Kitobni o'qish: «Алексей Козлов. Преданный разведчик»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Бондаренко А. Ю., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

Александр Бондаренко

АЛЕКСЕЙ КОЗЛОВ

ПРЕДАННЫЙ РАЗВЕДЧИК

МОСКВА

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

2023

Несколько слов к читателю

Книга, которую вы держите в руках, не просто художественно-биографическое повествование о знаменитом ныне разведчике. Это рассказ о подвиге и подлости, о героизме и предательстве, о пламенном патриотизме одного человека и откровенном шкурничестве другого. К сожалению, чей-то подвиг в мирное время обычно оказывается следствием проступка, халатности, а то и преступления кого-то иного.

Вот так же получилось и в данном случае: по причине предательства герой нашей книги полковник внешней разведки Алексей Михайлович Козлов был заключён в тюрьму в южноафриканском городе Претория, где провёл долгих два года, пройдя воистину все «семь кругов ада» – если даже не ещё больше. Поэтому, рассказывая о нём, мы вынуждены также говорить и о человеке, его предавшем, некогда – его соученике и даже бывшем его коллеге, хотя, разумеется, в книге ему уделено гораздо меньше внимания, нежели самому Алексею Михайловичу. Но всё-таки обойти вниманием этого Иуду, фамилию которого мы назовём несколько позже, нам нельзя, а потому приходится даже исследовать мотивацию его поступков, как бы покопаться в его душе, что, честно скажем, было не очень приятно… Однако мы же понимаем, что если бы не было этого предательства, то, скорее всего, имя Алексея Михайловича так бы и осталось неизвестным для «непосвящённых», потому как разведка тщательно скрывает не только свои тайны, но и своих героев. А в результате он, как сказал нам один сотрудник Управления «С», оказался на сегодняшний день «человеком одного эпизода» – как, например, бывают актёры, получившие всенародную известность благодаря одной-единственной реплике, всем запомнившейся. Но если актёр «одного эпизода» никогда не станет считаться великим артистом, то Козлов – действительно замечательный человек и по праву принадлежит к когорте тех, кого называют «легендарными разведчиками».

Причин тому мы видим как минимум две. Во-первых, он сумел проникнуть в тайну южноафриканской атомной бомбы и оповестить о её создании весь мир, что не только поставило большой и жирный крест на всей ядерной программе Южно-Африканской Республики, но и привело в конце концов к крушению тамошнего режима апартеида, о чём мы расскажем ниже. Во-вторых, было бы просто наивно думать, что человек, проникший в эту тайну, не имел более никаких оперативных успехов. Явно, что имел, и можно полагать, что успехи эти были весьма и весьма серьёзные, о чём читатель также кое-что узнает из нашей книги. Вот только по-настоящему работа его ещё не рассекречена, а потому удастся узнать очень немногое…

…И вдруг представилось: лет этак через двести или триста, когда, в конце концов, человечество образумилось и весь мир стал жить под лозунгом «всё для блага человека» (человека вообще, как такового, а не одной какой-то конкретной личности с высоким положением и её ближайшего окружения), так что понятие «спецслужба» ушло в прошлое за ненадобностью, все упразднённые разведки раскрыли напоследок свои самые секретные материалы и назвали имена своих самых засекреченных сотрудников. И только тогда некий автор, решивший написать бестселлер о легендарном разведчике Герое Российской Федерации Алексее Михайловиче Козлове, сумеет ознакомиться с его личным делом, а затем возьмёт в руки ту самую книгу, которую только что раскрыли вы, уважаемый читатель. (Обойдёмся без штампов про «ветхие пожелтевшие страницы», как принято описывать фолианты минувших веков: высокое полиграфическое качество издания книг серии ЖЗЛ гарантирует их сохранность в неизменности в течение многих столетий.) Так вот, ознакомившись с нашей книгой, будущий автор скажет разочарованно: «Оказывается, этот писатель ничего не знает про работу своего героя! Как же он мог взяться за такую интереснейшую тему – и не сказать, в частности, что Алексеем Михайловичем были завербованы такие-то высокопоставленные политические деятели таких-то стран?! Что он провёл такие-то операции, которые в конечном итоге оказали определённое влияние на судьбы мира?! Что Козлов узнал…» – ну и в том же духе! Затем он отложит книгу в сторону с намерением никогда более к ней не возвращаться…

В принципе, этот гипотетический будущий автор будет прав: исчерпывающе и правдиво написать о работе нелегального разведчика сегодня практически невозможно, за исключением, разумеется, тех случаев, когда контрразведка противника смогла получить о нём самую подробную информацию. Примерно так произошло с нелегалом «Беном» – К.Т. Молодым¹, «источник» которого Гарри Хоутон, сотрудник Портлендского центра разработки подводного вооружения, был выдан польским перебежчиком Михалом Голеневским и вывел затем британскую контрразведку на резидента. В результате MИ-5 более полугода разрабатывала резидентуру «Бена», после чего как бы и подвела итоги её блистательной работы: «На суде было обнародовано заключение Королевской комиссии по делу Лонсдейла, в котором подчёркивалось, что в результате деятельности разведчиков “сколько-нибудь важных секретов в британском Адмиралтействе более не осталось”»².

Ну, после этого кажется, что про Конона Молодого известно всё и, соответственно, всё о его работе можно написать. Так ведь нет! Как ни старались опытнейшие британские контрразведчики, но им удалось разузнать только лишь про какую-то малую часть сделанного «Беном», в чём они сами невольно признались. В сборнике очерков «История Российской внешней разведки» приведён такой эпизод: «После ареста и доставки в Скотленд-Ярд, рассказывал Молодый, состоялся первый допрос, который проводил суперинтендант Смит. Он настойчиво добивался, чтобы разведчик сделал добровольное заявление и признался в шпионской деятельности. “Мы знаем всё, – говорил он, – что вы делали здесь за все шесть месяцев, что вы были в Англии”. На что я ответил, что это очень хорошо, так как в данном случае нет необходимости делать заявление, и добавил, что вообще-то я был в Англии шесть лет. Это его буквально потрясло, и он ушёл, не сказав ни слова»³. Это к тому, что в случае с Лонсдейлом англичанам только казалось, что им всё известно – а на самом деле не известно было почти ничего. Точнее, известного оказалось очень и очень мало.

Ну а наш герой, Алексей Михайлович Козлов, в общем-то, и не был в разработке контрразведки, сдавшему его предателю (об этой «личности» мы, как уже говорили, расскажем в своё время, сейчас его и упоминать не хочется) был известен лишь сам факт его существования, а на допросах «с пристрастием» – о них мы также расскажем, и очень даже подробно – полковник ни в чём не признавался. Так что в итоге противник (и даже целых семь противников!) о его работе реально ничего не узнал, а потому и наш читатель сегодня не может получить никакой конкретной информации по этой теме… Что ж, недаром девизом нелегальной разведки являются слова «Без права на славу – во славу Державы».

Как мы уже сказали, сколь это ни печально, но из всей обширной и интереснейшей биографии «Дубравина» – таков был оперативный псевдоним нашего героя – реально открыт лишь один эпизод: то, что он получил информацию о ядерных испытаниях в Южно-Африканской Республике. Ну и с этим неразрывно связаны его последующий арест и тюремное заключение. Вот уж эти «страницы биографии» Алексея Михайловича исписаны-переписаны. А что было до того? А что происходило после? Это те самые вопросы, на которые ответа практически нет…

Хотя, думается, примерно то же самое можно говорить и про большинство других ставших ныне известными разведчиков. Примеры? Пожалуйста! Герой Советского Союза Г.А. Вартанян⁴ – события «Тегерана-43» и ничего более; Герой Российской Федерации Ю.А. Шевченко⁵ – получение информации о грядущей «Революции гвоздик» в Португалии, которой к тому же ещё и не поверили; В.Г. Фишер, он же Рудольф Абель⁶, – в общем-то, доподлинно известно лишь о его аресте в Соединённых Штатах и его пребывании в тюрьме. Список можно продолжить…

Вернёмся, однако, к тому самому гипотетическому будущему автору, далёкому нашему потомку. Пережив неизбежный приступ разочарования – мол, здесь нет ничего конкретного о боевой работе героя, – он вдруг задумается и опять возьмёт в руки старинную (по тому времени) книгу серии «ЖЗЛ» «Алексей Козлов. Преданный разведчик». И вот тут, посмотрев на это издание чуть-чуть иными глазами, он вдруг позавидует писателю, то есть мне, которому довелось встречаться и беседовать и с самим героем своей будущей книги (хотя тогда ни о какой книге ещё не думалось), и с людьми, хорошо знавшими Алексея Михайловича.

А эти люди мне такого понарассказывали, что, как говорится, хотите верьте, хотите нет! Впрочем, так как товарищи эти все очень серьёзные и ответственные, то лучше, разумеется, им верить. Часть этих рассказов отразилась в газетных публикациях и даже в книгах, на что мы добросовестно делаем ссылки… Хотя и многое из того, о чём говорится в нашей книге, никогда не было ни в каких документах и теперь, так сказать, предаётся гласности впервые. Известно, конечно, что разведчику-нелегалу врать в своих докладах Центру категорически нельзя, но ведь случались и какие-то такие моменты, докладывать о которых было бы просто излишним… Ведь это, насколько помнится, ещё мудрый фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке-старший рекомендовал: «Говорите правду, только правду, но не всю правду». Впоследствии это повторялось различными людьми и в разных вариантах.

Поэтому представляется, что товарищам из Центра совсем не обязательно было знать, как во время так называемой моментальной передачи разведчикам удавалось совместить необходимое, скажем так, с приятным или что ошибка в одной букве на магазинной вывеске могла заставить сотрудника легальной резидентуры семь раз выходить на явку с нелегалом, выставившим сигнал тревоги. Но даже и о том, как за счёт мастерства оперативного водителя был исправлен «косяк» Центра, в Центр сразу же докладывать не стали – зачем лишний раз беспокоить уважаемых людей, тревожить любимое начальство, говоря, что и оно может по-человечески ошибаться?

При всём при этом, как и положено в разведке, своих «источников» – то есть людей, которые предоставили нам данную информацию, – мы по тем или иным причинам раскрывать не стали. (Конечно, главная тому причина – исключительно в плохой памяти автора книги, которому не удаётся сразу «ухватить» имя и отчество собеседника, а потом как-то неудобно переспрашивать.) Утешает лишь то, что если в подавляющем своём большинстве эти имена всё равно ничего не скажут читателю, то какая разница, представим ли мы нашего собеседника Семёном Семёновичем Горбунковым или Геннадием Петровичем Козодоевым? Всё равно ведь его не зовут ни так, ни этак… А вот тех людей, которые сейчас широко известны, мы называем с искренним уважением и удовольствием.

Ну а теперь будем говорить серьёзно: того, что называется «тайнами разведки» – в смысле, каких-либо не рассекреченных ранее материалов государственной важности – в этой книге нет и быть не может. То есть оперативная, разведывательная деятельность Героя Российской Федерации полковника Козлова как была, так и остаётся и надолго ещё останется «тайной за семью печатями». В разведке подобные тайны хранятся настолько бережно, что о реальных делах сотрудника не знают даже его ближайшие друзья по той самой Службе, если они сами не принимают в них непосредственного участия. Сложно себе представить, но вот ведь сидят люди в одном кабинете, и ни один из них не знает, чем занимается его товарищ.

Кстати, о том, к чему приводит нарушение подобного правила, в нашей книге также рассказывается, и этим рассказом лишний раз подтверждается истинность старой пословицы: «Болтун – находка для шпиона».

По этой причине даже из многочисленных интервью с Героем, из очерков и документальных фильмов о нём мы до сих пор фактически только и знаем один-единственный эпизод – пребывание Козлова в южноафриканской тюрьме. Ну, ещё непосредственно связанный с этим фактом последующий обмен нелегала – и, в общем-то, ничего более. Вскользь также что-то говорится о его возвращении на нелегальную работу, но только в очень общих чертах, буквально сквозь зубы. Мол, было такое, всем правилам и традициям вопреки, и он опять выезжал «за кордон» – и это всё! Нам, однако, удалось получить объём информации немногим больше общеизвестного.

Так что есть надежда, что всё-таки читатель найдёт в нашей книге немало эксклюзивного, ранее неизвестного ему материала о жизни и службе Алексея Михайловича и, что самое важное, получит достаточно подробное представление о его биографии и о его личности. Биографии интереснейшей и личности неординарной. Недаром же этот замечательный человек был удостоен звания Героя Российской Федерации.

Кстати, именно о личном. Как и подавляющее большинство разведчиков, Алексей Михайлович был человеком с юмором – умел пошутить и подколоть кого-то, любил анекдоты. Поэтому, чтобы как-то оживить наш текст, мы вспомнили несколько тех анекдотов, что некогда пользовались популярность в чекистской среде и которые, вне всякого сомнения, знал Козлов. Несмотря на то что мы прекрасно знаем, что Отелло задушил Дездемону именно за рассказанный «бородатый» анекдот (в своей известной пьесе Вильям Шекспир в определённой степени приукрасил события тех лет), но ничего нового мы в данном случае предложить не можем, а потому заранее просим прощения у строгого читателя. В конце концов, анекдоты – это тоже своеобразные чёрточки на портрете эпохи, делающие его более достоверным и жизненным.

И последнее. В предисловии к одной из своих книг я уже писал, что в научной литературе авторы обычно заменяют местоимение «я» на «мы», и в данном случае я вновь прибегаю к тому же, ранее мною испытанному, приёму. Читательский опыт подсказывает, что слишком частое упоминание автором «себя любимого» (а в данной книге оно неизбежно: «мне рассказали», «я встречался» и т. д.) утомляет и раздражает. Более общее «мы» будет восприниматься гораздо лучше.

Ну вот и всё то немногое, что хотелось сказать, предваряя наше повествование…

Глава 1
«Железный Зельман»

Это было великое и противоречивое время в истории нашей Великой державы.

На прошедшем 25–28 ноября 1934 года Пленуме ЦК ВКП(б) было принято решение отменить с 1 января следующего года карточную систему снабжения населения хлебом, мукой и крупой, расширить торговлю продовольственными товарами и ввести единые розничные цены на хлеб, муку и крупу применительно к несколькими территориальным поясам. 1 декабря в Смольном – здании Ленсовета – был убит член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б), первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Миронович Киров. В тот же день ЦИК СССР принял постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», упрощавшее процедуру судебного разбирательства дел «о террористических организациях и террористических актах» против работников советской власти. 25 декабря на экраны страны вышла кинокомедия режиссёра Григория Александрова «Весёлые ребята», до сих пор не оставляющая зрителей равнодушными и вызывающая добрые улыбки. 29 декабря Военной коллегией Верховного Суда СССР был вынесен приговор по делу так называемого «Ленинградского центра»: убийца Кирова Леонид Николаев и тринадцать его знакомых, объявленные вдруг «контрреволюционной организацией», были расстреляны в тот же день, унеся на тот свет тайну произошедшего…

И вот в это самое время, 21 декабря 1934 года, в селе Опарине Вологодской области родился мальчик, которого нарекли Алексеем, по имени деда, – Алексей Михайлович Козлов. Понятно, что замечательное это событие заметили лишь несколько человек – ведь не наследный принц какой-нибудь появился на свет, чтобы одним фактом своего рождения войти в историю, – а между тем через какие-нибудь сорок пять лет именно этот мальчик на несколько румбов изменит движение всей нашей планеты, сделав такое, чего не смогут сделать все наследные принцы, даже вместе взятые и, в подавляющем своём большинстве, давно уже успешно позабытые…

По тем временам семья была, в общем-то, достаточно обыкновенная, хотя и не совсем из простых: отец, Михаил Алексеевич, до войны был директором МТС, мама, Лидия Васильевна, – бухгалтером в совхозе. Однако сегодня уже следует объяснить, что такое МТС. В соответствующей статье «Политического словаря» 1940 года издания сказано так:

«Машинно-тракторные станции (МТС) – государственные производственные предприятия в деревне, обслуживающие колхозы новой, передовой техникой (тракторами, прицепными машинами и орудиями, автомашинами, комбайнами и т. д.). МТС – важнейший рычаг социалистической перестройки сельского хозяйства. Массовая организация МТС начата в 1929 г. по предложению товарища Сталина. Они помогают колхозам лучше организовать труд, повысить его производительность и поднять доходность колхозов. С колхозами МТС работают на договорных началах». Можно уточнить, что в 1938 году в стране насчитывалось почти шесть с половиной тысяч МТС, «на вооружении» которых состояло 394 тысячи тракторов, более 127 тысяч комбайнов и 74 с половиной тысячи грузовиков. Прикидываете, сколько в среднем на одну станцию единиц получается? Так что сегодня это было бы воистину «золотое дно» (вдаваться в подробности не будем), а вот в те строгие времена понятия были несколько иные, так что семье Козловых явно приходилось несладко. Иначе почему годовалого Алексея передали на прокорм и воспитание дедушке и бабушке, проживавшим в Вологде? Да потому, что кроме него в семье было ещё четверо ребятишек и, как можно понять, директору МТС не так-то и просто было сводить концы с концами.

Вот, пожалуй, и всё, что мы знаем о детстве Алексея Михайловича. Закончилось оно, как и у подавляющего большинства ребят того поколения, в июне 1941-го – с началом войны.

…Люди, хорошо его знавшие, говорили, что человеком он был «закрытым», не очень к себе подпускал, а уж насчёт того, чтобы «впустить в душу», так и тем более. Так что никаких «детских воспоминаний» Козлова, личных и тёплых, нам у наших собеседников найти не удалось.

Один замечательный человек, совсем недавно, к сожалению, ушедший из жизни – его звали, насколько помнится, Юрий Иванович (не генерал Дроздов, имя которого не раз встретится на страницах нашего повествования, но, скажем так, близко), – говорил нам так: «Мы с ним оба родились в городе Вологде. Меня увезли оттуда в четырёх-пятилетнем возрасте, его – чуток попозже. Но Вологду мы никогда не вспоминали – мы знали, что мы из одного города, и всё, этого было достаточно, это создавало комфортность в отношениях».

