Kitobni o'qish: «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции»

Georges Duby

LE CHEVALIER, LA FEMME ET LE PRÊTRE

© Hachette Littératures, 1981; Librairie Arthème Fayard / Pluriel 2010

© Д. А. Голованенко, перевод на русский язык, 2025

© Т. Д. Сергеева, предисловие, 2026 © Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

История брака и теория целибата: Жорж Дюби о природе человека Средневековья

«Как я могу понять суть феодализма, если не понимаю правил, в соответствии с которыми рыцарь брал себе жену?»¹ – таким вопросом задается автор книги с интригующим названием «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции»². Ее первое издание в Париже вышло в 1981 г., а еще немного ранее, в 1978 г., эта книга была опубликована на английском языке. Действительно, по ее прочтении читатель получит ответ на многие вопросы, связанные с частной жизнью человека Средневековья, – прежде всего о том, как, каким образом вступали в брак в христианской католической Европе восемь-девять веков назад.

Автор книги Жорж Дюби (1919–1996) – один из главных представителей школы «Анналов», член Французской академии (1987), то есть один из «бессмертных», что обитают в Париже в здании «под Куполом» на левом берегу Сены на набережной Вольтера, для французской традиции это является вершиной признания заслуг в области культуры. Но еще ранее Ж. Дюби был избран членом Академии надписей и изящной словесности в Париже, что для историка-медиевиста издавна ценилось выше всех иных академических званий, поскольку предполагает умение работать непосредственно с текстами, с документами эпохи, в данном случае манускриптами Средневековья. Позднее Ж. Дюби стал также членом Британской, Бельгийской, Итальянской и Американской академий.

Впрочем, Жоржа Дюби не нужно представлять русскому читателю, интересующемуся историей: его имя является олицетворением того периода в развитии французской исторической науки, когда медиевистика переживала свой расцвет, и можно сказать, что именно французские ученые были лидерами этого направления в мировом исследовательском поле. Труды Марка Блока, Люсьена Февра, Жака Ле Гоффа переводились на многие языки сразу же после выхода в свет. Книга Ж. Дюби, о которой идет речь, остается, можно сказать, единственной из его крупных трудов, до сих пор не изданных на русском языке³.

С именем Ж. Дюби в медиевистике связано представление о завершении той эпохи, когда идолом историков был его величество текст. Наиболее отчетливо это было видно, пожалуй, по самой известной его книге «Время Соборов». Тогда стало ясно, что историк является не только последователем Марка Блока и Люсьена Февра, но также и Эмиля Маля и Анри Фосийона – крупнейших французских историков средневекового искусства первой половины прошлого века. Ж. Дюби стал учеником историка-медиевиста Шарля Эдмона Перрена уже после завершения курса в Лионском университете, где долгое время преподавал А. Фосийон, и факультета искусств в Париже, где А. Фосийон сменил Э. Маля на кафедре истории средневекового искусства. И вот эта искусствоведческая обширная подготовка в области истории и теории искусств⁴ не могла не сказаться на работе историка-медиевиста со своими источниками. Их круг расширился и, можно сказать, окрасился всеми доступными человеческому глазу цветами. Если прежде текст был главным фокусом внимания историка, то теперь им стал непосредственно человек Средневековья, его телесность, сексуальность, пища, язык, эстетические представления и предпочтения, технические средства и мыслительные способности.

Обращает на себя внимание то, как Дюби умеет задавать вопросы самым разнообразным своим источникам – а это не только нарративные источники и археологические памятники, но и произведения изобразительного искусства, а также свидетельства живого языка и окружающего как архитектурного, урбанистического, так и природного ландшафта. В центре внимания книги, о которой идет речь, прежде всего – Северная Франция, регион Иль-де-Франс, сердце французской цивилизации. Хронологические рамки очерчены, как и в других его основных трудах, эпохой Высокого Средневековья, главным образом XI–XIII вв.

Ж. Дюби препарирует перипетии брачной стратегии и выходящих за ее рамки сексуальных связей династии Капетингов. Его интересуют очень многие и весьма конкретные вопросы – в частности, когда появляется практика совершения акта бракосочетания непременно в присутствии священника и таким образом власть в этом важнейшем вопросе жизни любого человека христианского мира на западе Европы из семейного круга, из «дома», переходит в руки церковных структур. Далее: взаимоотношения внутри Церкви между епископатом и монашеством. Каким образом именно епископам латинской Церкви удается добиться приоритета и, опять же используя институт брака, путем введения все больших запретов и в миру, и в недрах самой Церкви, добиться введения целибата в конце концов для всего духовенства.

