк вообще-то на один бой рассчитан.

Однако дерзкий план не удался. Попасть на фронт Юрию было ещё рано. По счастью, «патриотический порыв» его и его товарищей был разумно оценён командованием спецшколы. Могли ведь в назидание другим и для укрепления дисциплины (между прочим, самый действенный метод, нередко практикуемый!) турнуть их и из комсомола, и, разумеется, из спецшколы. И тогда, в чём нет никакого сомнения, уже никто из остающихся в её стенах воспитанников не помышлял бы о побеге в сторону фронта. Юрий Дроздов дождался бы 1943 года – своего призывного восемнадцатилетнего возраста (не исключено, что могли призвать и раньше), получил бы повестку, прибыл в военкомат, ну и далее как повезёт, на какой фронт рядовым солдатом отправят, ибо бывшего комсомольца в военное училище, пусть и самое краткосрочное, никогда бы не приняли… Так что при таком развитии событий вы бы эту книгу в руках не держали. Да и кто вообще о нём бы сегодня помнил?

А так всё обошлось, отделались в общем-то «лёгким испугом» – правда, каким именно («постановка на вид», «выговор», «строгий выговор» – список видов комсомольских взысканий можно продолжить), мы не знаем, но главное, что не финальное и фатальное «исключение из рядов ВЛКСМ».

Так что своё восемнадцатилетие Юрий встретил в стенах спецшколы. Не знаем, отметил он как-то это событие или нет – мог, например, купить ближайшим друзьям халвы или пригласить в «чепок», то есть курсантский буфет, на чашку чаю с булочкой, что-то иное вряд ли, – но переход к призывному возрасту ничего в его положении не изменил. Слава богу, был уже сорок третий год, а не сорок первый, и не лето сорок второго, когда даже курсантов военных училищ бросали на передовую в качестве рядовых. Дроздов же спокойно доучивался – конечно, «спокойно» – это не совсем точно, потому как он, как и все его товарищи, мечтал о фронте и боялся, что вдруг война без него закончится.

Нет, война не кончилась. 5 июля 1943 года началась Курская битва, 12 июля развернулась «Битва под Прохоровкой» – крупнейшее встречное танковое сражение Второй мировой войны, и только 18 июля Юрий Дроздов был наконец-то призван в ряды РККА. Но не на фронт, а на учёбу в 1-е Ленинградское Краснознамённое артиллерийское училище имени Красного Октября. Разумеется, училище тогда находилось не в блокированном гитлеровцами Ленинграде, а в городе Энгельсе Саратовской области, на левом берегу Волги.

…Повторим то, что уже сказано в предисловии: знать бы, что посчастливится писать книгу о Юрии Ивановиче, можно было бы в своё время расспросить о нём тех людей, которые теперь давным-давно ушли…

Когда-то в Ленинграде мы дружили с отставным подполковником Василием Тихоновичем Грицаевым, начальником музея Ленинградского высшего ордена Ленина Краснознамённого артиллерийского училища имени Красного Октября – того самого 1-го ЛАУ. Судьба его сложилась так, что не только вся служба, но и вся последующая его жизнь оказалась связана с этим учебным заведением. Почти всю Великую Отечественную войну, до самой Победы, этот отважный боевой офицер провёл в городе Энгельсе, командуя курсантским подразделением. Спросить бы у него: «Василий Тихонович, а вы не помните Юру Дроздова?» Как знать, может, и ответил бы: «Да, был у меня такой курсант – толковый парень, умница! Хотя, скажу честно, авантюрист и сорвиголова… Такие ребята не забываются! А где он сейчас, что с ним?»

Но этот встречный вопрос остался бы без ответа. Дело в том, что имя генерала Дроздова (в то время он уже был генералом) тогда не только не входило в помещённые в конце несколько раз переиздававшейся книге об истории 1-го ЛАУ – ЛВВАКУ списки выпускников, удостоившихся «генеральских эполет», но и вообще было скрыто под строжайшим грифом «Совершенно секретно». Так что и мы его в то время не знали, а потому ничего у нашего друга спросить не могли. Как жаль!

И второе, кстати, также очень интересное пересечение судеб, связанных всё с тем же училищем. Один из сотрудников нью-йоркской резидентуры того времени, когда Дроздов был резидентом (как мы и предупреждали: память подводит! Знаем, что зовут его так же, как и одного из начальников внешней разведки, – но кого именно?! Хотя, совершенно точно, не Артур Христианович!^[4]), рассказывал:

«Мой отец был артиллеристом. Он не был кадровым военным, но в 39-м году его призвали на сборы, с которых он возвратился в конце 45-го. Сначала – была Западная Украина, потом – Финская война, а перед Великой Отечественной он оказался рядом с границей, так что с первых её дней воевал на Юго-Западном фронте. Под Житомиром его сильно ранило, его вывезли последним поездом из окружённого Киева; после госпиталя, с 42-го, он преподавал в Энгельсе, в артиллерийском училище, а в 44-м, в конце – снова на фронт. Войну закончил майором и сразу демобилизовался».

Ведь как тесен мир! Вполне вероятно, что Дроздову приходилось общаться в училище и с этим офицером, может, даже он был у курсанта любимым преподавателем, но, разумеется, резидент не расспрашивал разведчика о биографии его отца – подобные разговоры относятся к категории «задушевных», они должны иметь некий особый повод, так же как и сотрудник не мог выяснять у своего начальника, где и когда тот учился…

А почему мы ранее назвали подполковника Грицаева, всю жизнь прослужившего в артиллерийском училище, боевым офицером? Да потому, что в истории этого училища была страница, о которой знал и курсант Дроздов, и эта страница, вне всякого сомнения, тревожила и его душу, и души его товарищей.

Огненным летом 1941 года, когда гитлеровцы рвались к Ленинграду, в районе Луги – в 136 километрах от города на Неве – была создана укреплённая позиция, так называемый Лужский рубеж, и немцы застряли перед ним на целых 45 суток. Позицию эту обороняли курсанты ленинградских военных училищ.

«22 июля, вторник

…У деревни Язвище курсанты Ленинградского пехотного училища при поддержке курсантского дивизиона Ленинградского артиллерийского училища имени Красного Октября вели тяжёлый бой против вражеских танков и мотопехоты…

Метко били по противнику артиллеристы курсантского дивизиона. Уже в самом начале вражеской атаки противотанковые батареи старших лейтенантов Л. Зонова и П. Астафьева поразили девять танков. Три танка, пытаясь уйти от огня, повернули на левый фланг и попали под снаряды батареи лейтенанта В. Грицаева. Атака захлебнулась…»¹¹

Так громили немецко-фашистских захватчиков ленинградские курсанты, которым тогда было по 18 лет – как теперь им, «энгельским», сидящим за партами… О подвиге на Лужском рубеже, о героизме выпускников училища им напоминали постоянно, это была тема особой гордости: буквально только что, 22 марта 1943 года, был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении 1-го ЛАУ орденом Ленина. Этот орден считался в Советском Союзе высшей наградой, военных училищ, им награждённых, оказалось за всю историю не более полутора десятков – при том что Ленинградское училище было награждено в числе самых первых.

Без сомнения, это было предметом особой гордости и для вновь набранных курсантов – вот в каком училище мы учимся! – но примерно в то же время к этой «бочке мёда» они получили не то что «ложку», а, вполне возможно, альтернативную «бочку дёгтя». По крайней мере, они решили именно так.

В историческом очерке училища имени Красного Октября сказано:

«Великая Отечественная война предъявляла к военно-учебным заведениям, в том числе и артиллерийским, высокие требования. <…> Формы боя усложнялись. Роль артиллерии в наступательных боях всё усиливалась. Артиллерийский командир должен был решать разнообразные задачи в бою, обладать высокой культурой в обучении и воспитании советских воинов.

1 ЛАУ в 1943 году перешло с 8—10-месячного срока обучения курсантов на одногодичный и полуторагодичный»¹².

Для курсантов это был удар: к моменту их выпуска война закончится, враг будет разбит, и победа, разумеется, будет за нами…

Но что было делать?! Горький опыт побега на фронт у Дроздова уже имелся, а он был не из тех людей, кто позволяет себе дважды спотыкаться об один и тот же камень. Значит, следовало учиться – как бы ни было обидно.

Может, именно потому Юрий Иванович практически ничего не пишет в воспоминаниях об этих полутора годах своей жизни? Училище упомянуто мимоходом: «А в 1944-м, после подготовки в 1-ом Ленинградском артиллерийском училище г. Энгельса, уезжал на фронт»¹³. И всё! А зря – по нескольким причинам…

Начнём с того, что Юрий получил там серьёзную подготовку артиллерийского командира, что, несомненно, пригодилось ему в последующей армейской жизни.

Училище было переведено в город Энгельс в августе 1941 года, а уже 1 сентября здесь начались занятия. Сложно сказать, когда спали курсанты первых «военных наборов» (но тогда ведь вся страна была настроена на то, что «отдыхать будем после победы»), однако они не только учились, чтобы ехать на фронт и бить гитлеровцев – плохо учиться было нельзя, противник у них был очень серьёзный, подготовленный по-настоящему! – но и буквально на пустом месте создавали учебно-материальную базу для себя и для будущих поколений.

«Были оборудованы винтполигоны, полигон для стрельбы по танкам, построен электрифицированный миниатюр-полигон, приведены в порядок и собраны комнатные столы-полигоны, сконструированы складные чемоданы-полигоны, а с наступлением лета в районе расположения дивизионов были оборудованы миниатюр-полигоны на местности.

По всем основным дисциплинам созданы и оборудованы классы. По тактике, материальной части артиллерии, топографии, связи, военно-инженерному делу силами преподавательского и курсантского состава изготовлено большое количество наглядных пособий.

Мероприятиями, приближавшими учёбу к условиям боевой обстановки, явились также полевые тактические учения с боевыми стрельбами и летние лагерные сборы…

Занятия в лагерях проходили как днём, так и ночью без срывов, с полным использованием боевой техники и ещё более приблизили жизнь и учёбу к боевой действительности»¹⁴.

Не будем разъяснять все эти термины: «винтполигон», «миниатюр-полигон» и прочее – кто знает, тот поймёт, а кто не знает, тот не поймёт, но догадается, что всё это по-настоящему серьёзно…

К тому же Юрий теперь оказался в настоящем армейском коллективе. Это тоже весьма важно для формирования личности. Казарма многому учит, но главное – умению жить в коллективе и общению с людьми. А люди-то там были разные – не только «салажня» после школ и спецшкол. Конечно, «в области знаний» воспитанники артиллерийских спецшкол были на голову выше всех прочих, но чего реально стоили их знания по сравнению с боевым опытом некоторых их однокашников? Вспомним хотя бы Ивана Дмитриевича Дроздова, зачисленного в школу прапорщиков без всякого образования, но с Георгиевским крестом…

Там, в училище, Юрий подружился с сержантом Борисом Стекляром^[5], воевавшим буквально с первого дня войны. Причём не просто добровольцем, но скорее даже «блатником», так как его, семнадцатилетнего, взяли в боевое подразделение исключительно потому, что там знали его отца, кадрового офицера. А далее – «котлы», ранения, Ржев и Сталинград, две медали: «За отвагу» и «За боевые заслуги». Самые весомые солдатские награды! Из курсантов, вчерашних школьников в подавляющем своём большинстве, такие медали имели очень и очень немногие. Понятно, что до такого уровня Дроздову нужно было ещё расти и расти.

Но вот что-то их, Юрия и Бориса, тогда свело – по нашей информации, в училище они дружили. А может, всему причиной – или виной? – оказался «чёрный юмор» кого-то из училищных командиров. Дроздов был высокий, Стекляр, напротив, маленький, а потому, хохмы ради, их периодически вместе ставили в наряд по кухне. Представляете, как такая «парочка» тащит котёл с водой? Умора! К ним, соответственно, прилепилась кличка «Пат и Паташон» – был такой дуэт актёров-комиков в эпоху немого кино. И это было всем понятно, потому как Великий немой «заговорил» не так ещё и давно…

Но вскоре судьба развела друзей навсегда. В марте 1944 года Борис был выпущен из училища и направлен на 1-й Белорусский фронт. В войска того же фронта совсем не скоро попадёт и Юрий Дроздов, но «хозяйство» это было слишком большое, так что не встретились. Стекляр честно заслужил четыре боевых ордена, а потом был переведён на службу в НКВД и впоследствии гонял по Западной Украине «рогулей», как не слишком уважительно именовались тамошние националисты. «Гонял» – в смысле уничтожал, будучи в составе специальных подразделений госбезопасности. На его боевом счету записано немало ликвидированных бандитов, в том числе и знаменитый в узких кругах «Гравёр», обеспечивавший поддельными документами всё оуновское подполье. Так Стекляр воевал после победы и дослужился до звания полковника…

…Однажды, через много лет после окончания училища, Борис Ефимович случайно увидел Юрия Ивановича по телевизору, узнал его, был счастлив, но теперь давние однокашники жили в разных государствах, а потому встретиться им не удалось…

И ещё – возможно, что и наиболее важное: именно тогда, во время учёбы, Юрий впервые познакомился с самой настоящей, исконной Германией.

Повторим, что училище дислоцировалось в городе Энгельсе – ещё недавно это была столица Автономной Советской Социалистической Республики Немцев Поволжья, в наше время давно уже позабытой. Между тем до Великой Отечественной войны это была серьёзная административно-территориальная единица площадью свыше 28 тысяч квадратных километров и населением более 600 тысяч человек, 400 тысяч из которых составляли немцы.

Если посмотреть тот же «Политический словарь», то можно узнать, что «Республика занимает одно из первых мест в СССР по уровню агротехники. Колхозы и совхозы республики имеют много тракторов и комбайнов. Основные культуры – яровая пшеница, подсолнечник, махорка, горчица и бахчевые. Советская власть создала в АССР Немцев Поволжья крупную промышленность: производство нефтяных двигателей, молочную, махорочную, костеобрабатывающую, мясную. Сильно расширено производство сарпинки^[6]. В республике – 4 вуза, 14 техникумов, 5 театров»¹⁵.

Всё это осталось в прошлом: в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года все немцы были выселены в Казахстан, на Алтай и в Сибирь. Не оставляли никого – ни передовиков производства, ни коммунистов, ни партийных и советских руководителей. Но в этом, очевидно, были свои разумные моменты: разделение на «чистых» и «нечистых» не способствует укреплению человеческих отношений.

Была упразднена и сама республика, её территорию сразу же разделили между Саратовской и Сталинградской областями. Людей депортировали, автономию упразднили, но всё равно «маленькая Германия», где немецкие колонисты и их потомки проживали почти с середины XVIII века, осталась.

Дроздов так потом и говорил: «“Маленькую Германию” я видел ещё в Энгельсе, во время учёбы».

В городе Энгельсе сохранился истинный немецкий быт – быт старой Германии. С её знаменитыми стойлами для лошадей, с её плотиной, сделанной на речке Саратовке… Там были весьма своеобразные, с точки зрения русского человека, дома, с отоплением, сделанным на немецкий лад, когда одна печка экономно отапливала большой, добротный немецкий дом. Это были именно немецкие дома, немецкие постройки, сделанные умелыми немецкими руками.

Знал бы тогда Юрий, насколько та визуальная информация, что была им здесь получена, пригодится ему в будущем! Но кто из нас может что-то знать наперёд?

Безусловно, за два года, прошедших со времени депортации немцев, здесь что-то изменилось: в опустевших домах теперь жили командиры, преподаватели и другие сотрудники артиллерийского училища и знаменитой Энгельсской военной авиационной школы пилотов имени Марины Расковой, жили также лётчики с семьями – в городе был большой военный аэродром. А так как жили, что называется, на чемоданах, днём и ночью пропадали на службе и надеялись сразу по окончании войны возвратиться в свои родные края, то никто в этих домах и на дворах ничего не переделывал, не «усовершенствовал», так что «германский быт» фактически оставался в неприкосновенности…

…В самом конце 1944 года Юрий Дроздов получил свидетельство об окончании училища и погоны младшего лейтенанта. Когда он учился, то казалось, что время тянется нестерпимо медленно. Теперь вдруг стало понятно, что полтора года учёбы пролетели почти мгновенно.

Война за это время закончиться не успела, но уже стремительно приближалась к своему закономерному финалу.

Глава 2. Война лейтенанта Дроздова

По окончании обучения Юрию предложили продолжать службу в «родных стенах» – здесь же, в училище, командиром курсантского взвода. Из этого можно понять, что отучился он весьма успешно, потому как «посредственным» выпускникам таких предложений не делают. К тому же, судя по имеющейся фотографии, в училище Дроздов заслужил сержантские лычки, хотя нигде о том не написано, так что, очевидно, командовал отделением курсантов.