В этом – весь Алексей Михайлович: «знали, ну и достаточно». Без лишних разговоров и каких-либо сантиментов.

А вот нам теперь приходится по крупицам, по многоразличным разговорам с хорошими людьми восстанавливать то, что восстановить ещё возможно. И всё только потому, что промысел Божий нам неведом. Ведь помнится, как познакомились мы в 2009 году, в Пресс-бюро Службы внешней разведки, – но кто бы тогда мог предполагать, что нам следовало самым подробным образом выспросить Алексея Михайловича обо всей его жизни – с самого её начала. А то и здесь – информация минимальная, пожалуй, даже меньше, чем о его службе в разведке…

Вот, мы можем только предполагать, что его отец, Михаил Алексеевич Козлов, ушёл на фронт в 41-м. Но что и как у него там было, где он воевал – сказать опять-таки не можем. Зафиксировано лишь то, что в 1943-м, во время сражения на Курской дуге, Михаил Алексеевич исполнял обязанности комиссара танкового батальона. Впрочем, хотя об этом везде пишется, но оно не совсем так, потому что в 1943 году комиссаров в армии заменили политработники, которые были уже не неким «противовесом» для командиров – традиция, сохранявшаяся со времён Гражданской войны, – но их заместителями по политической части. Хотя «комиссарами» замполитов называли ещё и в 1980-е годы.

Известно также, что он служил в 5-й гвардейской танковой армии генерала П.А. Ротмистрова⁷. Но это войсковое объединение было сформировано только в феврале 1943-го – а что было до этого? И танковых батальонов в этой армии было гораздо более полусотни. И где там конкретно искать майора (а точно его звания мы не знаем) Козлова? 5-я танковая участвовала в Курской битве и, в частности, в крупнейшем в истории танковом сражении под Прохоровкой, произошедшем 12 июля 1943-го.

С фронта Михаил Алексеевич возвратился без ноги, которой лишился в результате ранения (где и когда – это опять-таки вопрос), однако службу продолжил: был назначен заместителем по политчасти начальника лагеря военнопленных в Вологде.

Вот только напрягаться не стоит: речь идёт не о «воспетой» Солженицыным системе ГУЛАГа – Главного управления лагерей, а о системе ГУПВИ – Главного управления по делам военнопленных и интернированных. И то, и другое главные управления относились к системе НКВД, но в лагеря по линии ГУЛАГа из числа военнопленных отправляли только военных преступников, а лагеря ГУПВИ существовали именно для военнопленных. И тут, очевидно, была достаточно большая разница даже по отношению к заключённым.

Тому в подтверждение – очень интересный эпизод, рассказанный нам генерал-майором Сергеем Сергеевичем Яковлевым, сотрудником Службы внешней разведки, прекрасно знавшим А. М. Козлова. На страницах нашей книги он не раз будет говорить о своём коллеге и старшем товарище, а в данный момент Яковлев рассказывает про свою срочную службу, ведь в далёкие советские времена в Высшую школу КГБ СССР, которую он оканчивал, обычно принимали ребят, прошедших армию. То есть молодых людей вполне уже зрелых и соображающих, получивших соответствующую закалку и к тому же не «папенькиных сынков», потому как таковые «срочку» обыкновенно избегали.

Вот и будущий генерал поступил в «Вышку» в звании старшего сержанта, с должности заместителя командира взвода в танковом полку.

«Служил я в Венгрии, в Дебрецене, – вспоминает Сергей Сергеевич, – и был у нас КПП с выходом на улицу города. Дежурил я как-то, и вдруг подходит ко мне пожилой мадьяр, заговаривает со мной по-русски. “Я воевал против вас, – рассказывает он, – меня в плен взяли, а потом направили в Вологодскую область, лес валить. Я думал, мне там будет совсем плохо!” Но оказалось, что всё не так-то и страшно. Кормили достаточно сытно, одевали тепло – телогрейка, ватные штаны, рукавицы, валенки, шапка тёплая… Мадьяр сказал, что он благодарен Советскому Союзу, ведь сначала, когда его взяли в плен с оружием в руках, он думал, что его просто расстреляют, но нет – в конце концов, его отпустили домой, он возвратился к своим близким».

Очень даже возможно, что этот нечаянный собеседник тогдашнего старшего сержанта Яковлева содержался именно в том лагере, где замполитом был Михаил Алексеевич. Мир ведь тесен! А русские люди, прошедшие фронт, с военнопленными потом не воевали: искупил ты свою вину добросовестным трудом, ну и отправляйся восвояси в родные края, врагом тебя больше никто не считает. Это к «врагам народа» было иное отношение…

Основная масса лагерей для военнопленных прекратила своё существование к началу 1950 года, когда территорию СССР покинули практически все не осуждённые военнопленные. Так что где-то в то время Михаил Алексеевич стал начальником стройуправления на строительстве Волго-Балтийского канала, потом – начальником транспортного отдела стройки металлургического комбината «Северсталь» в Череповце, затем был директором нефтебазы в Шексне…

«В своё время у нас с Алексеем Михайловичем наладилось очень такое хорошее общение, – рассказывает Сергей Сергеевич. – Мы тогда вместе в одном кабинете находились – ну и выяснилось, что я служил в танковых войсках, а его отец его во время войны был танкистом… Алексей Михайлович, естественно, относился к нему с большим уважением, тем более что, как я понимаю, отец и там, на месте, пользовался уважением – и в силу своего служебного положения, и, определённо, как человек… Да тут ещё вспомнилось, что я в студенческом стройотряде работал на строительстве Шекснинской птицефабрики, и отец его в той самой Шексне работал, всё это та же Вологодская область… Кстати, я тогда мог имитировать вологодской говорок – там ведь в магазин зайдёшь, и ничего не понятно, о чём люди говорят. В общем, мы с Алексеем как-то легко познакомились и общались легко – и в жизни, и по работе так складывалось. Но это был последний период его работы…»

Сергей Сергеевич Яковлев, так уж получилось, оказался одним из очень немногих людей, к Козлову достаточно близких.

Ну а нам, как сказано ранее, просто довелось с Алексеем Михайловичем общаться. И первый наш разговор, как помнится, начался с воспоминаний про «школьные годы чудесные» – так некогда пелось в популярной песне, – которые у нашего героя как начались в 1943 году, так и прошли в течение десяти последующих лет в стенах Вологодской мужской школы № 1.

«Хоть у меня пятерки и были, – рассказывал Козлов, – я ненавидел все такие предметы, как физика, математика… Зато очень любил немецкий язык. У меня был очень хороший преподаватель – польский еврей, который в 1939 году, когда в Польшу пришли немцы, переплыл через Буг на нашу сторону. В конце концов он оказался в Вологде и обучал немецкому языку детишек. Он страшно любил немецкий язык, был буквально влюблён в него, цитировал Шиллера, Гёте, Лессинга – и требовал, чтобы мы их в подлиннике читали. От меня, во всяком случае, требовал и называл меня “Бэздэльник!”. Он жив и сейчас, ему около 90 лет – живёт в Вологде, в очень хорошей квартире… Его родственники были уничтожены гитлеровцами, но брат сумел бежать на запад, живет в Канаде – миллионер»⁸.

Педагог, о котором рассказывал Алексей Михайлович, – Зельман Шмульевич Щерцовский, «Железный Зельман», как прозвали его ученики. Что характерно, все, кто хоть чуточку знакомился с биографией Козлова, накрепко запомнили это имя.

«Алексей Михайлович его почему-то “Шмулéвичем” называл, – уточняет Яковлев. – Он говорил: “Зельман Шмулевич”. Так этот Зельман его здорово научил немецкому языку! Если преподаватель видит, что ученик тянется к его предмету, то и внимания больше ему уделяет…»

«Зельман Шмульевич научил его “Hochdeutsch” – отличному немецкому языку», – уточняет нам другой сотрудник, для которого немецкий – второй родной. «Хохдойч», говоря по-русски, – это «высокий», в общем, классический, литературный немецкий язык. Откуда у Щерцовского, выходца из Польши, оказался прекрасный хохдойч, остаётся только гадать: возможно, сказалось его знание идиша, эти языки достаточно близки. К тому же в Лодзи он учился в очень хорошей гимназии, не случайно, видимо, носившей имя Юзефа Пилсудского – первого маршала Польши и «начальника государства», как его официально величали.

Что интересно, обычно советским нелегальным разведчикам приходилось изучать в качестве «родного» совсем не тот иностранный язык, которым они увлеклись и занимались в школе, потому как вместе с познаниями в рамках школьной программы они приобретали и неистребимый русский акцент. Известно к тому же, что знание иностранных языков было у большинства из нас примерно, как в том анекдоте: «Я уже полгода изучаю английский!» – «Здорово! Теперь ты можешь разговаривать с настоящим англичанином?» – «Нет! Но я могу поговорить с тем, кто также полгода занимался на курсах!»

Относительно языковой подготовки в неязыковых вузах картина примерно такая же.

«Я знаю по опыту, что тот язык, который выучен в советском вузе, если он выучен неправильно, уже не переделать, потому что формируется голосовой аппарат соответствующим образом», – уточнил генерал Яковлев.

А ведь разведчикам нужно было разговаривать с подлинными носителями языка, да ещё и на их уровне, ничуть не хуже. И вот, благодаря Зельману Шмульевичу, немецкий язык стал для Алексея Михайловича «родным». Точнее – станет, и это ещё будет в далёком будущем.

Но, прежде всего, кто же это такой, Зельман Щерцовский? Независимая ежемесячная газета «Еврейская панорама» от 10 октября 2019 года в очерке, так и названном «Зельман Щерцовский», предлагает следующий вариант:

«По поводу прежней жизни Щерцовского ходили разные слухи. Наиболее правдоподобной считалась версия, согласно которой он в 1939 г. бежал из Польши в СССР, спасаясь от немцев. Сам Зельман Шмульевич предпочитал не распространяться о пережитом, а коллеги и не расспрашивали его, дабы не бередить раны.

Ему на самом деле больно было вспоминать о родителях, брате и сестрах, оставшихся в родной Лодзи, когда её заняли немцы. Сам Зельман вынужден был покинуть город и страну, чтобы не попасть в плен. После безуспешных попыток противостоять силам вермахта польские войска предпочли отойти в Венгрию, Румынию и СССР. Подпоручик Зельман Щерцовский ненадолго заскочил домой, в Лодзь. Родители не имели сведений о нём с первых дней войны, когда Зельман вступил добровольцем в ряды Польской армии. Он считал своим долгом повидаться с ними, прежде чем покинет Польшу. Оставаться в стране он не мог: в округе все хорошо знали, что он воевал, а ранее активно участвовал в движении еврейских бойскаутов»⁹.

Примерно так – но не совсем. И в этом очерке, и также в одном из документальных фильмов про Алексея Михайловича звучит совершенно фантастическое утверждение, что Щерцовский был офицером Польской армии. Звучит оно, конечно, красиво, но никак не соответствует истине.

Вот, например, будущий Герой Российской Федерации А.Н. Ботян¹⁰, родившийся и проживавший на территории Западной Белоруссии, отошедшей к Польше в 1920 году, был призван на срочную службу в Польскую армию в возрасте 22 лет – это был призывной возраст – и, успев пройти в первой половине 1939 года соответствующую подготовку, перед самой войной получил звание капрала. Так что понятно, что 18-летний доброволец Зельман никак не мог сразу стать офицером. К тому же, предлагая читателю эту легенду, её авторы не совсем понимают, что в подобном случае «офицерство» отнюдь бы не украсило героя: настоящий командир должен оставаться со своими бойцами до последнего, а не спасаться бегством, что в определённых обстоятельствах вполне оправданно для рядового солдата.

Ну а по всей той информации, что мы собрали – в том числе из опубликованных и телевизионных интервью Козлова, его разговоров с коллегами, – можно понять, что вся история Зельмана Щерцовского была менее романтична, но более трагична.

Когда гитлеровская армия напала на Польшу, развязав тем самым Вторую мировую войну, он, движимый патриотическим порывом 18-летний юноша, сын сапожника из города Лодзи, записался в армию. Не знаем, сделал ли он хотя бы один выстрел по врагу, но явно, что таковой порыв продолжался недолго: очень скоро Щерцовский понял, что война – это совсем не так красиво и романтично, как представлялось ранее, и что ежели у одних она раскрывает лучшие качества, то у других – совсем даже наоборот. Зельману стало ясно, что нужно бежать, и как можно скорее, причём не только от приближающихся немцев, но и от находящихся вокруг поляков, своих соотечественников, которые порой срывали на евреях собственную бессильную злобу. Тем более что вечером 17 сентября – через две с половиной недели после начала войны – польское правительство спешно покинуло страну, перебравшись в Румынию.

Статья известного нам уже «Политического словаря», озаглавленная «Вторая империалистическая война», так описывает эти события: «Польское государство – уродливое создание Версальской системы, основанное на жестоком угнетении населявших его национальных меньшинств и на зверской эксплуатации трудящихся масс, было разгромлено и развалилось в течение каких-нибудь десяти дней»¹¹. Словарь вышел в свет в начале 1940 года, когда было совсем ещё не ясно, как станут развиваться события той самой войны…

Зато Зельман, ещё до развала несчастного Польского государства, сумел переплыть через пограничную реку Буг и оказался на советской территории. Он хотел было отправиться к дальним родственникам в город Ковель¹², но так как в то время из Польши на сопредельную территорию хлынул огромный поток беженцев, большую часть из которых составляли евреи (по данным «Еврейской панорамы», только в сентябре 1939 года таковых было порядка 300 тысяч), то этот наплыв, как бы сегодня сказали, «мигрантов» следовало регулировать. К тому же распустить этих беженцев в разные стороны без всякой проверки означало наводнить советскую территорию германскими шпионами, которых и без того в начале Великой Отечественной войны в наших приграничных районах оказалось немало. (Только не нужно думать, что тогда все германские, гитлеровские шпионы были «чистокровные арийцы» – с «нордическим», соответственно, характером.)

Возникает вопрос, почему этот момент – с толпами беженцев – не берут во внимание те, кто именует Освободительный поход РККА 1939 года на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии агрессией и оккупацией? Где это видано, чтобы беженцы бежали не от агрессора, а на его территорию?

А вот родители Зельмана Щерцовского и его старший брат остались на своей территории, в Польше, «под немцем». Через некоторое время они оказались в жутких условиях Лодзинского гетто, откуда потом были отправлены в один из многочисленных гитлеровских лагерей, что располагались на польской территории, там и погибли в безвестности.

Ну а Зельман, в числе многих других, был отправлен в Вологодскую область. Там ему пришлось работать и на лесозаготовках – валить лес, и в кочегарке – помощником кочегара, когда за смену приходилось забрасывать в топку полторы-две тонны угля; попутно ещё он изучал русский язык, в котором, как говорится, он изначально был «ни бум-бум». Молодой, физически крепкий, сильный – недаром потом ученики окрестили его «Железным Зельманом», – он скоро зарекомендовал себя в числе лучших работников, ударников труда, тех, кого тогда называли «стахановцами». Так что вскоре он был повышен в должности до кочегара, потом работал и механиком. К тому же, определённо имея способности к языкам, Зельман очень быстро заговорил по-русски, пускай и с сильным акцентом. Ну и, разумеется, тем временем он успешно прошёл проверку (а с чего ему было её не пройти?), а потому вскоре поступил на учительские курсы.

Кстати, уже упоминавшийся нами Алексей Ботян, демобилизовавшись, также поступил тогда на учительские курсы – только у себя, в Белоруссии. Советская власть очень заботилась об образовании населения – по всей стране. Потому после курсов и Щерцовский, и Ботян, как и многие тысячи иных молодых людей, приступили к получению высшего образования. Щерцовский поступил в Горьковский институт иностранных языков (позже он ещё обучался на факультете иностранных языков Вологодского пединститута, уже по специальности «учитель английского языка»), Ботян – в Высшую школу НКВД в Москве. Но если затем, во время вскоре начавшейся Великой Отечественной войны, Алексей Николаевич оказался в немецком тылу в составе разведывательно-диверсионного отряда НКВД «Олимп», то Зельмана Шмульевича на фронт просто-напросто не пустили, хотя он и очень просился. Этнических немцев, представителей ряда национальностей Кавказа и кого-то там ещё не только не призывали в ряды РККА и не отправляли на фронт, но и с фронта снимали уже служивших, – возможно, что и Щерцовский попал под эту «гребёнку» как «польскоподданный». Когда же на территории СССР начали формироваться польские воинские части, Зельман хотел поступить туда, но тоже что-то «не срослось», не взяли…

Не будем сейчас обсуждать тогдашние правила и кого-то ругать, но вспомним, что в годы Второй мировой войны в Соединённых Штатах всех тамошних японцев, больше половины из которых имели американское гражданство, после нападения японской авиации на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор отправили за колючую проволоку в так называемые «военные центры перемещения», чтобы не сказать «концентрационные лагеря». И ничего, никто там себе сегодня по этому поводу голову пеплом не посыпает и не кается, никакого общественного движения типа «Yellow Lives Matter»¹³ не возникает, а союзная Штатам Япония сохраняет гордое молчание, как будто бы её это вообще не касается.

Таким образом, вместо окопов Зельман Щерцовский оказался в Вологодской мужской школе № 1 – преподавателем немецкого языка. А по тем временам учитель немецкого был для многих нечто типа «врага народа», как минимум – «носитель враждебной идеологии», если не замаскированный германский шпион. Ведь немецкий язык был языком врага, фашистов, гитлеровцев – людей, что убивали на фронте отцов и братьев тех самых школьников, которые должны были его изучать. Почти у каждого из этих рано повзрослевших ребят были свои счёты с войной, с Германией, с немцами, а то и лично с самим Гитлером.

