Kitobni o'qish: ««Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей»

Лобанова, Зинаида

«Мама, я поела и в шапке». Родительский квест от школьных поделок до пубертата любимых детей / Зинаида Лобанова. – Москва: МИФ, 2025.

ISBN 978–5–00214–695–6

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Зинаида Лобанова, 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Эта книга про моих дочерей Нину и Розу, которые не знали, как быть подростками, и поэтому вели себя как хотели.

Посвящается моим родителям. Они тоже когда-то не представляли, как быть родителями, но справились с задачей и воспитали меня,

…брату. Который всегда был рядом, даже если его не было,

…моим друзьям. Мы и знать не знали, как надо, поэтому делали что хотели и как-то справились со всем,

…памяти моего мужа, который знал чуть больше, чем я.

Посвящается всем мамам и папам, которые сомневаются, но делают все, что могут. Я смотрела на вас и училась. Вы все очень сильные, так и знайте.

И будет вечер…

Пятница, конец июня. То самое время, когда кто-то только уходит с работы, а кто-то уже заходит в ресторан. Я была из первых. Выйдя из офиса, я привычно дошла до метро и тут вдруг тормознула. А куда я так спешу? Свиданий у меня сегодня нет… Внутренний голос саркастически рассмеялся: «А-ха-ха, Зина, как ты красиво это сейчас – про свидания. У тебя личной жизни нет уже несколько лет. Тебя дома ждут только дети! Да и то не особо сильно, судя по тому, что они тебе вообще не пишут. Тебе некуда спешить!»

Это было что-то новенькое. Можно не торопиться делать ужин, проверять уроки, укладывать спать.

Я остановилась в полушаге от входа в метро. А вокруг все такие красивые. Это же не просто вечер. А вечер пятницы. Бокал на веранде, улыбки, ощущение, что впереди вся жизнь и все будет хорошо… И я решила, что надо срочно выбрать платье. Ну а что еще делать, если вся жизнь впереди?! Зашла в соседний магазин. Пробежалась вдоль вешалок, выхватила пару платьев. Померила с такой скоростью, словно я полжизни в армии служила и одевалась, пока горит спичка.

Подходит продавщица:

– Как вам? Все нравится?

А я даже не пойму, как мне. Ну так как-то…

И тут она начинает:

– Давайте я вам другой размер принесу, другой цвет, другой фасон, из другого магазина сейчас закажем.

И я сразу:

– Нет! У меня нет времени! – Потом осеклась и думаю: «А чего нет-то?» И говорю: – Давайте!

Она принесла еще пять платьев. Я надела каждое. Посмотрелась в большое зеркало. Вошла во вкус.

– Туфли, – говорю, – несите. На каблуке.

Если бы в этом магазине подавали кофе и пирожные, то я бы еще и перекусила. Спешить же некуда.

Такой кайф: выходишь из примерочной, смотришь на себя со всех сторон в зеркало, и нет вот этого: «Ну ма-а-а-ам, ну пошли-и-и-и! А когда обедать? А зачем тебе платье? А когда уже всё?!»

Из магазина я отправилась в сторону Арбата, по бульварам. Очень медленно. Сказала себе: я никуда не опаздываю, не надо ни за чем гнаться. Купила по дороге мороженое. Потом кофе. Дети не звонили и не писали. А я тем временем дошла до кинотеатра «Октябрь» и стала изучать афишу. Стою у касс и думаю: «Я могу с таким же успехом купить сейчас билеты не в кино, а на самолет. И улететь»…

Вот прямо сейчас. Сию минуту.

Написать детям сообщение: «Уехала, буду через два дня».

И ничего не случится. Мир не остановится.

Потому что они справятся без меня.

Одни.

Когда я это поняла… То сразу как-то поняла: мне одновременно хотелось плакать от печали, что я никому не нужна, и радоваться, что это случилось.

Разом вспомнилось, сколько всего было до того, как наступил этот вечер. Все, что казалось мне бесконечным: сопли, подгузники, рвота, травмы, школа, оценки, «купи собаку!», разбросанная одежда, стухшие в рюкзаке бутерброды, сигареты, кроссовки, «сдаем деньги на экскурсию!» – все это вдруг развеялось на теплом июньском ветру.

Так и появилась эта книга.

Меня зовут Зинаида, я мама двух девочек-подростков. Так вышло, что я воспитала их одна. И вот что я хочу сказать: если вечером любого дня вам кажется, что этот переходный возраст не закончится никогда и добьет вас окончательно, то пусть эта книжка станет вам поддержкой – все наладится самым внезапным вечером.

Кстати, пока я писала книгу, моя старшая дочь окончила школу и поступила в институт. И это не потому, что я долго писала, а просто жизнь очень стремительна.

Вот, например, уже прошло три минуты, пока вы читали предисловие. Поэтому не будем откладывать.

Глава 1. Утром я вставала уже уставшей

Нине 12, Розе 9

Я и не думала просыпаться. Просто встала и пошла с открытыми глазами. По дороге крикнула: «Подъем!» – в сторону детской, включила свет на кухне.

Плита.

Кастрюля.

Молоко.

– Девочки-и-и! Встае-о-о-ом! Зубы! Чья тут математика? Давайте быстрее!

Просыпаться для всего этого нет никакого смысла. Времени 6:45, смотришь на часы – и глаза болят.

Сейчас конец ноября. Наверняка есть места, где в конце ноября тепло. Там люди просыпаются в 6:45, смотрят, как солнечные зайчики скачут по белым легким занавескам; с улицы пахнет мандаринами и чем-то сладким, и хочется не просто встать, а выпрыгнуть из кровати, бежать в душ, пить морковный сок и надевать яркую юбку с цветами. Наверняка где-то, в параллельной для меня Вселенной, есть именно такое 23 ноября.