Для этой эпохи особняком стоит вопрос целибата в рыцарской среде. И ответы – весьма конкретные – автор находит в многочисленных источниках, характеризующих жизнь младших сыновей в семьях северных регионов Франции на рубеже XI–XII вв. Молодым людям, т. н. «молодежи», было запрещено вступать в законный брак, что приводит к укрупнению земельных владений старшего сына. Эта практика – майорат – в свою очередь приводит к образованию крупных сеньорий, а затем и сеньориальных округов с большими иммунитетными правами.

Казалось бы, политика целибата должна отрицательно сказываться на деторождаемости, однако брачная мораль того времени, как убедительно показывает Ж. Дюби, положительно оценивала плодовитость и заботу о малых детях. Дети, родившиеся в результате сожительства со служанками, включались в семейную ячейку, таким образом увеличивая число работников, что только укрепляло расширяющееся сеньориальное хозяйство. Интересно отметить: французский историк считает, что распространение этой брачной морали в простом народе происходит даже раньше, чем в среде господствовавшего класса. А что же женщины? Как жена должна была относиться к подобной практике брачных отношений? Сначала молодая девушка, а затем уже замужняя женщина, даже она оказывалась таким образом в тесном окружении, можно сказать, диктата (dictatum) с двух сторон: рыцаря, или, другими словами, мужчины, вооруженного любыми доступными ему средствами, воздействующими на сферу телесности и эмоциональности, и священника, с другой стороны воздействующего как на разум, так и на эмоции женщины. Ж. Дюби неоднократно подчеркивает, что все тексты той поры написаны мужчинами и поэтому фиксация исторической памяти была сделана исключительно с мужской точки зрения.

Женщины той эпохи будут говорить своими словами позднее, но это не значит, что они были бездеятельны: отнюдь, некоторые были весьма деятельны, и особенно одна из них – Алиенора Аквитанская. Королева Франции, затем Англии – настоящая героиня западноевропейской истории XII в., ее двор был одним из крупных центров куртуазной литературы. Теме куртуазной любви и переменам в положении женщин во Франции XII в. Ж. Дюби посвятил специальную статью, предназначенную для публикации в только что основанном в Москве сборнике «Одиссей», которая вышла во втором выпуске данного издания в 1990 г.⁵ Жизнь Алиеноры Аквитанской во многом символична: ее кончина в 1204 г., ознаменовав таким образом начало нового века, была увековечена в надгробии, о котором хочется сказать немного подробнее. Последние годы жизни Алиенора провела в аббатстве Фонтевро в Анжу, где и находится ее могила. Саркофаг увенчан скульптурным изваянием: это так называемый жизан – надгробный памятник в виде лежащей фигуры⁶, на нем Алиенора изображена с раскрытой книгой в руках. Исследователи считают возможным интерпретировать этот мотив раскрытой книги в женских руках как процесс распространения грамотности в женском обществе, и как результат – женской эмансипации, что конечно, не могло не сказаться на истории брачных отношений. Поистине, женщины, которые читают, опасны!⁷ В середине XIV в. в разгар так называемой Столетней войны между Францией и Англией историю брака Алиеноры Аквитанской вспоминали как истинную причину начала этого затяжного, полного драматизма военного конфликта. Современные историки также видят тесную связь между сферой большой политики и историей брачных отношений в эпоху Средневековья.

Вопросам семьи и брака Ж. Дюби уделял большое внимание в своих трудах и после публикации книги «Рыцарь, женщина и священник». В обобщающей работе по истории средневековой Франции, от Гуго Капета до Жанны д'Арк, историк сформулировал четыре основные особенности политической системы, свойственные ей, по его словам, с конца X в. и до середины XIII в. Так как это именно тот период, которому посвящена настоящая книга, позволим себе привести здесь его слова, поскольку, с нашей точки зрения, это важно для понимания ее содержания. Итак, по мнению ученого, есть четыре отличительные черты, из них «две главные черты: всякая власть в те времена имела домашний характер и была в большей или меньшей мере связана с сакральным. Две второстепенные черты: власть отправлялась только мужчинами, и всегда от этой власти ускользала значительная часть тех, кого она хотела бы себе подчинить»⁸.

Поскольку любые сферы взаимоотношений между людьми, по мнению Ж. Дюби, воспринимались в ту эпоху «как дом», как связи по типу домашней жизни, то автор приходит к выводу о первостепенном значении изучения вопросов, связанных с частной жизнью средневекового человека, то есть прежде всего вопросов семьи и брака. Хочется высказать надежду, что русский читатель откроет для себя, следуя за Ж. Дюби, такие стороны повседневной жизни французов самой сердцевины Средневековья, что сможет сказать себе, что Средние века ему действительно стали более понятными и даже гораздо менее темными.