Есть версия, которая проходит в различных публикациях (вообще всяких версий по тем или иным пунктам биографии Юрия Ивановича немало, что неудивительно: замечательную личность нередко пытаются ещё больше «улучшить»), что Дроздов, окончивший училище с отличием, получил право выбора вида артиллерии. Разумный человек в такой ситуации выбрал бы артиллерию дальнобойную – корпусную или Резерва Верховного Главнокомандования, то есть ту, что находится на порядочном удалении от линии фронта. Но он, как рассказывают, попросился в противотанковую артиллерию. На самый что ни на есть передний край – недаром же про «противотанкистов» говорили: «Ствол длинный, а жизнь короткая». Почему так? Объясняем. Если расчёту удавалось заранее хорошо замаскировать орудие, что получалось далеко не всегда, потому как нередко приходилось разворачиваться прямо под носом у наступающего противника, то артиллеристы получали «фору» в несколько неожиданных выстрелов, после чего пушка всё равно превращалась в прекрасную мишень. Впрочем, танк мог раздавить эту «мишень» и гусеницами. В любом случае, артиллерийский расчёт не имел никакой защиты – разве что щиток орудия мог прикрыть наводчика от автоматных пуль и шальных осколков, не более.

Однако сам Юрий Иванович не писал, что ему была предоставлена возможность что-то по выпуске выбирать, он только отказался остаться в училище и обрадовался назначению «командиром взвода в противотанковом артиллерийском дивизионе одной из гвардейских дивизий 1-го Белорусского»: «Мною двигало желание бороться и быть вместе с уходившими на фронт друзьями детства. Я понимал, что могу и погибнуть…»¹⁶

Хотя на самом деле младший лейтенант Дроздов был направлен из училища не в какое-то конкретное подразделение и даже не на определённую по категории должность, а скорее всего «в распоряжение», как указывалось в предписании, командующего артиллерией 1-го Белорусского фронта, оттуда его направили куда-то «пониже», и уже затем – в распоряжение начальника артиллерии 52-й гвардейской стрелковой Рижской ордена Ленина и ордена Суворова дивизии. Кстати, там-то, на месте, он уже мог что-то выбирать, но вряд ли младшему лейтенанту реальный выбор предлагался. Там могли спросить о пожеланиях, но направили туда, где были нужны люди. Таким образом он получил назначение командиром огневого взвода 57-го отдельного гвардейского истребительного противотанкового дивизиона. Взвод – две противотанковые пушки. Как рассказывал потом Юрий Иванович, это были 76-миллиметровые орудия ЗИС-3 образца 1942 года…

В часть он прибыл 15 января 1945 года, и с этого дня исчисляется срок его, как это звучит официально, «пребывания на фронтах Великой Отечественной войны» – реальная боевая выслуга.

Есть опять-таки версия – приходилось где-то читать, – что Юрий принимал участие во взятии Варшавы, которая пала через день после его прибытия, 17 января. Подобное утверждение не выдерживает никакой критики, ибо 52-я гвардейская дивизия в штурме столицы Польши не участвовала. Да если бы и участвовала, то кто бы отправил в бой только что прибывшего младшего лейтенанта? Это же не 1941-й, когда ему могли дать те самые два орудия и напутствовать: «Вот твой рубеж! Противник через него пройти не должен. Стой здесь и умри!» И встал бы, и стоял – до последнего снаряда, до самой смерти. Но в 1945-м никто бы не стал рисковать ни необстрелянным «мамлеем», как в войсках иронично называли младших лейтенантов, ни тем более двумя противотанковыми пушками.

Зато впереди у 52-й гвардейской дивизии и лично у гвардии младшего лейтенанта Дроздова были иные бои, причём гораздо более тяжёлые, потому как сопротивление гитлеровцев постоянно нарастало. Недаром поётся в известной песне: «Последний бой – он трудный самый». К этому последнему бою следовало готовиться самым тщательным образом, и так получилось, что Юрию вновь пришлось учиться, а не воевать, как он совсем уже было собрался…

Генерал-лейтенант Георгий Гаврилович Семёнов, бывший в годы войны начальником оперативного отдела 3-й Ударной армии, писал в мемуарах:

«Третью ударную вывели в резерв фронта… 23-я и 52-я стрелковые дивизии 12-го гвардейского корпуса заняли оборону по восточному берегу Одера на участке протяжённостью 30 километров: от Нидер-Кренина до Альт-Рюдница. Все остальные соединения находились в тылу, приводили себя в порядок после боёв в Померании, принимали пополнение, занимались боевой учёбой.

Активных действий армия пока не вела. Штабные офицеры, разумеется, пытались определить наши перспективы, предусмотреть дальнейший ход событий. Если нам прикажут наступать строго на запад, то армия, форсировав Одер, пройдёт значительно севернее Берлина. Некоторые товарищи вздыхали: жаль, мол, что не придётся самим громить фашистское логово.

Как бы ни развивались события, дальнейший наш путь вперёд лежал через Одер, левый берег которого находился в руках противника. А опыта форсирования крупных водных преград дивизии нашей армии не имели.

Учить войска преодолевать водные преграды при помощи табельных и подручных средств – на этом было сосредоточено основное внимание всех командиров и инженерных начальников. При обучении использовалось всё, что могло держаться на воде, вплоть до брёвен и досок.

Занятия по форсированию водных преград проводились на ближайших озёрах, как правило, в сумерках или на рассвете.

Одновременно командиры соединений и частей, штабы и политорганы уделяли большое внимание тактической подготовке войск. С каждой ротой было проведено по два-три тактических учения. На батальонных учениях с боевой стрельбой отрабатывались вопросы взаимодействия подразделений между собой и с родами войск, а также формы и способы ведения боёв в населённом пункте и в ночных условиях. Командиры полков, офицеры штабов и политработники большую часть времени проводили в подразделениях, обучая солдат, сержантов и младших офицеров»¹⁷.

Можно понять, какие чувства обуревали младшего лейтенанта! Ладно ещё, что вместо боёв – та же поднадоевшая учёба, всё-таки бои будут, это к ним готовятся, но то, что дивизия оказывается на второстепенном направлении, пройдёт «значительно севернее Берлина» – это было по-настоящему обидно. Причём настолько обидно, что Юрий даже заболел – вполне возможно, что именно поэтому, ибо в периоды ожесточённых боёв ни у кого никаких болячек не было (а может, и простудился, пока добирался до фронта) – и угодил в госпиталь. Хотя, по другому варианту развития событий, он был легко ранен – но о том, где и когда, никакой информации не имеется, и сам Дроздов в своей книге этого не уточняет. Так что достоверен лишь один факт: он оказался в госпитале. Обидно, конечно: только приехал в часть, и вот тебе, пожалуйста, сразу на больничную койку!

Но, как известно, никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. И вот тому в подтверждение фрагмент из книги «Вымысел исключён»:

«Я женат. Мы познакомились уже в конце войны. После освобождения Варшавы в одну из пауз в Висло-Одерской операции 1945 г. (то есть во второй половине января 1945 года. – А. Б.) я на пару недель оказался в полевом госпитале 3-й Ударной армии, где мы и встретили друг друга.

Моя жена, Людмила Александровна Дроздова (Юденич), моя ровесница, родилась в с. Жихарево Бельского уезда Нелидовской волости Западной (Калининской) области. <…> Ранней голодной весной 1943 г. она пришла в село Займищи Калининской области и поступила в полевой армейский госпиталь и прошла вместе с ним до окраин Берлина»¹⁸.

В общем, познакомились, а вскоре после войны, в поверженном Берлине, Юрий как-то смог отыскать эту красивую девушку и связал с ней свою судьбу до самого конца своей собственной жизни…

Но, повторим, это будет потом, после взятия Берлина, и до того времени ещё следовало дожить, что будет совсем непросто и удастся далеко не каждому.

К сожалению, у многих из нас представление о Великой Отечественной войне достаточно примитивное. Не будем в подробностях обсуждать эту тему, но вот завершающие аккорды войны многим представляются так: доблестные советские войска, подавляя последние очаги сопротивления гитлеровцев, неудержимо движутся к Берлину… И как бы ни сопротивлялись гитлеровцы, уже нет такой силы, которая могла бы противостоять мощной, опытной, прекрасно обученной и оснащённой самыми передовыми оружием и боевой техникой Красной армии. Советский Союз и его вооружённые силы сосредоточили все свои возможности для этого последнего, решительного боя. «Всё для фронта – всё для победы!»

А вот как вспоминал те самые дни победного наступления Герой Советского Союза гвардии генерал-майор Нестор Дмитриевич Козин, командир 52-й гвардейской стрелковой дивизии, в которой, напомним, служил Дроздов:

«Нашей 3-й ударной армии предстояла задача повернуть на северо-запад и двигаться на Иновроцлав, Бломберг. Это значило, надо пройти ещё не менее 150 километров. (Расстояние от Бломберга до Берлина по прямой – порядка 300 километров. – А. Б.)

Трудностей прибавилось: тылы дивизии растянулись, снабжение горючим и продовольствием ухудшилось. Особо беспокоили нас боеприпасы. Начальник артснабжения майор И. Б. Ласточкин доложил, что дивизия в целом по всем видам не имеет и половины боекомплекта. А ведь мы шли в бой!»¹⁹

Впечатляет? Между тем по кадрам фронтовой кинохроники представляется, что боеприпасов у наших войск в то время было более чем достаточно. И на всех снарядах неизменно писали «По Рейхстагу!» или «Подарок Гитлеру». А тут ещё, оказывается, были проблемы не только со снарядами, но и с продовольствием… И это, между прочим, на том фронте, которым командовал Маршал Победы Жуков, заместитель Верховного главнокомандующего. Что же тогда было на других фронтах?

После относительно небольшой передышки 52-я гвардейская дивизия вновь вошла в боевое соприкосновение с противником.

О том, как воевал в то время гвардии младший лейтенант Юрий Дроздов, мы ничего пока что говорить не можем, потому как не знаем и додумывать не станем, зато в воспоминаниях ветерана дивизии, командира одного из её полков гвардии полковника Гавриила Григорьевича Пантюхова есть конкретный рассказ о боевых действиях 57-го оиптдн (таково официальное сокращение названия «отдельный истребительный противотанковый дивизион»), того самого, в котором служил наш герой.

«Утром 1 марта сотни орудий открыли стрельбу, разорвав плотный, влажный воздух…

На позиции батальона гвардии майора В. М. Малютина надвигались сразу десять танков и самоходных орудий с двумя ротами пехоты. Подойди они беспрепятственно к цепям гвардейцев, спешно окопавшихся на окраине населённого пункта, батальон был бы смят. Но машины и пехоту противника ещё на дальних подступах встретила своим огнём дивизионная артиллерия, а когда они всё-таки приблизились к позициям, прогремели выстрелы приданного полку 57-го истребительно-противотанкового дивизиона. Батарея, которой командовал гвардии лейтенант М. Д. Бондарь, вела огонь прямой наводкой, подпустив танки и самоходки на расстояние 300–400 метров. Стрелять так было опасней, но зато орудия били наверняка. Три орудия, у панорамы которых стояли командир огневого взвода гвардии старший сержант В. А. Гук, наводчик И. Е. Курочкин, наводчик гвардии младший сержант С. И. Игнатьев, с первого выстрела попали в цель. Сразу три машины вышли из строя.

Батальон ружейно-пулемётным огнём отсекал пехоту от танков и самоходок, и, когда ещё две машины были подбиты, она отхлынула от населённого пункта»²⁰.

Видимо, и у Дроздова примерно так было – конечно, на другом участке и с каким-то своим вариантом развития событий.

Следующий бой, в котором участвовал 57-й гвардейский дивизион, произошёл через неделю, 7 марта (впрочем, может быть, и ещё что-то случилось, а мы просто не знаем), – это взятие польского города Голенюв, и о том вспоминал командир дивизии:

«После короткой 15-минутной артподготовки стрелковые подразделения в сопровождении танковых частей, используя обходной манёвр, перешли в наступление: 33-я дивизия – с северо-востока, 52-я – с юго-запада. 10-я танковая дивизия СС и дивизия “Бервальде” оказывали упорное сопротивление. После повторного артналёта, действий орудий прямой наводкой и огня танков с места по вновь выявленным огневым вражеским точкам к исходу дня мы штурмом овладели городом. Остатки разгромленного врага были отброшены на юго-запад.

При штурме города смелость и решительность проявили многие подразделения дивизии. <…> 57-й гвардейский отдельный истребительно-противотанковый дивизион Н. В. Позднякова подбил танк, две бронемашины и подавил два тяжёлых пулемёта»²¹.

Вполне возможно, что Юрий в этом бою участвовал.

Но всё это происходило как бы по дороге, по ходу развития событий, в преддверии того самого главного боя, которого ждали все в наших войсках – от солдат до маршалов.

Та страна, в которой теперь оказался Дроздов, не слишком походила на виденную им в Энгельсе «Малую Германию». Не только потому, что патриархальная старина неизбежно уходила в прошлое, уступая место современной архитектуре, но и, главное, потому, что война, возвратившаяся на немецкую территорию, откуда она в своё время пришла, изуродовала всё вокруг. Руины здешних населённых пунктов не очень-то отличались от руин польских, белорусских, украинских, русских и прочих городов… В руины превращалась и столица Германии, в направлении которой двигались войска Красной армии, несущие неотвратимое возмездие.

Понятно, что к штурму Берлина готовилось не только советское, но и гитлеровское командование, максимально усиливавшее группировку своих войск на этом главном, теперь уже последнем направлении войны. Если в Первую мировую главным для Германии был, безусловно, Западный фронт, где сражались английские и французские войска, то теперь «полюса» однозначно поменялись, и Западный фронт, против которого во Второй мировой войне действовали англо-американцы, немцами просто-таки обнажался. Открывая чуть ли не беспрепятственный путь для союзников, немецко-фашистское командование перебрасывало оттуда войска на свой Восточный фронт, на защиту Берлина. Сюда же стягивались последние оставшиеся части и соединения из внутренних районов Германии. Численность этих войск увеличивалась за счёт «тотальной мобилизации», когда на военную службу призывались немцы в возрасте от шестнадцати до шестидесяти пяти лет.

Советские артисты-куплетисты, выступая перед бойцами, пели по этому поводу: «Мой любимый старый дед в шлем тотально был одет». Это казалось смешно, но в действительности ничего смешного тут не было: и старый ветеран Первой мировой с пулемётом «MG», и четырнадцатилетний мальчишка из гитлерюгенда с фаустпатроном – все они представляли реальную опасность, потому как каждый из них неминуемо утащил бы с собой на тот свет сколько-нибудь советских солдат.

В результате всех этих лихорадочных мер фюреру удалось сосредоточить в Берлине и его окрестностях до миллиона солдат и офицеров, 10 400 орудий и миномётов, 1500 танков и штурмовых орудий и три миллиона фаустпатронов. В воздух над столицей доживавшего свои последние дни «тысячелетнего рейха» могли подняться 3300 боевых самолётов. На подступах к Берлину была создана мощная система оборонительных рубежей общей глубиной до 90 километров.

В штабах между тем шла своя работа, в результате которой неоднократно менялись и корректировались недавно ещё столь тщательно составленные планы. Вот так, вдруг, и получилось, что 3-я Ударная армия получила задачу наносить удар по Берлину.

«Основная роль в овладении Берлином отводилась 1-му Белорусскому фронту, которым командовал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.

В составе войск 1-го Белорусского фронта к участию в Берлинской операции готовилась и 3-я ударная армия, в которую входили 12-й гвардейский, 7-й и 79-й стрелковые корпуса. Находясь на направлении главного удара фронта, в первом его эшелоне, она получила задачу прорвать оборону противника на участке Золиканте, Форстаккер, разгромить противостоящие части противника и, развивая удар в общем направлении Нейтреббин, Мецдорф, Бернау, Биркенвердер, к исходу третьего дня операции овладеть рубежом Альбертсхоф, Таерфельде, Леме. В дальнейшем наступать в обход Берлина с севера в направлении Бернау, Глиникке, Ней-Дебериц и на восьмой день операции овладеть районом Хеннигсдорф, Фарланд, Гатов, Шпандау, расположенным западнее Берлина. Справа наступала 47-я армия, слева – 5-я ударная армия.

3-й ударной армии противостояли 309-я пехотная дивизия, части дивизии “Курмарк”, 25-я моторизованная дивизия и мехдивизия “Мюнхенберг”. Всего противник здесь сосредоточил до 1640 орудий и миномётов, более 100 танков и самоходных установок и около 600 пулемётов.

Для выполнения поставленной задачи командующий армией решил прорыв обороны противника осуществить на участке 6 км силами 79-го и 12-го гвардейского стрелковых корпусов, нанося главный удар в центре полосы наступления в направлении Нейтреббин, Мецдорф, Бернау.