Так что учителю на первом же уроке немецкого языка категорически было заявлено: «Язык гитлеровцев мы учить не будем!» О том, что было дальше, рассказывал сам Зельман Шмульевич Щерцовский: его давнее интервью вошло в телефильм «Без права на славу», посвящённый, как мы понимаем, его ученику Алексею Козлову и показанный по 1-му каналу в 2021 году. «Я им стал декламировать Гёте, Шиллера, Гейне. Язык слитный, красивый – стихи. И потом я им сказал краткое содержание таких стихов – ребятки стали слушать… Потом я им объяснил, что именно язык врага надо знать, что иногда один хороший разведчик, знающий язык врага, может значить больше, чем целая армия!»

Стоп! Возможно, для Алёши Козлова эти слова явились неким «первым звоночком», пусть даже, что очень возможно, не услышанным, не замеченным, но отложившимся где-то в глубинах памяти. Да и вообще, не так-то просто было поверить в подобное утверждение… Но ведь пройдёт несколько десятилетий – и он действительно «сработает» за целую армию, если не того больше.

И ещё один «звоночек» прозвучал на том же уроке. Та самая Германия, что «под небом Шиллера и Гёте» – это когда было! Учителю нужно было закрепить сказанное современным примером, подтвердить, что и сейчас среди немцев есть замечательные люди. Конечно, самым правильным, идеологически выдержанным и верным был бы пример вождя германских коммунистов Эрнста Тельмана¹⁴, но действительно бы он затронул вологодских ребят за живое? Ведь Тельман – нечто далёкое и непонятное, великое, что-то, можно даже сказать, подобное Сталину, конечно же, его друг… И Зельман приводит пример «советского немца» – нашего главного тогдашнего героя-полярника Отто Юльевича Шмидта¹⁵. Выбор безошибочный! Согласившись с этим решающим аргументом, ребята смирились со своей участью – хочешь не хочешь, но придётся изучать немецкий язык. Не все немцы плохие!

Но при чём тут «звоночек»? Да при том, что совершенно не случайно разведчик-нелегал «Дубравин» возьмёт себе для работы на Западе имя Отто Шмидт – так будет значиться в его документах… Подобных совпадений (типа, «А буду я, ну… какой-нибудь Отто Шмидт – звучит энергично!») просто так не бывает. Этот «звоночек» явно был услышан сразу, на том самом первом уроке немецкого языка.

Ну а далее, завоевав доверие учеников и даже, скорее, подчинив их своей воле, Щерцовский начал пользоваться этим в полном объёме.

«Зажимать старшеклассников новый учитель принялся сразу, с первых уроков. Поблажек никому не давал. За невыполнение задания мог выставить в классном журнале 42 единицы одновременно, по количеству учеников. Такого в истории старейшей школы города прежде не водилось. На вопросы администрации, коллег и родителей учеников Зельман Шмульевич отвечал безапелляционно: “Я обязан научить этих бездельников говорить, читать и писать по-немецки. И я этого добьюсь, несмотря на то что пока они в этом ни бе, ни ме, ни кукареку”.

По мнению другой вологодской знаменитости, профессора педагогического университета Исаака Абрамовича Подольного, учитель немецкого языка по праву получил прозвище “Железный Зельман”: “И никакие наши ухищрения и протесты не помогли. Жесточайшая требовательность, абсолютная точность и последовательность в построении урока, предельная загрузка каждой рабочей минуты никому не оставляли надежды отсидеться, что-то списать у соседа. Язык мы вынуждены были учить заново, от нуля. И слово ‘Бездельники!’ было едва ли не единственным русским словом на уроках: общение с учителем шло только на немецком”»¹⁶.

Но есть и другая – а может, просто дополняющая первую – версия появления прозвища… нет, скорее даже «почётного наименования» «Железный Зельман» – кстати, по чёткой аналогии с «Железным Феликсом» Дзержинским. Поначалу своей работы в школе Щерцовский и жил при ней, в маленькой комнатке, так что порой ребята, приходившие по утрам, видели через окошко, как он делал зарядку с гантелями и прочим «железом».

Он жил при школе – но он и жил школой. На уроках он учил ребят не только языку, но и манерам, правилам хорошего тона, ко всем школьникам обращался исключительно на «Вы», что поначалу даже смущало, но где-то льстило… В свободное время Зельман также не отпускал учеников от своего немецкого: устраивал поэтические вечера и спектакли, разумеется, на языке, заставляя для этого ребят заучивать и потом воспроизводить на память достаточно объёмные немецкие тексты.

А ведь можно понять, что в послевоенной Вологде у школьников – да, впрочем, как и у всех граждан – развлечений было совсем немного. В основном – двор и друзья, или дружки, кому как повезёт. Сходить в «киношку» уже было событием, но для этого нужны были деньги, пусть и очень небольшие, но всё-таки… Помните, у Высоцкого (то же поколение, что и Козлов, на три года моложе) в «Балладе о детстве», о том самом, послевоенном детстве, есть такое утверждение: «Здесь я доподлинно узнал, почём она – копеечка…»? И ещё там есть такие жёсткие слова: «Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет!» Хотя конкретно у Владимира Семёновича говорится про метростроевские тоннели, но имеется в виду гораздо большее.

В то время именно школа, с действовавшими там пионерской и комсомольской организациями, была главной воспитательной структурой. Особенно, если там были такие учителя, как Зельман Шмульевич Щерцовский, завоевывавший себе непререкаемый авторитет среди мальчишек не только своим прекрасным знанием языка, но и личным примером.

…Вроде бы, и без того про «Железного Зельмана» написано и рассказано немало хорошего, так нет, ещё и «легенды» добавляются. В одной газете читаем: «Любую школьную реформу он начинал с себя. Сначала сагитировал всех учителей-мужчин сшить себе строгие костюмы, чтобы мальчишки-ученики не сопротивлялись школьной форме»¹⁷.

Приходится напомнить, что самым строгим учительским костюмом в послевоенное время была гимнастёрка с орденскими планками, потому как пошить «строгие костюмы» в ателье далеко не всем учителям, как и прочим советским гражданам, в то время было по карману. Зато любому мальчишке школьная форма – гимнастёрка с ремнём, брюки навыпуск и фуражка с кокардой из дубовых листочков – казалась гораздо предпочтительнее латаной-перелатаной куртки, заношенного отцовского или братнина пиджака, а то и материной кофты. Введена форма была в 1949 году, делалась из очень добротного материала и продавалась по цене гораздо ниже себестоимости. Но это всё так, для общей информации…

Поэтому не надо сказок! Щерцовский и без того воистину сказочный человек, чуть ли не Провидением направленный в город Вологду для встречи с Алёшей Козловым.

Хотя, и не только с ним. Можно сказать, что Зельман Шмульевич, учитель от Бога, помог многим из своих учеников найти собственные «тоннели» к свету – то есть свой блистательный жизненный путь. Так что совсем не случайно, что, прочитав в какой-то газете о существовании в Москве некоего таинственного Института международных отношений, готовящего загадочных дипломатических работников, Лёша Козлов направил свои стопы к любимому учителю и прямо его спросил: сгодится он в этом институте или нет? Стоит ли ему туда поступать?

Как говорится, ответ был положительный. Более того, Щерцовский предложил Алексею позаниматься с ним дополнительно – естественно, это не было платным репетиторством, как в нынешнюю эпоху ЕГЭ, как бы обеспечивающего равные для всех возможности, но реально уничтожающего образование, а просто общение учителя с одним из любимых его на тот период учеников. Именно на тот период. Не будем лицемерить: настоящий учитель однолюбом быть не может, по каковой причине в его сердце находится место для многих-многих любимых учеников самых разных лет – и какое счастье, когда вдруг чуть ли не полвека спустя к тебе приходит из небытия твой любимый ученик, выпускник какого-то далёкого, «мохнатого» года, как в 2001 году к Зельману Шмульевичу пришёл ещё не рассекреченный, но уже увенчанный Звездой Героя Российской Федерации полковник Службы внешней разведки Алексей Михайлович Козлов – тот самый Лёшка, любимый ученик выпуска 1953 года! «Бэздэльник»…

Но об этой встрече мы расскажем несколько позже.

…Зато сейчас следует сказать ещё и о том, что в школьные годы Алёша Козлов увлёкся филателией – собиранием марок. Точных сведений у нас о том нет, но понятно, что коллекция у него была небольшая и состояла, скорее всего, исключительно из советских «марочек» – откуда вологодскому парнишке было получить заграничные экземпляры? Зато марки Российской империи в его коллекции вполне могли оказаться – с каких-нибудь сохранившихся в семье старых писем или почтовых карточек. Но были они достаточно простые: в основном – двуглавый орёл с различными номиналами.

К чему мы об этом вспомнили, что в том интересного? Пока что – ничего, ибо в те времена буквально все советские мальчишки были «как бы» (именно так!) филателистами. Вот только у большинства из них это увлечение прошло раньше или позже, и те альбомчики, в которые когда-то с такой любовью вклеивались марки (те альбомчики, в которые марки вставлялись были далеко не всем «по зубам»), куда-то потом подевались, где-то потерялись, а в лучшем случае были переданы очередным доморощенным «филателистам» – уже своим детям или внукам…

Но у Алексея Михайловича это увлечение не только осталось на всю его жизнь, стало очень и очень серьёзным, но и потом принесло ему немалую пользу как разведчику.

Глава 2
Предложили пойти в разведку

Когда-то, когда всё в нашей жизни – вплоть до поступления в вузы – было несколько проще, нежели теперь, в некоторых заинтересованных кругах бытовала такая пословица: «Кому – МИМО, а кому и мѝмо».

Алексей Козлов относительно поступления в этот престижнейший впоследствии вуз мог, в принципе, особенно не беспокоиться. Он мог бы даже написать так: «Мне, как серебряному медалисту, предстояло сдать экзамен по немецкому языку и пройти собеседование»¹⁸ – и это полностью соответствовало бы истине.

Но, к огромному сожалению, вышеприведённые строки написал не он, а человек, сыгравший роковую роль в его судьбе, так же как и ещё в целом ряде других судеб, – Олег Антонович Гордиевский, бывший сотрудник разведки и предатель, поступивший в МИМО в 1956 году, на три года позднее Козлова, но достаточно хорошо его знавший. Об этом «Иуде из Ясенева» (так назвал книгу, в которой фигурирует Гордиевский, писатель Б.Н. Григорьев¹⁹, и это прозвище навсегда прилепилось к Олегу Антоновичу) и его подлых делах мы расскажем в своё время, но сейчас, с профессиональным цинизмом, повторим сказанное в предисловии: не будь этого мерзавца, не было бы и нашей книги, а имя Алексея Михайловича Козлова оставалось бы известным лишь узкому кругу «посвящённых».

Так что сейчас мы просто отметим нелепое совпадение: и наш герой, и вот этот антигерой – оба они закончили школу с серебряной медалью, что давало им право на поступление в любое высшее учебное заведение страны после успешной сдачи всего одного экзамена и прохождения собеседования. К сожалению, в их биографиях впоследствии оказалось ещё несколько схожих моментов…

Почему мы говорим, что МИМО только потом стал престижнейшем вузом? Да вот что писал по этому поводу в своих воспоминаниях однокурсник и институтский друг Козлова – Ю.А. Квицинский²⁰, выдающийся советский и российский дипломат, рассказывая о том, как он сообщил своим родителям, вузовским преподавателям, о решении поступать в МИМО:

«Моим родителям такой поворот в моих замыслах весьма не понравился. Было начало 1953 года. “Зачем тебе это надо? – спрашивал отец. – Кончишь институт, просидишь несколько лет за запертыми дверями в каком-нибудь нашем посольстве, а потом, скорее всего, тебя посадят или в лучшем случае вышлют на поселение. Всех их рано или поздно на всякий случай сажают”. Попасть в то время на загранработу считалось большой неприятностью. Переполошились и наши близкие друзья и знакомые. Вспоминали о прежних работниках НКИД СССР. Большинство из них плохо кончило. Мать срочно повела меня во Львовский политехнический институт, показала наиболее интересные кафедры, уговаривала выбрать солидную техническую специальность.

Отрицательное отношение к работе за границей было понятно. В то время было достаточно сказать, что кто-либо из твоих родителей когда-то работал за границей, и приём в комсомол автоматически откладывался до выяснения обстоятельств. Спецлагеря были полны всякого рода шпионов самых немыслимых разведок. ‹…›

С 70-х годов от желающих строить социализм из-за рубежа и открывавших в себе дар к дипломатической деятельности отбоя не стало. Сначала эта эпидемия охватила детей высокопоставленных родителей и вообще людей со связями, потом перекинулась на народных депутатов и новые структуры власти. Но в 50-е годы настрой был иной»²¹.

Вот так! В общем-то, интересное тогда было время: страна в очередной раз переживала период нагнетания истерии существования в условиях «осаждённой крепости», когда советскому народу упорно внушалось, что только мы одни идём правильным путём, а весь мир – против нас. К сожалению, путь наш был не совсем правильным, да и считать, что все в зарубежье поголовно настроены против нас, тоже было бы нелепо. Однако в том самом 1953 году, 5 марта, скончался Иосиф Виссарионович Сталин, определённо пересидевший в кресле вождя свой разумный срок, что в итоге привело к очередной раскрутке репрессий, а потому новое руководство страны начинало торопливо и не всегда разумно менять приоритеты внутренней и внешней политики нашего государства. К тому же в верхах шла ожесточённая борьба за власть…

Но нашему герою, отправившемуся в столицу поступать в Московский государственный институт международных отношений, до этого не было никакого дела. Вот что он рассказывал про свои тогдашние проблемы: «Чемодана у меня не было. Это тогда большая редкость была. Но разве ж это могло остановить юнца, у которого столько планов на будущее? Так что ящик перевязал и туда вещи свои сложил. Да их-то и было немного. И замок висячий снаружи прикрепил. Чувствовал себя почти Ломоносовым и возвращаться домой не собирался»²².

В Москву Алексей приехал на Северный вокзал – так до 1955 года именовался нынешний Ярославский. В столице он был первый раз – да и вообще, надо полагать, в первый раз выехал за пределы родной своей Вологодской области. Так что где искать институт и как туда добраться, он не имел ни малейшего понятия. Поэтому, сойдя с платформы, Козлов обратился к первому же милиционеру: «Не скажете, дорогой, где находится МИМО?» Страж порядка, обладавший чувством юмора, ответил доброжелательно: «Не знаю, я там не учился! Вот справочное бюро тут находится – пойди и спроси адрес!»

Через несколько минут Алексей уже знал и адрес института, и то, как туда добраться. Это приободрило: во-первых, всё, оказывается, совсем не так сложно, да и, во-вторых, москвичи показались ему людьми достаточно радушными.

Доехать до института оказалось очень даже просто: всего несколько остановок по «красной», Сокольнической линии метро, до остановки «Парк культуры». Прямо у метро – огромное здание, в котором, как потом узнал Козлов, с 1921 года находился Институт красной профессуры. О том, что здесь преподавали Л.Д. Троцкий, Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, К.Б. Радек и иже с ними – так же как и о том, кто они такие, на ту пору просто вычеркнутые из истории, Алексей Михайлович узнал гораздо позже. До института здание занимал Народный комиссариат просвещения, потом, после упразднения ИКП, оно несколько лет пустовало, а затем тут обосновался МИМО, созданный в 1944 году, когда «в верхах» стало ясно, что стране остро не хватает квалифицированных дипломатов…

Итак, Алексей без труда добрался до нужной станции метро, увидел величественное здание института, а далее всё произошло точь-в-точь как в известной пословице: «По одёжке встречают – по уму провожают».

Встреча была на институтском крыльце, где, говоря современным языком, «тусовались» московские хлыщи, рассчитывающие в обозримом будущем вступить на дипломатическое поприще. Появление «конкурента» в аккуратной, но очень непрезентабельной одёжке, да ещё и с этим самым ящиком или сундучком с навесным замочком, вызвало у них презрительно-насмешливое отношение. «Ты чего? Езжай к себе – в институт сельскохозяйственный! Поступай в Сельхозакадемию – здесь тебе делать нечего!» – высокомерно посоветовал кто-то под громкий хохот окружающих. Впрочем, больше задираться никто не стал, видя, что парень пришёл здоровый, можно и схлопотать. Не обратив внимания на насмешников, Алексей спокойно прошёл в приёмную комиссию.

…А ведь даже в дурацкой шутке может оказаться доля истины! Именно Тимирязевскую сельскохозяйственную академию (а отнюдь не МИМО, которого тогда ещё не было) окончил в 1932 году П.М. Фитин²³, возглавлявший советскую внешнюю разведку в годы Великой Отечественной войны…

Очевидно, в Москву Алексей приехал точно к указанному времени, потому как в тот же день сдал свой единственный экзамен. Точнее даже, сдачи-то и не было: он только начал отвечать на первый вопрос билета, как экзаменаторы, услышав его безукоризненный хохдойч, пошептались между собой и сказали: «Хватит!»

«Они просто обалдели! – говорил нам коллега Козлова, хорошо его знавший. – Ведь там приходили ребята из московских спецшкол, но у них немецкий был обычный, а у него, от Зельмана Шмульевича, был разговорный, настоящий. Он спокойно цитировал немецкие стихи – всё знал прекрасно. И вообще, к тому же, он был вышколен, как настоящий немец».

Кратко посовещавшись, педагоги спросили: «Вы откуда?» – «Я 1-ю школу в Вологде закончил», – отвечал Алексей, уверенный, что всем всё будет понятно. И на том его вступительный экзамен был успешно завершён. Из здания, глянув со снисходительным презрением на продолжавших толпиться на крыльце тех самых «остроумных» хлыщей, Козлов вышел уже досрочно зачисленным в вуз студентом. В общем, как в нашей пословице: ему – МИМО, а тем, вполне возможно, и мѝмо… Теперь у него впереди было шесть лет учёбы…

Особых личных воспоминаний Алексея Михайловича о студенческих годах на сохранилось: обычно все интервьюеры – и мы в том не исключение – расспрашивали его о разведывательной работе, хотя именно о ней наш герой говорил очень мало, и ещё выспрашивали о пребывании в южноафриканской тюрьме. Вот это была для него самая любимая тема, потому как скрывать там было нечего и не от кого. Поэтому в рассказе нашем мы ограничимся всего несколькими свидетельствами.