Я же имею счастливую возможность поделиться на этих страницах своим собственным открытием после прочтения данной книги Ж. Дюби. Дело в том, что почти в те же годы, когда Ж. Дюби готовил к публикации эту книгу, мне довелось работать с одним из текстов, о котором в ней также идет речь. Это текст Эриугены «О разделении природы» (De devisionae naturae). Исследователи единодушно уверяют, что выходец из Ирландии Иоганн Скотт, по прозвищу Эриугена, (ок. 810 – ок. 877) является одним из крупнейших мыслителей Средневековья и вместе с тем стоит особняком в интеллектуальной жизни IX в. Мое внимание Эриугена привлек, можно сказать, по необходимости: мне нужно было дать комментарии к изданию «Лекций по истории Средневековья» Тимофея Николаевича Грановского в серии «Памятники исторической мысли»⁹. Как известно, профессор Московского университета Т. Н. Грановский в середине XIX в. был знаменит своими публичными лекциями. Но для медиевистов гораздо больший интерес представляет читанный им в то время курс всеобщей истории. Многие его ученики по университетскому курсу впоследствии стали выдающимися деятелями русской культуры, и поэтому в фондах московских архивов хранятся их студенческие конспекты. Публикация лекций Т. Н. Грановского в основной своей части как раз и представляет собой студенческие конспекты, что потребовало специальной работы по расшифровке записей лекций и их комментирования.

В своих лекциях Грановский очень высоко ставил заслуги Эриугены перед европейской наукой. Он говорил своим ученикам, что «когда в конце XI в. началась новая европейская наука в формах схоластики, в основу этого учения легла мысль Эриугены – великая мысль о единстве разума и религии»¹⁰. И вместе с тем студенты записали, что, по словам профессора, «его положения должны были ужаснуть людей IX века»¹¹. При Карле Лысом в Париже Эриугена возглавлял дворцовую школу (shola palatina), основанную еще при Карле Великом, и, по преданию, как сообщал Т. Н. Грановский, был убит своими учениками.

Студенческий конспект этой лекции Т. Н. Грановского привел меня в Отдел рукописей и редкой книги Научной библиотеки Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Мне предстояло в Patrologiae, изданной Минем¹², найти цитируемые фрагменты «О разделении природы» Эриугены.

Когда я вчитывалась в замысловатые латинские фразы текста принесенного сотрудником библиотеки фолианта весьма внушительных размеров, мне не давала покоя легенда о трагической кончине автора этого сочинения середины IX в. Припоминая обычную практику средневековых школ, когда сказанное учителем следовало запоминать наизусть, мне казалось, что я понимаю причину, которая и привела взаимоотношения Эриугены с учениками к столь трагическому финалу. Конечно, требует пояснения и то обстоятельство, что столь приземленное, обыденное прочтение смысла данной легенды возникло при первом знакомстве с текстом сочинения Эриугены, к тому же в состоянии полного бессилия от невозможности с легкостью найти необходимые для моей работы его фрагменты. Нужно сказать здесь и о том, что легенда уточняет: Эриугена был убит учениками предметом письма (stilus), то есть перьями. Перо таким образом превращается из инструмента для приобретения знаний, для творчества в орудие убийства. Не будем забывать, что речь идет не о факте биографии средневекового философа Иоганна Скотта по прозвищу Эриугена, речь идет о средневековой легенде, связанной с обстоятельствами его смерти. Легенда в моем представлении все более обрастала символическими значениями, столь характерными для христианской культуры Средневековья, но однако не выходящими за рамки вечной проблемы «учитель – ученик».

Когда же после прочтения книги Ж. Дюби об истории брака в средневековой Франции мне стала ясна роль Эриугены в теоретическом обосновании практики целибата, ее смысл приоткрылся с другой стороны. Молодые люди, готовившие себя на Западе к духовной карьере, конечно, не могли не задумываться и об интимных сторонах человеческих отношений, не могли они не принимать близко к сердцу и позицию их учителя в важнейших вопросах о природе человека в божественном мироздании, о взаимоотношениях мужчины и женщины. Стремление автора сочинения «О разделении природы» к достижению гармонии за счет отказа человека от плоти, теоретическое обоснование им добровольного целибата, для чего он выстраивал сложные конструкции ангелологии, судя, в частности, и по данной легенде, встречало в обществе активное сопротивление. Может быть, именно в этом и заключается глубинный символизм легенды о трагической кончине этого знаменитого философа Западного Средневековья.

Теория Эриугены о преодолении разделения божественного творения – единого образа человеческого, разделенного на мужчину и женщину, вылилась на практике в Западной цивилизации в обет безбрачия, в умерщвление плоти как необходимость не только для монахов, но и для всего духовенства Римской католической церкви, подчеркнем, в отличие от православия. С другой стороны, крайности аскетических течений в религиозной жизни Франции эпохи Капетингов, по мнению Ж. Дюби, выливаются не только в массовое вовлечение мужчин в крестоносное движение или в куртуазные отношения, но также в гомосексуальные связи и свальный грех. Историк скрупулезно фиксирует данные явления, нашедшие отражение в документах эпохи, хранящихся в архивах Франции.