79-му и 12-му гвардейскому стрелковым корпусам ставилась задача прорвать оборону противника на участке Золиканте, Форстаккер, разгромить противостоящие части 309-й пехотной и 25-й моторизованной дивизий противника, к исходу дня овладеть второй полосой его обороны и обеспечить ввод в прорыв 9-го гвардейского танкового корпуса 2-й гвардейской танковой армии»²².

Простите за эту длинную цитату из книги по истории 3-й Ударной армии, но она здесь отнюдь не случайна именно в таком объёме. Только представьте: громады войск и огромное количество вооружения с обеих сторон, добрый десяток каких-то совершенно незнакомых населённых пунктов, постоянно меняющиеся боевые планы – и посреди всего этого находится гвардии младший лейтенант, известный лишь своему непосредственному начальству, десятку подчинённых, то есть двум своим артиллерийским расчётам, и нескольким боевым товарищам. Словно бы песчинка на берегу стремительно текущей реки. Чьё-то неверное движение, резкий порыв ветра – и где она? Кто вспомнит? Разве что девушка Люда из военного госпиталя? Но и она долго ли будет думать про мелькнувшего и невесть куда сгинувшего молодого офицера, пусть даже и очень симпатичного? Война давно отучила людей зацикливаться на потерях. «Да, был – больше нету… Жаль!» Всё! Забыли. Как в той песне: «Живём случайно, расстаёмся, не скорбя…»

Но кто тогда думал о себе, что именно он будет убит в том самом завершающем бою? И вообще многим наивно верилось, что штурм Берлина станет самой последней битвой на Земле, а потом они будут иметь счастье долго-долго жить в мирном мире.

Разумеется, высшее командование Красной армии относилось к происходящему гораздо более реалистично. Маршал Жуков вспоминал:

«В целом проведённая работа по подготовке Берлинской операции была невиданной по своему размаху и напряжению. На сравнительно узком участке 1-го Белорусского фронта за короткое время было сосредоточено 77 стрелковых дивизий, 3155 танков и самоходных орудий, 14 628 орудий и миномётов и 1531 установка реактивной артиллерии. Мы были уверены в том, что с этими средствами и силами наши войска разгромят противника в самый короткий срок»²³.

Из этих 14 628 орудий два ствола – причём на общем фоне из числа самых маленьких по своему калибру – составляли взвод гвардии младшего лейтенанта Дроздова. Ему тогда было поручено восемь метров фронта: чтобы надёжно подавить оборону гитлеровцев, на участке прорыва создавалась плотность 266 орудий и миномётов на километр. Подсчитать несложно: порядка четырёх метров на одно орудие, восемь метров – на противотанковый взвод.

Хотя понятно, что на самом деле всё было совершенно не так, никто там пушки и гаубицы в ряд не ставил. Огромные дальнобойные орудия находились далеко за линией фронта, и пехота вспоминала о дальнобойщиках лишь тогда, когда слышала, как шелестят, пролетая в вышине, крупнокалиберные снаряды, именуемые «чемоданами»; противотанкисты же, напротив, стояли перед пехотой, воистину закрывали её собой – «ствол длинный, а жизнь короткая».

Впереди был самый трудный, самый поганый вид боя – бой в городе. Генерал-майор Козин вспоминал то, что видел своими глазами (нередко случается так, что мемуаристы вспоминают то, что видели другие):

«Вражеская столица была хорошо подготовлена к обороне. Каждый квартал, каждый дом, каждый этаж сражался. Стреляло каждое окно. Фашисты не сдавались. У них была большая возможность манёвра, им были известны особенности каждой улицы – подземные ходы сообщения, подвалы, люки.

Вести бой в городе всегда трудно, а тем более в таком, как Берлин, в котором все прочные каменные дома были превращены в крепости с многоэтажными подземными бункерами, подвалами»²⁴.

Про штурм Берлина написано немало. Юрий Иванович Дроздов таких воспоминаний не оставил, и вообще вся «военная» – то есть непосредственно про войну – часть его воспоминаний состоит из двух с половиной предложений:

«Никаких геройских подвигов в ходе боевых действий мне совершить не пришлось. Война – это страшная кровавая работа, тяжёлая и безжалостная, и чтобы выжить самому и другим, я просто старался делать её добросовестно, насколько это было возможно младшему лейтенанту в неполные девятнадцать лет. Войну закончил в Берлине…»²⁵

Обрываем фразу, потому как далее – уже о послевоенной службе в рядах Советской армии. Правда, тут можно заметить очевидную неточность: в мае 1945-го Юрию Дроздову было неполных двадцать. Но это, как понимаем, «прокол» редактора его воспоминаний.

52-я гвардейская стрелковая дивизия была введена в наступление на главном направлении 19 апреля и в ходе ожесточённого боя преодолела три оборонительных рубежа. Утром 21 апреля дивизия первой из всех атакующих соединений Красной армии вошла в Берлин. Продолжая наступление, завершившееся 2 мая, она прошла по германской столице порядка двадцати километров, очистив при этом 120 её кварталов.

О том, как сражался в Берлине Дроздов, можно узнать из двух источников. В общих чертах об этом писал командир 52-й гвардейской дивизии:

«При наступлении в Берлине мы применяли тактику действий штурмовыми отрядами и группами (взвод, рота), усиленными артиллерией, танками, САУ, сапёрами, химиками и огнемётчиками, – вклинивались в расположение противника, расчленяли его оборону на куски. Изолируя кварталы и отдельные районы, мы затем овладевали ими. Боевой порядок штурмовых отрядов и групп эшелонировался в глубину с таким расчётом, чтобы действия пехоты поддерживались танками и самоходно-артиллерийскими установками, а танки охранялись пехотой и поддерживались САУ. Танки и САУ, двигаясь за пехотой, которая овладевала домами, уничтожали огневые точки. Сзади идущая пехота прочёсывала и очищала подвалы, этажи, чердаки зданий»²⁶.

Гвардии младший лейтенант Дроздов обеспечивал артиллерийскую поддержку одной из наступающих групп. Танки и САУ, о которых писал генерал Козин, это, конечно, хорошо, а вот противотанковые орудия тащили по городу их расчёты, устанавливали их на огневые позиции, стреляли – и тащили дальше под непрерывным огнём врага.

Конкретно о действиях Юрия Дроздова можно узнать из второго источника, «наградного листа» – представления на награждение орденом Красной Звезды. Пусть в нём изложено не слишком грамотно, но зато очень чётко:

«В уличных боях по овладению г. Берлин гв. мл. лейтенант проявил себя храбрым и отважным офицером, умело руководящим огнём своего взвода.

25.4.1945 на ул. Шифельбейнер-штрассе г. Берлин, когда с его взвода были выведены [из строя] одновременно 4 бойца, под сильным огнём противника т. Дроздов, лично участвуя, организовал медицинскую помощь раненым и обеспечил эвакуацию в тыл. Несмотря на большой процент выбывших из расчёта, оба орудия продолжали вести огонь по противнику, и при этом его взводом уничтожены 2 75-мм пушки, 1 зенитное орудие, 5 пулемётов вместе с прислугой противника и до 80 солдат противника, что способствовало продвижению нашей пехоты. За проявленные доблесть и отвагу в боях по овладению г. Берлин достоин правительственной награды орденом “Красная звезда”».

Стоит обратить внимание на то, что молодой офицер отнюдь не стремился выполнить поставленную задачу любой ценой, ни с чем не считаясь, но даже и в той адовой обстановке сумел позаботиться о своих раненых бойцах. Не всякий командир, скажем честно, поступил бы таким образом – можно было продолжать наступление, не заботясь о судьбе раненых и успокоив свою совесть тем, что их, конечно же, подберут идущие сзади санитары. Командира поощряют за выполнение или наказывают за невыполнение приказа, и вообще, как известно, победителей не судят.

Это качество – заботу о подчинённых – отмечали все те, с кем сводила Юрия Ивановича судьба на протяжении всей его полувековой службы. Мы о том ещё расскажем.

За тот самый бой гвардии младший лейтенант Дроздов был награждён орденом Красной Звезды, а 52-й гвардейской дивизии присвоено почётное звание «Берлинская».

…Говорить о войне генерал-майор Дроздов не любил, «фронтовыми байками» сотрудников не развлекал. Хотя с ветеранами-фронтовиками, которых в Управлении «С» в его времена было немало – в том числе и тех людей, что были гораздо выше Юрия Ивановича и по чину, и по должности, да и воевали гораздо дольше, – у начальника были свои отношения, свои разговоры, которые так между ними и оставались. Было тогда этим людям лет по пятьдесят или чуть больше…

Но как-то Дроздов рассказал одному из своих в ту пору молодых сотрудников – спустя годы тот передал этот рассказ нам – о том, что при штурме Берлина оказалось для него самым страшным. Вернее, уже после штурма.

Это был убитый танкист, младший лейтенант, свесившийся из люка своего подбитого танка… Он явно был ровесником Юрия и, скорее всего, так же, как и он, только недавно окончил военное училище и поспешил на фронт…

Лишь тогда, в первый раз за весь этот страшный бой, Дроздов вдруг ощутил ту самую свою смертность, о которой под вражеским огнём совершенно не думалось, зримо представил себе, что он мог бы вот так же лежать сейчас у станины одного из своих разбитых орудий…

Мы ставим точку в этой главе и прощаемся с войной.

Надолго. Но, к сожалению, не навсегда.

Глава 3. Разведчиками не рождаются

В предыдущей главе мы оборвали фразу из воспоминаний Юрия Ивановича о его участии в Великой Отечественной войне на том месте, где он писал о переходе к мирной жизни. Ну что ж, теперь и продолжим оттуда, где остановились:

«…затем служил в Германии и Прибалтийском военном округе помощником начальника штаба артиллерийского полка.

В 1952 г. поступил в Военный институт иностранных языков в Москве. На мандатной комиссии начальник института генерал Ратов спросил меня, какой язык мне хотелось бы изучать. Я ответил: “Немецкий”. Он окинул меня взглядом и бросил: “Подходишь”. Видимо, это определило мою дальнейшую судьбу»²⁷.

Если совершенно точно, то данное военно-учебное заведение называлось ВИИЯКА – Военный институт иностранных языков Красной армии. Этот вуз действительно был уникальным – начиная даже с названия, ибо в то время в РККА были только военные училища – это, так сказать, первая ступень, а второй степенью были военные академии – и никаких институтов! На всякий случай уточним, что третьей ступенью была Академия Генштаба, «генеральская кузница», откуда генералы не только выходили в перспективе, но где даже они и учились при своих погонах, но не о том сейчас речь.

ВИИЯКА, употребим эту традиционную аббревиатуру, был создан в 1940 году на основе постановления Совета народных комиссаров СССР, тогдашнего Совмина. Для военно-учебного заведения это было весьма круто, потому как обычно решение о создании таковых самолично принимал нарком обороны. «База», на которой формировался институт, также оказалась весьма необычной: это был Военный факультет – со статусом высшего военно-учебного заведения – при 2-м Московском государственном педагогическом институте иностранных языков. Соответственно, здесь готовили военных педагогов – преподавателей немецкого, английского и французского языков для училищ и академий РККА. Через год, в начале 1941-го, факультет был расширен и переименован в Военный факультет западных языков при 1-м и 2-м МГПИИЯ, то есть сразу при двух Московских педагогических инязах.

Затем свои коррективы внесла война, потому как оказалось, что армии необходимы военные переводчики – причём со знанием не только языка «главного противника», каковым на том этапе являлся немецкий, но и многих других. В результате 12 апреля 1942 года теперь уже приказом Народного комиссара обороны СССР – наркомом в ту пору был сам товарищ Иосиф Виссарионович Сталин, являвшийся также и председателем Совнаркома, – Военный факультет западных языков, к которому были присоединены Военный факультет восточных языков, существовавший при Московском институте востоковедения, и военные курсы иностранных языков, действовавшие тогда в городе Орске, был преобразован в самостоятельный Военный институт. За время Великой Отечественной войны ВИИЯКА выпустил более четырёх с половиной тысяч офицеров – переводчиков и так называемых «спецпропагандистов», занимавшихся идеологическим «разложением» войск противника.

В разряд таковых впоследствии должен был попасть и Юрий Иванович Дроздов…

Но до этого было ещё далеко, и вскоре после войны Военный институт – как, разумеется, и все сохранившиеся военно-учебные заведения РККА – был серьёзно реформирован. В 1948 году ВИИЯСА (это было новое название, связанное с переименованием Красной армии в Советскую, однако в обиходе чаще всего говорили просто «ВИЯК») был переведён на пятигодичный срок обучения; каждый слушатель теперь изучал по два языка, тогда как всего языков здесь изучалось много. На любой, так сказать, вкус – ведь было уже понятно, что Вторая мировая окажется далеко не самой последней войной на Земном шаре, а опыт её свидетельствовал о том, что офицеры, владеющие иностранными языками, в армии необходимы как воздух. Общеизвестных «Halt! Hände hoch! Hitler Kaput!»^[7] для полноценного межнационального общения было явно недостаточно.

«Я был зачислен на 4-й факультет (разложение войск и населения противника), с большим интересом изучал немецкий и английский языки, другие специальные дисциплины, – вспоминал Юрий Иванович на страницах своей книги «Вымысел исключён». – Годы, проведённые в ВИИЯ Советской Армии, несмотря на крайне напряжённый ритм учёбы, обогатили знаниями, которые пригодились во всей последующей жизни»²⁸.

Учёба шла успешно, приближался выпуск, впереди уже даже вырисовывались какие-то заманчивые служебные перспективы, но, как говорится, «пришла беда, откуда не ждали».

1956 год – начало так называемой хрущёвской оттепели. Политических оценок этому до сих пор до конца не прояснённому времени мы давать не будем, но если судить об оттепели, так сказать, по-житейски, исключительно как о природном явлении, то несмотря на весьма приятную картинку: звонкую капель, журчащие ручьи, даже кое-где пробивающуюся травку, время это весьма опасное и гнилое. Можно, к примеру, промочить ноги и простудиться или неожиданно поскользнуться на намёрзшем за ночь ледке…

Вот и «оттепель» 1956 года: доклад на ХХ съезде КПСС, оставивший во многих умах и сердцах бесчисленное количество вопросов и сомнений; миллионное сокращение советских вооружённых сил, которое не только сломало несчётное количество судеб, но и нанесло по Советской армии серьёзнейший удар; эксперименты с реорганизацией сельского хозяйства, приведшие к его развалу…

Всё делалось в спешке, непродуманно и, как часто у нас бывает, основываясь на единоличной точке зрения очередного «вождя», окружённого верными лизоблюдами.

У Никиты Сергеевича было своё видение оснащённой небывалым супероружием «современной армии» – весьма далёкое от реальности, и создание такой армии он решил начать с обвального сокращения существующей.

И тогда, всё в том же 1956 году, – говорим сейчас только о том, что имеет непосредственное отношение к нашему повествованию, – был расформирован Военный институт иностранных языков. Почему? А кто его знает! «Сверху» заявили, что за ненадобностью – так там кому-то показалось.

Юрий Иванович прокомментировал это следующим образом:

«Наш институт попал в число ненужных военных учебных заведений, трудно было понять, кому могло прийти в голову решение о ликвидации бесценной базы подготовки кадров, нехватка которых ощущалась уже в период расформирования»²⁹.

Можем уточнить, что всего лишь через два года при Военной академии Советской армии (в современной Российской армии она до недавнего времени именовалась Военно-дипломатической академией) был создан Военный факультет иностранных языков, а в июне 1963-го (все эти лихорадочные перипетии происходили во время хрущёвского правления) ВИИЯ СА был сформирован вновь.

Однако к тому времени Юрий Иванович Дроздов уже давно распрощался с Советской армией. В своей книге он, ничего не конкретизируя, написал, что в 1956 году был переведён из кадров армии в Комитет госбезопасности. Мол, ему предложили, они с Людмилой Александровной это обсудили – и было дано согласие.

Тут, во-первых, следует уточнить, что Юрий и Людмила поженились буквально сразу после войны, на территории Германии, где продолжал службу Дроздов, и вскоре уже у них появились два сына – Юрий и Александр. Так что теперь, когда Юрий Иванович был слушателем ВИИЯ, его немаленькому семейству приходилось мыкаться по съёмным комнатам московских коммуналок. А впереди маячила неизвестность – куда направят по окончании института?

Уточняем, во-вторых, и то, что Дроздова не просто взяли в КГБ, но ему дали возможность до назначения на оперативную должность получить высшее образование.