Известный уже нам Юлий Квицинский писал: «Учиться в МИМО было очень интересно. Это был в те времена один из лучших гуманитарных вузов страны. В числе профессоров значились такие имена, как Тарле, Дурденевский, Крылов, Любимов. Была и сильная молодая поросль преподавателей. Прекрасными специалистами отличалась языковая кафедра. Но главное, что определяло атмосферу, было желание студентов учиться. Определённый процент равнодушных и разгильдяев, конечно, был, но он был ниже, чем в других местах. Царил определённый дух корпоративности»²⁴.

Известно, что как раз в то самое время, с 1953 года, в МИМО стали принимать студентов из социалистических стран, которые и учились, «и жили вместе с советскими студентами». Так, Алексей нежданно-негаданно оказался поселён в одну комнату с тремя студентами из ГДР, что дало ему возможность не только постоянно общаться с носителями языка, но и наблюдать их в повседневной жизни, получая при этом такую «бытовую» информацию, которой ни на каких занятиях не дадут.

Хотя, набирая, аккумулируя этот немецкий опыт, Козлов делал это в общем-то подсознательно, никак не думая, что впоследствии ему придётся превратиться в того самого Отто Шмидта, но без отчества «Юльевич». Он, как и все его сокурсники, готовился идти по дипломатической стезе. И ведь большинство из его однокашников по ней не только пошло, но и сделало на ней успешные карьеры. Кажется, все три соседа Алексея по комнате, немецких студента, впоследствии стали послами ГДР в различных странах. Ну и из наших советских студентов, однокурсников Алексея Михайловича, достигли дипломатического ранга чрезвычайного и полномочного посла СССР и/или России Игорь Иванович Яковлев, Валерий Николаевич Попов, Анатолий Федосеевич Тищенко и ещё ряд других. Так что более чем вероятно, что и Козлов мог бы представлять наше государство в какой-нибудь из ведущих стран мира – ну, или где-нибудь в Кабо-Верде, ранее именовавшейся Республикой Острова Зелёного Мыса. Однако, как нам известно, судьба распорядилась по-другому…

С третьего курса будущие дипломаты начали, параллельно с основным, изучать и второй язык. Возможно, какие-то желания и учитывались, но очевидно, что определяющую роль играла точка зрения мидовского руководства – то есть потребности ведомства. Вот и Алексею пришлось вдруг заняться датским языком…

Ну, пришлось – и что тут такого особенного? Ведь способности к языкам у него явно были. На этот вопрос отвечает великий знаток Скандинавии Борис Григорьев – писатель, автор книги «Скандинавия с чёрного хода» и ряда других, а по совместительству (уж так получилось) полковник внешней разведки:

«Могу с полной ответственностью утверждать, что овладеть этим языком в совершенстве, как это удаётся многим иностранцам при изучении английского, французского или итальянского языков, практически невозможно. В датском языке есть несколько звуков и особенностей произношения, которые делают эту сверхзадачу невыполнимой. Датский язык был четвёртым по счёту на моём пути, но я чуть не вывихнул свой язык (который во рту), пока более-менее сносно научился более-менее фонетически грамотно выражать на нём свои мысли. И понимать датчан я научился лишь ко второму году пребывания в стране. Кошмар!

Шутники утверждают, что если хочешь послушать, как звучит датская речь, то возьми в рот горячую картошку и попытайся говорить по-шведски. Получится похоже»²⁵.

А теперь немного о жизни института со слов «младшего товарища» Козлова – того самого Олега Гордиевского. Не очень хочется его цитировать, особого доверия его утверждения не вызывают, и вообще он мерзавец и предатель, однако отбрасывать свидетельства очевидца лишь по той причине, что он тебе глубоко несимпатичен, нельзя. И потом, что ни говори, но без этой личности нам в нашем повествовании, к сожалению, не обойтись. В своей известной нам уже книге, кокетливо названной «Следующая остановка – расстрел», предатель рассказывает о нравах, якобы царивших в МИМО в то время, когда он там обучался одновременно с Алексеем Михайловичем:

«Мне понравился институт с самого первого дня: всё мне было там по душе, не в последнюю очередь потому, что при первом появлении в его стенах я услышал, как студенты открыто обсуждали доклад Хрущёва на ХХ съезде партии…

В институте этот дух умственной и культурной раскованности кружил голову, был заразительным. Студенты могли критиковать, печатать листовки, проводить собрания, вывешивать плакаты, произносить речи. Особенно часто собрания устраивали студенты старших – четвёртого, пятого, шестого – курсов; они, разумеется, были опытнее, образованнее и красноречивее нас. Мы, младшие, взирали на всё это с восторгом, особенно когда происходили своеобразные диспуты – сродни мозговой атаке…»²⁶

Напомним, что в то время, когда Гордиевский поступил на 1-й курс, те же Козлов и Квицинский были уже на 4-м, то есть тут как раз речь идёт о них, на которых, как утверждает Олег Анатольевич, он тогда «взирал с восторгом».

А теперь цитата «из Квицинского», несколько отличающаяся по своей тональности от весьма «либеральных» утверждений Гордиевского: «В институте была сильная комсомольская организация. С её помощью администрация держала довольно строгую дисциплину. Понукать комсомольские комитеты особенно не требовалось. В них работали не за страх, а за совесть: активная деятельность в комсомоле учитывалась при распределении на работу по окончании института. Получить работу по прямой специальности было очень сложно, так как МИД СССР брал не более 10–20 процентов выпускников, остальным приходилось идти в другие организации и учреждения»²⁷.

А вот что говорил нам по этому поводу сам Алексей Михайлович Козлов: «Я с этой сволочью в своё время учился в МГИМО, мы с ним вместе работали в комитете комсомола. Кстати, он очень такой идейный был – любил выступить…»²⁸ О ком же это он? О Гордиевском! О том студенте-первокурснике, кому «дух умственной и культурной раскованности кружил голову»… Однако, как можно понять, окружающие этого «либерального головокружения» не замечали – по крайней мере, во время комсомольских собраний. Между прочим, во фразе Алексея Михайловича, начинающейся словами «я с этой сволочью…», содержится ключ к тем самым трагическим событиям, которые произойдут в 1980 году…

Но пока ещё только начинался 1959 год – и вроде бы здорово начинался. 2 января к Луне отправилась первая автоматическая межпланетная станция «Луна-1»; 27 января в Москве открылся XXI съезд КПСС, на котором первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв уверенно заявил, что СССР приступает к строительству коммунизма (в том самом 1980 году, когда коммунизм намечалось построить окончательно, в народ пошёл жёсткий анекдот: «Ранее объявленный коммунизм заменяется на Олимпиаду-80»); 31 января было опубликовано сообщение ТАСС о выполнении решений правительства о новом сокращении Вооружённых сил СССР на 300 тысяч человек. Резали по живому, ломали судьбы людей, в большинстве своём получивших образование на краткосрочных командирских курсах, прошедших войну и ничего не умевших более, кроме как воевать и учить своих солдат «науке побеждать»…

Той самой зимой 1959 года Алексей Козлов был отправлен на полугодичную преддипломную практику в консульский отдел посольства СССР в Дании, в Копенгаген.

Скажем так: командировка прошла скучно – и слава Богу! Нет, «скучно» в том плане, что не было никаких «ярких», экстраординарных событий – была добросовестная работа консульского клерка (в сущность её вдаваться не будем, кому интересно – посмотрите должностные обязанности такового). А вот сама Дания, конечно, впечатление произвела. Тот же Копенгаген, «игрушечный старинный город с улочками, на которые вот-вот, взявшись за руки, выскочат сказочник Андерсен и философ Кьеркегор, все эти уютнейшие каналы, мосты и мостики, дворцы и хижины, пруды с романтическими лебедями…»²⁹.

Заставляем себя уйти от соблазна описывать красоты и достопримечательности очаровательной датской столицы, но всё-таки предоставляем слово нашему другу Борису Григорьеву для одного очень краткого, но весьма яркого свидетельства: «Пожалуй, ни в одной другой стране не приходится столько замков и дворцов на душу населения, сколько в Датском королевстве. Большинство из них, несмотря на преклонный возраст, прекрасно сохранились до наших дней и составляют завидную культурную коллекцию. Ожесточённые войны и сражения, которые на протяжении веков вела Дания, в том числе и на собственной территории, почти не сказались на их состоянии. Разумеется, всё это стало возможным благодаря государству и отдельным частным лицам, не жалеющим денег на поддержание памятников старины в надлежащем состоянии»³⁰.

Честно говоря, после откровенного нашего отечественного наплевательства на все эти «памятники старины», до сих пор успешно продолжающегося, несмотря на все патриотические всхлипы с трибун разной высоты, такое отношение к собственной истории не могло не вызывать уважения. Становилось ясно, что не всё было уж столь неблагополучно в том самом Датском королевстве, как некогда утверждал устами принца Гамлета Вильям Шекспир… Хотя к этому вопросу мы ещё вернёмся…

Вот в такой удивительной стране и оказался вдруг Алексей Козлов.

…Это была его первая загранкомандировка, и мог ли он тогда помыслить, что Дания станет первой из тех 86 стран земного шара, которую ему придётся посетить! И это – тот самый вологодский парнишка с дощатым сундучком с навесным замочком, приехавший в 1953 году «покорять Москву»…

Козлов возвратился в Москву, очевидно, ощущая себя без пяти минут «карьерным дипломатом» и очень надеясь в обозримом будущем поехать вновь в спокойную и уютную сказочную Скандинавию. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает» – на небесах (точнее, в некоторых «высоких кабинетах») ему была предначертана совершенно иная судьба.

«…Вызвали меня трое людей, одетых в штатское, и предложили мне пойти работать в разведку. Я им сказал, что с удовольствием пойду, но ни в коем случае не буду заниматься писаниной – только оперативной работой.

– Вы что, тогда уже имели некоторое представление о разведывательной работе?

– Никакого! Потому и подумал: раз я в оперативной работе ничего не понимаю, то наверняка меня на писанину посадят…

– Не посадили?

– Вот эта шишка, видите, на этом пальце – у меня как раз от оперативной работы и выросла. Потому что без писанины никогда не обойдёшься – особенно, когда приедешь из командировки. Там только сиди и пиши!

Прошло некоторое время – меня вызвали на Лубянку. Кстати, я там был один-единственный раз за всё время моей работы в разведке. В кадрах спросили: “Ты читал ‘И один в поле воин’³¹?” Это была очень известная книжка. “Да”, – говорю. “Хочешь так же работать?” – “Хочу”. И все!»³²

Есть и ещё одна причина того, почему Алексей сразу же принял предложение «товарищей в штатском». Один из его коллег вспоминал: «Он мне говорил, что с радостью согласился потому, что, несмотря на престижность вуза, далеко не все выпускники попадали в те годы на дипломатическую работу. Некоторые вынуждены были трудиться где-нибудь на границе, в таможне – там, где требовались иностранные языки и те знания, которые они приобретали в своём вузе».

Что ж, к выпускному курсу Козлов уже не был тем наивным провинциальным мальчиком, каким он приехал в Москву, и понимал, что даже самые радужные ожидания могут взять да и не сбыться. Это относительно уверенности в том, что по выпуску он непременно должен был попасть на дипломатическую работу… Конечно, очень хотелось, но…

«Вообще, я не думаю, что для Алексея Михайловича это предложение было такое уж неожиданное, – высказывает свою точку зрения С.С. Яковлев. – У них почему-то в МГИМО эта тема, службы в КГБ, среди студентов циркулировала. У нас, например, в МГУ, на мехмате, где я учился, а потом на вычислительной технике, эта тема не поднималась: никто не говорил, мол, хорошо бы попасть в КГБ. А там эта тема циркулировала – как не самый худший вариант трудоустройства. Предложили ему – и он принял это предложение».

Вслед за генералом разведки мы также наивно удивляемся: и почему это питомцы «дипломатического вуза» думали о перспективах работы в госбезопасности? Словно бы и иностранные посольства на нашей территории не были на достаточно много процентов (точнее не скажем, везде по-разному) укомплектованы кадровыми сотрудниками тамошних спецслужб…

Ну и ещё один очень важный момент, почему-то чаще упускаемый. Это соответствие внешности разведчика его роли. У нас почему-то утвердилось мнение, что разведчик должен быть с виду какой-то незаметный, невзрачный, незапоминающийся. На самом деле – совсем наоборот, он должен вызывать симпатию, привлекать к себе людей, буквально сразу же входить в доверие. При этом, однако, он чаще всего не должен нести на себе ярко выраженных национальных черт. Не говорим про, так скажем, «интернациональные нации», рассеянные по всему миру, типа евреев или армян (кстати, известно, что из тех и из других получались лучшие наши нелегалы), а вот, извините, с «рязанской репой», что называется, в нелегалы вряд ли определят…

Кстати, в своих мемуарах об Отечественной войне 1812 года знаменитый поэт-партизан Денис Васильевич Давыдов³³ описывает ситуацию, когда среди французских пленных, взятых его отрядом, один солдат показался слишком похож на русского – та самая «рязанская репа», так сказать. Допросили. Оказалось, что это действительно бывший унтер-офицер одного из гренадерских полков, оставшийся на неприятельской территории после войны 1807 года и затем вступивший во Французскую армию. Расстреляли бедолагу за предательство…

А у нас в своё время бытовал такой анекдот: «Американцы блестяще подготовили своего нелегального разведчика для работы в России: несколько диалектов русского языка и все необходимые оперативные навыки… И вот забрасывают его куда-то в Сибирь, идёт он, типичный русский мужик – небритый, в треухе, в телогрейке, “кирзачах”, “козью ножку” курит – к занесённому снегом селу, останавливается у колодца, просит старуху с ведром: “Бабусь, дай, однако, водички-то напиться!” – “Не дам!” – “Почему?” – “Да шпион ты проклятый!” Американец падает на колени: “Бабка, как же ты узнала?!” – “Да у нас, милок, таких чёрных отродясь не бывало!”»

Примерно вот так…

На том мы и заканчиваем в данной главе рассказ про Алексея Козлова, потому как можно сказать, что как раз сейчас, после того разговора с «товарищами в штатском», и завершился мирный период его жизни, ведь жизнь и деятельность нелегального разведчика именуется «боевой работой».

А вот про его «антагониста» и почти что однокашника Олега Гордиевского нам тут поговорить ещё придётся. Для этого перенесёмся на три года вперёд – в 1962-й, когда член комитета ВЛКСМ института Гордиевский сначала побывал на полугодовой стажировке в том же самом Копенгагене, а затем защитил диплом и сдал государственные экзамены. Рассказ свой мы начнём не по порядку, а с того времени, как Гордиевский завершил стажировку. Почему именно так, читатель скоро поймёт.

…В известном советском фильме «Иван Васильевич меняет профессию» сказано: «Не может же он всё время врать?!»

Тот же самый вопрос стоѝт и перед нами – может или не может?

Вновь обращаемся к книге «Следующая остановка…» (надеемся, что она ещё впереди!):

«Вернувшись в Москву, я узнал, что в институте работают два представителя КГБ. Им отвели небольшой кабинет, и они незаметно входили и выходили через первый этаж, пока студенты находились наверху. Какое-то время я не понимал, чем они занимаются, но постепенно до меня дошло, что они подыскивают потенциальных кандидатов. А потом узнал, что человек, представляющий Первое главное управление³⁴, обратил внимание на меня. [Далее идёт рассказ о некоем Петре Григорьевиче, который [якобы] представлял в институте Управление «С», ведавшее нелегалами. – А.Б.] …и однажды в начале 1961 года тот пригласил меня в свой маленький кабинет для беседы. Когда он спросил, заинтересован ли я в работе в Управлении “С”, я ответил “да”. Он сказал, что меня вызовут на собеседование в так называемое Бюро пропусков на Кузнецком Мосту, неподалёку от главного здания КГБ на площади Дзержинского.

Там офицер в более высоком чине говорил со мной о моих академических успехах, моих планах, моём знании немецкого языка; недели через две мои знания проверяла миловидная женщина лет за пятьдесят… Я был зачислен в резерв Управления “С”, и с этого момента никакой другой отдел КГБ не имел права вести со мной переговоры»³⁵.

И что же это такое? Из какой области – ботаники или зоологии? Сиречь, что это, «развесистая клюква» или «бред сивой кобылы»?

Сопоставьте с интервью Алексея Михайловича – ну никакого сравнения!

Можно бы было разобрать этот рассказ «по косточкам», ибо здесь что ни слово произнесённое – всё ложь, точно по Экклезиасту! Но ограничимся самым последним утверждением, про «никакой другой отдел КГБ». Из этих слов автора можно понять, что списки людей, отобранных в так называемый «особый резерв», то есть будущих нелегальных разведчиков, рассылались по всем подразделениям Комитета со строгим указанием: этих людей не вербовать и вообще обходить десятой дорогой. То есть будущие нелегалы заранее становились известны по всему Комитету. Тихий ужас!

Ну да ладно, осуждать автора-фантазёра мы не будем – в конце концов, именно читателю нужно чего-то поинтереснее, где-то – «погорячее», да и объём книги иному автору нередко приходится «нагонять» за счёт придуманных подробностей и «несыгранных сцен». (Известно: краткость – сестра таланта, но тёща гонорара.)

Но настоящий-то ужас оказался в другом. Вот что написал в одной из своих книг Борис Николаевич Григорьев, в своё время друживший с Гордиевским. Да, они были коллегами, без малого двадцать лет проработали вместе, даже и почти что семьями дружили, так что всё это вполне нормально и не удивительно. А то, что Григорьев потом за эту дружбу пострадал – это другой вопрос, но сейчас, для начала, конкретная информация, от него полученная:

«Что греха таить, всем советским в Копенгагене было жутко интересно посмотреть на то, как выглядит порнография в живом виде. И мы ходили на знаменитую и включённую во все туристические справочники улицу Истедгаде и смотрели, стараясь соблюдать пристойный вид, чтобы где-то ни к месту не захихикать на русский манер, держать рот закрытым, а глаза – прищуренными. Скажу честно, это какое-то время щекотало нервы, но быстро надоедало. Во всяком случае, большинство, насытив любопытство, тут же теряло всякий интерес и относилось к подобной продукции без всякого ажиотажа.