Книга Ж. Дюби представляет широкомасштабное полотно истории брака в Средние века. Автором были исследованы шесть поколений благородных семейств Северной Франции, прежде всего Фландрии и Булони, и их брачные отношения в течение X–XIII вв. Однако, как мы отметили в случае с текстом Эриугены, процесс развития института брака прослеживается историком в знаковых моментах также и за пределами означенной хронологии. Таким образом, название книги, данное самим автором в широком эпическом ключе, вполне соответствует ее содержанию. С хронологической точки зрения это сердцевина Средневековья, с географической – история Франции, это классическое Средневековье, а брак, по словам самого Ж. Дюби, это «замковый камень всей социальной структуры»¹³.

Важно, на наш взгляд, подчеркнуть, что сохранившиеся до нашего времени исторические свидетельства позволили историку убедительно показать, как, объединив свои усилия, светские и духовные власти к концу эпохи Высокого Средневековья во Франции остановили аскетическое течение и справились с тем отвращением, которое на определенном этапе прежде вызывал институт брака.

После выхода в свет книги Ж. Дюби по истории брака в средневековой Франции прошло уже почти полвека, и медиевистика за это время обогатилась новыми исследованиями. Человек Средневековья оказывался в центре внимания также и российских ученых-историков. А. Я. Гуревич, Ю. Л. Бессмертный, их ученики и последователи внесли свой вклад в изучение частной жизни различных слоев общества средневековой Европы. Именно благодаря их усилиям в России были изданы труды зарубежных ученых, стоящих у истоков антропологического подхода в изучении истории. Выход в свет на русском языке книги Ж. Дюби «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции» продолжает эту традицию. Несмотря на то что в новейшей историографии в области медиевистики некоторые утверждения автора звучат дискуссионно, идет обсуждение важнейших вопросов, в том числе касающихся терминологии и хронологии, тем не менее исследование истории брака, предпринятое Ж. Дюби, в сложившейся в современной Европе демографической и культурной ситуации только приобретает еще большую актуальность. Благодаря труду переводчика Дениса Голованенко, бережно, с особой тщательностью, в лучших традициях русской школы перевода научных исторических текстов завершившего эту работу, у читателя есть возможность приобщиться к познанию сторон жизни средневековой Европы, ранее являвшихся уделом лишь специалистов. Хочется также сказать слова благодарности Павлу Юрьевичу Уварову, возглавляющему сектор истории Средних веков и раннего Нового времени Института истории РАН, за интерес, проявленный к изданию книги Ж. Дюби «Рыцарь, женщина и священник» на русском языке, за высказанные им замечания и предложения.

Сергеева Татьяна Демьяновна, кандидат исторических наук, профессор кафедры теории и истории искусств Московского государственного академического художественного института имени В. И. Сурикова при Российской академии художеств, заслуженный работник культуры РФ

Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции

I. Браки короля Филиппа

Осенью 1095 года папа Урбан II – в Оверни, в городе Клермон, что располагается на южных границах сферы влияния Капетингов. Изгнанный из Рима, вот уже несколько месяцев он с великой помпой, в сопровождении кардиналов объезжает юг Галлии. Там он чувствует себя свободно: раньше Урбан был великим приором Клюни, а этот край обителями клюнийцев изобиловал. Здесь, в Клермоне, претворяется в жизнь – и весьма эффективно – предприятие, которым уже более 20 лет озабочено папство: реформирование Церкви, а иными словами – очищение общества в целом. Людей необходимо подготовить к грядущим испытаниям, к концу земного мира; необходимо наставить их на путь истинный, хотят они того или нет; исправить пороки, четко обозначить обязанности и прежде всего запреты, которые должен осознавать каждый. Началось это великое оздоровление с тела Церкви: с тех людей, которые, служа Богу, являют собой пример для других. Их нужно было исцелить от двух болезней. Во-первых, от симонии – так ученые того времени называли вмешательство светских лиц в выборы лиц духовных, а также продажу церковных должностей. Во-вторых, от николаитства – этим словом обозначались дурные нравы клира, склонность к мирским удовольствиям и в особенности увлечение женщинами. Теперь же настала пора усмирить и мирян, принудить их к угодному Богу, по словам священников, образу жизни. Эта задача оказалась сложнее: и простые люди, и земные владыки повсюду сопротивляются давлению. В первую очередь император, но также и другие короли, получившие, как, по словам его наследников, Карл Великий, власть над своими королевствами от неба для того, чтобы поддерживать социальный порядок здесь, на земле. Им непросто согласиться с тем, что кто-то оспаривает их полномочия, нарушает нормы обычного права, кутюмы, и говорит воинам, как им нужно себя вести.