Но не в Москве.

Не в Москве…

Я прислушалась: в ванной уже текла вода. Это значит, Нина встала и тупит в телефон под видом того, что чистит зубы.

– Нина, толкни Розу!

– Она лягается.

Роза спала так, как я сама мечтала бы. Горел свет, играла музыка, Роза дрыхла, закрывшись одеялом с головой. Господи, как же я хочу тоже лечь и вырубиться.

Иногда меня спрашивают: от чего ты устаешь? Это же «началка»! Носи каштаны, лепи из пластилина, шей костюм тыквы. А я честно отвечаю: от всего. Я задолбалась.

И это всегда срабатывает. Не надо ничего объяснять. Говоришь так – и все понимают. У меня было ощущение, что я – канарейка, которая врезалась в самосвал. Есть самосвалы с надписью «Вода» или «Цемент». Так вот на моем самосвале было написано «Жизнь».

– Может, не пойдете сегодня в школу? – малодушно предложила я, заходя в детскую.

– Я уже собралась. – Нина расталкивала Розу, чтобы та проснулась.

«Предательница!» – подумала я.

В этот момент из кухни потянуло противной гарью.

– Вот черт! Еще и это! – Я понеслась на кухню.

Каша, предоставленная сама себе, показала, на что была способна, и выкипела изо всех сил. Склизкие подтеки поджаривались на плите, и отвратительный запах моментально пропитал все вокруг. В кастрюле не осталось даже на порцию.

– Роза, вставай! Из-за тебя каша сгорела!

– Я-то тут при чем?!

Отвечает – значит, встала. Уже хорошо. Зина, тебе надо продержаться немного: просто отвези их в школу. Не думай дальше, действуй – например, достань творог.

Пришла Нина, увидела творог вместо каши и скорчила характерное лицо.

– Я этот не люблю.

– Добавь варенье.

– Я люблю мягкий.

Я только пожала плечами.

– Что, нельзя было купить мягкий?

Я развела руками.

– Тебе просто наплевать на меня!

Я аж развернулась. Нина победоносно ждала реакции. Очень хотелось повысить голос и сказать: «Сегодня ты хочешь мягкий, а завтра – не хочешь. Никогда не доедаешь до конца. Остатки киснут потом в холодильнике, и в итоге я все выкидываю. Мне это надоело. У меня нет денег покупать все виды творога тебе на выбор. Не хочешь – не ешь. Давай собирайся, времени в обрез!» Но я ничего не сказала. И не потому, что я сознательная мать и не кричу на детей. Просто не было сил собачиться с утра.

Глава 2. Проклятие резинок для волос

Утренние сборы в школу я возвела в систему военного построения. Все действия последовательны, все движения выверены. Даже утренние прически.

Точнее так: особенно утренние прически.

У Розы длинные и густые волосы. Каждое утро я расчесываю их и заплетаю, каждое следующее утро появляется свалявшийся собачий колтун. Как это происходит? Загадка.

Я знаю с точностью до сантиметра, где должна сидеть Роза и куда встать мне, чтобы все прошло быстро. Поверьте, тут нет мелочей.

Я зачесываю волосы в хвост и крепко держу их левой рукой. Правой беру со стола резинку и начинаю закручивать ее вокруг основания хвоста. Вот эти две секунды – держать хвост и взять резинку – самые важные. Все надо сделать так быстро, чтобы хватка левой руки не ослабла. А для этого надо стоять возле стола.

На столе разложены резинки разных цветов. Роза придирчиво решает, какую она хочет именно сегодня.

Как-то я попыталась выбрать резинку накануне. Вечером твердо договорились, что будет розовая. Естественно, утром была выбрана голубая.

Почему же так важно правильно стоять и рассчитать траекторию до резинки? Потому что если вдруг левая рука ослабнет, то волосы вылезут и вдоль головы появятся «петухи»!

– Петух! Вот тут! Вот! – верещит Роза. – Как я пойду в школу с этим?!

Петухи – это проклятие утра. Если утро началось с них, то ждать от этого дня ничего хорошего уже не стоит. Примета столь же точная, как и то, что если вы воскресным вечером не делаете спешно домашнее задание, значит, от вас что-то утаивают.

Обычно старшие учат младших. Но тут было наоборот. У Нины волосы густые, тяжелые и гладкие. Они струятся вдоль спины, и Нина похожа на диснеевскую принцессу-русалочку. Собрать ее волосы в хвост всегда было легко: если вдруг появлялся какой-то хохолок, то я зачесывала его, и он смещался ближе к резинке. Чаще даже вообще ничего не делала, потому что Нине было ровным счетом все равно.

А вот у Розы волосы не только густые, но еще пышные и вьющиеся, и сделать гладкую прическу очень сложно. Но она хотела, чтобы было как у Нины, потому что «раз у нее так, то и я хочу».

И однажды я допустила ошибку. Вскользь брошенная фраза стоила мне потом нескольких лет утреннего кошмара. Я сказала:

– У Нины так же, просто ей не важно…

Я произнесла это, торопясь в школу, прыгая на одной ноге и намекая, что вот старшая сестрица-то нормальная, не парится по такой ерунде. Нина в тот момент молча надевала школьный пиджак, Роза придирчиво рассматривала в зеркале очередной хвост, а я даже не поняла, что катастрофа уже случилась и остановить ее невозможно.