Впрочем, мне известно одно исключение: мой бывший коллега Олег Антонович Гордиевский не утратил интереса к этой области “массовой культуры” к концу первой, да и, как мне рассказывали, второй командировки в Данию. Мне кажется, что интерес этот был вряд ли здоровый: в одном и том же нормальном человеке не может ужиться влечение к грубому с определённой деликатностью, интеллигентностью и достаточно высоким культурно-образовательным уровнем. Думается, в психике этого человека есть какой-то изъян, червоточина, возможно, послужившая причиной того поступка, который он потом совершил»³⁶.

Относительно этого поступка существуют различные варианты. По нашему мнению, в книге Д.П. Прохорова и О.И. Лемехова «Перебежчики. Заочно расстреляны» предлагается несколько упрощённый вариант: «Он посетил квартал “красных фонарей”, нарушив тем самым правила поведения советских граждан за границей. Будучи задержанным датской полицией, он не нашёл в себе силы противостоять шантажу и согласился на сотрудничество с ПЭТ (датская контрразведка)»³⁷.

С этим вариантом можно было бы согласиться: всем известно знаменитое «Руссо туристо. Облико морале!» – но при чём тут датская полиция? Разве именно она следила за тем самым «облико» советских граждан за рубежом? Да нет, на то были наши, советские товарищи, долженствовавшие «бдить» и «своевременно пресекать». Полиция в данном случае ничего поделать не могла: Григорьев же откровенно написал про улицу Истедгаде, «включённую во все туристические справочники», и, значит, ничьё пребывание на этом «объекте» не возбранялось, а потому туда, среди граждан прочих стран, невозбранно ходили и любопытные (или озабоченные) советские товарищи…

Борис Николаевич сказал про Гордиевского так: «Я знаю его нездоровый интерес к сексуальным проблемам, и спецслужбы прихватили его на компромате. Завербовав, отпустили “на вырост”, чтобы потом, когда он где-то появится, сделать к нему подход. Он-то надеялся, что все забудут»³⁸.

Григорьев нам рассказал, что во время той самой полугодовой стажировки Гордиевский возжелал съездить в Швецию – страну «свободной любви» и легендарных «шведских семей». Съездить туда из Дании было даже тогда совсем не сложно: сел на паром, и через несколько часов ты в Стокгольме. Если ты датский подданный или какой иной скандинав, то ничего, кроме паспорта, тебе не было нужно. Иностранец же должен был оформить соответствующее разрешение на въезд – советскому студенту для получения такого разрешения нужно было всего лишь обратиться к своему руководителю стажировки. Да вот незадача: как было объяснить профессору (или кто там числился в руководителях?) своё желание подружиться с какой-нибудь «шведской семьёй»?

Вот Гордиевский и решил рвануть «самоходом», надеясь, что проскочит. Однако на шведской земле незадачливого «секс-туриста» словно бы случайно тормознули шведские полицейские – определённо, по наводке своих датских коллег, которым его и передали. Ну а те, в свою очередь, передали его своим «старшим братьям», контрразведке СЭПО³⁹. Хотя реально датских контрразведчиков он интересовал так же мало, как и тамошних полицейских. И тогда, в какой-то момент, «на сцене» появились представители старейшей контрразведки мира, британской MИ-5, которые, скорее всего, и являлись «режиссёрами» этого спектакля. Британцы ведь до сих пор не могут простить советской разведке «Кембриджскую пятёрку» (или сколько их там было ещё на самом деле), когда нашим чекистам удалось завербовать нескольких весьма перспективных английских студентов. Вот, очевидно, и решили они «бить врага его же оружием», ну, или взять успешный советский опыт на вооружение…

Конечно, Гордиевский ничего этого не знал – в смысле, кто именно с ним работал и для чего. Никаких вербовочных предложений и, тем более, «шпионских заданий» он, определённо, тогда не получал. Его просто «зацепили» на крючок – и стали смотреть и ждать, что будет дальше: «заглотит» он этот крючок или «сорвётся». Мог «сорваться», поступив именно так, как был обязан: доложить своему начальству о задержании его полицией. А если бы, тем более, к нему был сразу сделан «вербовочный подход», то из того мог получиться неплохой скандальчик для прессы: мол, подстроенная провокация против молодого советского дипломата.

Однако дипломатом Гордиевский после этого вряд ли бы стал – не исключено даже, что его вообще могли отчислить из МИМО прямо перед госэкзаменами, обеспечив «волчьим билетом», – и он это прекрасно понимал. Ну а поэтому он «благоразумно» промолчал, надеясь, что «эти самые датчане» его потом не найдут и всё постепенно забудется…

Хотя, с другой стороны, всякое бывало: как говорится, «за битого двух небитых дают», а «пуганая ворона и куста боится». Так что вполне возможно, что Олега бы пожурили, но, учитывая его родственные связи (его отец и брат работали тогда в КГБ) и понимая, что отныне он будет шарахаться от любой «шведской семьи» (кстати, вполне возможно, что именно после этого испуга он и «испытывал явную скованность в общении со слабым полом»⁴⁰), его бы простили и оставили доучиваться. Хотя в Комитет, по окончании института, его вряд ли бы уже взяли…

Но вот полковник Михаил Петрович Любимов, бывший резидентом внешней разведки в Копенгагене в 1976–1980 годах – Гордиевский тогда был у него заместителем, – вообще предлагает совершенно иной вариант того же самого происшествия, в общем-то, возражая Григорьеву: «Дело не в повышенной сексуальности, заставившей Гордиевского мчаться к проституткам в Швецию (будто их нет в Дании!), где его случайно застукали полицейские во время облавы и сообщили об этом своим датским коллегам. Нельзя исключать, что его прихватили в Копенгагене с датчанкой или русской. Ею могла быть и его будущая жена Лейла, работавшая в то время машинисткой в копенгагенском филиале Всемирной организации здравоохранения. Далее сценарий прост: поскольку для женатого ответработника такая связь – в любом случае криминал, весьма нетрудно в изящной форме осуществить шантаж»⁴¹.

И вот тут мы набираемся смелости возразить резиденту. Знакомство с Лейлой Алиевой, на которой в 1978 году Олег Гордиевский женился вторым браком, – это середина 1970-х годов. На сторону противника «Иуда из Ясенева» перешёл гораздо раньше, о чём мы обязательно расскажем.

Зато фраза, что «его прихватили в Копенгагене» с какой-то дамой, наводит на неизбежные размышления, что мужика «случайно прихватить» может только не вовремя вернувшаяся домой жена (не дай Бог!) – или муж этой дамы, если у неё хватает ума привести кавалера к себе. Если же «прихватывают» в совершенно нейтральном месте (типа гостиницы или квартиры какого-то знакомого) совершенно (опять-таки!) незнакомые люди – контрразведчики или полицейские, то это уже будет отнюдь не случайность. Это называется операция контрразведки. Тщательно продуманная, спланированная и подготовленная.

Ну и хватит пока что про этого самого Гордиевского!

Глава 3
Как готовят нелегалов

Итак, по окончании МИМО, с 1 августа 1959 года, Алексей Козлов был взят на спецподготовку для работы за рубежом в качестве разведчика-нелегала, на многие годы просто исчезнув из поля зрения своих сокурсников, друзей и знакомых.

Впрочем, думается, его однокашникам по выпуску, в том числе и карьерному дипломату Юлию Квицинскому, получившему назначение в Советское посольство в ГДР, было совсем не до него, у всех хватало своих забот, каждый строил собственную профессиональную судьбу. СССР тогда резко изменял стиль своей внешней политики: в частности, 15 сентября Никита Сергеевич Хрущёв, первым не только из советских руководителей, но и вообще, скажем так, из правителей земли Русской, прибыл в США налаживать советско-американские отношения. Не успев вернуться из Штатов, что произошло 27 сентября, он уже через два дня направился в Пекин, официально – на празднование 10-летия КНР, а на самом деле – пытаться наладить трещавшие по швам некогда воистину братские советско-китайские отношения, что ему, к сожалению, не удалось, и отношения продолжали ухудшаться. Как ни далеко были Вашингтон, Пекин и Москва от того же Берлина – и от любой из мировых столиц, – всё происходившее в них отражалось и на работе аккредитованных там советских дипломатов, и на векторе всей мировой политики…

Однако возвратимся к разведке.

Об особенностях работы нелегалов в своё время очень хорошо написал В.А. Крючков⁴², возглавлявший советскую внешнюю разведку с 1974 по 1988 год: «Когда говорят о нашей работе, на ум человека со стороны приходит прежде всего овеянная романтикой жизнь разведчиков-нелегалов. Да, в какой-то мере это верно! Есть и романтика, и окутанные завесой глубокой тайны биографии, яркие дела. Буквально считанные люди знают об их существовании, тем более видели в лицо. Человек есть, а вроде бы и нет. Вместо него на виду совсем другой – вернее, тщательно отработанная ходячая легенда.

Работа разведчика-нелегала невероятно трудна и опасна. В случае провала, самое лёгкое, что его ожидает, – это выдворение из страны, а в худшем случае – и тюрьма⁴³. Процесс вызволения путём обмена, как правило, затягивается на годы, которые, конечно же, дорого обходятся нашим товарищам и их семьям.

Впрочем, у нелегала зачастую вообще нет семейной жизни, по крайней мере в нормальном понимании этого слова: нередко он возвращался из командировки с уже взрослыми детьми, которые не знают не только родного языка, но и то, что они советские люди…»⁴⁴

Хотя понятно, что образ разведчика-нелегала тут собирательный, но можно полагать, что за основу его взята судьба именно нашего героя – Алексея Михайловича Козлова, ещё «не раскрытого» ко времени выхода мемуаров опального председателя КГБ бывшего СССР.

К личности Алексея Михайловича также очень подходят слова, произнесённые в известнейшем в своё время фильме «Щит и меч», экранизации одноимённого романа Вадима Кожевникова: «Что бы ни было – вживаться. Самому с себя содрать шкуру, вывернуть наизнанку, снова напялить. И улыбаться. Такая работа». Но эта книга выйдет только в 1965 году, а уж через сколько лет Козлов сумеет её прочитать, можно только предполагать… Пока же он находится на спецподготовке, и будущие перспективы представляются ему очень даже интересными. О том, что ему предстоит трудиться на «нелегалке», а не работать в легальной резидентуре, в посольстве, под дипломатической «крышей», он, пожалуй, тогда ещё и не догадывался. Да и кураторы его также пока до конца не определились с его дальнейшей судьбой. Это только у Гордиевского всё решается просто и одномоментно, типа: «Ну, что, хочешь в “С”?» – «Можно!» – «Ладно, замётано! Только ты об этом никому не рассказывай, а мы всех предупредим, чтобы тебя не трогали».

Не нужно считать, что нелегал – это некий самородок с исключительными врождёнными или благоприобретёнными данными, одиночка, творящий чудеса и самостоятельно решающий любую поставленную ему задачу. Нет, успешную работу нелегального разведчика обеспечивают многие и многие люди, чаще всего его и в глаза не видевшие и знающие о нём ни на йоту больше, нежели им необходимо про него знать.

Ветеран Управления «С», генерал-майор, которого, кажется, зовут Владислав Николаевич (мы же сразу честно признались в нашей проблеме с запоминанием имён!), сказал нам совершенно неожиданное: «О нелегалах интереснее всего рассказывать не с того момента, когда они Героев получают или когда не получили Героя, но мы знаем, что они сотворили, – а начиная с того, как их подбирали. Есть у нас категория сотрудников, которые занимаются подбором. Это совершенно удивительные люди, но они всю жизнь остаются “за кадром”… А ведь каких людей они находят для нашей службы! Вот возьмите ныне ставшего известным Героя России Юрия Анатольевича Шевченко! Человек, который учился в Архитектурном институте, сталинский и ленинский стипендиат, талант налицо, человек, у которого уже ясна была вся дальнейшая биография, но ведь его кто-то же да нашёл, увидел, подобрал, убедил круто изменить свою судьбу – и он, не раздумывая, пошёл в разведку!»

«Ну да, – соглашаемся мы, – Юрию Анатольевичу сказали, что он нужен Родине в таком качестве – и он тут же дал согласие, называя это самой короткой вербовкой в истории. А ведь он в перспективе, причём в обозримой, должен был возглавить кафедру в родном МАРХИ и, вне всяких сомнений, стал бы и доктором наук, и профессором – и, очевидно, академиком архитектуры… Так нет! На Западе… точнее, по всему миру, он работал “под крышей” талантливого живописца. Но изображать художника, не будучи таковым, – это даже не смешно. Это просто невозможно, а в данном случае ещё и смертельно опасно».

Фамилия Юрия Анатольевича Шевченко появилась в нашем тексте совсем не случайно, мы с ним ещё не раз встретимся…

«Вот и Козлова же кто-то подобрал, – продолжает разговор Владислав Николаевич, – парня, который из “глубинки” приехал, потому что там у него был хороший учитель немецкого языка. И у парня, в перспективе, всё было: у него же МГИМО за спиной, у него блестящая карьера дипломата впереди была, а он согласился и пошёл на это… Вот я бы этим ребятам сразу ордена давал – за тех, которые блестяще работали! Конечно, ошибки в подборе нелегалов тоже были: кого-то снимали с подготовки – не подходили по здоровью, по психологии, ещё по чему-то… Но те, которых подобрали и подготовили – им цены нет, это же штучный материал. А эти ребята, кто на подборе, хотя многие из них также работали за рубежом, они в тени остаются. Ну, подготовил, передал – и он уехал…

Но я всё-таки считаю, что самое важное – кто подбирает. Кто вкладывает душу в подготовку. И тогда получается вот такой кремень, как Лёша Козлов, как Юра Шевченко, как Нуйкины⁴⁵ – и прочие, которые расшифрованы, о ком сейчас можно говорить. Ну и те, конечно же, о которых говорить нельзя…»

Очень жаль, но мы, разумеется, никогда не узнаем, кто именно, когда и почему «положил глаз» на тогда ещё студента МИМО Алексея Козлова. Ведь совсем не случайно с ним повстречались те самые «трое в штатском», о которых он нам рассказал. И (в отличие от утверждений пресловутого Гордиевского) никто, конечно, ни про какое Управление «С» ему тогда сразу не говорил: это совсем не та информация, которую тут же вываливают при первом общении. Даже если разведка давно уже остановила на этом человеке свой выбор и изучила его самым тщательным образом…

Подготовка Алексея Михайловича к выводу на боевую работу заняла ровно три года – с 1 августа 1959 по 2 октября 1962 года. Причём в знаменитой 101-й школе, впоследствии именовавшейся КИ – Краснознамённым институтом (а ныне это Академия внешней разведки имени Ю.В. Андропова), он вообще не учился.

«По этому поводу мы с Юрием Анатольевичем Шевченко всегда над ним насмехались, – рассказал нам генерал Яковлев. – Анатолич – особенно: “Лёша, ты неуч! – говорил он. – Ты не имеешь официального разведывательного образования”. Конечно, это не совсем так: разведывательные азы Козлов постигал в рамках специальной подготовки, с инструкторами, в Москве и в командировках по стране, также – в ГДР, Германской Демократической Республике».

Юрий Анатольевич Шевченко так пояснял нам этот момент: «У меня были знания того, как строится разведывательная работа, которых не было ни у Лёши, ни у Геворка Андреевича. Они не могли себя представить, как проходят документы. Вот делаешь ты запрос в Центр – а как там принимаются решения, почему ответ может требовать определённого времени? Предложение проходит разные кабинеты и этажи. Решение принимается с санкции высшего руководства – и дёргаться здесь не надо!

Это я знал, а потому, когда писал: “Прошу вашей санкции на то-то и на то-то”, я спокойно ждал решения, понимая, что оно не с потолка берётся, но продумывается самым тщательным образом. Поймите, работа нелегала и Центра должна быть абсолютно адекватной и взаимодоверительной. Нелегал – это всего лишь навсего исполнитель. А всё руководство какой-то комбинацией осуществляется именно Центром».

Шевченко работал и «в поле», и в Центре, и прекрасно знал, о чём он говорит.

Однако возвратимся к Алексею Михайловичу. О том, что такое спецподготовка, очень хорошо написал в своей книге «Вымысел исключён» генерал-майор Ю.И. Дроздов⁴⁶, который с 1979 по 1991 год возглавлял Управление «С» ПГУ КГБ СССР: «Подготовка разведчика-нелегала очень трудоёмка и занимает несколько лет. Она нацелена на то, чтобы на базе имеющихся личных качеств сотрудника сформировать профессиональные навыки и умения. Безусловно, она включает в себя овладение иностранными языками, подготовку разведчика в психологическом плане (которая, в частности, позволяет ему выступать в амплуа представителя той или иной национальности, носителя тех или иных национальных культурных особенностей), разумеется – оперативную подготовку, в том числе освоение приёмов получения и анализа разведывательной информации, поддержание связи с Центром и другие аспекты»⁴⁷.

«Язык он знал неплохо, так что у него было больше времени на оперативные дисциплины», – уточнил нам в отношении Козлова один из сотрудников. Ещё раз – спасибо Зельману Шмульевичу! Его работа везде получала соответствующую ей высокую оценку.

Конечно, очень бы хотелось узнать, чему конкретно и как именно учился Алексей Михайлович. Понятно, что перечислять это можно было бы очень и очень долго – проще, пожалуй, сказать, чему он не учился, но и об этом мы, к сожалению, тоже не знаем… Разве что какие-то фрагменты.

Вот, например, строки из одного выступления – точно, что не секретного, но где прозвучавшего – мы не знаем: «В числе его инструкторов было немало участников Великой Отечественной войны, в том числе воевавших в тылу врага бойцов ОМСБОН⁴⁸, представителей своего рода “чекистского спецназа”. Помимо многих оперативных премудростей, они обучали его и взрывному делу. Это, конечно, не пригодилось Алексею Михайловичу в будущем, но содействовало формированию его профессиональной выдержки и смелости. Ещё в XIX веке [один] руководитель прусской полиции сказал: “Плох тот разведчик, который не может быть хорошим диверсантом”».