В Клермон не приехал ни один король. Тем не менее там собралось множество епископов, аббатов и высшей знати соседних регионов. Присутствующих достаточно для того, чтобы папа мог воссесть на трон как бы в окружении всей христианской общины, чтобы он мог выступать с позиции верховной власти, занимая место императора в отсутствие каких бы то ни было земных правителей. Слова Урбана II, таким образом, обращены ко всему миру. Он диктует законы, он судит, он наказывает. Самое знаменитое из принятых им тогда решений – призыв к Крестовому походу: все западное рыцарство должно было устремиться на Иерусалим, расчищая дорогу верующим, которые, собравшись у пустого Гроба Господня, будут ожидать там Страшного суда – трансформации, к которой реформа и должна подготовить: возрождению рода человеческого в светоносном сиянии. Эта грандиозная мобилизация затмила еще одно принятое папой решение: отлучение Филиппа, именуемого Первым, короля Франции. Это был первый владыка западных франков, поведение которого церковные власти сочли недостойным настолько, чтобы подвергнуть его такой ужасной каре. Отлучение исключало Филиппа из общины верных – человека, который был поставлен ей руководить; оно навлекало на него гнев небес и грозило ему вечным проклятием, если он не раскается.

На самом деле к этому моменту Филипп был отлучен от Церкви уже как год. 15 октября 1094 г. его осудили 32 епископа, предводительствуемые папским легатом, лионским архиепископом Гуго де Ди. Заодно они отменили решения собора в Реймсе, проведенного недавно под председательством самого короля. Налицо конфликт, противостояние между двумя частями французского королевства: Севера, прочно удерживаемого королем, и Юга, из его хватки ускользающего. Суть этого противостояния прежде всего в непримиримом конфликте между двумя концепциями Церкви: с одной стороны, традиционной – каролингской, помещавшей прелатов во всяком королевстве под эгиду сакрального правителя, выступавшего их собратом и защитником; с другой стороны – новаторской концепции реформаторов, концепции Урбана II, в соответствии с которой преходящее должно было подчиниться вечному, короли – епископам, а те – объединяющему авторитету папы. Внедрить эти новые структуры можно было, лишь сломив волю королей, и для того, чтобы сломить французского монарха, реформаторы прибегли к отлучению: сначала в Отёне, затем в Клермоне.

Акты Клермонского собора утеряны. Принятые на нем решения известны нам благодаря историографам той поры, по годам записывавшим события, представлявшиеся им важными. Почти все они пишут о соборе и почти все при этом упоминают лишь решение о походе в Святую землю: именно это интересует их больше всего. Только некоторые упоминают на полях, что король Франции был осужден, и сообщают о причинах. Мы узнаем, что Филипп I заслужил свои кары не потому, что восстал против Святого престола, подобно другому отлученному суверену, императору Генриху IV. Папа осудил короля за его поведение, а именно за поведение в браке. По словам Сигиберта из Жамблу, он был отлучен за то, что «при живой жене женился еще и на жене другого человека, тоже на тот момент живого». Бернольд Констанцский пишет о том, что, «удалив от себя жену, он связал себя браком с женой своего вассала», и поводом для осуждения называет «неверность». Анналы монастыря Сент-Обан в Анже в число прегрешений Филиппа включают и инцест¹⁴.

Из этих сообщений мы узнаем совсем немного. Больше по этому поводу, к счастью, пишет 15 лет спустя один из епископов Северной Франции, Иво Шартрский. Желая расстроить планирующийся брак между родственниками короля Франции, он передал архиепископу Сансскому родословную, доказывающую их связь¹⁵. Иво говорит, дескать, эта родословная хорошо известна, что в 1095 году самолично дважды слышал, как ее зачитывали при дворе папы Урбана: первый раз это делал один овернский монах, а второй – посланцы графа Анжуйского. Родословная эта, таким образом, в первую очередь касалась короля Филиппа. По словам Иво, его обвинили в том, что он «взял себе жену графа Анжуйского, приходившуюся ему свойственницей, и незаконно ее удерживал… Ввиду этого обвинения и ввиду доказанного акта инцеста король был отлучен на Клермонском соборе». Таковы воспоминания о событиях 15-летней давности, что сохранил человек не только образованный и твердой памяти, но и непосредственный участник всей этой истории. Скандал, соответственно, был не в том, что король при живой супруге сожительствовал с другой женщиной – он не был двоеженцем; скандал был не в том, что он взял себе законную жену другого – он не был изменщиком; скандал был в том, что он вступил в брак с родственницей, пусть даже и не кровной. Бертрада была замужем за родственником короля, причем весьма отдаленным: прадед графа Анжуйского приходился королю прапрадедом. За это-то Капетинг и был отлучен и предан анафеме. Поскольку же король упорствовал, продолжая «связь с упомянутой женщиной, он был отлучен [повторно] на соборе в Пуатье [в 1099 г.] кардиналами Жаном и Бенуа». Филиппа I волновал вопрос спасения души. Как и все, он боялся впасть в грех. Тем не менее король стоял на своем: мораль, которой руководствовался он, отличалась от той, что пытались насадить реформаторы. Его представление о браке было иным. Он не считал себя неправым.