Я как-то читала воспоминания тех, кто выжил во время смертоносного цунами. Очевидцы рассказывали, что за несколько часов до катаклизма океан «отошел» на сотни метров от суши. Туристы побежали смотреть на эту невидаль, а расторопные местные принялись собирать морских гадов, которые остались на обнаженном дне… А буквально через несколько часов на берег обрушились волны высотой в пятнадцать метров – с шестиэтажный дом! Этот «отход» и спокойствие океана были предвестниками катаклизма. Тогда погибло более двухсот тысяч человек.

Вот и я так же не смогла оценить повисшее молчание, когда Нина услышала, что сестре делают по-другому. Но время уже начало обратный отсчет – три, два, один, и…

– Я не пойду так! Переделай мне! – потребовала она и тут же, отрезая мне пути к отступлению, стащила резинки с хвоста.

Первая волна цунами ударилась о хлипкие постройки моей нервной системы.

– Нина, мы опаздываем!

– Ты же Розе делаешь нормально!

– Значит, идешь так, с распущенными.

– Любовь Анатольевна будет ругаться.

Это прозвучало как угроза. Классная руководительница и так постоянно писала мне, что Нина опаздывает в школу. И что ходит без формы. И уже пару раз – про то, что в школу следует приходить аккуратно заплетенной.

Выбор был невелик. Первый вариант: переделать хвост и получить замечание за опоздание. Второй: не делать ничего и получить замечание, что Нина с распущенными волосами, а так нельзя. И последнее из возможного: переделать хвост, гнать максимально быстро и получить штраф. Выиграть тут было невозможно. Вторая волна цунами сносила все.

Я решила не переделывать и получить замечание. Так и вышло.

С тех пор Нина смотрела на то, как я делаю хвосты, с внимательностью оперирующего хирурга. Она требовала идеально ровной головы. Она не могла позволить, чтобы что-то в ее внешности оказалось «не важно». Не было утра, когда бы я не вспомнила про то, с чего все началось. Иногда я переделывала хвосты по десять минут. Иногда меня срывало, я бралась за ножницы и орала, что все, сил моих больше нет, сейчас я вас подстригу!

Так что теперь утренние сборы были точно рассчитаны.

Глава 3. Каждое утро у школы

В школу мы торопились всегда. Даже к третьему уроку мы умудрялись опоздать. А про первый и говорить нечего.

Обычно мы бежали, а навстречу нам шли родители: у пап были видны синие рубашки и яркие галстуки, мамы были уже аккуратно накрашены, и даже через зимний мороз я чувствовала легкий запах их парфюма. И вот я: в пальто-пельмене поверх пижамы, в шапке с помпоном и в ярко-рыжих валенках; на щеке еще виден след от подушки. Это было столкновение двух миров.

Если человек способен в шесть утра встать, накраситься, поесть, прилично одеться и вовремя привезти ребенка в школу, – он точно киборг. От такого можно ожидать чего угодно.

Каждое утро на дорожке к школе я видела чью-то маму: загар круглый год, ровные «стрелки», лоб забит ботоксом. Она всегда в чем-то нарядном, с какими-то немыслимыми сумками. Мы идем друг другу навстречу по узкой тропинке через газон. Каждое утро она вышагивает на меня, словно по подиуму, и всякий раз я – в последний момент – отхожу в сторону, в слякоть и снег, уступая ей дорогу. Этого можно не делать, можно чуть развернуть корпус и разойтись. Но что-то толкает меня вбок, и я плюхаю правым ботинком прямо в грязь. На ее идеально заколотом ботоксом лице нет ни единой реакции.

Я уверена: если бы метель занесла наш квартал и от мороза на лету замертво падали бы птицы, то эта женщина все равно бы шла с розовым румянцем поверх калифорнийского загара. Шла бы как обычно: легко и решительно, как танк; а я бы неслась по той же тропинке с замерзшими соплями в носу и со щеками, намазанными барсучьим жиром.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом мы шли навстречу друг другу пять дней в неделю. По ней можно было сверять часы. Если я встречала ее у парковки – значит, мы уже опоздали и нет смысла бежать; если у развилки – в запасе еще пять минут. Иногда я понимала, что наступила весна, только потому, что она появлялась в плаще. В глубине души я мечтала быть как она: так же хорошо выглядеть, идти утром уверенной походкой, в идеально скроенном пальто.

…Спустя несколько лет мы обе оказались в оргкомитете выпускного вечера. Собрание всех трех девятых классов было в кабинете литературы. Я заняла последнюю парту. Там стопкой лежали тетради для проверки, и я сдвинула их к противоположному краю, чтобы туда уже никто не сел. Через пару минут, отодвинув тетради на середину парты, рядом села она: в темных очках в помещении в шесть вечера. Я не видела ее лет пять или шесть, но узнала моментально.

– А по деньгам уже решили? – она сразу спросила главное.

Я покачала головой.

– А где вот та активная мама, кто цветы покупает? Может, ей сразу перевести деньги?

– Под Тургеневым.

– А он где?

Я мотнула головой.

– Как она изменилась! Подтяжку сделала, что ли?

– Может, просто выспалась, – предположила я.

– А вы чья мама?

Разговаривала она так же, как шла, – сшибая все.

– Нины, она в «А» классе.

– А я мама Феди. Людмила, – представилась она.

Так вот как ее зовут на самом деле. Я-то называла ее про себя «Ботоксный Метроном».

Когда все кончилось, мы вышли на улицу. Словно подружки, еще постояли у школы, обсуждая мезотерапию и то, что с каждым годом надо все больше и больше тратить на косметолога. Торопиться было некуда.

– Как так вышло, что за столько лет мы с тобой не познакомились? – удивилась Людмила.