«Ещё были живы воспоминания о войне, – уточнил один из наших собеседников, ветеран Управления “С” – и большинство людей, служивших тогда в разведке, эту войну прошло. Только в нашем управлении было почти … фронтовиков, когда я трудился».

Вот невезение! Названную цифру мы не расслышали, а переспрашивать, по врождённой деликатности, постеснялись…

«Спецрезервистов учили обманывать контрразведку, – рассказывает Сергей Сергеевич. – У нас, кстати, любили вспоминать, как одного нелегала в процессе подготовки поселили под чужим именем в некоем подмосковном городке. Он там, естественно, на работу устроился, однако пришлось его пребывание там закончить раньше запланированного времени. Не только потому, что контрразведка его не вычислила: хотя они и знали, на каких частотах он работает, но передачи его не перехватывали. Зато местное население очень быстро оценило этого товарища – и его выдвинули кандидатом в местный районный Совет. Обманывать Советскую власть было нехорошо, поэтому его пребывание там свернули».

Заметьте, какой высокий уровень у человека – во всех отношениях! Очень быстро понравился своим «землякам», вызвал у них искреннее уважение, заслужил доверие. А ведь в те времена в народные депутаты выдвигали либо по должности (определённой «номенклатуре» соответствовал и определённый депутатский уровень), либо по безграничному уважению. Количество «бабла», вложенного кандидатом в избирательную кампанию, что является сегодня определяющим выбор фактором, тогда во внимание не принималось.

Диверсии… контрразведка… радиодело и куча ещё тому подобных премудростей – это всё понятно. Но чтобы взрослый дядя (про его высшее дипломатическое образование уже и не говорим!) учил детские стишки и песенки? Однако приходилось очень старательно заниматься и этим, потому как суметь подхватить и продолжить какую-нибудь считалочку для разведчика может быть гораздо важнее, нежели грамотно рассчитать, сколько нужно взрывчатки для, предположим, уничтожения моста через реку Тежу в нижнем её течении.

Юрий Анатольевич нам объяснял: «“Родной” язык – это очень серьёзное дело. Это не то, что ты говоришь без акцента, нормально владеешь лексикой, знаешь историю страны – а ведь там и легенды есть, которые ты не можешь не знать… История страны, религия – всё это изучается подробно. Но ведь когда-то ты был мальчишкой, ты со сверстниками играл во дворе – а какие считалки ты знаешь? Как же ты можешь быть немцем, если не скажешь: “Eine kleine Dickmadam…”⁴⁹? Надо знать все стихи по школьной программе… Нужно знать вот эти страноведческие вещи – и тогда язык становится “родным”. Это всё было освоено…»

А вот что говорил Юрий Анатольевич журналистам 1-го телевизионного канала: «У нас преподаватели языковые уникальные – они рассказывают, как дети там бегают, какие у них жесты, игры, считалки. Ну как же ты можешь быть русским человеком, если не знаешь: “Вышел месяц из тумана…”? Так же у немцев!»

И, ох, как же много чему приходилось учиться, а то и переучиваться: Алексея учили даже тому, например, как правильно класть в футляр очки, ну и тысячам других подобных «мелочей». Недаром, помнится, ходил тогда злой анекдот о том, как в Западной Германии очень долго не могли раскрыть сеть советских разведчиков-нелегалов. А потом в местную контрразведку пришёл какой-то гражданин, заявивший, что он воевал в вермахте, затем несколько лет провёл в советском плену – и знает, как без проблем вычислить этих самых нелегалов. По его рекомендации возле общественных туалетов поставили «наружку», и всех тех, кто выходил, застёгивая на ходу брюки, задерживали – была некогда у наших мужчин такая «милая» привычка, сейчас, кажется, изжитая… Напомним, что ширинки тогда, в основном, были на пуговицах, так что этот процесс требовал некоторого времени…

…В числе тех, кто готовил Козлова к выводу за рубеж, был и разведчик-нелегал Василий Антонович Гордиевский – Василькó, как все его называли, родной брат его сотоварища по комитету комсомола МИМО Олега Антоновича. Василько занимался с Алексеем как инструктор и оставил о себе очень приятное впечатление. Работали с ним и другие сотрудники, передававшие ему свой опыт, в том числе и действующие нелегалы, приезжавшие в Союз в отпуск или по какой-то иной причине.

И всё-таки, как говорил лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, «чтобы научиться плавать – нужно плавать». То есть нужна соответствующая реальная среда. А в нашей стране имитировать «заграницу» было практически невозможно – всё же у нас было по-иному. Конечно, в определённой степени «советской заграницей» представлялась Прибалтика, в те времена стремительно развивавшаяся, а ныне превратившаяся в европейские задворки, но всё равно это был СССР – пусть и с другой архитектурой, нежели в России, и несколько иным менталитетом граждан.

Помнится, в какой-то англоязычной книжке – из тех, что на Западе относятся к категории garbage⁵⁰, – давным-давно нами прочитанной, описывается некий населённый пункт Гатчино (не реально существующая Гатчина, некогда – резиденция императора Павла I, а именно так!), близ тогдашнего Ленинграда, в котором, по утверждению автора, был создан и успешно функционировал целый «иностранный город» для подготовки советских нелегальных разведчиков. Якобы там имелось всё, что должно было быть в западном городе, и там чекисты проходили обкатку «красивой жизнью»: бары, рестораны, транспорт, банки, супермаркеты…

И представляется картинка: в типично лондонском, но абсолютно пустом пабе методично надираются кандидат в нелегалы и его куратор. У бармена и официантки, их обслуживающих, глаза завязаны крепко-накрепко… И вообще, на улицах этого «города» нет никого, кроме спецрезервиста и его куратора, что очень напоминает известную в 1950–1960-х годах переводную датскую детскую книжку «Палле один на свете»⁵¹ (Козлов был обязан эту книгу знать!).

Почему так? Да потому, что подготовка разведчиков-нелегалов – дело сугубо индивидуальное, проходящее без всяких свидетелей, никто лишний не должен был его не только знать, но и видеть.

Человек, знавший по этой теме всё, – начальник нелегальной разведки с 1974 по 1979 год генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко⁵² – так писал о подготовке спецрезервистов: «Нелегал готовится для работы келейно, узким кругом преподавателей-тренеров. Эта ограниченность общения является отрицательным моментом. Отрыв молодых нелегалов от остальных сотрудников управления мы всегда старались восполнить созданием дружного микроколлектива, где люди были бы психологически совместимы, как в космическом экипаже при продолжительном полёте. И нам удавалось создавать вокруг нелегалов дружескую семейную атмосферу»⁵³.

Вот так! Всё сугубо и строго конфиденциально, никакого «конвейера»! Не зря нелегальных разведчиков порой называют «штучным товаром» (это определение было дано Ю.В. Андроповым⁵⁴).

Помимо всего вышесказанного, если бы существовал такой «городок», по которому будущие нелегальные разведчики ходили бы толпами (в смысле – в некотором количестве), то, узнав про существование такового, противник сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы заслать туда своего агента, или потратил бы любые деньги, чтобы «купить» кого-то из тамошней обслуги. После этого любой «выпускник» данной школы, приезжая в зарубежные страны, повсюду бы видел свои фотографии с интригующей надписью «Wanted»⁵⁵. В общем, глупость несусветная, но в бульварном романчике про коварных советских шпионов она вполне проходила.

По счастью, в те времена в Европе существовала та самая социалистическая система, по которой теперь нередко ностальгируют жители «второсортных» стран Евросоюза (и даже восточных областей благополучнейшей Федеративной Германии!) и которая, в частности, давала возможность нашим разведчикам потренироваться в реальных заграничных условиях. Даже не просто реальных, но и несколько усложнённых, потому как тамошней контрразведке нередко давали «установочку», что в страну прибывает некий подозрительный иностранец, и вообще могли сообщить, что это коварный американский шпион, и за ним устанавливалось достаточно плотное наблюдение. Худшим вариантом развития событий в данном случае мог быть ответ от местных товарищей: «Не рассказывайте нам сказки! Это же не иностранец, а ваш кадр…»

Потому не удивительно, что значительную часть времени своей спецподготовки Алексей провёл на территории дружественной ГДР, где он совершенствовал свой немецкий язык и убедился, что знает его хорошо. К тому же, несмотря на отвращение к точным наукам, он был вынужден – так решило руководство, с которым не поспоришь, – освоить специальность технического чертёжника и пройти производственную практику на одном из местных предприятий. Центр, в данном случае, исходил не из симпатий или антипатий сотрудника, а из целесообразности: профессия чертёжника будет востребована и может найти себе применение в любой стране мира.

По этому поводу Алексей Михайлович сказал нам так: «Я эту профессию ненавидел всеми фибрами своей души! Сначала у меня линии какие-то кривые получались, меня часто ругали за недотёпство… Но потом ничего, научился»⁵⁶.

Работа на территории Восточной Германии имела ещё и тот существенный плюс, что можно было достаточно свободно «навещать» соседнюю Западную Германию, для чего у Козлова был временный австрийский паспорт, и, в особенности до возведения знаменитой стены, можно было бывать в Западном Берлине. И вот тут он уже реально переходил на нелегальное положение с возможностью соответствующих неприятностей в случае чего. Это называлось «обкаткой».

А ведь беда чуть было не пришла, откуда не ждали: на подготовке в ГДР Алексей, по его выражению, «подхватил» саксонский акцент. Поэтому, когда первый раз оказался в Западной Германии, то сразу же чуть было не попал в историю. Вот как он рассказывал об этом в телефильме «Карьера нелегала», выпущенном киностудией «Лавр» в 2007 году: «Я решил потанцевать, выпить пивка в одном кафе. Рядом со мной сел один молодой человек. Мы с ним разговорились – он сказал, что он инспектор криминальной полиции, он пришёл со службы: у них была облава на вокзале Брауншвайг, где они ловили проституток и сутенёров, и он решил отдохнуть вот здесь. И потом, когда мы с ним говорили, он спросил: “А скажите, пожалуйста, вы не отсюда?” – “Да нет, – говорю, – я австриец”. – “Надо же! А я бы голову дал на отсечение, что вы из Саксонии!” Ляйпциг – это как раз Саксония. Дрезден, Ляйпциг… Вот эти диалекты языковые… Так что пришлось ему сказать, что да, у меня мать саксонка, а отец австриец, потому сам я австриец. Но ему не до меня было, потому что его привлекали девочки – ещё, наверное, больше, чем меня».

Что ж, Козлову крупно повезло, что его собеседник пока что не подцепил «бациллу шпиономании», чтобы насторожиться от его восточногерманского акцента. Несколько позже эта «болезнь» усилилась, причём с обеих сторон. Помните, как у Высоцкого: «Там шпиёнки с крепким телом, – ты их в дверь, они – в окно!..»

Хотя поддельный австрийский паспорт Козлова вряд ли бы вызвал подозрение германского полицейского: советская разведка качественно работала по всем направлениям, в том числе и по линии документирования. Это подтверждал нам и сам Алексей Михайлович: «Первые два года я ездил с “липовым” западногерманским паспортом. Кстати, по качеству изготовления он был гораздо лучше, чем те настоящие, которые я потом получал. Там или фотокарточка была приклеена криво, поскольку полицейский, который мне этот паспорт выдавал, был пьян, либо неправильно прошит – вечно у меня были какие-то истории на КПП. А вот с нашим “липовым” паспортом у меня никаких проблем никогда не было, абсолютно!»⁵⁷. Что ж, недаром тогда говорили: «Советское – значит отличное!» Правда, нередко добавляли: «…от всего остального».

Но даже после всего вышеизложенного – про подготовку нелегала, про его взаимоотношения с Центром, который утверждает любое решение, – не стоит думать, что нелегал – это какая-то пассивная фигура, исключительно выполняющая чьи-то указания. Ведь даже к идеальному паспорту он порой должен приложить свои руки.

Рассказывает один нелегальный разведчик: «Иногда мне и самому приходилось, прежде чем отдать паспорт, где-то под шкафом пыль найти, обложку подзатереть, торцы пообмусолить, чтобы не новеньким он выглядел, а соответствовал своему возрасту. В паспорте ведь дата выдачи есть…»

Вот так вот! На этой работе должен быть продуман каждый шаг.

Время, проведённое в ГДР, Козлов всегда вспоминал с большой теплотой. Причём одним из наиболее памятных тогдашних эпизодов стала для него встреча с генерал-майором А.М. Коротковым⁵⁸, в то время – уполномоченным КГБ СССР по координации и связи с МГБ и МВД ГДР (обычно его называли руководителем Представительства КГБ).

Это была блистательная и легендарная личность, заслужившая среди разведчиков почётное прозвище «Король нелегалов».

В ОГПУ Коротков пришёл в 1928 году – электромехаником по лифтам, «имея за душой» среднее образование, что, вкупе с его личными качествами, обратило на него внимание кого-то из руководителей, так что уже через год он был принят на службу в Иностранный отдел – ИНО, то есть внешнюю разведку. В то динамичное время всё происходило очень быстро, так что в 1933 году, успев до того выучить немецкий и французский языки, Коротков приехал в Вену, «на австрийских документах», обратившись в словака Гржимека Районецкого. Особенно долго задерживаться в австрийской столице «Районецкий», проходивший в документах ОГПУ, а вскоре – НКВД под оперативным псевдонимом «Длинный», не стал и поступил в Парижский радиотехнический институт. Находясь в Париже, он не только выполнял ответственные оперативные задания на территории Франции, но и выезжал с разведывательными миссиями в нейтральную Швейцарию и нацистскую Германию.

Однако французская контрразведка тоже не дремала, и появление иностранного студента в «кругах, близких к Генеральному штабу» – Коротков тогда «разрабатывал» сотрудника тамошней военной разведки, – вызвало подозрение. Пришлось возвращаться в Москву… Это был 1935 год, а уже в 1936-м Александр Михайлович отправился в Германию, опять нелегально, но уже по линии научно-технической разведки… Много чего ещё про него можно рассказывать, но ограничимся тем, что в 1941 году Александр Эрдберг – теперь его звали так – был назначен заместителем легального резидента в Берлине и не только восстановил утраченные связи с «Корсиканцем»⁵⁹ и «Старшиной»⁶⁰, но и сумел убедить Москву в их надёжности, как истинных германских патриотов, противников Гитлера и нацистского режима. После нападения Германии на СССР, до эвакуации персонала советского посольства, сразу же взятого в кольцо сотрудниками гестапо, он сумел дважды, 22 и 24 июня, выйти в город, оторваться от наблюдения и встретиться со своими контактами для инструктажа и передачи им необходимых материалов. Во время войны Коротков побывал в ряде различных стран, в том числе – в Иране, во время Тегеранской конференции.

Мы даже не сомневаемся в том, что Алексей Козлов ничего этого не знал, так как к нему это не имело никакого отношения, а мемуаров руководящие сотрудники разведки тогда ещё не писали. Впрочем, писать (или сочинять) воспоминания – дело отставников, а Коротков так на пенсию и не вышел… Зато Козлов знал, что генерал десять лет руководил нелегальной разведкой, и, думается, до него доходили те характеристики, которые давали начальнику управления его подчинённые. Например, такая: «Ему было свойственно нестандартное оперативное мышление и желание избегать привычных штампов в работе. Так, общаясь по долгу службы в основном с начальниками отделов и управлений и их заместителями, А. Коротков одновременно продолжал дружить и с рядовыми сотрудниками разведки… Александра Михайловича всегда интересовало мнение рядовых сотрудников разведки о мерах руководства по совершенствованию её деятельности»⁶¹.

Вот, как-то так!

Алексей Михайлович встречался с Коротковым в 1961 году, перед окончанием своей стажировки в ГДР. Генерал беседовал с ним в течение 20–25 минут. В соответствии с железными законами разведки, Александр Михайлович, уже не будучи начальником Управления «С», не знал абсолютно ничего о том, какое поле деятельности вскоре откроется перед его собеседником, но дать советы, так сказать, общего плана, основываясь на своём богатейшем оперативном опыте, он, конечно же, мог. Козлов запомнил его воистину завет – быть особенно внимательным в отношении собственной безопасности. Коротков ему об этом говорил больше всего. Мол, вопросы безопасности – это для тебя самое главное…

…Хотя, разумеется, ещё больше из встреч того периода ему запомнилось знакомство с Татьяной – студенткой Московского энергетического института. Вскоре Алексей сделал ей предложение, и в 1962 году они поженились, после чего Татьяну Борисовну стали также готовить к нелегальному выводу за рубеж.

А вот со своим другом Юлием Квицинским, продолжавшим работать в советском посольстве в ГДР, Алексей встретиться не мог, хотя определённо знал, где находится его однокашник. Но уж слишком по разным дорогам – в прямом и переносном смысле – они теперь ходили… (Можно, конечно, при развитом воображении представить встречу двух выпускников МИМО на немецкой земле. «Ты как, Юлий?» – «Всё прекрасно – я уже третий секретарь посольства! А ты что здесь делаешь?» – «Да вот, понимаешь, на технического чертёжника учусь». Немая сцена! Поэтому лучше было не встречаться – ни с ним, ни с кем из иных знакомых по «прежней жизни».)

…Его спецподготовка продолжалась, как считается, очень недолго: всего три года и два месяца. 2 октября 1962 года Алексей Козлов выехал на боевую работу. Теперь его звали Отто Шмидт, а для нескольких человек в Центре, знавших о его существовании и им руководивших, он был нелегалом «Дубравиным». Для подавляющего большинства из тех, кто знал его как Лёшу, Алексея, он просто исчез – такое с людьми случается нередко, причины тому могут быть самые разные, а потому это никого не удивляет. Особенно людей, которые когда-то учились вместе…

Глава 4
Работа, им ненавидимая

А мир, между прочим, в это время воистину кипел и, казалось, стремительно приближался к Третьей мировой войне, которая вполне могла стать термоядерной, а потому и самой последней на Земле.