В 20 лет Филипп женился на Берте Голландской. Инициатором брака был кровный родственник короля, граф Фландрии Роберт: Берта была дочерью его супруги от первого мужа. Этот брак знаменовал собой примирение Филиппа и его вассала. Спустя девять лет Берта так и не смогла принести королю ребенка. Берта молилась. Наконец она родила мальчика, названного Людовиком, – будущего Людовика VI. Небеса, видимо, прислушались к просьбам Арнольда, монаха-затворника из аббатства Святого Медарда в Суассоне, слывшего святым: желающие получить его совет о делах семейных стекались к нему отовсюду. Он опасался, что король откажется от Берты, если она не принесет ему наследника, и, будучи фламандцем, решил за нее вступиться. Несмотря на это, Филипп развелся с Бертой, хоть и позже – в 1092 г., пробыв с ней в браке 20 лет. Король поместил ее – иными словами, заточил – в Монтрёй-сюр-Мер. Этот замок входил в ее приданое (как говорили тогда), то есть был частью имущества, которое жених передавал невесте при обручении; с одной стороны, изгнанная жена сохранила его в своем наследстве, а с другой стороны, он стал ее тюрьмой. Король между тем сразу же женится на Бертраде из рода сеньоров де Монфор. Она была замужем за графом Анжуйским.

Соблазнил ли Филипп эту женщину? Или это она его соблазнила? Взял ли он ее силой? Укрыл у себя? Или он, что наиболее вероятно, договорился с ее мужем? В какой степени его поступок был мотивирован тем, что мы зовем любовью? Я сразу же должен сказать – и подчеркнуть, – что мы об этом не знаем ровным счетом ничего и никто этого никогда не узнает. Мы почти ничего не можем сказать о людях, которые жили в этих краях 1000 лет назад: об образах, всплывавших в их сознании, о том, как они разговаривали, как одевались, как относились к своим телам. Мы не знаем даже их лиц. Какие черты Бертрады привлекли Филиппа? Что разожгло его страсть? Мы можем предположить, что разожгло страсть Карла VI или его дяди герцога Беррийского в конце XIV в., но из XI в., времени, о котором я пишу, до нас дошли только живопись и скульптура, а в них не представлена ни одна женщина, за исключением Богоматери, фигуры священной, выступающей скорее как образ или теологический аргумент. Хотя, конечно, еще есть куклы – с неестественными пропорциями, размалеванные и взъерошенные: проповедники показывали на них влияние греха, оживляя тем самым свои проповеди. Занимаясь вопросами брака, я вынужден ограничиваться лишь тем, что доступно взору: социальными и институциональными фактами, событиями. Движения души и чувств мне недоступны.

Решение Филиппа не осталось незамеченным. Это видно по немногочисленным сохранившимся сообщениям о втором браке короля. О нем словно о настоящем торжественном таинстве писали Клариус Санский, Гуго де Флавиньи, Сигиберт – лучшие хронисты Северной Франции. Сеньор Божанси, который как раз в то время издавал одну грамоту, датировал ее не как обычно годом от Рождества Христова или годом правления суверена, а этим самым событием: «В год, когда Филипп взял в жены Бертраду, супругу Фулька, графа Анжуйского»¹⁶. Сделал он это, очевидно, от удивления. Ни следа осуждения, однако, мы не видим: предприятие короля, несомненно, завершилось бы успешно, если бы не ярые сторонники реформы – если бы не Шартрский епископ Иво.

В то время ему было 50 лет и он только что утвердился на епископском престоле. Не без труда: прелата, который занимал престол до него, снял с должности папа, занимаясь очищением рядов высшего духовенства. Вмешательство римской курии в местные дела возмутило сансского архиепископа – он отказался рукополагать новоизбранного епископа. Рукоположен Иво был в Капуе самим Урбаном II. Пошли разговоры о покушении на королевское величество, и в 1091 г. решением синода самозванец был отстранен. Иво не сдавался, стараясь заручиться поддержкой легатов и курии, доказывая верховенство папских указов. Воспитанный в ригористическом духе, он и так склонялся на сторону реформаторов; после неурядиц с рукоположением он окончательно переходит в их стан. Объединившись с ними, Иво выступает против прелатов, живущих по-старому, против своих собратьев, прославленных теперь симонитами и николаитами, и против их сообщника – короля. Шартрское епископство находится на острие этой борьбы, словно клин, вбитый в традиционные структуры королевской церкви.