Я светски улыбнулась, чтобы было понятно: такие прекрасные женщины, как мы с ней, все время заняты, буквально разрываемся между побережьем Франции и пляжами Сардинии. А потом все-таки сказала:

– Мы каждый день виделись, когда дети были маленькими. На дорожке в школу.

Она попыталась нахмурить лоб, но ее косметолог знал свое дело: ботокс стоял насмерть. Поэтому она расширила глаза, демонстрируя удивление: как так?

– Ты всегда шла от школы, а я с детьми бежала навстречу. – И пока она думала, я добила: – В рыжих валенках.

Такого не может быть, но это случилось! Всего на одну секунду Людмила от удивления подняла брови, несмотря на весь ботокс. Потом она быстро справилась с собой, захохотала; захвалила мой новый образ и цвет лица.

Она сказала все, что я так мечтала услышать девять лет назад. Но сейчас мне это было уже совершенно безразлично.

Глава 4. Интервью у психа

В то утро все шло стандартно: пробежка от машины до школы – девицы резво, а я уже на последнем издыхании. Прощаясь, вспомнила:

– Из продленки вас заберет мама Ксюши. Рины сегодня нет.

Кивок.

– Из школы не вздумайте выходить.

Девицы быстро удалялись, а я кричала вслед:

– На улице ничего не ешьте!

Они сделали вид, что это вообще не им.

Начинало потихоньку рассветать. Снег еще не выпал, кругом была грязь вперемешку с листвой, и от этого становилось еще тоскливее. Но больше всего раздражали витрины магазинов: там висели новогодние гирлянды и стояли елки, украшенные яркими игрушками. Все напоминало о том, что еще один год прошел.

Как это случилось? Лето помню. Начало учебного года помню очень хорошо. Но почему сейчас уже конец ноября? Как вышло, что октябрь просвистел, а я не заметила?

Меньше всего мне хотелось в этот момент ехать на работу, но больше всего хотелось денег. Привычная система координат.

Надо было съездить за город, чтобы сделать рекламное интервью с владельцем бизнеса. Моя задача – так отполировать слова заказчика, чтобы он сверкал, как медный самовар на выставке. Дело нудное, но несложное. К обеду буду дома.

И я поехала.

…Галимуллин сидел в кресле напротив. Он опирался на позолоченные подлокотники и всем своим центнером веса наваливался через стол на меня. На вопрос о том, какая у него маркетинговая стратегия, он отвечал так:

– Я им говорю: вы, твари, будете покупать обмотку у меня!

Я кивала и записывала: рабочая схема бизнеса заключается в продуктивном диалоге между заказчиком и исполнителем.

Галимуллин в девяностых гонял машины из Германии. Однажды на границе с Польшей его встретили и попытались отжать «единичку» БМВ. Наставили пистолет и потребовали ключи. Он сделал вид, что протягивает ключи нападавшим, и ударил ближайшего в глаз, потом втопил педаль газа и затормозил уже в руки погранцов.

Теперь Галимуллин продавал обмотку для проводов. Приемы у него остались все те же.

– Я юристам сказал: делайте что хотите, но рынок мы должны забрать.

– Напишем: была справедливая конкурентная борьба.

Галимуллин хмыкнул.

– Когда тендер выиграли, то я знаешь что сделал? Никогда не догадаешься!

Я и не собиралась угадывать, просто изобразила интерес на лице.

– Я сделал как в кино! Как в «Джентльменах удачи»! Поняла?

– Побег из тюрьмы?

– Нет. Думай еще!

– В женскую одежду переодевались…

– Ты думай, что говоришь-то! Я что, этот какой-нибудь, чтобы в женскую одежду переодеваться!

– Тогда не знаю.

– Я своим сказал: все! Больше никакой фени! Чисто нормальный русский. Как Леонов, помнишь?

– Вместо «редиска» говорить «нехороший человек»?

– Да-а-а! Я даже им преподавателя нанял!

– Из школы?

– Зачем из школы? Из университета. Филолог.

– Экзамены были?

– А как же! Ставка – пять тысяч. У кого без ошибок – тому пять тысяч. У кого с ошибками – тот мне пять тысяч.

Было ощущение, что еще немного – и он скажет: а если ты хочешь уйти домой, то тоже пять тысяч. Интервью началось в одиннадцать утра. Я планировала потратить на него не больше двух часов, а прошло уже четыре с половиной. Надо было заканчивать, потому что Галимуллин уже наболтал на статью в прямом и переносном смыслах. Я протянула руку и взяла очередную конфету из вазочки на столе. Это была «Аленка».

В гостиную заглянул помощник, кивнул и сказал:

– Фотографа привезли.

Галимуллин вышел в соседний кабинет, и уже было не слышно, что они обсуждают.

Я встала: ноги затекли и ныли. За окном мел снег. До города километров пятьдесят, но я поеду против потока, а значит, без пробок. Надо выбираться побыстрее: няни сегодня нет, обед я не успела приготовить, а Нина с Розой уже скоро приедут домой.

Галимуллин не возвращался. Я пошла к выходу, в небольшую комнату, где оставила свою сумку и телефон. На работе меня предупредили, что у заказчика повышенная система безопасности: досмотр через рамку, телефон и личные вещи надо сдать.

– Вообще-то, на телефон записывается интервью, – сопротивлялась я.

– Тебе выдадут специальный аппарат для этого, – пообещали мне.

Так все и вышло: я сдала телефон и на пять часов оказалась вне доступа. Теперь охранник вернул мне вещи, я включила телефон, и он стал захлебываться сообщениями. В основном это были рабочие чаты – меня потеряли в офисе.

«Сами виноваты, нечего у психов заказы брать», – злорадно подумала я.