11 сентября 1962 года было «опубликовано заявление ТАСС, в котором сообщалось, что СССР оказывает поддержку Кубе в военной области, но “Советскому Союзу не нужно перевозить ни в какую страну, например, на Кубу, имеющиеся в его распоряжении средства для отражения агрессии и нанесения контрудара. Наши ядерные средства столь могущественны по своей поражающей силе… что нет необходимости искать место для их развёртывания за пределами СССР”»⁶². А тем временем из различных советских портов к берегам «Острова Свободы», как нарекли тогда Кубу, шли караваны грузовых судов, в трюмах которых были спрятаны тактические и зенитные ракеты, самолёты, танки, десятки тысяч человек личного состава и даже ядерные заряды…

22 октября президент Джон Кеннеди отдал приказ военно-морским силам США установить морскую блокаду Кубы. В тот же самый день в Москве, так уж совпало, сотрудники контрразведки КГБ СССР арестовали полковника Главного разведывательного управления Генштаба Олега Владимировича Пеньковского, обвинённого в сотрудничестве с английской и американской спецслужбами. То есть в шпионаже – измене своей стране, работе против неё.

В общем, всё кипело, а «Дубравин», уже «на документах» Отто Шмидта, тем временем приехал в Данию, имея, казалось бы, самое мирное задание Центра: поступить там на учёбу в престижное техническое училище, окончить его и официально получить диплом технического чертёжника. Ему было сказано чётко: «На это у тебя три месяца!»

…Когда молодого, необстрелянного солдата отправляют на поле боя, его – если нет, разумеется, крайней необходимости – не сразу бросают под огонь противника, но дают ему возможность хоть как-то подготовиться, освоиться, при возможности – окопаться. Помнится, на полевых занятиях по тактике в военном училище нам говорили постоянно: «Остановился – окопайся!» Вот и в данном случае официально полученный «на родине» диплом должен был стать для Алексея Козлова, вернее, как мы уже сказали, Отто Шмидта, тем самым «окопом», который может прикрыть его в нужный момент…

К сожалению, в своё время мы не стали подробно выспрашивать Алексея Михайловича о том, что он чувствовал, возвратившись в Данию в совершенно ином качестве, нежели приезжал прежде. Тогда-то, в первый раз, он был пусть и студентом-стажёром, но консульским работником, имевшим дипломатический иммунитет, в посольстве он был своим среди своих, теперь же стал человеком под чужой фамилией, с поддельными документами и твёрдым пониманием того, что в случае каких-либо неприятностей в советское диппредставительство за помощью не побежишь. (Картинка: «Товарищи, помните?! Я у вас стажировался! Я свой…») Исключено.

Хотя можно полагать, что за теми многоразличными событиями, что были потом в жизни Алексея Михайловича, он вряд ли сохранил в памяти впечатления от первых своих «нелегальных» шагов по чужой территории, так что спрашивать его о том было бы бесполезно. В общем, мы такого вопроса не задавали. Да тогда нам это было и ни к чему, были более интересные на тот момент темы.

Зато нам во всех подробностях рассказывала о начале своего нелегального пребывания за рубежом полковник Людмила Ивановна Нуйкина, долгие годы проработавшая в различных странах вместе с мужем, Виталием Алексеевичем, и впоследствии прекрасно знавшая Козлова. Всё-таки, хотя это и была совершенно другая страна, и условия были разные, но все человеческие души живут примерно одними и теми же чувствами, и у Алексея Михайловича, скорее всего, первые впечатления были такие же, ну, или близкие к тому.

Так вот, Людмила Ивановна рассказывала:

«Я помню, как мы приехали в первый раз… Огромная площадь, мы встали, тот, который нас провожал до этого места – сотрудник резидентуры, или кто, даже не знаю, а приехали мы на пароходе, тихонько сказал: “Ребята, давайте здесь попрощаемся, потому что там мы не сможем”. И вот в буквальном смысле вышли мы на центр площади, она была пуста (это было воскресенье) хотя, думаю, народу было много, но мы их не видели. Он говорит: “Ну всё, ребята! Дальше вы сами”.

Он ушёл. Мы стоим. Посмотрели туда, сюда – нигде никого и ничего. Мы никого не знаем, нас никто не знает, куда пойдём – мы не знаем… В смысле, конечно, знаем, но вот как сразу сориентироваться… Представляете эту обстановку? Это не трусость, но это неизбежный страх перед неизвестностью. Ты один, ты уже не русский – и помощи тебе ждать уже не от кого. Ты сейчас будешь всё решать сам. Ты иностранец – хотя какой ты иностранец? У тебя только иностранный паспорт. А ты ведь должен играть роль, что ты тут родился, здесь жил, в школе учился, у тебя тут были родители… И когда при нашей женитьбе “там”, за рубежом, у Виталия спросили: “Как фамилия твоей матери?” – мы женились, хотя и не в первый раз, первый раз это было в Москве, но всё равно это было волнительно, – он на меня смотрит и спрашивает по-английски (разговор с чиновником шёл по-французски): “Как?” – а я лихорадочно вспоминаю, как девичья фамилия его матери. Какие-то секунды, но чиновник заметил! И говорит: “Ну, мистер, такой день сегодня у вас!” Как-то его успокоил, мол, не волнуйся, ты же не носишь фамилию матери… Но всё-таки заметил, хотя это были какие-то секунды, и Виталий сразу вспомнил. И вот сейчас мы пойдём в гостиницу устраиваться. Первые шаги как иностранцы. Настоящие! Если раньше мы и выезжали как иностранцы, то это была такая “обкатка”, даже если что-то там и случится, то ничего страшного. А здесь-то уже всё по-боевому! И вот, пришли – и надо прежде всего не забыть, как твоя фамилия…»

Главное чувство, которые испытали тогда супруги Нуйкины – чувство одиночества, оторванности от Родины, какой-то пустоты, отделившей настоящее от прошлого. И вот это чувство, тщательно скрываемое, сохранялось в сердцах разведчиков до самого конца их пребывания «там».

Другая разведчица-нелегал нам рассказала, как однажды вечером они с мужем шли по пустынному берегу океана, в тысячах километров за которым распростёрлась великая Россия, и муж этой дамы сказал: «А знаешь, как мне хочется сейчас броситься в воду – и плыть, плыть, плыть… Домой! Я бы, наверное, доплыл!» Причём даже здесь, на океанском берегу, в полном одиночестве, в уверенности, что никто, кроме жены, его не может услышать, он говорил это на «туземном» языке, потому как на русский язык было установлено жесточайшее «табу» на всё время их пребывания за границей – не говорить, не читать, не думать…

«Дубравин» устроился на жительство туда, куда ему было рекомендовано – или указано – Центром. Мы уже говорили, что не нужно считать, что любой «Штирлиц», оказавшийся за кордоном, всё делает исключительно по своему собственному усмотрению, на свой страх и риск. Даже за многие тысячи километров его «ведут» очень заботливые руки.

Вот Центр и поставил ему задачу: прибыть в Данию и за три месяца превратиться там в дипломированного технического чертёжника. Что будет дальше, не стоило и гадать – не угадаешь.

Отто Шмидт без труда нашёл указанную школу, пришёл к руководству – и тут вдруг «приятная неожиданность»: ему сказали, что срок обучения в этом училище – два года. И что, в такой ситуации ему приходилось бы застревать в Дании на пару лет?! Нет, конечно, Дания прекрасная страна, но он всё-таки тут на работе! Однако не мог же он так прямо заявить руководству этого учебного заведения, что, мол, «мне в Центре сказали – три месяца!». Хотя КГБ СССР и считался во всём мире авторитетной организацией, но не везде следовало «засвечивать» свою к нему принадлежность: даже в Союзе чекисты чаще пользовались не своими удостоверениями, а (кому они были положены) документами прикрытия – милицейскими удостоверениями, в которых, кстати, звание указывалось на ранг выше имевшегося в «конторе».

Однако разведчики обычно – это очень и очень обаятельные люди, умеющие расположить к себе собеседника и убедить его в том, в чём им следует его убедить. Короче говоря, Козлов объяснил, что ему позарез надо успеть отучиться за три месяца, по каким-то там весьма важным обстоятельствам, что он обязуется уложиться именно в эти сроки и, главное, что он готов заплатить за эти три месяца интенсивной учёбы, как за два года полноценных занятий – полную сумму. Как свидетельствует опыт, это обычно выручает, когда есть вот такие платные учебные заведения, а у Центра имеются в наличии деньги, которые можно для такой цели потратить. В общем, договориться удалось. Отто Шмидт сразу оплатил своё обучения – целых 800 западногерманских марок, и каждый день регулярно и добросовестно приходил в училище для общения с преподавателями, у которых получал необходимые консультации, а в результате сумел чётко отработать абсолютно все контрольные работы и успешно сдать все экзамены в точно установленные для него сроки. В итоге ровно через три месяца он получил диплом, да не простой, а с отличием – свой первый подлинный иностранный документ.

Спасибо гэдээровским товарищам за прекрасную подготовку!

Говоря военным языком, «индивидуальный окопчик» был отрыт.

Однако Центр интересовала отнюдь не благополучная Дания: разведчики-нелегалы работают в гораздо более сложных местах, обычно там, где не может справиться легальная резидентура, за отсутствием таковой. А легальных резидентур не было в тех странах, с которыми отсутствовали дипломатические отношения и, соответственно, не было советских представительств. В общем, ждала в скором времени Алексея дальняя дорога, притом в очень далёкие и незнакомые для него края.

На наш вопрос, сколько иностранных языков было тогда у него «за душой», Алексей Михайлович ответил: «Два: немецкий – основной, и датский. Ни английского, никакого другого языка я не знал. Это всё мы тогда делали сами – когда выезжали»⁶³.

Про dansk sprog⁶⁴ мы вообще говорить не будем, на нём тогда во всём мире общалось всего-то порядка пяти миллионов человек, в основном – в самой Дании и в Северной Германии; deutsche Sprache⁶⁵ хотя и относится к ведущим мировым языкам и является самым распространённым в Западной Европе и частично – в Южной Америке, но это практически было и всё. С такими знаниями непросто путешествовать по цивилизованному миру, а уж по, скажем так, малоцивилизованному – так и вообще! В любых заграничных поездках убеждаешься, что несколько слов по-английски знает и бедуин, и «негр преклонных годов», да и наши школьники в те далёкие теперь уже времена уверенно говорили заезжим иностранцам «чуинг гам!»⁶⁶, а вот спроси какого-нибудь аборигена по-датски «Hvor er spisestuen her?»⁶⁷ – и останешься голодным. Впрочем, и вопрос по-немецки «Wo ist hier der Speisesaal?»⁶⁸, скорее всего, также останется без ответа.

Однако Центр принял, что называется, волевое решение.

Рассказывает генерал Яковлев: «Биографию нелегалу – и, соответственно, то, как он потом должен двигаться, придумывает Центр. “Дубравину”, когда заканчивался процесс его обучения в Копенгагене, сказали: “Следующая точка назначения – Ливан”. И вот он там, в Ливане, несколько месяцев прожил, начал постигать азы французского – это ведь такая “Арабская Ривьера”. Ливан в то время был благодатной страной для иностранцев, он там и английский начал немножечко изучать: надо же было чем-то время занимать. Ему ведь не было задачи в Ливане осесть и устроиться там на работу, поэтому он изображал человека, у которого есть небольшие деньги, и он хочет потратить их на саморазвитие».

Считается, что французский язык он изучал там на курсах, а английский – с индивидуальным преподавателем.

И вот тут сложилась такая ситуация, о которой мы, в общем-то, почти ничего не знаем, а потому и додумывать не будем, изложим только лишь известные факты. Из Неаполя в Бейрут, столицу Ливана, Отто Шмидт, немецкий турист с документами, изготовленными на Лубянке, добирался пароходом, по Средиземному морю. Известно, что дороги – а тем более морские путешествия – располагают к знакомству и праздным разговорам. Вот и наш герой во время рейса познакомился с какой-то девушкой – не ведаем, симпатичной, или как, зато прекрасно владевшей английским языком: она окончила американский университет в Бейруте, где получила степень бакалавра. А главное, что обеспечило контакт, это то, что она говорила по-немецки. Плоховато, но говорила. На пароходе девушка ехала с братом, они к тому же учились в музыкальной академии в Вене, а «Дубравин» эту академию немножко знал, что также обеспечило контакт… И вообще, контакт перешёл в дружбу, так что когда он приехал в Ливан, то, по предложению молодых людей, снимал комнату у их тети; потом Алексей узнал, что раньше тетя сдавала комнаты только проституткам, но, став постарше, она посолиднела…

«Кстати, в Ливане было очень много разных кабаре, ночных клубов, и проституток было огромнейшее количество – и симпатичные все, дьяволы, были!» – поделился с нами ценной информацией Алексей Михайлович.

На протяжении всего времени своего пребывания в Бейруте Отто Шмидт продолжал брать уроки английского у этой своей попутчицы… Весьма успешно, однако впоследствии оказалось, что он допустил серьёзную ошибку: «Самое обидное, что английский язык я в Ливане выучил, а на французский плюнул, хотя там и его можно было выучить».

Итак, «в активе» у Алексея Козлова было уже три иностранных языка – разумеется, в разной степени ему известных, и что-то чуть-чуть по-французски. Но «родным» для него, вне всякого сомнения, оставался немецкий, полученный им от Зельмана Шмульевича, – «родным», в данном случае, считался тот язык, на котором нелегал думал. Вот вроде в голову тебе никто не залезет, никто не узнает, по-каковски ты там размышляешь, однако русский язык ему на данном этапе вообще следовало забывать: «Была чёткая установка думать только на соответствующем иностранном языке, – говорил нам один достаточно молодой сотрудник, по отчеству Александрович, а вот имя чего-то вылетело… – Кстати, особенно про женщин нужно было думать на том самом языке – нас, в соответствующем возрасте, специально накачивали подобными указаниями…»

Вопрос трудоустройства решился у него в первой же конторе, куда Отто Шмидт обратился: «Мне сказали, что Германия – это хорошо, поскольку они уничтожали евреев. Мол, лучше людей нам и не нужно. Потом спросили: “Что такое Дания? Где она находится?” Предложили подписать контракт на год, но я отказался, потому что тут нужно было разрешение Центра, а Центр его не дал: было решено послать меня в Алжир, на длительное время…»⁶⁹

И действительно, через несколько месяцев Отто Шмидту пришлось собирать свои нехитрые пожитки и навсегда прощаться со своими новыми друзьями. На душе у него скребли кошки: не из-за этого расставания, разумеется, а потому, что он знал, что впереди – по крайней мере, в ближайшем будущем – его не ждёт ничего хорошего. Дело в том, что «Дубравину» была поставлена задача перебазироваться в Алжир не кратчайшим морским путём, а по суше.

«Я бы опять прошёл пароходом в Италию, – говорил он, – а из Италии три-четыре дня, сколько пароход плывёт, – и я там. Ну а тут мне пришлось несколько недель добираться…» Фактически ему тогда приходилось проехать по всему северу Африки, причём, мягко говоря, далеко не в самых комфортных условиях.

«Даже сейчас подобное путешествие не так легко себе представить, потому что регион неспокойный, – рассказал нам генерал Яковлев. – Там ведь границы надо пересекать – следовать, очевидно, через Израиль, через Египет, Ливию, Тунис, потому что обитаема лишь прибрежная полоса, и только потом Алжир. “Дубравин”, в соответствии со своей “легендой”, был человек как бы не очень состоятельный, поэтому в лучшем случае ехал на междугородних автобусах, нередко – на перекладных, на попутных машинах, а то и чуть ли не с караваном путешествовал, в ливийской пустыне ночевал у бедуинов в палатке. Но приказ Центра есть приказ, других вариантов добраться до места назначения у него не было».

Почему было принято именно такое решение, Козлову никто, разумеется, не объяснял. Значит, на то были соответствующие оперативные соображения. Вот и он – ворчал потом, но лишних вопросов не задавал… В разведке подобное любопытство не положено.

Добавим немножко описание дороги, ведущей по Ливии, из воспоминаний генерала Вадима Алексеевича Кирпиченко: «Справа от дороги – море, а слева – большей частью пустыня. Изредка встречались стоянки бедуинов-кочевников, копошившихся в своих громадных чёрных шатрах.

Весь путь по тунисской территории проходил по живописной местности, глазам открывались то море, то фруктовые сады, то бело-голубые посёлки, то раскинувшиеся по обе стороны дороги оливковые рощи»⁷⁰.

Мы внесли в этот тест небольшое изменение: так как Кирпиченко ехал по Ливийской территории со стороны Туниса, то мы поменяли местами право и лево, так же как и последовательность путешествия, не сомневаясь, что Вадим Алексеевич простил бы нас по старой дружбе. Но главное изменение – в восприятии происходящего – внесла здесь сама жизнь. Ведь одно дело, как смотрел по сторонам и что видел из окна легковой машины генерал-лейтенант, знаток Ближнего Востока, опытнейший арабист, на сей раз ненадолго приехавший в командировку в Северную Африку из Москвы, и совсем иное – разведчик-нелегал, чуть ли не автостопом добирающийся к месту своего назначения через совершенно незнакомые страны и не владеющий арабским языком…

Но всё же и самой длительной, трудной и нудной дороге когда-нибудь приходит конец.

Алексей Михайлович вспоминал: «Меня отправили сначала в Ливан, потом – в Алжир, где я должен был осесть на длительное время. В Алжир я приехал в тот день, когда президент Ахмед бен Белла⁷¹ принимал присягу. Еще недавно это была французская колония, где все говорили по-французски, даже арабы по-арабски не говорили, а только по-французски. А я этого языка не знал…»⁷²

Насколько помнится, первые президентские выборы в Алжире были проведены 15 сентября 1963 года, и, думается, с инаугурацией там не затягивали. Так что можно считать, что Отто Шмидт приехал в город Алжир, столицу одноимённого государства, никак не позже конца сентября.