Сейчас уже вряд ли кто скажет, что это такое – «Кормушка». Не в смысле приспособления, в который насыпают корм для птичек или иной живности, а в смысле Института иностранных языков КГБ при Совете министров СССР, находившегося в Ленинграде, на улице Пионерской, 18. Город на Неве уже тридцать лет как в очередной раз сменил своё название, но улица так и продолжает именоваться в честь юных ленинцев. Сам же дом 18, в котором по 1917 год находилось Владимирское пехотное юнкерское училище, был уничтожен в начале XXI века, в 2007 году, а на его месте возведён какой-то коммерческий центр.

Институт этот был создан вскоре после окончания войны, сначала как среднее военно-учебное заведение МГБ, а затем, примерно в 1950 году, преобразован в высшее. Понятно, что курсанты «языкового» вуза чувствовали себя несколько вольготно – по сравнению с теми же будущими командирами, и это вызвало возмущение очередного начальника, генерала-фронтовика, пришедшего из войск НКВД (тогда уже ставших войсками МВД или МГБ). Войсковым генералам всегда было непросто найти общий язык с курсантами или слушателями, относящимися к категории гуманитариев, и понять, что жизнь военного вуза определяется не одними лишь уставными требованиями. На первом же построении новый начальник безапелляционно заявил перед строем курсантов и офицеров-слушателей:

«Здесь вам не кормушка, это военно-учебное заведение!» – ну и далее – общеизвестные каждому военнослужащему фразы об укреплении воинской дисциплины и наведении уставного порядка.

Не имеем понятия, вспоминал ли он про «кормушку» в других своих выступлениях, но слово это с первого раза запало в курсантские души и к вузу намертво приклеилось данное это неофициальное наименование.

Пребывание Юрия Ивановича на Пионерской, 18, было не слишком долгим. Через год, в августе 1957-го, капитан Дроздов получил приказание убыть к новому месту службы – в Берлин, в Аппарат Уполномоченного КГБ СССР при МГБ ГДР. В то время это называлось Аппаратом старшего советника КГБ при органах МГБ ГДР, а с 1959 года стало именоваться Аппаратом Уполномоченного КГБ по координации и связи с МГБ ГДР. Кстати, когда с 1962 года уполномоченные КГБ при спецслужбах дружественных СССР стран стали называться представителями, в обиход вошло неофициальное название «представительство».

Итак, Дроздову предстояло служить в «Германии, в Германии в проклятой стороне», как изначально пелось во фронтовой песне. (Потом стали петь «толерантно»: «…в далёкой стороне».)

Это в благословенные 1970—1980-е годы ГДР, точнее – Группа советских войск в Германии (ГСВГ) – считалась для офицеров Советской армии очень «блатным» местом, куда мечтали попасть многие. Условия службы и жизни там были гораздо лучше, нежели в так называемых внутренних округах, материальная обеспеченность, соответственно, тоже. Конечно, в случае военной угрозы именно эти войска приняли бы первый удар – но всё-таки по тем временам такая угроза была весьма гипотетической. А вот в конце 1950-х годов обстановка в мире была гораздо острее и условия жизни в послевоенной Германии – несравненно хуже.

Понятно, что для сотрудников спецслужб в отличие от военных Восточная Германия отнюдь не являлась пределом мечтаний, ибо были страны гораздо более интересные. К тому же им не приходилось ждать начала «особого периода», как деликатно именовалась война, – свои тайные сражения они вели ежедневно и ежечасно.

«После окончания Второй мировой войны сотрудники Внешней разведки и ГРУ активно действовали в обоих германских государствах, как в ФРГ, так и в ГДР, где размещалась Группа советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ, позже ГСВГ, позже Западная группа войск). Главной задачей разведок был сбор информации о планах и конкретных действиях военного командования США, Англии, Франции и других стран НАТО в ФРГ, а также о бундесвере. Их работу значительно облегчала возможность свободной миграции в ФРГ для жителей ГДР – иногда количество выезжавших достигало 3 тыс. человек в месяц. Кроме того, в западных зонах оккупации находились советские военные миссии. Благодаря этому деятельность агентов – маршрутников и связников была сопряжена с меньшим риском и с бóльшими возможностями»³⁰.

Обо всём этом мы, разумеется, расскажем несколько позже.

Впрочем, ещё до направления в ГДР рассматривался иной вариант служебного использования Юрия Ивановича – незадолго до выпуска ему было предложено стать разведчиком-нелегалом.

Данное словосочетание, появившееся в нашей книге в первый раз, теперь пройдёт красной нитью через всё её содержание. Поэтому, не вдаваясь пока что в подробности, мы объясним, для чего оно всё нужно, а сделать это нам поможет генерал-лейтенант Вадим Алексеевич Кирпиченко^[8], некогда сам руководивший Управлением «С» – нелегальной разведкой:

«Почему нужны нелегалы в разведке? По многим причинам. Прежде всего потому, что за официальными российскими представителями всегда может следовать “хвост”, видимый или невидимый (с учётом развития технических средств), а за нелегалом, если он сам не совершил какой-либо ошибки, не ведётся наблюдение. Географическое пространство для граждан России за рубежом ограничено всевозможными зонами, а разведчик-нелегал может передвигаться свободно. С рядом государств наша страна не имеет дипломатических отношений, а по делам разведки там иногда необходимо бывать»³¹.

Ну, в общих чертах – именно так.

Заметим, что ничего экстраординарного в прозвучавшем в стенах института предложении стать нелегальным разведчиком не было: не он один из выпускников «Кормушки» такое предложение получил. В частности, на сей раз Юрий Дроздов лишь чуть-чуть разминулся с выпускником «Института без вывески» (это второе неофициальное название кагэбэшного иняза), которого вскоре назовут Владимиром Мартыновым. В 1956 году, как мы помним, Дроздов туда ещё только был зачислен, а будущий Мартынов оттуда уже выпускался после четырёх лет курсантской учёбы. Повстречаться им придётся гораздо позже – к сожалению, при весьма неприятных и даже трагических обстоятельствах.

Кстати, из того же выпуска «Кормушки» Юрию Ивановичу следовало бы обратить внимание и на лейтенанта Олега Даниловича Калугина^[9] – но это уже, как говорится, совсем из другой оперы, и кто это такой, объяснять не имеет смысла – и так хорошо известен…

Возвратимся, однако, к самому Дроздову.

В книге «Вымысел исключён» он писал, что заманчивое предложение идти на «нелегалку» было получено им весной 1957 года. А он отказался… Эпизод этот изложен в книге достаточно подробно, но лучше мы обратимся к рассказу полковника (не будем уточнять, кто из называемых нами здесь и далее людей – действующий сотрудник, а кто пребывает в запасе или в отставке, благо звание у всех сохраняется; особого значения для читателя это не имеет) Валерия Владимировича Попова, президента Ассоциации «Группы “Вымпел”». Рассказ этот позволяет взглянуть на произошедшее со стороны, несколько отстранённым взглядом профессионала:

«Когда Юрию Ивановичу было предложено работать в качестве нелегала, он был уже в возрасте за тридцать, у него были жена и двое детей. К тому же внешность у него была достаточно запоминающаяся: высокий, худой и лысый.

Он тогда спросил – могу ли я подумать? Посоветовался с Людмилой Александровной и, придя на следующий день, заявил продуманно и аргументированно, что, мол, мне поздновато уже какие-то вещи начинать с нуля, да и сложно оставлять такую семью, и нелегко мне быть нелегалом с такой-то приметной (в некоторых интервью Юрий Иванович говорил – «броской». – А. Б.) внешностью. В общем, заявил Дроздов, мне кажется, что я буду более полезен в этом же управлении, но не по этой линии.

А ведь в разведке во второй раз не предлагают! Если человек от чего-то отказался и не аргументированно, то второй раз с ним уже разговаривать не будут, и ничего хорошего ему могут больше не предложить. Так что в данном случае был шанс, что на него могли посмотреть совершенно по-другому – не как на человека, представляющего оперативный интерес и имеющего определённые перспективы. Однако Юрий Иванович сумел дать абсолютно точный и аргументированный ответ по поводу своего отказа. Он вообще всегда говорил очень чётко, конкретно и понятно – что с начальниками, что с подчинёнными».

Что именно говорил Дроздов, обосновывая свою точку зрения, мы не знаем, но если обратиться к книге классика серии «ЖЗЛ» о спецслужбах Теодора Кирилловича Гладкова^[10] «Коротков» (с самим героем этой книги мы повстречаемся чуть позже), то можно понять, почему Юрия Ивановича весьма обеспокоил его тридцатилетний возраст:

«На отбор и полную подготовку молодого нелегала уходило порой пять-семь лет, но это себя в принципе оправдало, поскольку, как правило, нелегалу, в отличие от сотрудника резидентуры, предстояло работать “в поле” в одной командировке не три-четыре года, а лет пятнадцать, а то и двадцать. Нелегалы – это всегда марафонцы разведки.

Уже сами по себе эти сроки подсказывают, что кандидат в нелегалы должен быть человеком молодым…»³²

Продуманный, аргументированный отказ никак не сказался на дальнейшей карьере Дроздова. Более того, у нас есть оперативная – по рассказу одного уважаемого человека, – однако ничем не подтверждённая информация, что и потом Юрию Ивановичу вновь предлагали идти на нелегальную работу. Согласился он или нет, сказать не можем, потому как знаем, что в Западном Берлине для него даже была куплена маленькая картинная галерея – Дроздов ведь хорошо разбирался в живописи, а потому вполне мог превратиться в квалифицированного торговца произведениями искусства. Но что-то там переменилось или не срослось…

Но, кстати, насколько чётко определил Юрий Иванович свои перспективы и возможности! Сказал, что будет полезен в этом же управлении – и действительно, большая часть его службы оказалась связана с Управлением «С», которое, пройдя буквально по всем должностным ступеням, он возглавлял более десяти лет. Чувствовал он это, что ли? Нет, скорее – предвидел.

…Если же говорить о разведчиках-нелегалах, то как раз в то самое время, ранним утром 21 июня 1957 года, в Нью-Йорке из-за предательства был арестован полковник советской внешней разведки (назвавшийся Рудольфом Ивановичем Абелем) Вильям Генрихович Фишер^[11]. К Юрию Дроздову тогда это не имело абсолютно никакого отношения, он об этом скорее всего и не слышал. Хотя западная пресса буквально гудела – когда это было, чтобы вот так удалось захватить советского разведчика! – но вряд ли в условиях Ленинграда, в «Кормушке», Дроздов имел возможность поутру, за чашечкой кофе, перелистать свежий номер «New York Times» или «Der Spiegel»^[12]. А наши «Правда», «Известия» и «Красная звезда» об этом, разумеется, молчали.

Между тем через некоторое время произошедшее в далёком Нью-Йорке будет иметь к Юрию Ивановичу самое непосредственное отношение, и ему придётся принимать весьма активное участие в освобождении разведчика.

И ещё… Просто обратите внимание на эту дату: 21 июня 1957 года – о ней мы вспомним в самом конце нашей книги.

…Когда по окончании института капитан Дроздов прибыл в восточногерманский Карлхорст, ему здесь, в Аппарате Уполномоченного, предложили, что называется, «низовую» – в том числе и по должностному окладу – должность оперативного переводчика. А ведь он, напомним, к тому времени имел двоих детей, которых нужно было кормить и содержать. Юрий Иванович решительно выступил против подобного назначения и попросил начальство: если нет иных вариантов его служебного использования, он хотел бы возвратиться на Родину, в Советский Союз. Это был серьёзный демарш, наверное – единственный в своём роде. Ведь за заграницу люди тогда держались – пусть жили они там и не шикарно, но всё-таки лучше, нежели в родном СССР. Недаром же досрочное возвращение «к родным пенатам» считалось самым серьёзным наказанием за какие-либо грехи. И вдруг – подобное заявление!

Уполномоченным КГБ в ГДР тогда был генерал-майор Александр Михайлович Коротков, блистательный нелегал, сам возглавлявший нелегальную разведку с 1946 года. О Короткове достаточно сказать, что в июне 1941 года, когда он работал «легально», «под крышей» советского посольства в Берлине, он уже после нападения Германии на Советский Союз сумел выйти из заблокированного эсэсовской охраной посольского здания на улице Унтер-ден-Линден и встретиться со своими агентами – членами впоследствии знаменитой «Красной капеллы», чтобы передать им инструкции и питание для радиостанций.

Ох, знал бы Александр Михайлович, что лет через двадцать этот своенравный капитан станет его преемником как начальника нелегальной разведки! Ведь можно было бы с ним как следует поработать на перспективу, что называется – в плане передачи опыта.

Но, к сожалению, Коротков не знал этого тогда и не узнает потом, так как скончается в июне 1961 года.

Строптивого капитана вызвали к уполномоченному, и разговор у них получился достаточно жёстким.

Вот как описал Юрий Иванович свою первую встречу с генералом Коротковым:

«– В чём дело? – сухо спросил он.

– Я прошу назначить меня на должность, близкую хотя бы по окладу той, что я занимал в Армии.

– Но вы же ничего у нас пока не знаете.

– Но и ваши сотрудники не всё знают и умеют. Не могут же они спланировать наступление артиллерийского полка.

– Согласен. Идите и работайте. Мы ещё встретимся и поговорим.

Второй раз кадровики приняли меня приветливее и отправили в отдел нелегальной разведки…»³³

Что можно добавить к вышесказанному? Известно, что Юрий Иванович не только отличался независимостью, но и любил этой независимостью бравировать, подчеркнуть её, и это, заметим, не всегда шло ему на пользу. Ему повезло, что Александр Михайлович Коротков был умным человеком и прекрасно понял логику своего подчинённого: ранее Дроздов служил Родине по другому ведомству, но служил честно и добросовестно, достиг определённых высот. Почему же теперь, перейдя из армии в КГБ, он должен забыть свои прежние заслуги и вновь начинать службу с нуля?

Итак, Юрий Дроздов был определён в нелегальную разведку, но, как мы сказали, не в качестве разведчика-нелегала – ему была поставлена задача «сделать жизнь другого человека». Что это значит?

В книге «Повседневная жизнь советского разведчика», которую в 2004 году издал в молодогвардейской серии «Живая история» наш старый друг, разведчик и писатель полковник Борис Николаевич Григорьев, который, кстати, сам проработал 16 лет в отделе документации Управления «С» – то есть «делал жизни других», – суть этой работы объясняется так:

«Человек из гражданина Сидорова буквально превращается в мистера Смита. Ещё вчера он выправлял справку о прописке в ЖЭК г. Урюпинска, а сегодня открывает небольшую фирму в Лондоне или Брюсселе. Несколько лет до этого он с трудом читал английский алфавит, а сегодня владеет языком Диккенса не хуже выпускника Кембриджского университета.

Конечно же, за всем этим стоит колоссальный труд – труд самого нелегала, целой команды специалистов, над обеспечением его будущей командировки работают многочисленные сотрудники Службы. Подготовка такого специалиста разведки – дело невероятно сложное, длительное и дорогостоящее»³⁴.

В общих чертах понятно? Вот и ладно! Всё равно более подробно никто объяснять не станет.

Хотя вот что писал об этом сам Дроздов, вспоминая уже далёкие для него годы – из этого тоже можно кое-что узнать и понять:

«“Сделать жизнь” можно, но как же это трудно, каких требует знаний, сколько разных особенностей нужно предусмотреть, чтобы ожила и принесла пользу придуманная и отдокументированная тобой жизнь иностранца, в которого превращался советский разведчик.

Этот участок работы в нелегальной разведке – самый трудоёмкий, даже нудный, но наиболее важный. Разведчики-документальщики называют себя Союзом неформалов, подчёркивая недопустимость шаблона. Уже через 10 дней после приезда в Берлин они окунули меня в разведывательную работу, наблюдая за моими действиями и строго управляя ими»³⁵.

Далее Юрий Иванович перечисляет людей, в том числе ныне и очень известных, с кем начинал он работать в далёких 1950-х. Не будем повторять этого перечисления и остановимся всего на двух фамилиях, названных нам ветераном Управления «С» генерал-майором Сергеем Сергеевичем Яковлевым. Обращаясь всё к той же книге Дроздова, он рассказывал:

«Юрий Иванович называет несколько фамилий своих первых начальников, в частности – Александра Афанасьевича Корешкова. Этот человек ещё в Смерше служил, и после войны на Западной Украине, судя по всему, работал… Он в своё время подсказал идею с проникновением в Центр связи… (Об этой операции мы расскажем несколько позже. – А. Б.) Александр Афанасьевич стал первым куратором у Коэнов^[13], когда они в 50-м году прибыли в Москву. Он с ними работал, при нём они знакомились с Беном – Кононом Трофимовичем Молодым^[14].