– Сначала пописаю, потом посмотрю, – сказала я телефону, когда он перестал тренькать. Но самым последним засветилось сообщение от абонента «Ниночка», и на заблокированном экране появилось «МАМА!!!!!!!!!!»

В тот же момент телефон зазвонил. Неизвестный номер. Я нажала «ответить».

– Зинаида? Беспокоят из Пятой детской больницы, нам надо решить вопрос по поводу нахождения у нас вашей дочери Нины.

Из комнаты напротив вышли Галимуллин, его помощник и Толя-фотограф. Толя был бодр и весел, словно планировалось какое-то увлекательное путешествие.

– Собираемся! Едем смотреть производство! – радостно сообщил Галимуллин.

Я замотала головой.

– Надо! Надо! – неуемно заорал он над ухом.

– Зинаида, вы меня слышите? – спросили в трубке.

За окном окончательно стемнело.

Глава 5. Спор

На завтрак в школе была рисовая каша. Длинными рядами на столах стояли тарелки, внутри каждой расплывалось желтое пятно: кусочек масла. Расплывалось, да не расплылось. Каша была чуть теплая. В этот год в школах отказались от поваров, и теперь всю еду привозили готовой. Каша, которую разогревали по второму разу, тряслась, как студень, и ничем не пахла.

Нина подошла к столу, взяла свою тарелку и, не тратя ни минуты, отнесла ее к столу с грязной посудой. Там уже высилась пирамида: тарелки с застывшей кашей ставили одну на другую. Еще немножко – и все это грохнется.

– Сверху ставь! – сказал кто-то за спиной.

– Свой совет себе посоветуй, – огрызнулась Нина.

Рисковать не хотелось. Нина, не выпуская тарелку из рук, повернулась посмотреть, кто этот остроумный советчик. Сбоку маячил Боря Залин – красный свитер обтягивал его живот.

– Отойди, – сказал Залин, – мешаешь.

Рядом с ним, толкаясь и хихикая, стояли еще пятеро. Все держали наготове телефоны. Перехватив взгляд Нины, Залин пояснил:

– Лохов ждем.

– Поспорили? – спросила Нина.

Залин ухмыльнулся. Было в этой ухмылке что-то от безнаказанности охотника, который уже расставил силки и выжидает. Наблюдает из безопасного места, как зверь сам заходит в ловушку.

– Мы тотализатор сделали… – начал Боря, но тут же прервался, нацелившись телефоном на парня, который подходил к столу с тарелками. – Ща, погодь!

Вся Борина компания включила камеры и замерла. Парень осмотрел пирамиду из тарелок и стал осторожно пристраивать свою с краешка. Впихнул ее поглубже и быстро ушел. Наблюдающие разочарованно выдохнули.

– Мы забились: когда все это рухнет, заставят ли того, кто ставил последним, убирать, – объяснил Боря.

– Нет, – подумав, сказала Нина, – не он же все это соорудил.

– А я говорю, заставят. Сегодня дежурит девятый класс. Здесь в столовке Еремчук с парнями, они отбитые насмерть.

– И какая ставка?

– Три тысячи, – гордо сказал Залин.

– Ничего себе!

Он хмыкнул:

– Не мелочимся.

Боря всегда был при деньгах. Это раздражало многих. Он особо не хвастал, но мог заказать пиццу на весь класс. Все одноклассники знали, что Залин живет с бабушкой и дедом, его родители в разводе и у каждого новая семья, куда Боря не вписался. «Поэтому каждый из родаков откупается и платит мне дань», – говорил Боря.

Нина спохватилась, что так и стоит с тарелкой, полной каши. Примостила ее сбоку пирамиды.

– Го в бургерную? – предложил Боря. – Параллель сказала, что русичка заболела. Будет замена.

План был такой: с общим потоком слиться из школы мимо охранника и пойти в соседний торговый центр.

Нина задумалась:

– Мне потом в школу надо вернуться.

– Нафига?

– Меня Баконина, которая из седьмого «В», на тренировку подвозит.

Боря легким движением соединил большой палец и указательный, образовав круг – топчик! И тут же схватился за телефон, потому что к столу направлялась стайка девчонок.

Нина пошла к выходу. Она не видела, как башня из тарелок наконец упала.

…В бургерной была почти половина класса. Залин в центре рассказывал, что башня держалась и не падала, хотя тарелки все равно ставили. И тут мимо прошла завуч.

– Прикиньте, просто прошла, и все рухнуло! – говорил Боря.

– Поток воздуха, – сказал Герасимов.

Кто-то заржал:

– Сам ты поток воздуха! Это сила мысли!

– Это сила денег!

– Она шла грудью вперед?

Все смеялись: раскрасневшись, широко разевая рты и выкрикивая какие-то похабности.

Нина села рядом с мальчишками и состроила лицо, которое дома называлось «делать взрослую». Она смотрела на них чуть свысока, словно знала побольше в этой жизни, чем они.

– Будешь? – толкнул ее в бок Вася Карасев.

В руках у него была железная банка энергетика с каким-то диким рисунком. Вася подмигнул Нине и подлил энергетика в стакан с колой. Открытую банку он аккуратно поставил под стол.

– Топчик будет, – пообещал Вася.

Кола с энергетиком обожгли пустой желудок, сахар понесся по организму, появился обманчивый кураж, и Нина засмеялась вместе со всеми.

Глава 6. Звонок из пятой городской больницы

Я вышла на улицу, в голове пульсировало: «Ваша дочь в больнице». Хотелось сорваться с места и, задыхаясь, бежать вперед, в сторону Москвы, куда-то, где находится Пятая детская клиническая больница. Но я стояла и не могла дышать.