Как известно, советское правительство в те времена делало ставку на антиколониальные, народно-освободительные движения и всячески старалось помогать государствам, заявлявшим о своём намерении следовать по пути социалистической ориентации. Вряд ли кто скажет, сколько советских денег было по таковой причине «зарыто» в африканские и прочие пески и, разумеется, разошлось по карманам предприимчивых политиков… К сожалению, во многих случаях конечный результат был не лучше, чем у сказочного Буратино, закопавшего свои золотые на «Поле чудес».

Алжир, французская колония с 1830 года, давно вызывал пристальный интерес Советского Союза, а потому, лишь только созданный в 1954 году Фронт национального освобождения начал свою как бы войну за независимость, он тут же стал получать военно-техническую и материальную помощь от СССР. При этом советское руководство (а это, прежде всего, приснопамятный Никита Сергеевич Хрущёв, отличавшийся определёнными авантюрными наклонностями) не побоялось идти на обострение отношений с Францией.

«19–23 марта [1962 года] правительство СССР обменялось с Временным правительством Алжирской Республики (ВПАР) посланием о признании Советским Союзом нового правительства Алжира де-юре и об установлении дипотношений между СССР и Алжирской Республикой. Это вызвало недовольство Франции, которая 25 марта отозвала из Москвы своего посла. 27 марта было опубликовано заявление МИД СССР, отвергавшее попытки французского правительства представить признание Советским Союзом де-юре ВПАР как недружественный жест по отношению к Франции. Тем не менее посол Франции в СССР вернулся в Москву лишь 13 июля»⁷³. То есть свою независимость Алжир официально провозгласил 5 июля 1962 года, а Советский Союз, «впереди планеты всей», поспешил установить дипломатические отношения с тогда еще не существовавшей Алжирской Республикой четырьмя месяцами раньше – 23 марта.

Напомним, что президентом Франции тогда был генерал Шарль де Голль⁷⁴, весьма симпатизировавший Советскому Союзу. Он к тому же не только вывел Францию из военной организации НАТО и отправил подальше штаб-квартиру Североатлантического блока – из Парижа в Брюссель, но и отказался от использования доллара в международных расчётах и заявил о переходе на единый золотой стандарт. Так что большой вопрос: кто, в качестве друга, был более выгоден Советскому Союзу: Шарль де Голль или Ахмед бен Белла? Хрущёву же, как личности достаточно неяркой и не сильной – пусть весьма оригинальной и очень хитрой, но по своей природе зависимой, был, разумеется, выгоден алжирец, во взаимоотношениях с которым можно было играть роль «старшего брата», на фоне которого можно было если не блистать, то хотя бы неплохо смотреться. Ведь по сравнению с тем же де Голлем или вождём китайских коммунистов Мао Цзэдуном наш Никита Сергеевич просто терялся, а так как он всё-таки был не дурак, то прекрасно сознавал это. Недаром же тусклые политики обычно создают себе ещё более тусклое окружение, на фоне которого им можно хоть как-то выделяться… Ну да речь сейчас не о том!

Добавим к вышесказанному, что с 1960 по 1966 год Франция проводила на юго-западе Алжира атмосферные и подземные ядерные испытания, причём после 1962 года – в соответствии с секретными договорённостями с новым алжирским правительством. К тому же, принимая финансовую помощь от Советского Союза, бен Белла не стеснялся принимать её и от главного тогдашнего политического конкурента СССР – Соединённых Штатов Америки. Но можно ли его за это укорять, когда он прежде всего руководствовался интересами своей страны? Помогаете? Спасибо вам, ребята! А мы идём своим путём.

Не удивительно, что происходящее в Алжире было весьма интересно советскому руководству, состоявшему не только из Хрущёва, время правления которого уже подходило к своему неизбежному окончанию…

«Дубравин» получил задание осесть и устроиться на работу в алжирской столице. Ему повезло: удалось найти место технического чертёжника в бюро планирования городского строительства.

Да, он повторял не раз, что ненавидел эту свою профессию – «технический чертёжник», но это же была для него профессия прикрытия, а не основная его работа, он прекрасно сознавал это, и оно его утешало. А ведь сколько других, так сказать, простых людей изо дня в день ходят на свою нелюбимую и даже ненавидимую ими работу, не имея более никаких иных возможностей для обеспечения собственного существования и никаких иных перспектив!

«Единственное преимущество нелегальной разведки – она даёт возможность прожить несколько жизней, – сказал нам как-то Юрий Анатольевич Шевченко. – Полноценных! Ведь жизнь определяется не количеством прожитых лет, но количеством сделанного. Какой коллектив вокруг тебя. Твоим социальным статусом, который ты имеешь в той или иной стране, и прочее, прочее…»

Вот и Алексей Михайлович никак не предполагал, что пройдёт не так много времени, год-два, и он с ностальгическим сожалением будет вспоминать эту свою «чистую» (в самом прямом смысле слова) работу. Как говорится, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Но обо всём по порядку…

Итак, пока что он очутился в Алжире и устроился на работу в учреждение при столичной мэрии. «Дубравин» сразу же понял, что пока что его немецкий и датский языки переходят «в пассив», на них здесь разговаривать не придётся, но вот то, что почти никто из местных жителей не знал и «мирового» английского языка, который он так старательно изучал в Бейруте, оказалось неприятной неожиданностью. Более того, как мы уже узнали, подавляющее большинство местных арабов позабыло свой исконный арабский язык и говорило только по-французски. Козлов стал свидетелем такой нелепой, как бы патриотической, реформы: придя на власть, президент бен Белла в порыве «местечкового патриотизма» решил переименовать все улицы (мы в России это проходили и после 1917, и после 1991 года), названия которых были связаны с французским господством. Новые же названия были выведены арабской вязью, которую никто практически читать не умел… Те, кто бывал в восточных городах, знает, что там всегда шумно, многолюдно и бестолково. А уж что происходило после такового переименования – и представить сложно!

По счастью, за время своего пребывания в Ливане Отто Шмидт получил хоть какие-то основы французского языка, так что, оказавшись в «языковой среде», да ещё и при его прекрасных лингвистических способностях, он заговорил по-французски довольно быстро…

«На своём новом месте работы “Дубравин” обратил внимание на то, что вокруг него трудится много швейцарцев, – рассказал нам Сергей Сергеевич. – Это его заинтересовало, и через некоторое время он узнал, что в ближайшем окружении президента бен Беллы было много швейцарских троцкистов, которые даже входили в его Тайный совет – точнее, в этом Совете никого иного, кроме троцкистов, и не было. Хотя бен Белла являлся истинным мусульманином (он даже запретил продажу местным гражданам спиртных напитков!), но при этом он придерживался весьма радикальных левых взглядов.

Существенный плюс для Алексея в его швейцарском окружении был в том, что все эти инженеры одинаково хорошо говорили и по-французски, и по-немецки».

Как правило, европейцы, оказавшиеся в различных афро-азиатских странах, в основном общаются между собой, в пределах своих «колоний», не очень доверяя местным, которые, в свою очередь, им совершенно не верят. К тому же в то время белые люди, граждане недавних метрополий, ещё воспринимались аборигенами всех сортов как люди высшего сорта. Не удивительно, в общем, что те же алжирские швейцарцы, где бы они ни работали, достаточно тесно общались между собою и жили весьма сплочённым собственным коллективом.

«Первые шаги “Дубравина” в информационной работе, – продолжает рассказ генерал Яковлев, – начались с того, что те швейцарцы, что из Тайного совета, встречались с этими, коллегами Шмидта из городского учреждения, рассказывали им обо всей внутренней кухне, а те, по дружбе, пересказывали услышанное Алексею Михайловичу, ну а он уже адресовал эту информацию Центру».

Всё это совершенно не удивительно: вот если бы подобное происходило в Швейцарии, а тамошние «гномы» входили бы в какой-нибудь Тайный совет при президенте своей Швейцарской конфедерации, любого из них можно было бы нарезать на куски, изжарить в кипящем масле, а потом выставить на мороз – и всё равно слова бы от них никто не услышал! Они хранили бы свою буржуинскую тайну почище, нежели наш Мальчиш-Кибальчиш хранил свою военную. Ведь это была именно их тайна! А тут, в данном случае, тайна была не их, а каких-то арабов – значит, не такая уж это и тайна, чтобы держать её в тайне от белого человека… Кстати, можно заметить, что спецслужбы различных стран очень успешно работают друг против друга на швейцарской территории: гостеприимные хозяева смотрят на них со стороны и не мешают им трудиться до того самого момента, пока кто-либо из иностранцев не пожелает сунуть нос в швейцарские дела. И тут уже – persona non grata, и в 24 часа вылет из страны, впереди собственного визга…

Сергей Сергеевич объясняет: «Они ему по дружбе всё рассказывали… “Дубравин”, естественно, действовал втёмную, потому что для технического чертёжника эта информация ни по работе, ни по жизни не нужна. Но поскольку, видимо, он вызывал у них какую-то симпатию, то можно было и рассказать что-то интересное – скорее всего, что так. Он ведь компанейский человек, он и в этой среде проявил себя так, что люди к нему тянулись, делились: пускай это было за кружкой пива, или чего-то там ещё – почему нет? – но это были первые шаги разведчика, с чего-то должна была работа начинаться…»

«Втёмную», в данном случае, значило не проявлять своей особенной заинтересованности к получению этой информации. Тебе рассказывают, ты внимательно слушаешь, потому как если будешь слушать невнимательно, без должного человеческого (точнее даже, обывательского, на уровне: «Ой! Да ты чего? Быть не может! Что делается-то! А дальше-то что?» – здоровая реакция среднего человека) интереса, то, почувствовав это невнимание, рассказ могут и оборвать, не желая просто сотрясать воздух. Вот только не нужно проявлять никакой серьёзной заинтересованности и, особенно, не давать понять, что ты по данному вопросу кое-что сам уже знаешь – порой даже больше, нежели твой рассказчик… Всякое случается!

Сам же Козлов причину своего успеха объяснял так: «Думаю, всё получалось потому, что я никогда не допускал даже мысли “не смогу, не справлюсь, не получится”. И я всегда знал, что один разведчик часто может сделать то, чего не может сотня военных или политиков. Хотя, не только разведчик. Главное, чтобы он верил, что ему действительно по силам всё, в том числе спасти мир»⁷⁵.

И он, как мы знаем, впоследствии действительно спасал мир.

А пока ему пришлось пообщаться и с весьма своеобразными своими «соотечественниками» – представителями германской нации. Вот что он нам об этом рассказал:

«В первые два года своего правления Ахмед бен Белла оставил в Алжире дислоцировавшиеся там части французской армии, в том числе Иностранный легион. Это было очень интересное месиво! В основном – немцы. Поэтому даже офицеры легиона, французы, вынуждены были учить немецкий язык, чтобы с ними там как-то совладать.

– В то время, очевидно, там еще было немало гитлеровских вояк – эсэсовцев и прочих?

– Нет, это был 1962 год, всё-таки 17 лет с войны прошло… Больше уголовников было: скажем, если какой-нибудь убийца или вор бежал во Францию и его схватили где-нибудь в тёмных улочках Марселя, то первое, куда его приводили, это был вербовочный пункт Иностранного легиона. Говорили, что тюрьмы здесь гораздо хуже, чем в Германии – почему бы тебе не пойти и не повоевать? Подписывался контракт, на семь лет, как правило, и они воевали. Типы там были самые интересные, дальше и ехать некуда!

– Кто из этих легионеров вам особенно запомнился?

– Ну, если даже кто и запомнился, то я все равно не расскажу! Вы понимаете… Там самые разные люди были»⁷⁶.

Можно понять, что советскому разведчику пришлось поработать и с этими «замечательными людьми» – как с источниками информации. Пожалуй, это была лучшая, но предельно жёсткая проверка его языковой подготовки: если бы легионеры почувствовали, что «казачок засланный», то на Лубянке пришлось бы записывать «Дубравина» в число пропавших без вести, потому как он бы просто бесследно исчез…

…Ну и ещё несколько слов относительно того, что – как мы говорили ранее – на этом белом свете чего только ни случается. Кто бы мог подумать, что 30 апреля 1964 года Никита Сергеевич Хрущёв возьмёт да и присвоит Ахмеду бен Белле звание Героя Советского Союза! Пройдёт всего две недели, и в день 13 мая список Героев Советского Союза продолжит – вслед за четырежды Героем «маршалом Победы» Жуковым, красноармейцем Александром Матросовым, космонавтом № 1 Юрием Гагариным и многими иными, кем по праву гордилась тогда наша страна – египетский президент Гамаль Абдель Насер⁷⁷. Вот ведь, нравилось нашему «дорогому Никите Сергеевичу» (привычная форма обращения к тогдашнему лидеру) делать приятное своим зарубежным друзьям! Хотя, и не только зарубежным: к примеру, маршал Семён Михайлович Будённый получил Золотые Звёзды Героя сначала в 1958 году, а затем – в 1963-м (в качестве государственных подарков к 70-летию и к 75-летию)⁷⁸; да и сам Никита Сергеевич к своему 70-летию, 16 апреля того же 1964 года, был удостоен «геройского звания» – фактически одновременно с лидерами арабского Востока. Никто «в верхах» почему-то не думал, что подобные «подарки» просто-напросто обесценивают награду. Хотя ещё в конце XVIII века про императора Павла I было сказано, что «он лишил награду прелести, а наказание – стыда», но так как история учит только тому, что она ничему не учит, всё те же ошибки повторяются вновь и вновь…

Вся эта революция происходила, в общем-то, на глазах у Алексея Михайловича, внимательно наблюдавшего за развитием событий в дружественной стране и незамедлительно сообщавшего о них в Центр. А вскоре в Алжир из Москвы (нет, официально, разумеется, из Германии, а то и ещё откуда-то) приехала Татьяна Борисовна, его супруга, закончившая к тому времени спецподготовку именно как нелегал. В стране у Отто Шмидта были хорошие знакомые, пожилые французы, адресом которых он смог воспользоваться для легализации своей супруги – до их официального заключения брака. Разумеется, тогдашние нравы, да ещё и в мусульманской стране, исключали любую возможность совместного проживания – того, что сегодня именуется «гражданским браком».

Теперь связь с Москвой – как шифровальщик, специалист по тайнописи и радист – осуществляла Татьяна. По «легенде» она была немкой, так что немецкий язык был у неё на соответствующем уровне, а в Алжире она начала ещё заниматься и французским языком, без которого здесь, как мы уже знаем, было просто не обойтись.

Как говорится, жизнь налаживалась… Тем более что начавшаяся революция вдруг, причём совершенно неожиданно, принесла «Дубравину» такую существенную пользу, о которой он не мог и мечтать.

Общеизвестно, что революции придумывают романтики, свершают фанатики, а их плодами пользуются негодяи. Уточним, что негодяи обычно начинают свою работу уже во время самих революций, чтобы ненароком не опоздать. Если говорить о тех встрясках, которые в начале ХХ столетия прошла Россия, то вспоминается, что уже в 1905 году по всей России начали полыхать полицейские участки, суды и тому подобные правоохранительные учреждения. Однако, по зрелом последующем размышлении, возникает вопрос: cui prodest?⁷⁹ И вообще, кому и для чего это было нужно? Ведь явно (говоря грубо и приблизительно) не тем «пламенным революционерам», которые спустя несколько десятилетий пришли бы, потрясая судебными делами, в собесы с требованием признать их «жертвами политических репрессий» и назначить им повышенную пенсию. Зато какой-нибудь отсидевший «по хулиганке» прохиндей вполне мог предъявить в соответствующие структуры пожелтевшую справку об освобождении и рассказывать, как он, «за политику», с Ильичом на соседних нарах «чалился» – и если сроки примерно совпадали, то попробуй тут докажи обратное! Но главное, что были уничтожены все агентурные дела, все компрометирующие материалы на очень уважаемых впоследствии людей…

Вот и алжирцы – ну кто же их, таких наивных, надоумил? – вскоре после обретения страной независимости принялись уничтожать не только документацию на всех живших там ранее иностранцев, но и все архивы прежней власти. Остаётся только гадать, кому же эти бумаги так мешали?

Через некоторое время после того, как оно всё произошло, Отто Шмидт «на пустом месте», основываясь исключительно на своих голословных, ничем не подтверждённых утверждениях, выправил – ну, скажем так, «слегендировал» – себе новые документы, в соответствии с которыми получалось, что он безвыездно прожил на алжирской земле лет двадцать и при этом зарабатывал много денег.

«Чем больше лет он “спрячет” за рубежом, тем проще ему было появиться в Германии, где и объяснять ничего особенно было не надо – у него же на руках все подлинные документы, – уточнил нам Сергей Сергеевич. – Зато его немецкий паспорт был изготовлен в Советском Союзе, нашими специалистами, и с ним одним не стоило светиться, потому что и пограничники по-разному себя ведут, и миграционные службы тоже. Одни обратят на что-то внимание, другие не обратят – мало ли чего?»

…К концу второго года пребывания «Дубравина» в Африке в Центре решили, что ему пора возвращаться в Европу. Причин тому было несколько: прежде всего, очевидно то, что разведчик выполнил поставленную ему задачу. Всё прочее – уже вторично, но, без сомнения, тут сыграл свою роль и тот факт, что супруга Алексея Михайловича забеременела и ей стало тяжело переносить африканский климат. Об этом «Дубравин» незамедлительно сообщил в Центр.

Вскоре Москва поставила Отто Шмидту задачу «возвращаться» в Германию.

…Ну и завершая тему, мы должны сказать, что в октябре всё того же 64-го года Никиту Сергеевича, обвинив в «субъективизме» и «волюнтаризме», сняли с поста 1-го секретаря ЦК КПСС. Не прошло и года, как 19 июня 1965 года его друг Ахмед бен Белла, потихоньку создававший культ собственной личности и слишком увлекавшийся внешней политикой в ущерб внутренней, был смещён в результате государственного переворота, восемь месяцев провёл в подземной тюрьме, а затем четырнадцать лет – под домашним арестом…

Понятно, что у нового советского руководства не было уже никакого желания поддерживать утратившего былую популярность лидера. Тем более что с новым алжирским руководством отношения у нашей страны в будущем сложатся не хуже…