Опыт у него был богатейший, а Юрий Иванович таких людей ценил. При мне Александр Афанасьевич – у него уже пенсионный возраст был – работал нештатным сотрудником в нашем Управлении, писал пособия для молодёжи по некоторым направлениям работы…

А вот Марина Ивановна Кирина до войны была пионервожатой у Маркуса Вольфа^[15]… Потом она работала в Управлении по документированию, а Юрий Иванович как раз на этом-то направлении начинал свою деятельность. Так что Марина Ивановна для него в какой-то степени даже и наставницей была. Вполне возможно, что знакомство Дроздова с Маркусом Вольфом произошло с её помощью, поскольку она в ГДР приезжала… Потом, будучи уже на пенсии, она занималась работой с жёнами сотрудников – курсы для них вела…»

Отмечены весьма интересные моменты: далеко не все начальники помнят своих наставников, используют их опыт, обращаются к ним за помощью. Как видим, Юрий Иванович не только уважительно относился к ветеранам, но и проявлял о них реальную заботу. Поэтому и ветераны относились к нему с большим уважением.

Можно было бы рассказать и о некоторых других сотрудниках, перечисленных в мемуарах Дроздова, тем более что кое-кого из них мы знали лично, но не станем увлекаться обращениями к этой книге. Наши читатели сами в состоянии её прочитать, и думается, что многие давно это сделали. Зато, как мы уже говорили, нам, благодаря общению с различными людьми, известно про генерала Дроздова немало того, что по многоразличным причинам оказалось за рамками его мемуаров.

Вот, например, как раз то, о чём мы сейчас говорим: он написал, как «делал жизнь» – придуманную жизнь! – разведчикам-нелегалам, но не рассказал о том, как в самом полном смысле слова «сделал жизнь» своему другу Евгению Савинцеву^[16].

Евгений Александрович был одногодком Юрия Ивановича, во время войны также учился в артиллерийском училище. Вот только на фронт попасть ему не удалось, зато пороху он вдосталь понюхал после войны, когда в рядах спецподразделений МГБ боролся с бандитским подпольем на Западной Украине. Потом был переведён в разведку, работал в Германии – там они с Дроздовым и подружились.

Но речь у нас сейчас совершенно не о Савинцеве! Вернее, пока что не о нём – всему своё время…

Случилось как-то – это был уже не первый год пребывания Юрия Ивановича в Германии, – что он, возвращаясь в Берлин из очередной служебной поездки в Москву, оказался в купе с молодой и красивой девушкой. Разговорились. Оказалось, что Светлана, научный сотрудник одного из московских музеев, ехала в командировку в какой-то немецкий военно-исторический музей… Такая поездка для неё была не первой, чему способствовало её знание немецкого языка. Перешли на немецкий – и Дроздов был удивлён, насколько хорошо владела языком его собеседница. Не знаем, что рассказывал о себе Юрий Иванович – была у него какая-то «легенда».

При подъезде к Берлину распрощались, координатами не обменивались – случайные дорожные попутчики так же легко уходят из нашей жизни, как и входят в неё.

На следующий день, когда Дроздов был в Представительстве (будем употреблять это неточное, но удобное название), он заглянул в один из кабинетов и увидел… свою вчерашнюю попутчицу!

Встречные вопросы, прозвучав одновременно, скрестились, как две шпаги: «Светлана, а вы что тут делаете?!» – «Юрий, как вы здесь оказались?!»

Потом они долго смеялись. Выяснилось, что Светлана тоже была сотрудницей, разумеется – ещё очень молодой, приехала в Берлин на так называемую «практику – стажировку в условиях нашего Представительства».

Присмотревшись к Светлане, Дроздов сделал соответствующие выводы. А далее всё получилось почти так, как потом будет в легендарном фильме «Место встречи изменить нельзя», когда капитан Жеглов говорил старшему лейтенанту Шарапову: «Правильная девочка» – и рекомендовал ему жениться. Юрий Иванович зашёл, что называется, с другой стороны, сказав: «Света, смотри: такой парень, надёжный, толковый, я его давно знаю. Ты не теряйся!» – а потом познакомил её с Савинцевым на волейбольной площадке.

Вскоре Евгений Александрович Савинцев, о судьбе которого мы кое-что потом расскажем, и Светлана Александровна поженились и вместе прожили долгую и счастливую жизнь.

…И тут, думается, кто-то из читателей может – по аналогии – попросить рассказать что-либо о личной жизни нашего героя. Нет проблем, рассказываем как раз о том самом времени, ссылаясь на его старшего сына, Юрия Юрьевича:

«Насколько я помню отца, с раннего моего детства, он всё время зубрил немецкий язык. Утро, ночь – без разницы – сидит у настольной лампы, что-то учит, отмечает в блокноте правильные-неправильные глаголы. Потом он передал эти свои блокноты моей дочери, она пыталась по ним заниматься, но ничего не получилось – это было его личное, его методика…»

Известно, что Юрий Иванович прекрасно знал немецкий язык и говорил на различных его диалектах. Чтобы иметь возможность при необходимости «превратиться в немца», он нередко выезжал в Западный Берлин, благо знаменитой стены тогда ещё не было, наблюдал за тем, как местные жители ведут себя в различных житейских обстоятельствах – в магазине, в кафе или в пивной, в кино, слушал, как они разговаривают между собой, старался усвоить их манеру поведения, жестикуляцию и многое иное, что создаёт образ «типичного представителя» этой нации. И ведь получалось – немцы в повседневном общении принимали его за своего соотечественника!

Но оказалось, что в тот момент руководству Дроздова потребовался человек совсем иной национальности. Об этом нам рассказывал сам Юрий Иванович, когда мы работали над книгой «Подлинная история “Майора Вихря”», посвящённой судьбе Героя России Алексея Николаевича Ботяна^[17], которая вскоре вышла в «молодогвардейской» серии «Дело № …»:

«Где-то в 1959 году меня один раз вызвали к руководству. Там было несколько человек, и Ботян там сидел тогда… Начали меня расспрашивать: давайте поговорим на украинском языке, а какие песни украинские вы знаете, ну и так далее… Такой вроде бы лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. Ко мне обратились потому, что я жил в Харькове и немного говорил по-украински. Ботян ничего не спрашивал, только смотрел на меня и внимательно слушал. Так мы посидели, побеседовали, затем мне говорят: “Ладно, иди, не подходишь!” И я спокойно возвратился к своим делам. Только через некоторое время мне стало ясно, что меня рассматривали как человека, который мог бы принять участие в операции по ликвидации Бандеры^[18]. Но не получилось! Ботян там присутствовал как специалист, как эксперт…»

Сам Алексей Николаевич, когда мы его спросили, про этот случай не помнил. «Что-то было, – ответил он. – Но в памяти это не осталось – я же в этом деле активного участия не принимал…»

Счастливая особенность профессии разведчика: напрочь забывать то, чего держать в голове не нужно.

Зато, как помнится, сам Юрий Иванович с большой теплотой рассказывал нам про этого замечательного человека, фамилия которого ещё не раз прозвучит на страницах нашей книги:

«С Алексеем Николаевичем Ботяном я познакомился в 1957 году. До этого я его не знал никак. Знакомство наше состоялось на спортивной площадке, на задворках больницы Святого Антония – это в Берлине, где мы каждое утро собирались для игры в волейбол. Вместо физзарядки. Так он там был – подвижный, прыгающий живчик, который работал – вернее, служил – в одном из отделов Берлинского аппарата… Там мы и познакомились. То, что он весельчак – это известно, и когда придёшь к ним туда, в подразделение, то голос его всегда был слышен. Живой, энергичный и очень хороший парень такой! Больше я какого-либо отношения в годы работы в Германии с ним не имел, потому как подразделения находились в разных местах, он занимался своим делом, я – своим…»

А вот сам Дроздов остался в памяти своих сослуживцев человеком совершенно иного склада. Нам повезло, потому как мы достаточно хорошо знаем полковника Виталия Викторовича Короткова, который был свидетелем первых шагов Юрия Ивановича на разведывательном поприще.

Предупреждаем сразу: это совсем не родственник вышеупомянутого генерал-майора Александра Михайловича Короткова, и его отец, Виктор Васильевич Коротков, был не чекистом, но армейцем, генерал-майором танковых войск. В 1943 году, во время Курской битвы, он был начальником штаба Управления командующего бронетанковыми и механизированными войсками Донского фронта и «пристроил» шестнадцатилетнего сына, мечтавшего попасть на фронт и выполнившего условие успешно завершить школьный учебный год, в танкоремонтную мастерскую – рядовым солдатом. После войны Виталий Викторович окончил военное училище, а затем был зачислен во внешнюю разведку. Про Юрия Ивановича он рассказывал так:

«Я знал его по Берлину как работника отдела “Н” (нелегальная разведка. – А. Б.). А я тогда был заместителем начальника 1-го отдела – политическая разведка.

Деловых, рабочих контактов – как и вообще постоянных контактов – у нас никаких с отделом нелегальной разведки не было. Мы сидели довольно разобщённо. Потому как его встретил коллектив, как он проявил себя в первые дни в коллективе – ничего этого я сказать не могу.

Но вот моё впечатление: ходит лысый, серьёзный человек, немногословный, не любящий какие-то пустые разговоры, пустую болтовню – даже, может быть, сторонящийся незнакомых, неизвестных ему лиц. Держался замкнуто, не стараясь идти на какие-то широкие контакты… При этом, очевидно, цену он себе знал. Могу также сказать – но это уже по впоследствии полученной мною информации, – что он знал своё дело и его делал. Только и всего!

Позже, уже здесь находясь, в Москве, я услышал, что он играл роль родственника Абеля, принимал участие в обмене этого легендарного разведчика. В Берлине всё это нам было не-до-ступ-но! Мы об этом ничего не знали – я имею в виду сотрудников других подразделений, не отдела нелегальной разведки».

Ну что ж, вот и пришло время рассказать про «кузена Дривса» и «дело полковника Абеля».

Глава 4. Кузен Рудольфа Абеля

Нет смысла объяснять, что в мирное время подвиг чаще всего является следствием чьей-то ошибки или разгильдяйства. Герою, подчас ценой своей жизни, приходится исправлять чью-то небрежность, оплошность или, того хуже, сознательные действия, совершённые в уверенности, что «и так сойдёт».

В истории провала Вильяма Фишера, самого знаменитого до недавнего времени советского разведчика-нелегала (впрочем, других мы в общем-то и не знали), также не обошлось без ошибок – в том числе со стороны Центра.

Нет, начиналось всё замечательно. В конце 1948 года в Канаду приехал американец Эндрю Кайотис, а в мае следующего года он же, только уже как Эмиль Роберт Гольдфус, поселился в Нью-Йорке и затем, теперь как «Марк» – оперативный псевдоним разведчика, – возглавил там деятельность нелегальной резидентуры. В конце того же 1949 года опытнейший сотрудник разведки полковник Фишер был награждён орденом Красной Звезды, который он лично получит только во второй половине 1955 года, когда приедет в отпуск в Москву…

А 21 июня 1957 года Вильям Генрихович был арестован в нью-йоркской гостинице «Латам».

В очерках «История Российской внешней разведки» написано так:

«Провал, а затем арест разведчика произошёл в результате предательства помощника Фишера Хэйханена, который на почве пьянства оказался не в состоянии вести разведывательную работу и получил (под благовидным предлогом) указание возвращаться в Москву. Надеясь, что на предательстве он заработает большие деньги и обеспечит себе вольготную жизнь, Хэйханен явился к властям США и рассказал то, что знал о своём руководителе. Он сообщил, что его начальник имеет звание полковника, дал описание его внешности, характер прикрытия и примерный район его проживания. Другого он не знал»³⁶.

Неудивительно. В разведке каждый знает ровно столько, сколько ему необходимо и положено. Ведь многие знания – это не только многие печали, как сказано в Библии, но и лишняя возможность для утечки информации.

В итоге опытнейшие оперативники ФБР смогли определить квартиру, где проживал пока что безымянный для них полковник советской разведки, установили круглосуточное наблюдение за домом и конкретно за окнами квартиры, однако Фишер, который готовился к эвакуации и «консервировал» свои дела, дважды сумел пройти к себе домой незамеченным. В первый раз он вынес радиостанцию и содержимое одного тайника, во второй – опустошил другой тайник, но при этом уронил на пол маленький контейнер, в котором хранились личные письма, очень ему дорогие. А уже начиналась ночь и в комнате было темно, шторы плотно закрывали окна, так что разведчик совсем ненадолго включил свет и вскоре обнаружил контейнер под столом. Зато для фэбээровцев всё сложилось прямо как в популярной советской песне чуть более позднего времени: «На милом этаже квадратики огня…» – только если в песне они горели «совсем не для меня», то в данном случае этот свет послужил сигналом, что в квартире наконец кто-то появился.

Так что человека, вскоре вышедшего на улицу из соответствующей парадной, «подхватила» «наружка» – сотрудник службы наружного наблюдения – и проводила до самой гостиницы, где он был «установлен». Причём фэбээровец действовал весьма остроумно: он не пытался казаться незаметным, наоборот, он тащил с собой чемодан, и это сбило с толку опытнейшего разведчика.

Утром 21 июня Эмиль Гольдфус был арестован в своём номере и после того, как его назвали полковником, сразу понял, что именно произошло. В принципе, всё именно к этому и шло… По этой причине он «признался», что на самом деле его зовут Рудольфом Абелем – но далее продолжал держаться своей «легенды».

Рудольф Иванович Абель – это был его друг, также сотрудник разведки, уже покойный. Фишер просчитал, что в Москве всё поймут, – и не ошибся.

15 ноября 1957 года в федеральном суде нью-йоркского района Бруклин был оглашён приговор: 54-летний «полковник Абель» был осуждён на 30 лет тюрьмы. Реально получалось, что пожизненно.

А теперь возвратимся к началу нашей главы – к рассуждению об ошибках и разгильдяйстве.

Известно, что алкоголизм в отличие от гриппа и тому подобных болезней одномоментно подцепить невозможно, он зарабатывается годами упорных тренировок. И разве в Центре никто не знал, что Хэйханен – алкоголик? И Абель, который с ним работал с 1953 года, ничего не замечал и не сообщал в Москву ни о каких «тревожных симптомах»? Между тем у «Вика» – оперативный псевдоним связного – были проблемы и в семейной жизни, да такие, что из-за его «домашних разборок» соседям пару раз приходилось вызывать полицию. Американскую, разумеется. В Советском Союзе такого «аморального типа» давно бы выгнали из любой уважаемой «конторы». А тут достаточно долго готовились «аккуратно отозвать» его, но опоздали…

Может быть, и сам «Марк» не проявил должной настойчивости: не так просто было сделать это на расстоянии в семь с половиной тысяч километров, разделяющем Москву и Нью-Йорк, но вот привести ненадёжного (понятно же было, что это так!) связника почти к самому своему дому, сказать, чтобы тот подождал, а затем через пять минут возвратиться с плёнкой или чем-то ещё – это, наверное, оказалось самой серьёзной ошибкой, погубившей разведчика. Отсюда ведь и переданная в ФБР информация о «примерном районе его проживания».

Ладно, речь сейчас не о том, кто виноват и насколько. Главное, что Фишера нужно было спасать.

Но это понятно сейчас, а вот в те далёкие времена всё было несколько по-иному. Вот что рассказывал нам генерал армии Владимир Александрович Крючков^[19], возглавлявший советскую разведку почти полтора десятилетия:

«Было время, когда мы вообще от наших нелегалов отказывались. Им запрещали переходить на советскую основу – мол, вы сами по себе. Мы с Андроповым долго обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что разведчик должен чувствовать Родину, которая в трудный момент его защитит. Поэтому впоследствии, если наш разведчик попадался, он переходил на советскую основу: я – советский гражданин. Всё! Это было, я считаю, небольшой революцией. Мы официально вступались за своего человека, поднимали вопрос, добивались его освобождения, обменивали его на другого, платили деньги… Более того, мы сразу пускали в ход контрмеры. Я не помню ни одного случая, чтобы нам не удавалось освободить нелегала. Когда мы пошли по этой колее, это вдохнуло в разведчиков уверенность…»³⁷

Но то, о чём мы сейчас рассказали, было, так сказать, «до революции», а потому не только полковник Фишер не подтвердил своей принадлежности к советской разведке – у него не было такого варианта «отступной легенды» на случай провала, в соответствии с которой можно было в чём-то как бы признаться и покаяться, но и родина не попросила настоятельно американцев вернуть одного из своих сыновей. Но всё-таки времена менялись, а потому, пожалуй впервые в истории, руководство КГБ и само руководство Советского Союза задумались о том, чтобы спасти разведчика-нелегала официальным путём. Хотя и по известному принципу: «чёрных-белых не берите, “да” и “нет” не говорите». То есть «действуя втёмную», что называется – «под чужим флагом». Флаг на сей раз оказался чёрно-красно-жёлтым, с молотком и циркулем – флаг ГДР.

Но всё происходило совсем не так быстро, как хотелось бы.