Есть множество разных способов успокоиться. На любой апокалипсис найдется совет. И практически всегда говорят одно и то же: сделайте глубокий вдох и выдох, дышите. Я не могу так. Бежать и задыхаться – могу. А просто дышать, чтобы успокоиться, – нет.

– Меня зовут Андрей Борисович, я врач, – сказала трубка двадцать минут назад незнакомым голосом. – Мы вам звоним уже несколько часов. Вашу дочь Нину привезли к нам. С ней все в порядке. Вы сможете ее забрать до шести вечера? Иначе мы оставим ее в больнице.

– Что случилось?

– Все уже хорошо, я не могу сейчас говорить, вы сможете приехать?

– Да!

Закончив разговор, я открыла сообщения Нины. Что именно произошло, я не могла понять: по делу она не писала ничего.

«Мама, я не хочу тут оставаться!»

«Ответь мне».

«Мам, ты где?»

«А мне надо тут ужинать?»

Я набрала Нину. Услышав ее голос, немного успокоилась.

– Ты можешь мне объяснить, что произошло?

– Мне почему-то стало плохо в школе, тебе звонили, ты не отвечала.

– У меня забрали телефон на время интервью. Я скоро буду.

Даже с учетом того, что я была за городом, к шести в больницу успею. Я набрала Комарова.

– Привет, я закончила.

– Отлично! С Толиком там докрути, чтобы все по красоте, как ты умеешь.

– Мне надо в город.

– Ну вы сделайте там быстро, и езжай.

– Да зачем я-то нужна? Фотки же не со мной. Я свою часть сделала.

Вопрос был совершенно бесполезным, я его задала только потому, что не могла заявить своему начальнику: «Ну ты и мудак». Митя не хотел отвечать в одиночку, если что-то пойдет не по плану. Толя – фотограф со стороны, с него спроса нет. А так можно сказать: «Там еще Зина была! Зина, ты почему не проконтролировала?!»

Как-то я сдавала Мите рекламную статью. Он прочитал и говорит:

– Мне все нравится. Давай руководство подождем. Чтобы сразу поправить, если будут пожелания.

Было шесть вечера. В восемь я спрашиваю:

– Долго еще ждать?

– Я думаю, скоро. Степа в кафе через дорогу сидит. Ужинает. Сейчас доест и придет.

А мне надо было успеть в магазин. Пластилин купить. Как обычно, то, что завтра в школу нужен пластилин, выяснилось вечером. Няня Рина предложила зайти за ним, но я самонадеянно сказала:

– Я куплю!

И вот я сижу. Времени половина девятого. «Красный карандаш», куда мне надо успеть, работает до девяти.

– Митя, давай я пойду, а ты сам согласуешь?

– Давай вместе подождем? Ну, чтобы не было путаницы, что там поправить. Еще немножко подожди.

И через десять минут:

– Ну вот уже сейчас!

И через пять:

– Я Степе позвонил, уже выходят.

Без пяти девять пришел добродушно улыбающийся Степа.

– Да вы чего? – удивился он. – На ночь ничего не буду читать, все завтра.

Я с ненавистью посмотрела на Митю.

– Ну, зато он видел: мы его дождались и были готовы работать! – отреагировал тот.

Пластилин я в итоге не купила.

И вот теперь то же самое. За всех Митя хотел получать только зарплату. А отвечать за всех Митя не хотел.

…Из особняка вышел Толя-фотограф, все еще улыбаясь, словно он в Диснейленде, а не на даче какого-то психа – владельца бизнеса по производству обмотки для проводов.

Загородные угодья Галимуллина освещались фонарями. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулся забор. Из мрака выступали однотипные корпуса.

– Как они тебя уговорили? – спросила я Толю.

– Комаров позвонил: «Срочно! Бросай все и хреначь за город. Клиент захотел фото к тексту». Я сказал: «Гонорар икс три». И вот я здесь.

Я с ненавистью посмотрела на Толю – тот только развел руками: мол, в чем я виноват? Он запросил гонорар в три раза больше обычного, ему согласовали, вот он и приехал. Он хотел денег и не хотел проблем мне. Просто так сложилось.

Перед особняком была огромная клумба: такой стиль дворянской усадьбы с подъездной аллеей. Я пошла вперед по дорожке, обогнула клумбу, постояла и снова пошла по кругу. Толя в стороне курил и сгребал только что выпавший снег носком ботинка. Всякий раз, когда я проходила мимо него, он протягивал мне сигарету. Я мотала головой и шагала дальше.

Откуда-то сбоку дома появился Галимуллин. Рядом с ним шел высокий худой человек в очках.

– Петр Матвеич, главный инженер, – представился он.

– Нам долго? – спросила я.

– А куда торопиться? – засмеялся Галимуллин.

– За час управимся. Мы все подробно покажем, ответим на вопросы, – уверил Петр Матвеевич.

Не было никаких сомнений: через час мы оттуда не выйдем. Если главный инженер решил все подробно рассказать, то он не отпустит нас, пока мы не восхитимся всеми полупроводниками и схемами, или что он там хочет нам показать.

– Еще свет надо будет везде поставить, – словно в никуда сказал Толя.

И я поняла, что все это еще часа на три. Не меньше.

«Если вы не успеете до шести часов, то мы оставим Нину в больнице. Такие правила. Может, это и неплохо, кстати. Заодно понаблюдаем», – предупредил меня неизвестный доктор Андрей Борисыч из Пятой детской клинической больницы двадцать минут назад.