Вторая свадьба Филиппа предоставила Иво удобную возможность для того, чтобы перейти в наступление. Король хотел обставить все как можно более пышно. Все епископы были приглашены. Иво приглашение отклонил и попытался убедить сделать то же и других. Упомянув в письме к архиепископу Реймсскому, что помазание королей и благословление их браков находится лишь в его полномочиях (очевидно, в пику своему врагу архиепископу Сансскому), Иво продолжает: на этой свадьбе не появлюсь, «разве что ты сам осуществишь таинство при помощи своих суффраганов¹⁷»¹⁸. Обратим внимание на следующие его слова: «Дело это весьма опасно и может сильно навредить твоей репутации и чести королевства». Он пишет также: «Одобрить этот брак мне не позволяют и другие причины, о природе которых я должен пока что умолчать». В другом послании, адресованном самому Филиппу и менее сдержанном, Иво пишет¹⁹: «Ты не увидишь меня в Париже подле твоей супруги (uxor), по поводу которой я не уверен, что она может быть твоей супругой». Формулировки играют здесь важную роль, ведь все эти люди были подкованы в риторике и подбирали их мастерски. Употребляя слово uxor, Иво показывает, что, с его точки зрения, Бертрада уже стала женой Филиппа, а церемония бракосочетания – это уже дополнительная формальность. Иво продолжает: «Я не приеду, пока не буду уверен, что церковным собором было дано позволение на законный развод тебя и твоей супруги, а также на законный брак между тобой и той, кого ты хочешь взять в жены». Иво утверждает, что в подобных вопросах компетентны лишь духовные лица, что решения церковных соборов обладают большим авторитетом, чем решения отдельных епископов; наконец, что речь идет о двух разных вопросах: имел ли право Филипп развестись с первой женой (отсюда вытекает подозрение в двоеженстве) и имел ли он право жениться на второй (с которой связано подозрение в инцесте). До тех пор же, пока не прояснятся эти вопросы, нельзя сказать, вступает ли Филипп в «законный брак» или просто-напросто сожительствует с Бертрадой. Здесь Иво чувствует необходимость оправдаться: отказываясь принимать участие в бракосочетании, он не пренебрегает своими обязанностями – совсем наоборот. В том, что касается земных дел, он поступает как верный советник, указывая на опасность этого брака для авторитета короны. В том, что касается дел небесных, он честно и твердо наставляет короля в добросовестности, указывая на опасность этого брака для его души. Завершается письмо небольшой проповедью на тему вожделения, подкрепленной тремя примерами: Адама, Самсона и Соломона – все они были сбиты с пути женщинами.

Филипп послание проигнорировал. Свадьбу справили по всем правилам. Его союз с Бертрадой благословил епископ Санлисский в присутствии всех епископов королевского домена. Архиепископ Реймсский не возражал, как и, судя по всему, кардинал Рожер, легат в Северной Франции. Иво, однако, упрямо гнул свою линию. Он подготовил документы «для того, чтобы устроить развод Филиппа и его новой супруги»²⁰. Эти документы Иво отправил папе, получив от него ответные письма, предписание, адресованное всем французским прелатам и запрещающее короновать Бертраду, выговор архиепископу Реймсскому и предупреждение Филиппу: если он не прекратит все сношения с этой женщиной, живущей с ним «под видом супруги», то будет отлучен. Шартрский епископ выбрал войну. Он нарушил вассальную присягу и не присутствовал со своими рыцарями, как ему полагалось, при разрешении королем междоусобных споров между сыновьями Вильгельма Завоевателя. Проявив неверность сеньору, Иво бежит. В конце 1093 г. его замечают в свите Урбана. Пока что все еще можно было решить мирно: Берта умерла, и обвинение в двоеженстве утратило силу. Не будем забывать о том, что Филипп переживал за свою душу: королям вообще сложнее сохранять спокойствие, если их убеждают, что они живут во грехе. Филипп собрал в Реймсе столько прелатов, сколько смог: двух архиепископов и восемь епископов. Законность королевского брака подтвердили все. Они пошли и дальше: заговорили об осуждении Иво Шартрского. Сторонники последнего приняли ответные меры на соборе в Отёне.