Джеймс Донован^[20], адвокат Абеля, в своей книге «Незнакомцы на мосту. Дело полковника Абеля», выполненной в форме дневника, писал 23 августа того же 1957 года:

«Пока что позицию посольства (Советского посольства в США, разумеется. – А. Б.) можно было выразить фразой: “Нас это дело не интересует”»³⁸.

На той же странице книги, несколько ниже, автор приводит свои слова, сказанные Абелю:

«По-моему, Рудольф, ваша страна уже списала вас со счетов как разведчика, и вы должны полагаться только на себя»³⁹.

Это было личное мнение Донована – ну и, так скажем, его стороны.

Полковник Борис Яковлевич Наливайко^[21], человек, оставивший о себе добрую память в разведывательном сообществе, впоследствии писал:

«Поиском путей вызволения товарища по работе, оказавшегося в американской тюрьме, внешняя разведка занялась буквально с первых дней после окончания суда и вынесения ему приговора. После всесторонней оценки положения дел стало очевидным, что единственным путём, позволяющим рассчитывать на успех, мог стать только обмен. А это означало, что необходимо вступить в контакт с противником – американской стороной, заручиться её принципиальным согласием на подобное решение вопроса, найти удовлетворяющий другую сторону эквивалент обмена и, наконец, договориться о процедуре, месте и времени проведения операции.

Дело осложнялось тем, что из-за легенды, которой придерживалась наша сторона на всём протяжении следствия и собственно процесса, какие-то действия непосредственно от имени Советского Союза полностью исключались. Нужна была страна-посредник. Таким посредником стала ГДР. Немецкие коллеги отнеслись к нашей просьбе с полным пониманием, пообещав всяческое содействие со своей стороны»⁴⁰.

А потому дело вскоре пошло так, словно бы кто-то как-то – некие родственники – по своей сугубо личной инициативе решил заняться спасением этого загадочного человека. Почему загадочного? Да потому, что американцы так ничего реального про него и не узнали.

«Важное значение имело поведение на суде самого разведчика. Им был избран оптимальный вариант действий. В соответствии с американским законодательством он отказался от дачи показаний, уполномочил суд выделить ему защитника и весь процесс обратил в диалог между судом и защитой. Это лишило обвинение возможности требовать от разведчика показаний, объяснений, доказательств и разыгрывать эффектные сцены политического шоу»⁴¹.

Однако не будем увлекаться историей Рудольфа Абеля, наша книга совсем не о нём, а потому выбираем лишь те страницы, которые непосредственно связаны с Юрием Дроздовым. И первую из них найдём в его книге «Вымысел исключён»:

«…Двоюродным братом Р. И. Абеля – Ю. Дривсом, мелким служащим, проживающим в ГДР, я стал при следующих обстоятельствах. Весной 1958 г. Н. М. Горшков^[22], руководитель отдела, где я работал, положил передо мной журнал “Дер Шпигель” со статьёй “Дело Эмиля Гольдфуса”. Он предложил мне прочитать статью и подумать. На нашем языке это означало дать конкретные предложения по существу вопроса.

– Надо освобождать, – сказал я.

– Вот и займись! – был ответ.

Таким образом было доведено до меня решение руководства разведки об участии в мероприятиях по освобождению захваченного в США советского разведчика-нелегала “Марка” (Р. И. Абеля)»⁴².

Честно говоря, воспоминания больших начальников о своей молодости следует читать с некоторой осторожностью. Не потому, что они непременно должны что-то забыть или перепутать, но потому – никому не в обиду! – что они давно уже мыслят совершенно иными категориями, нежели мыслили когда-то. К примеру, вот этот диалог: «Надо освобождать». – «Вот и займись!» – воспринимается так, словно бы именно Дроздову поручили начинать разработку и выполнение этой операции.

Такое впечатление неудивительно, ведь сколько раз потом начальник Управления «С» генерал-майор Дроздов получал подобные указания от Юрия Владимировича Андропова или Владимира Александровича Крючкова! И разрабатывал, и руководил… Но тогда, в 1958-м, всё было несколько по-иному. К тому же припомните наш разговор с Крючковым. Никогда ранее ничего подобного не было, но тут получается, что словно бы это сам Дроздов решил: мол, надо… И всё завертелось!

…Наши друзья с телеканала «Россия» передали нам уникальную расшифровку интервью с Юрием Ивановичем, и к этому тексту мы не раз ещё обратимся в нашем повествовании. Когда именно вышла в эфир эта беседа, коллеги нам сказать не смогли – давно это было, а потому для уточнения источника мы будем делать сноску: «ТВ “Россия”». Так вот, в этом интервью всё представлено более подробно и, скажем так, уже на несколько ином уровне. Юрий Иванович вспоминал:

«Это дело было в Берлине, когда уже шла операция, разработанная центром по освобождению Абеля, и меня вызвали к начальнику отдела – простого оперуполномоченного.

Он мне, значит, через стол так бросил журнал “Шпигель”, говорит: “Прочитай там про этого, про Абеля”. Я говорю: “Хорошо”. Прочитал. Подымаю голову, говорит: “Ну что?” – “Ну что, – говорю, – надо освобождать, решать, каким образом это сделать”.

Он раскрыл передо мной содержание всего того, что эта операция по организации его освобождения идёт уже некоторое время, но застопорилась. Как и что? “Вот, давай свяжись с немцами, пускай они выделят помощника, и дай свои предложения”»⁴³.

Самое интересное, что нам Юрий Иванович вообще рассказал обо всём этом по-другому. Может, просто надоедало по двадцать раз одно и то же пересказывать? Расшифровка этой записи сохранилась у нас в архиве, Дроздов говорил так:

«После провала Абеля, когда удалось наладить какую-то переписку с ним через адвокатов, то возникла необходимость создания маленькой агентурной группы. Ну, на эту агентурную группу меня почему-то вызвали и сказали: мы согласовали вопрос с Мильке^[23], займись этим вопросом. Я говорю: да, но на это нужен адвокат, знающий это дело, – и появился Вольф.

Не тот Вольф, не Маркус, – а известный немецкий адвокат. Один из моих начальников привёл меня по указанию Александра Михайловича Короткова к этому Вольфу. Мы с полковником зашли к нему в кабинет, полковник говорил на немецком языке с хорошим русским акцентом и потому заставил разговаривать меня… Решили пару вопросов, потом мой начальник сказал, что нужно познакомить меня с Вольфгангом Фогелем^[24]. Вольф тут же преспокойно набрал номер телефона: “Слушай, есть один человек, с которым тебе надо поговорить, обсудить один вопрос…” Договорились, что мы встречаемся в Шарлоттенбурге^[25], обсуждаем этот вопрос и начинаем работу… Всё! Больше он ни слова не сказал.

Мы встретились – тот старый костюм, в котором я тогда был, у меня, по-моему, дома до сих пор висит – около почтового отделения, познакомились и начали организовывать дело по созданию серьёзной маленькой законспирированной группы, которая вышла на контакт с американцами, с американскими адвокатами, и занялась освобождением Абеля. Фогель был единственный, кто мог спокойно выезжать в Западный Берлин, работал там со своими связями. Он прошёл через все судебные процессы – мне кажется, мы его тогда замотали…»

Примерно то же самое, но с меньшими подробностями Юрий Иванович говорил в своём интервью для телеканала «Россия»:

«Ну, мы встретились с этим товарищем, с немецким, поговорили. Потом я съездил в его контору. Это знаменитый адвокат Фогель, Вольфганг Фогель такой. Очень приятный, интересный человек… Ну, и начали разрабатывать операцию»⁴⁴.

И далее – в том же интервью, только несколько позже, отвечая на очередной вопрос:

«Нет, не я разработчик. Разработчиком операции была целая группа сотрудников, которая знала Абеля длительное время – в разных местах. Они многим были и лично, и по-человечески ему обязаны – просто-напросто рабочими отношениями и своими дружескими отношениями»⁴⁵.

Итак, дело пошло.

«Вскоре в переписку с адвокатом [Джеймсом Донованом] вступил двоюродный брат Абеля – мелкий служащий из ГДР Юрген Дривс. Вот когда ещё раз сработала легенда, придуманная Вильямом Генриховичем Фишером в отношении его репатриации в Германию. Через свои оперативные возможности ЦРУ осуществило негласную проверку и убедилось: всё верно, Юрген Дривс действительно проживает в Германской Демократической Республике и является родственником Абеля. И лишь совсем недавно выяснилось, что никакого Дривса не было и в помине. Просто его роль великолепно сыграл будущий руководитель нелегальной разведки КГБ СССР генерал Юрий Дроздов»⁴⁶.

Не всем, очевидно, понятно, зачем Юрий Иванович выступал «под чужим флагом». Сам он объяснял это так:

«Кому я нужен был бы русский? Тогда это было бы подтверждение тех данных, которые нужны американцам, если бы я был как русский, а я выступал как немец. Так что всё было нормально».

Американцы представляются тупыми дураками только в выступлениях наших юмористов. (Известно, что литературный герой не может быть умнее своего автора.) Так что неудивительно, что американские спецслужбы решили проверить личность новоявленного «кузена». Но ведь и наши были не дураки, они такую возможность предполагали, а потому информация о прибытии «проверяльщика» поступила сразу. Разумеется, не без помощи восточногерманских коллег, на территории которых всё это происходило, – советская разведка на территории стран социалистического лагеря не работала.

Юрий Иванович нам рассказывал:

«Один раз я приехал в Дрезден, зашёл к нашему офицеру связи, он говорит: “Слушай, надо зайти к немцам – пойдём, я познакомлю тебя…” Ну, мы пришли к нашим тамошним коллегам, они говорят: “Мы странный документ получили. Задержали одного человека, который занимался установкой Юргена Дривса – кузена Абеля. Ищут они этого человека…”

Так я узнал, что ищут меня. А я перед этим там был, поправил табличку с “моим” именем возле дверей, с портье поговорил, с женщиной, которая меня прикрывала, с “почтовым ящиком”. Посмотрел на донесение, которое было у того “установщика” отобрано во время задержания – о том, кого он должен был найти, кого увидеть, установить…Смешно всё это было, как детская игра!»

Трудность состояла в том, что просто так объявиться – «здрасьте, я двоюродный братец ваш» – и потом исчезнуть, оставив почтовый адрес «Берлин, Главпочтамт, до востребования» – было нельзя. «Кузена» следовало «залегендировать» самым тщательным образом и по всем направлениям. Это уже потом, после той самой «революции», о которой рассказывал нам Владимир Александрович, стало возможно обращаться по официальным дипломатическим каналам (впрочем, думается, и теперь не всегда), а тогда следовало делать всё тщательно и осторожно, чтобы ничьи «уши» не вылезали.

В интервью для телевидения Юрий Иванович объяснял:

«Я там снял квартирку маленькую. Начали мы оттуда посылать письма для того, чтобы связаться с американскими адвокатами, – а их (очевидно, ФБР. – А. Б.) заинтересовала такая дерзость. Вот они туда прислали, значит, человека… А там ему подтвердили, что я действительно проживаю в этом немецком доме»⁴⁷.

Но больше к той «своей» квартире Дроздов не приезжал, с хозяйкой её не встречался и вообще старался, как он выразился, «обходить это место большими кругами». «Светиться», расшифровываться перед противником для него не было никакого смысла, ему ещё нужно было работать и работать в будущем, не превращаясь, что называется, в «установленного сотрудника разведки» – мало ли чего ещё американцы могли придумать для выяснения подлинной личности этого самого «кузена». При этом письма из США, которые приходили на тот адрес, всегда передавали куда следует.

Нет, «игра» была серьёзная!

А вот рассказ Юрия Ивановича из другого источника:

«Чтобы достоверно сыграть роль родственника, мне пришлось заочно хорошо изучить Рудольфа Ивановича. В своих письмах, которые направлялись на его имя в Америку, я, как мог, пытался подбодрить его и сообщал, что родственники предпринимают определённые шаги к его освобождению. Конечно, американцы читали эти письма, но ничего подозрительного в них не находили. А нам нужно было морально поддержать Абеля и, что называется между строк, информировать его о состоянии дел по обмену. Уверен, он правильно интерпретировал все мои письма…

Около года тянулась эта “семейная” переписка»⁴⁸.

Кстати, на самом деле «подложных» Дривсов было два, да к ним ещё и один подлинный в придачу! Об этом мы узнали из интервью Юрия Ивановича, данного им в 1996 году корреспонденту журнала «Профиль». Дроздов рассказывал:

«“Настоящий” Юрген Дривс был преуспевающим адвокатом, владеющим дорогим особняком в Западном Берлине. Я был на него очень похож. Если мне случалось бывать в Западном Берлине, я пользовался документами на имя адвоката Дривса. Таким образом я придавал себе определённый вес, мне задавали меньше вопросов. А в Восточном Берлине опять становился мелким клерком. Конечно, риск был огромным. Но именно за риск я больше всего любил свою работу»⁴⁹.

Наверное, всё так и было, а смысл этого «единого в двух лицах» крылся, очевидно, в том, что если в Восточной Германии с «Дривсом» вдруг нечаянно встретится некто «с той стороны», то и опознает его и назовёт как Дривса (не вдаваясь, разумеется, в подробности, кто он – мелкий клерк или преуспевающий адвокат), а не как Шмидта или, допустим, какого-нибудь фон Штауффенберга…

При этом, правда, нас несколько смутило длинное название того самого журнального интервью: «Юрий Дроздов, он же барон Хоэнштайн, он же нацист Дривс, он же кузен Рудольфа Абеля». Который же из Дривсов оказался нацистом, если Юрий Иванович ни одного, ни второго («кузен Абеля» в расчёт не идёт) таковым в интервью не обозначил? Ну да ладно, не о том сейчас речь!

Всё изложенное выше было лишь одним из направлений работы по освобождению советского разведчика. По другому направлению действовало по просьбе советского правительства руководство ГДР, проводившее официальные переговоры. По третьему – адвокат Джеймс Донован, проникшийся искренней симпатией к своему незаурядному подзащитному. Предлагались различные варианты обмена, явно неравноценного по количеству «голов», отдаваемых нашей стороной, чтобы вернуть одного своего разведчика, вот только американская сторона отнюдь не желала выпускать из своих рук советского «супершпиона», понимая, что обмен всё равно будет неравноценным и «большевики» в любом случае останутся в выигрыше.

Но, как мы уже сказали, это всё не наша история, так что углубляться в неё не будем.

Точно так же не станем подробно вдаваться в историю лётчика Пауэрса и ограничимся лишь краткой официальной информацией по этому делу:

«1 мая 1960 года в районе Свердловска был сбит американский разведывательный самолёт У-2, который пилотировал Френсис Пауэрс, тридцатилетний американский лётчик. Самолёт принадлежал ЦРУ и был буквально напичкан разнообразной техникой. Задача лётчика – сфотографировать ракетные базы под Свердловском»⁵⁰.

Произошло то, чего американцы никак не ожидали: зенитная ракета комплекса С-75 «Двина» достала самолёт-разведчик на высоте более 21 тысячи метров. Пилоту следовало бы воспользоваться катапультой, но (есть такая версия – «ужастики» про идеологических противников у нас были в почёте) Пауэрс знал от каких-то доброжелателей, что в этом случае он не вылетит из самолёта, но взорвётся вместе с подбитой машиной. Поэтому он просто выбросился с парашютом, что было сложнее, но безопаснее.

Пауэрс отнюдь не хотел умирать, так что иголка с ядом, лежавшая в его кармане «на всякий случай», была в неповреждённом виде передана военным контрразведчикам, в чьих руках американец оказался вскоре после приземления.

Хотя первыми его встретили местные жители, а так как уже началась «космическая эра», появились первые спутники, и народ (смутно или осознанно) ожидал скорого полёта человека в космос, то Пауэрса они поначалу приняли за космонавта и даже, по русской традиции, хотели «угостить», однако не успели – приехали уже проинформированные товарищи из КГБ. Задержанного срочно отправили самолётом в Москву.

19 августа 1960 года лётчик-шпион был приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к десяти годам лишения свободы: три года тюрьмы, затем – колония…

И вот тут заинтересованной стороне стало понятно, что появился реальный вариант обмена. Не потому, что Пауэрса можно было сравнить по значимости с Абелем, но вряд ли ЦРУ хотело оставлять своего человека в советской тюрьме.

К тому же, если о судьбе Абеля хлопотали «родственники из ГДР» («кузен Дривс» – в первую очередь), то облегчить участь Пауэрса стремились его действительные родственники из США, кровно заинтересованные. Они также сразу связали эти два имени.