Подъехал мини-автобус. Мы все загрузились туда, чтобы ехать на производство. Галимуллин сиял от восторга, Петр Матвеевич загадочно улыбался. Они выглядели словно вожатые, которые везут детей в лагерь, где будет много интересного. Я принюхалась. Похоже, оба успели нормально принять. Причина их восторженного настроения становилась понятна; непонятно было, что делать мне.

Автобус тронулся. Перед нами раскрылись массивные ворота: в сумраке отсвечивали золотые львы, стоящие на задних лапах. Метель ударила в лобовое стекло, и мы помчались куда-то вперед.

«Дай бог вообще уйти отсюда», – подумала я, привалившись головой к окну.

К шести часам в больницу я не успевала. К восьми домой привезут Розу. И она будет одна. Что с этим делать, я совершенно не представляла.

Доехали. У корпуса не было никаких опознавательных знаков – просто серое здание, стоящее за забором. Мы зашли откуда-то сбоку, главный инженер открыл дверь и уверенно пошел вперед.

– Разные люди ходят, лучше запирать, – объяснил он.

– Какие? – спросил Толя.

– Такие, – не вдаваясь в подробности, ответил инженер.

– Кому придет в голову приехать за девяносто километров от города в поле? – не унимался Толя.

Я дернула его за руку, показывая, чтобы он заткнулся. Сказала:

– Давай быстро отснимем. Выбирай свет, экспозицию, всучи ему разводной ключ, только побыстрее.

– А чего там выбирать? – удивился Толя. – Тут снимать нельзя. Все говно будет. И места мало.

– Ты ж еще в цеху не был.

– Да что я, мало снимал? Говорю тебе – нельзя тут.

– Но ты же снимешь? – спросила я.

– Но я сниму, – задорно ответил Толя и подмигнул.

Главный инженер раздал всем каски.

– Это еще зачем? – спросил Галимуллин.

– Такой порядок! – значительно сказал Петр Матвеевич.

Было видно, что он кайфует: здесь он был главным, и даже шеф должен его слушаться.

Галимуллин покрутил в руках каску и надел. Мы зашли в цех. Там стояли какие-то гигантские железные коробки, они щелкали и тихонечко трещали. Сбоку высились огромные катушки с намотанными на них проводами. Свет был тусклым. В глубине цеха виднелись люди. Мне даже показалось, что они удивились, заметив нас. Никто не подошел поздороваться с начальством.

– Вся линия целиком – с немецкого завода, – гордо сказал Петр Матвеевич.

При этом в тексте, прославляющем Галимуллина, будет сказано, что станки и все производство российское, потому что он выиграл тендер как российский производитель всего на свете. Так что мне было совершенно все равно, что это и откуда. Единственное, что меня по-настоящему волновало, – чтобы Толя сфоткал эти рожи при таком ужасном свете поскорее и я бы уже уехала отсюда. Поэтому я сдержанно кивнула, показывая, что приняла к сведению столь важное сообщение. Это было стратегической ошибкой. Галимуллин решил, что я недостаточно прониклась.

– Там гребаный цирк был! У нас сроки, а они нам – нихт! У этих буржуев все по часам, никаких сверхурочных. Пришли, поковырялись, разобрали что-то.

Галимуллин выдержал паузу. Я изобразила ужас, выпучив глаза. Увидев нужную реакцию, он продолжил:

– Звоню Матвеичу. Говорю: давай, Кулибин, для тебя тут задачка.

Матвеич закивал. Я поняла свою роль и сказала:

– Ух ты!

– А то! Матвеич придумал, как все быстро сделать! Два дня не поспали, все разобрали.

Я опять сказала:

– Ого!

– А они хотели, – Галимуллин замолчал и поднял палец вверх, чтобы я не пропустила, когда удивляться, – две недели.

– Вот это вы даете! – восхитилась я.

Он посмотрел на меня с уважением. В его взгляде читалось: а ты ничего так, вроде неплохая девица. Может, даже умная.

Я почувствовала, как заискивающе улыбаюсь и киваю, всеми силами подтверждая, что он не ошибся. Я – именно такая.

Глава 7. Одна во всей Москве

Вообще, я – чемпион по мимикрии. Здорово, конечно, быть принципиальной, волевой и независимой; как говорится: постарайтесь родиться в богатой семье, и у вас всегда будет возможность отстаивать свои интересы.

Но когда ты просто мама, которую теоретически защищает Трудовой кодекс, а на самом деле ты даже не можешь взять больничный, то твой единственный выход – находить выходы.

Сейчас, в 2025 году, когда я пишу это, любой спросит: а почему ты не уехала тогда? Ты сделала свою работу, твой ребенок в больнице – в конце концов, это не единственная работа в городе.

Но дело не в том, какой год. Я уверена, что и сегодня, и в следующем году, и даже лет через тридцать тоже будут такие мамы – испуганные, боящиеся, что их выгонят, что начальник начнет кричать: «У меня связи! Я сделаю так, что тебя, бестолковую дуру, не возьмут даже бумажки перекладывать!» И хорошо, когда есть человек, к которому ты придешь и пожалуешься. А если нет? Если ты одна воспитываешь детей и не можешь себе позволить даже заболеть?

…Однажды я проснулась ночью и поняла, что задыхаюсь. Вдохнуть могу, а выдохнуть – нет. Ртом воздух глотаю, а нормально выдохнуть не получается. Судорогами начало сводить ноги. Ночь. Темень. Дети спят.

Думаю: ладно. Полежу немного, может, пройдет. Ведь это так логично: надеяться, что все само рассосется, когда у тебя судороги и ты задыхаешься.

А дышу все хуже и хуже. И становится понятно, что надо звонить в скорую. Но я тяну до последнего…

Я представила, как врачи на подстанции пьют чай «Майский». Симпатичная фельдшер на каждое дежурство приносит что-то вкусное из дома, потому что ей нравится молодой доктор. Она тихонечко смеется, в коридоре горит синий дежурный свет, а у них уют и домашняя шарлотка.