Поэтому Оливер Пауэрс, отец пилота, написал письмо не только советскому лидеру Никите Хрущёву, но и… узнику федеральной исправительной тюрьмы в Атланте Рудольфу Абелю – можно полагать, что не совсем по личной инициативе. Он писал:

«Вы, конечно, поймёте моё беспокойство как отца о судьбе моего сына и моё страстное желание, чтобы моего сына освободили и вернули домой. Я имею намерение просить Государственный департамент и президента Соединённых Штатов об обмене с целью освобождения моего сына. Я имею в виду, что буду настаивать и сделаю всё возможное, чтобы добиться от моего правительства вашего освобождения и возвращения на родину, если власти вашей страны освободят моего сына и разрешат ему вернуться ко мне. Если вы согласны действовать в этом направлении, я был бы вам обязан, если вы сообщите мне об этом и поставите в известность власти вашей страны…»⁵¹

Он, узник американской тюрьмы, – да был не согласен! Вот только понятно, что к властям своей страны Абель никак обратиться не мог. Но за него это делали другие…

И вот что ещё говорил нам Дроздов:

«Хотя, возможно, ничего бы не получилось, если бы один из руководителей НАТО – не помню его фамилию – не написал письмо к президенту США. Он вспомнил выступление Донована на одном из заседаний – что у нас находится не только Пауэрс, но есть и другие, и надо решать их судьбу, используя этот имеющийся прецедент. Мол, хватит валять дурака! И Джон Кеннеди понял…»

Опять-таки не будем, по вполне понятной причине, вдаваться в подробности и скажем лишь о том, что в конце концов переговоры увенчались успехом.

2 февраля 1962 года адвокат Донован прибыл в Восточный Берлин. На следующий день он посетил Советское посольство. Вот как описывает этот визит уже известный нам Борис Яковлевич Наливайко, назвавший себя в этом же тексте «непосредственным участником разработки и практической реализации всех последующих мероприятий по этому делу» – оно действительно так:

«На состоявшейся в здании посольства СССР на Унтер-ден-Линден встрече, куда Донован прибыл в точно указанное им в письме время, кроме упомянутого выше официального представителя посольства присутствовали также прибывшие накануне из Москвы жена Абеля Елена Степановна, дочь Эвелина и выступавший в роли “кузена” оперативный работник, в производстве которого находилось дело Абеля. Поскольку “кузен” свободно владел как немецким, так и английским языками, нужды в переводчике не было»⁵².

Далее автор пишет о том, что американская сторона – устами Донована – предложила менять Абеля не только на одного лишь Пауэрса, но ещё и на двух американских студентов, арестованных и сидевших за шпионаж: Фредерика Прайора – в Восточном Берлине и Марвина Макинена – в Киеве…

Но их, скажем, заглядывая вперёд, передавали потом не вместе с Пауэрсом, а на пограничном контрольно-пропускном пункте «Чарли», что ныне сохраняется в качестве исторического памятника на Фридрихштрассе в Берлине. Но эти люди нас абсолютно не интересуют.

Думается, не имеет смысла уточнять, кто был вышеупомянутый «кузен».

А вот таким увидел Дроздова адвокат Донован (опускаем характеристики, данные им всем прочим участникам разговора):

«“Кузен Дривс” не проронил ни слова. Это был худой, суровый на вид человек, лет пятидесяти пяти. Он всё время сжимал и разжимал свои могучие кулачищи, и я мысленно отнёс его к типу “Отто-вешателя”^[26]. Он, вероятно, был из восточногерманской полиции»⁵³.

Вообще-то Юрию Ивановичу в то время не исполнилось ещё и 37 лет. Но то, что Донован решил, что он из восточногерманской полиции, – это гораздо лучше, нежели бы он написал, что «явно из советского КГБ». Ведь внешне восточные немцы никак от западных не отличались – разве что по одёжке.

«Позднее в своих воспоминаниях адвокат Д. Донован напишет, что у родственника Абеля большие волосатые руки, – писал Дроздов в своей книге. – Прочитав это, я долго рассматривал кисти своих рук, но ничего подобного не заметил. Видимо, для устрашения своей общественности он воспользовался приёмом гиперболы»⁵⁴.

Насчёт «волосатых рук» Донован, как мы можем прочитать чуть выше, не писал – а вот фраза про «большие руки» ещё прозвучит в нашем повествовании в качестве цитаты…

В своих ставших бестселлером «Незнакомцах на мосту» Донован ещё несколько раз пишет о встречах с Дривсом – без всякой симпатии (но и без кавычек, в отличие от варианта первого дня), что, вполне возможно, объясняется сложностью «торга» по обмену: понимая ценность советского разведчика, американцы старались получить за него как можно больше своих провалившихся агентов…

Но вот один момент в книге Донована уж точно вызывает сомнение:

«В разговоре с Дривсом я заметил, что мне “очень жаль” семью Абеля, и спросил, как зовут г-жу Абель и её дочь. Он ответил, что мать зовут Лидией, а дочь – Еленой. Я спросил, была ли Елена замужем, и он ответил:

– К сожалению, нет.

Затем он сразу же спросил, не говорил ли со мной Абель о своей семье, на что я ответил:

– У нас никогда не было для этого подходящего случая.

(Фактически, судя по прежней переписке и данным, фигурировавшим на процессе Абеля, включая микроплёнки с письмами, захваченными в комнате Абеля при его аресте, заявления кузена Дривса были абсолютно ложными. Как зовут мать и дочь, он перепутал, поменяв их имена. Кроме того, в одном письме, приводившемся на процессе в качестве улики и, видимо, написанном дочерью Абеля, подробно описывался её муж)»⁵⁵.

Ой не верим – и всё тут! (Очень, кстати, разумно – врать, когда знаешь, что уличать тебя никто не станет. Донован, как мы понимаем, хороший мужик, но это не мешало ему выполнять чей-то заказ и показывать противника не в самом лучшем свете.) Ведь Юрий Иванович, как свидетельствуют все, кому довелось с ним работать и общаться, имел блестящую, феноменальную память. Примеров тому немало встретится и на страницах нашей книги. Так что если он говорил, что «заочно хорошо изучил Рудольфа Ивановича» и в течение года вёл с ним «семейную переписку», то, значит, ничего перепутать не мог – тем более на столь элементарном уровне.

Известно, что жену Вильяма Генриховича Фишера звали Елена Степановна; у них была дочь Эвелина и была ещё племянница Лидия, взятая на воспитание после смерти родителей. Какие имена были обнаружены в письмах, к кому обращался «Рудольф Иванович» из тюрьмы – большой вопрос. Вроде бы редкое имя «Эвелина» в письмах не упоминалось вообще – из предосторожности, чтобы в Москве американцы не установили таковую. (Вот это – истинный профессионализм!) В воспоминаниях полковника Наливайко сказано, что в Берлин приезжали Елена Степановна и Эвелина. Донован пишет, что приезжала Лидия. Честно говоря, разобраться не так-то просто – тем более что под этими именами мог скрываться кто угодно. Но это нам тяжело, а не Дроздову, который был «в теме».

Ну да ладно! Всё равно история стремительно приближалась к развязке…

…И как же вовремя эта развязка наступила! Кто тогда мог предположить, что пройдёт совсем немного времени, всего-то полгода, и советские грузовые суда повезут в своих трюмах к американским берегам, на остров Свободы – Кубу баллистические ракеты с ядерными зарядами, реактивные истребители и бомбардировщики, противовоздушные зенитно-ракетные комплексы, танки и десятки тысяч человек личного состава. Карибский кризис вскоре поставит мир на грань ядерной войны, а СССР и США будут готовы порвать всяческие межгосударственные отношения.

Тут уже никто не возьмётся сказать, как бы тогда решился – и решался бы вообще – вопрос о судьбе полковника советской разведки, оказавшегося в тюрьме государства, считающегося главным противником его Родины…

Ладно, возвращаемся в день 9 февраля пока что ещё спокойного 1962 года. Юрий Иванович нам о том дне рассказывал:

«Вечером у начальника моего отдела было совещание. Говорили о чём угодно, о пустяках, каждый высказывал своё мнение – а у меня в то время жена болела и уехала в Кисловодск на лечение. Я сидел, слушал, слушал, слушал… А когда организовалась такая нормальная пауза, то я бросил фразу: “А вообще, товарищи, поскольку у меня дома двое пацанов, а жена в отъезде, на лечении, то если я завтра просплю, то всё будет хорошо…” Начальник отдела выругался, закрыл это самое совещание, а утром я проснулся оттого, что его заместитель стучит ко мне в двери – и я выскочил, небритый, поехал…

Начальник отдела, по пути, когда Донован с ним разговаривал, показал на меня и заявил: “Так его эти бабы замучили (имелись в виду жена и дочь Абеля. – А. Б.), что он даже небритый приехал. Всю ночь не спал, молился, всё это дело организовывал…”»

Итак, обмен происходил утром 10 февраля, на мосту Глинике (если совсем точно – Альтглиннике-Брюкке) через реку Хафель, в районе Потсдама.

Что интересно, в книге «Вымысел исключён» Юрий Иванович не сам описывает процедуру обмена Абеля и Пауэрса, но приводит пространную, на две страницы, да ещё и мелким шрифтом, цитату из «Незнакомцев на мосту».

Борис Яковлевич в своём очерке рассказывает обо всём сам и гораздо подробнее, при этом указывая, что «в кинофильме “Мёртвый сезон”, благодаря консультациям Р. И. Абеля, процедура обмена показана почти с документальной точностью. Единственным отступлением является то, что в фильме после завершения операции машины на сумасшедшей скорости разворачиваются, поднимая облако пыли, после чего уже исчезают из вида. На самом же деле… и мы, и американская сторона развернули свои машины заранее, сразу же по прибытии на место. Но вариант, представленный в фильме, производит на зрителя, конечно, более эффектное впечатление»⁵⁶.

В общем, кому интересен именно этот момент – есть, где почитать и что посмотреть.

Дроздов же в разговоре с нами согласился, что, действительно, обмен – когда Абель и Пауэрс проходили через те самые линии – был похож на то, что показано в «Мёртвом сезоне». И они почти так же посмотрели друг на друга, только немного быстрее это было…

«А так было интересно, – вспоминал Юрий Иванович. – Но американцы во всех своих литературных измышлениях отрицают один факт: они не говорят о том, что на реке Шпрее, на её водной глади, стояли справа и слева от моста две лодки, в которых под брезентом лежали пулемёты. Один раз была только такая маленькая заметочка об этом – и всё…»

И ещё уточнение от Юрия Ивановича:

«А когда, значит, Абеля освободили, я потратил полтора дня для того, чтобы его одеть, переодеть из американской робы в нормальное человеческое платье из берлинских магазинов»⁵⁷.

Можно уточнить, что советская сторона «экипировала» Френсиса Пауэрса весьма прилично, несмотря на весь наш пресловутый дефицит промышленных товаров.

Так завершилась одна из наиболее известных операций (подчёркиваем: «одна из…»), в которых принимал участие разведчик Юрий Иванович Дроздов.

…У многих, естественно, возникает вопрос: как потом сложились отношения между Абелем и Дроздовым. Ответ предельно прост – никак. Рудольф Иванович через сутки улетел в Москву, Юрий Иванович до лета 1963 года оставался в Берлине, но в советской столице их пути ещё долго не пересекались, каждый занимался своим делом.

«Я встретился с ним ещё раз в конце 60-х годов в столовой нашего здания на Лубянке во время своего приезда в Центр из Китая, – писал Дроздов в своей книге. – Он узнал меня, подошёл, поблагодарил, сказал, что нам надо всё же пообщаться хоть через 5 лет. Я не мог, поскольку в тот же вечер улетал.

Судьба распорядилась так, что я посетил дачу Р. И. Абеля в 1972 г., в годовщину его смерти (15 ноября. – А. Б.)…»⁵⁸

Война есть война (французы по этому поводу говорят своё знаменитое «à la guerre comme à la guerre»^[27]) – даже если она тайная, а потому выбывшего из строя бойца заменяет кто-то другой, окопы пустыми не остаются.

В своё время корреспондент «Российской газеты» спрашивал Юрия Ивановича:

«– Из американских СМИ я знаю, что преемником Абеля в США стал некий “Георгий”. Что он основал там свою компанию и стал даже субконтрактором Пентагона по осуществлению программы ракеты “Титан”. Георгий работал в США 15 лет, получая множество патентов по технологии вооружений и передавая их в КГБ. Так вот, пишут американцы, руководил “Георгием” Юрий Дроздов. Что скажете?

– Рассказывать обо всём, что связано с “Георгием”, время не пришло. В работе с ним участвовали и другие сотрудники»⁵⁹.

Кажется, тема закрыта. Однако всё-таки и в ней есть некоторые «моменты», о которых можно сказать. Точнее, не о самой теме, но о её предыстории.

Это ведь только в боевиках разведчик-супермен, возникший ниоткуда, тут же находит высокопоставленные знакомства и покровительство, входит в доверие ко всем и каждому, а в итоге овладевает ключами от сейфа большого босса и заодно его сногсшибательной секретаршей. В жизненных реалиях оно как-то всё несколько сложнее, так что даже супермену лучше приходить на заранее подготовленную почву и губы на длинноногих секретарш особенно не раскатывать.

Для того чтобы внедрить «Георгия» в «цитадель империализма», как именовали в те времена Соединённые Штаты, следовало сделать так, чтобы тамошние серьёзные люди были заинтересованы в нём как в специалисте, чтобы его там ждали для конкретного использования.

«Один из наших сотрудников, – вспоминал Юрий Иванович, – бросил идею проникнуть в находящийся под контролем спецслужб пункт специальной связи, через который проходят все служебные отправления. Мои непосредственные руководители идею подхватили, и я превратился почти на два месяца в “инспектора Клейнерта”. Перед этим немецкие друзья экзаменовали меня перекрёстным опросом на пригодность к очередной роли добрых полтора часа, пока их начальник, генерал-майор Вайкерт, не сказал: “Пусть идёт, выдержит”»⁶⁰.

Практически ничего конкретного об этой операции Юрий Иванович не писал и не рассказывал – есть такое понятие, как «методика работы», и её раскрывать не нужно до тех пор, пока она не устареет безнадёжно. Поэтому скажем кое-что по минимуму.

На сей раз Дроздову опять пришлось превратиться в иностранца, но если «кузен Дривс» действовал на «нашей», гэдээровской территории и в основном среди своих, то «инспектору Клейнерту» следовало перейти «на ту сторону» и реально оказаться во «враждебном окружении». Отрадно, что Джеймс Донован не смог идентифицировать его как советского гражданина и, как мы помним, «примерил» на него два образа: восточногерманского полицейского и «Отто-вешателя». Однозначно второй образ теперь был гораздо предпочтительнее. За первый могли не только посадить, но даже и убить, ибо никакого «прикрытия» у него не было, а в разного рода западногерманских структурах вполне хватало своих «отто» из Третьего рейха – «вешателей» самого разного ранга и с богатым практическим опытом. Со дня окончания Великой Отечественной войны не прошло ещё и двадцати лет, так что основному количеству её ветеранов было тогда лет по 40–50.

Юрий прекрасно понимал, в какую воистину смертельную ловушку он суётся. Недаром же, по его признанию, ему на память вдруг пришли слова французского маршала Тюренна^[28], некогда обращённые к самому себе перед каким-то большим сражением: «Ты дрожишь, мой скелет? Ты дрожал бы ещё больше, если бы знал, куда я тебя сейчас поведу».

Это к тому, что Дроздову реально было страшно: «обстрелянный» человек не понаслышке знает, что такое опасность, и не бравирует отчаянной храбростью, но… другого варианта для него не было. Про патриотизм, чувство долга и иную мотивацию поведения каждый может добавить сам. Так что навстречу смертельной опасности он шагнул не очертя голову, а вполне сознательно.

«Легендирован» он был не то как почтовый инспектор, не то как инспектор криминальной полиции (приходилось читать различные варианты) – в общем, как какой-то проверяющий, «боковой» начальник. Немцы же, это известно, при общении с начальством воистину впадают в ступор. (К сожалению, такая поганая болезнь сегодня вовсю распространяется и на нашей российской земле.) Так что «инспектор Клейнерт» не только успешно выполнил свою инспекторскую миссию, но и завязал на «объекте» хорошие связи, обзавёлся знакомыми и даже как бы друзьями. Ну а заодно – из-за чего всё и затевалось – сумел перехватить документы проверки и, как представляется, заменить их на бумаги, необходимые для внедрения «Георгия»… туда, куда это было нужно.

Завершив «инспекторскую миссию», Юрий Дроздов без лишней рекламы и слёзных прощаний возвратился туда, откуда приехал, – в Восточный Берлин, навсегда исчезнув из поля зрения своих друзей и знакомых.

…«Георгий» отработал в Соединённых Штатах 15 лет, благополучно возвратился на Родину – и вскоре, что получилось совершенно случайно и нелепо, скончался от перитонита в Ленинграде…

«Роль “инспектора Клейнерта” привела и к переменам в моей работе. Мне пришлось взять на себя выполнение ряда других оперативных функций, заняться по решению руководства и вербовкой агентуры для обеспечения деятельности нелегальной разведки.