И тут я.

«Что у вас случилось?» – спросит меня оператор, чтобы потом передать это молодому доктору.

И мне придется сказать, что я одна и мне очень плохо, приезжайте скорее. А хочется ведь, чтобы рядом был тот, кто заботится, чтобы это он взволнованно говорил в трубку, держа меня за руку.

Но пришлось собрать все свои силы, выждать несколько секунд между спазмами и позвонить самой.

Оператор в телефоне говорит:

– Откройте дверь.

Мне хоть и плохо, но я думаю: а кому? Ты ж в телефоне.

– Вы приехали уже? – спрашиваю ее.

– Если вам плохо, то вы заранее откройте, мало ли что.

Приехали. Первым делом – нашатырь в нос. Что-то замерили, посмотрели, поцокали языком и говорят:

– Давай-ка, детка, собирайся, поедем в больницу.

Я замотала головой.

– У меня дети.

– Вот и хорошо. Не будем из них си́рот делать.

Потом приподняли меня, как тряпичную куклу, нашлепали по телу присоски для ЭКГ и, словно ничего не слыша, продолжили:

– Сейчас узнаем, какая больница примет.

– А как же работа?

Тут зашумел и запищал аппарат, из него полезла бумага с кривой линией, которая была похожа на всю мою жизнь. Врач приложила палец к губам и стала внимательно изучать кривую.

Медсестра разглядывала обои. Потом посмотрела на меня и покачала головой. Словно сказала: эх ты, ну чего ж ты так…

Я пожала плечами: мол, я не специально.

– Светка, ну чего сидишь, мечтаешь? – прикрикнула врач на медсестру. – Давай грузить ее.

Медсестра сразу же засуетилась, сказала в рацию какие-то цифры и спросила, куда везти «пациента-женщину». Врач складывала мою кардиограмму, подписывала ее сверху, заполняла какую-то карточку. Они были как слаженный механизм. Никаких особых чувств, четкое регламентированное действие. Говорили, даже не глядя:

– С собой – документы, одежду, щетку зубную. Позвоните, кто сможет прийти, остаться с детьми.

Тут врач повернула голову ко мне.

– Да ты чего? Ты перестань… не надо…

Я сидела на кровати, спустив ноги, и рыдала.

– Мне некому позвонить.

– А отцу детей? Бабушкам-дедушкам?

– Отец умер. А бабушки-дедушки в Питере.

В многомиллионной Москве я сидела на кровати в собственной квартире (о, этот фетиш – своя квартира в столице!) и была совершенно одинока. Единственным человеком, которому я могла бы позвонить, был не друг и не родственник. Это была няня девочек. От этой мысли мне стало еще хуже, и я зарыдала сильнее.

– Вот ведь и ничего в этой жизни не надо: ни квартиры, ни машины, ни денег этих – лишь бы быть здоровой и живой, – внезапно философски заметила врач.

Зашипела рация:

– База, пятнадцатая, прием. Больница Жадкевича готова принять, вам там близко.

Медсестра вопросительно взглянула на коллегу.

– База, пятнадцатая, прием.

– Да откажись ты, чего смотреть-то? – сказала врач уже совсем каким-то другим голосом. И вздохнула: – Слушай, Зинаида Николаевна, ложись. Сделаем сейчас тебе капельницу.

Они поставили капельницу и сели рядом. Врач – ее звали Галина Петровна – спросила:

– А твой точно умер?

Я кивнула. Она сочувственно покачала головой.

– А то у нас тут была одна. Приезжаем – лицо разбито. Спрашиваем: муж избил? Она давай плакать: муж умер, а это она дома упала. От больницы отказалась. Мы все оформили. А через два часа новый вызов оттуда же: «умерший» этот отделал ее уже по полной. Скотина пьяная, как земля таких носит.

– Я не позвоню, – отозвалась я, – мне на работу завтра надо.

– А эта квартира твоя? – спросила Галина Петровна.

Я кивнула.

– Красивая, – заметила медсестра, ее звали Любовь.

– Красивая, – согласилась Галина Петровна.

А потом говорит мне:

– Ты, детка, учти: кроме тебя, никто о тебе не позаботится. На капельницах долго не проедешь. Так что думай, с кем дети останутся, когда ты умрешь.

Она так это сказала, что я сразу поняла – это пророчество. Спросила:

– Почему сразу «умрешь»?

– Потому что силенок у тебя маловато двух детей одной тащить.

– И что делать?

– Забить на все. Жалеть себя. А мы, бабы, себя не жалеем. Зато мужиков этих жалеем, носимся с ними. Так что ты давай, начинай жалеть себя. Чтобы дети не в детдоме росли.

Ни один психолог ни до, ни после не дал такого эффекта, как эта Галина Петровна из городской неотложки.

Рация опять зашумела.

– База, пятнадцатая, прием. Вы где? Примите вызов.

Капельница закончилась. Врачи собрались и уехали. А я легла спать.

Спустя пять часов прозвенел будильник, я встала, собрала детей в школу, а потом поехала на работу. Потому что я не могла заболеть, не могла пропустить даже день, надо было зарабатывать деньги, чтобы потом покупать лекарства, чтобы не заболеть, чтобы дети не попали в детдом… В общем, с этой карусели было не слезть.

Поэтому я и стояла тогда в цеху, который находился где-то в поле за забором, и смотрела, как Толя настраивает технику, чтобы фотографировать то, что потом придется фотошопить так, что никто не поймет вообще, где это было снято.