Выполняя различные поручения, я изъездил всю Германию вдоль и поперёк, внимательно приглядываясь к людям, их нравам, привычкам…»⁶¹

Всё это очень интересно, но ничего конкретного мы более уже не скажем.

…Успешно выполнив стоявшие перед ним задачи, Юрий Иванович возвратился в Москву в конце лета 1963 года.

Глава 5. «Хорошие плохие годы»

И вспоминается Священное Писание: «Уничижение паче гордыни».

К чему это? Да вот, обратите внимание, как Юрий Иванович начинает главу книги «Вымысел исключён», по времени соответствующую нашему рассказу:

«После возвращения из Германии, несмотря на положительные результаты в работе, мне не нашлось места в центральном аппарате нелегальной разведки. Для него я был новичком. Хотя и опытным, но новичком, а таких туда брали неохотно. К тому же тогдашнему руководству были известны мои взгляды на организацию работы и использование нелегалов, что отдельными руководителями воспринималось в 1963 г. с опаской и настороженностью.

Я не стал спорить и был направлен отделом кадров на курсы усовершенствования оперативного состава (УСО)»⁶².

Всё-таки, судя по ряду отзывов, он был тем ещё хитрецом! Однако поверьте, что в разведке, а тем более в нелегальной разведке, чистосердечному простачку делать нечего. А именно бытие, если кто ещё помнит, определяет сознание. Так что не говорим в укор, но просто констатируем факт.

Вот Дроздов пишет, что ему «не нашлось места», что он вызывал «опаску и настороженность», а потом его вдруг взяли и направили на УСО. Но ведь именно эти курсы открыли ему дорогу для служебного роста! УСО – совсем не пункт «отсидки» для тех, кому нет другого места, но подготовка руководящих кадров.

К тому же, как нам известно, на курсах Юрий Иванович был не просто рядовым слушателем. Сам он об этом в книге не писал, но у нас, помнится, был большой разговор с полковником Юрием Анатольевичем Шевченко – недавно рассекреченным разведчиком-нелегалом, в мае 2017 года удостоенным звания Героя Российской Федерации. Юрий Анатольевич рассказал:

«Впервые я увидел Юрия Ивановича в 1963 году – мы с ним вместе учились в нашей Высшей разведывательной школе, тогда она называлась 101-я школа. Он был в звании подполковника и являлся старшиной УСО – факультета усовершенствования. Группа интересная была – все заслуженные офицеры, многие из них прошли огни и воды как в военное, так и в мирное время. Там были и заслуженные сотрудники госбезопасности…

Дроздов почему-то сразу привлёк моё внимание. Человек этот буквально притягивал к себе своим поведением, своим обаянием. Мои сведения о нём были самые общие: фронтовик, у него немецкий язык. Где он работал, что делал – никаких подробностей я не знал, и мы ничем этим ни про кого не интересовались, не спрашивали. Это был принцип. Конечно, я был “первоклассник”, а этот уже – “выпускник”, так что мы с ним тогда ни одним словом не перемолвились. Между такими категориями даже какого-то знакомства, не то что дружбы, быть не могло…

Когда я поступил в эту школу, то меня, так как я был по образованию архитектором, сразу направили в редколлегию стенной газеты. Рисуй! Рисовал я хорошо – у нас завкафедрой рисунка был академик Дейнека^[29], и у меня, одного из немногих, была оценка “отлично”. Газета, кстати, получилась шикарной! У нас было много журналистов – естественно, они писал интересные тексты, ну а моим делом было оформление. Я подготовил макет газеты так, как мы в Архитектурном институте делали: восемь ватманских листов, подрамники… Серьёзно!

И вот Новый год подходит. Я решил в этом номере нарисовать дружеские шаржи на всех, кто мне нравился. Думаю, как же мне Юрия Ивановича нарисовать? А в школе он был такой же, каким, фактически, оставался до конца жизни. Не очень кудрявый, поэтому подпольная кличка у него была “Череп”. (По нашей информации, она закрепилась на долгие годы. – А. Б.) Вот я и решил, что надо сделать дружеский шарж с затылка – и все его узнáют. На моём рисунке получилось так, что “папа” держит в охапку, обнимает своих слушателей с УСО. Ему вроде тоже понравилось – он с юмором был.

Такая была наша первая встреча».

Заметим, что в отличие от тех, кто только начинал службу в разведке и был, что называется, «на казарменном положении» – жили в общежитии, слушатели УСО приезжали в 101-ю школу утром и уезжали после занятий.

И вот, кстати, ещё один взгляд на Дроздова того времени:

«Он там был на переподготовке, а я – на одногодичном курсе. Познакомились. Практически не общались. Высокий, приветливый – и всё».

Из всего сказанного здесь и ранее вывод один: Юрий Иванович умел располагать к себе людей.

Повторим, что подполковник Дроздов был старшиной курсов усовершенствования, а тем, кто знаком с системой обучения в военно-учебных заведениях (без разницы, какого ведомства и уровня), не нужно объяснять, что командный состав из числа слушателей и курсантов пользуется определёнными привилегиями не только в процессе учёбы, но и по выпуске. В смысле места распределения. Понятно и то, что в серьёзных военно-учебных заведениях абы кто на командирские должности не назначался…

В общем, не стоит удивляться тому, что ещё задолго до выпуска Дроздов получил предложение готовиться к командировке в КНР в качестве главного резидента. Назначение очень и очень высокое – резидент в великой стране (хотя тогда всё было наоборот, и великой страной считался не Китай, а СССР), но уж точно – резидент в огромной стране. Работа предстояла безумно трудная.

«Китайская проблема неизменно занимала важнейшее место в сфере внешнеполитической деятельности Советского Союза. Андропов никогда не выпускал её из поля зрения, много занимался ею. Причины очевидны: Китай – не просто соседнее государство, но и держава, великая по любому параметру.

Неосторожное обращение Хрущёва с китайским соседом в конце 50-х – начале 60-х годов дорого обошлось СССР»⁶³.

Эти заметки Владимира Александровича Крючкова относятся как раз к тому времени, а сам он тогда ещё и не помышлял, что вскоре возглавит советскую разведку. И Юрий Владимирович Андропов был ещё не председателем КГБ СССР, но заведующим Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Вот только о чём он в ту пору думал, какими видел свои ближайшие и последующие перспективы – этого не скажет никто, ибо Андропов – одна из самых загадочных личностей в советской истории…

Ну да не о нём пока что речь – всему своё время.

Главным действующим лицом на «китайском театре» являлся «председатель Мао» – семидесятилетний Мао Цзэдун^[30], старательно укреплявший свою власть. Старики консервативны и хотя бы уже потому им совершенно не хочется менять свой привычный статус. Стремлением Мао оставаться «у руля» объясняется многое из того, что происходило в тогдашнем Китае.

«Начиная с 1963 года Председатель со всё возраставшей энергией боролся против внутренней “контрреволюции”. В мае ЦК китайской компартии даже принял специальный документ (так называемые “Первые 10 пунктов”), определивший цели, движущие силы, объекты и масштабы движения за социалистическое воспитание в деревне, ставшей к тому времени главной ареной борьбы с реставрацией капитализма в связи с распространением там системы подряда. Документ этот был разработан под непосредственным руководством Мао, заострившим его против некой “новой буржуазии”, к которой вождь относил главным образом недобитых “помещиков”, “кулаков” и других алчных эксплуататоров, внедрившихся, с его точки зрения, в руководство ряда “коммун” и бригад для “контратаки” на партию и раздела земли. Откуда в КНР после коллективизации, голода и борьбы с “семейным подрядом” оказались “помещики” и “кулаки”, сказать трудно, но Мао настаивал на таком видении проблемы.

Набирала дальнейшие обороты и кампания борьбы с внешним, советским, “ревизионизмом”»⁶⁴.

Но, бессрочно оставаясь «у руля», Мао отнюдь не был обеспокоен проблемами повышения своего личного благосостояния (этот «вирус» станет поражать многих из «мировых лидеров» несколько позже), зато стремился превратить Китай в великое коммунистическое государство, считая это своей исторической миссией. «Его генеральная линия на сталинизацию Китая по советскому образцу получила поддержку как в партии, так и среди широких слоёв населения. Этому, разумеется, способствовали не только репрессивные кампании, но и экономические успехи, достигнутые коммунистическим режимом за первую половину 1950-х годов с помощью Советского Союза»⁶⁵.

Неудивительно, что проводимая в то же самое время хрущёвская политика «десталинизации» СССР не только вызвала резкое неприятие со стороны китайского лидера, но и рассорила наши страны – недавних ближайших союзников. Популярная песня со словами «Русский с китайцем братья навек» была позабыта, а «советские братья» превратились в «советских ревизионистов». Но сложность была в том, что совсем ещё недавно всё во взаимоотношениях между нашими государствами было совершенно по-иному!

Вот что рассказывал по этому поводу Юрий Иванович корреспонденту «Российской газеты»:

«Шел 1964 год. Резкое ухудшение советско-китайских отношений потребовало организации разведработы по КНР, которую мы прекратили в октябре 1949-го. Тем самым совершили недопустимый для любой разведки промах. Ведь китайские разведчики и контрразведчики проходили в те годы обучение у нас, были частыми гостями на Лубянке, мы не делали от них секретов из своей работы, поскольку не обращали внимания на отдельные действия китайской верхушки. В частности, не сделали выводов из ставшего уже тогда известным нам разговора между Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем^[31] во время первого парада на площади Тяньаньмэнь. Мао сказал Чжоу: “Ну что? Несбыточное, как видишь, с советской помощью осуществилось”. На что Чжоу ответил: “Теперь бы с их помощью и удержаться”. “Удержимся, – бросил Мао. – Но не будешь же ты считать их постоянными союзниками?”»⁶⁶.

Насколько нам известно, Дроздов не раз повторял, что несмотря на всё уважение к китайцам доверять им нельзя, потому как в первую очередь они преследуют свои собственные интересы. Интересы друзей, союзников, партнёров – кого угодно! – для них всегда остаются на втором плане.

И ведь исторический опыт подтверждал его правоту!

Генерал-лейтенант разведки, работавший с Юрием Ивановичем в Китае (будучи, разумеется, не генерал-лейтенантом, а просто сотрудником резидентуры) – для простоты назовём его Иваном Юрьевичем, – рассказал нам об одном печально известном моменте, беспрецедентном в истории нашей Службы:

«Ведь до сих пор не нашли того дурака, который это предложил – и это исполнили! Китайцы “купили” нас здорово. После 1949 года они сказали: “Вы нам очень сильно помогли против японцев! И мы теперь самостоятельное государство. У вас были помощники среди наших – надо их всех наградить за это, за помощь!” И наши выдали им список наших помощников.

Все они погибли. Кто – за воровство, кто – за изнасилование, кто ещё за что-то. Погибли все! Это были сорок девятый – начало пятидесятого года.

А кто предложил передать списки – все отрицают: “Не я… не я… не я!”

Но кто-то ведь сказал!»

Вот такая роковая, в полном смысле слова смертельная ошибка. Или предательство. Реально получилось именно так. Не нужно думать, что все изменники предают сознательно – нередко это происходит по глупости, из-за воспалённого самолюбия (но это тоже дурость), а то, напротив, из-за комплекса неполноценности. И что, можно было думать, будто после подобного предательства даже самые истинные коммунисты, искренние друзья Советского Союза захотят помогать СССР? А где гарантия, что ничего подобного не повторится вновь? Юрий Иванович Дроздов говорил, что «ошибочность этого шага сказывается и по сей день».

В общем, с Китаем в то время всё было очень и очень неясно. Хотя неясно было в то время и с Советским Союзом, но это пока ещё не было известно, между тем как события назревали и стремительно приближались. О том можно судить хотя бы по такому фрагменту из воспоминаний Дроздова:

«Начальник Первого главного управления генерал А. М. Сахаровский^[32], напутствуя меня на работу в Пекине, просил быть осторожным, терпеливым, всё перепроверять, не забывать об истории Китая и его отношениях с Россией, а также об особенностях психологического склада китайцев, который во многом определяет их отношение к другим странам и их поведение с иностранцами.

В конце августа 1964 г. я улетел в Пекин»⁶⁷.

Если судить по сказанному, то какой-то уж слишком осторожный, излишне аккуратный инструктаж получился… Ведь в первую очередь нужно было думать об интересах Советского Союза, а «китайский менталитет» – дело десятое!

Между тем работать в КНР было трудно по многим причинам, и не только политическим.

Главная сложность, очевидно, состояла в том, что это была первая резидентура в Пекине, созданная после 1949 года, – то есть советская разведка вновь начала работать по Китаю. Уточним, что разведка работает не «против какой-то страны», а «по какой-то стране». Если вдуматься, то глубокий смысл этого термина станет очевиден: даже добывая секреты, разведка в общем-то не делает ничего конкретно во вред данному государству. Просто получает информацию.

Так как это была первая резидентура, то всё приходилось начинать с нуля, во всём разбираться на месте. Там, где всё отлажено, каждый сотрудник работал по своей линии: кто занимался политической разведкой, кто – научно-технической, а здесь пока ещё разграничений не было, все работали по любым линиям, буквально «нащупывая», у кого что лучше получается. Хотя главной, бесспорно, была политическая линия – следовало дать ответ на вопрос: куда пойдёт Китай, в какую сторону он будет ориентироваться? Выяснить, что знают о Китае «западники», как они его оценивают и что они от Китая ждут.

К сожалению, вопросы эти были заданы слишком поздно: Китай давно уже сориентировался на Запад.

Между тем в Пекине продолжало работать Представительство КГБ при внешнеполитической разведке КНР – подобное тем, что существовали в большинстве других соцстран, и его сотрудники, подобно их коллегам во всех прочих Представительствах, делились с «местными товарищами» своим оперативным опытом, учили китайцев, как нужно работать против врагов. А ведь тогда всё очевиднее становилось, что именно СССР воспринимался Китаем как первый враг.

При этом и резидентура, работавшая по Китаю, и Представительство, обучавшее «китайских товарищей» азам разведки, были подчинены Дроздову, главному резиденту. Как свидетельствовали сотрудники, работавшие в то время в КНР, в результате этого были каша и путаница. Но Юрий Иванович вскоре во всём разобрался, и вполне возможно, что это по его инициативе уже в октябре 1964 года Представительство было упразднено.

Между тем условия работы в Китайской Народной Республике коренным образом отличались от условий работы – как бы поточнее выразиться? – в нормальных, скажем так, странах.

«Агенты из числа китайцев частично были отозваны или потеряли свои возможности, частично отказались от сотрудничества из страха или идеологических соображений. Новые вербовки, особенно должностных лиц, стали практически невозможными. Все контакты происходили под пристальным демонстративным наблюдением китайских спецслужб. Человек с европейской внешностью сразу привлекал к себе внимание и ходил окружённый толпой воинственно настроенных хунвейбинов. Разведка использовала агентуру из числа монголов или среднеазиатов, но полезной информации она почти не приносила»⁶⁸.

Ветеран разведки, работавший в Поднебесной вскоре после отъезда оттуда Юрия Ивановича, рассказывал:

«Что такое Китай? Глаза везде! Глаза, глаза, глаза… И белое лицо, где бы ни появилось, оно как бельмо в этом узком глазу. Сразу бросается! Помню, мне пришлось проводить тайниковую операцию. Места, подобранные моими предшественниками, были вполне нормальные – с нашей “официальной”, формальной точки зрения. Но не в глазах людей, которые наблюдают за нами. Например, нам нельзя было оставлять следы на снегу – местные ходили в резиновых тапочках без каблука, а там, где мы появлялись, был каблук. Ну и потом, у нас от них всё отличалось – цвет лица, одежда, фигура, рост – всё! И кто тебя заметит – наружное наблюдение или добровольцы, которых было очень много, – попробуй пойми. Китайцы в тот период имели такое указание: где бы ни появился “сулян”, то есть советский, немедленно сообщать родителям, старшему по подъезду, по дому – и в полицию! Такие вот были замечательные условия! Поэтому работать надо было чётко, относиться к делу очень серьёзно. Я понимал, что каждый тайник – это не только человеческая жизнь, но и межгосударственные отношения… Ошибки здесь были недопустимы!»

Помнится, когда-то, пока «цивилизованный мир» ещё не был забит толпами китайских туристов, бытовал такой анекдот: «Почему в мире так много китайских ресторанов? Да потому, что китайский шпион был бы слишком заметен в толпе». А в китайской толпе, соответственно, заметен любой иностранец.

Хотя чего там иностранец! Наш вышеназванный собеседник рассказывал:

Bepul matn qismi tugad.