Отлучение короля Франции было делом чрезвычайно серьезным. Оно было частью общего плана, полномасштабного наступления, предпринятого римской курией, чтобы претворить в жизнь реформу. Папа начал планировать длительную поездку по югу Франции, а дабы заручиться поддержкой на севере, необходимо было каким-то образом обуздать Капетинга. Иво, хорошо осведомленный обо всем в этой части страны, уверяет, что на помощь они могут рассчитывать, во-первых, из самого королевского дома. Тринадцатилетнему принцу Людовику уже недолго оставалось до совершеннолетия, и он уже получил апанаж²¹ от отца после того, как тот женился во второй раз. Как и все знатные наследники в то время, Людовик грыз удила, желая скорее вступить в наследство. А за ним не угадывается ли уже фигура аббата Сугерия (одногодки Людовика) и реформированное монашество Сен-Дени? Во-вторых, и с большей вероятностью, помощь можно было получить в Анжу. Анжу становится козырем в игре реформаторов.

До сих пор и граф Фульк Решен, и Бертрада оставались как бы за скобками. Суть дела, суть разбирательства – это поведение одного конкретного человека, Филиппа. Бертрада виновна в измене не меньше, но ее дело к сфере публичного права не относится: добиваться справедливости должен оскорбленный муж, если он того желает. Фульк и пальцем не пошевелил, разве что начал подыскивать новую жену. Анжуйский граф был в кармане у папы. Тридцать лет назад папский легат лишил наследственных прав старшего брата Фулька Жоффруа, обвинив его в посягательстве на полномочия анжуйской Церкви, и «властью святого Петра» передал графский титул Фульку. Подобный жест представителя Римской церкви – вмешательство в управление французским графством – был экстраординарным. Экстраординарным, но объяснимым: в 1067 г. король был еще очень молод – это период чрезвычайной слабости капетингской монархии. Затем Фульк купил милость Филиппа, уступив ему графство Гатинэ. С тех пор, однако, Анжу становится как бы вассалом апостольского престола. Между графом и папой устанавливаются связи, тем более прочные, что и его самого отлучают от Церкви. Для этого были причины: захватив старшего брата, Фульк отказывался его освобождать и держал в таком строгом и длительном заключении, что Жоффруа утратил рассудок. Графа, таким образом, можно было использовать. В 1094 г., за несколько месяцев до собора в Отёне и ровно в то время, когда собирается собор в Реймсе, папский легат Гуго де Ди лично прибывает в Сомюр и снимает с графа отлучение. Убедившись, что рассудок Жоффруа поврежден бесповоротно, он возвращает Фулька в лоно Церкви, восстанавливает его права на графство и требует «не жениться повторно без согласия легатов»²². Граф опасно близко подошел к границам полигамии, но адресованный ему запрет искать новую жену был вызван в первую очередь желанием извлечь выгоду из ситуации с его нынешней законной женой Бертрадой.

Используя графа, стало возможно вновь запустить дело, которое, казалось, было улажено после смерти Берты. Фульк покорно исполняет все, чего от него ожидают: сначала он хранил молчание, теперь – заговорил в полный голос. 2 июня 1095 г., выпуская грамоту о пожертвовании аббатству Сен-Серж в Анже, он датирует ее: «В ту пору, когда Франция была опорочена неверностью недостойного короля Филиппа»²³. В ноябре он посылает в Клермон за доказательствами связывающего его с королем родства, которые должны были подкрепить обвинение в инцесте. Зимой Анжу посещает Урбан: он по-прежнему объезжает области, лежащие по соседству с верными Капетингу регионами. В Анже он руководит освящением собора Сен-Николя, где был погребен отец Фулька. 23 марта он был коронован в Туре и в ходе процессии к базилике Святого Мартина вручил Фульку золотую розу, что можно было понять как инвеституру. Начинают формироваться крестоносные отряды, и в это же время граф Анжуйский надиктовывает на ученой латыни любопытный документ, подтверждающий его наследственные права²⁴. В этом документе граф вспоминает, что, хоть его предки и получили графство из рук короля Франции, тот король был Каролингом – «он не происходил из рода нечестивого Филиппа». Филипп нечестив и недостоин, и эти пороки монарха отравляют все королевство целиком, навлекая на него беды, – не позволяет ли это разорвать вассальные связи и передать графство под покровительство Римской церкви? Тактика папской курии очевидна: снять отлучение с первого мужа Бертрады и наложить его на второго. Урбан шлет из Тура письма архиепископам Реймсскому и Сансскому, грозящие проклятием всем, кто сохранит общение с королем или осмелится снять с него отлучение прежде, чем тот порвет с «этой женщиной, из-за которой мы его и анафематствовали»²⁵. Все эти ремонстрации, громогласные проклятия, вспышки возмущения обретают смысл, если поместить их в правильный контекст: ожесточенную борьбу духовных властей за господство над властями земными – главное политическое предприятие эпохи.

Филипп старел. Отлучение он переносил все хуже и хуже. В 1096 г. он сделал вид, что уступает и «отвергает неверность». Урбан тут же даровал ему прощение. Узнав, однако, что Бертрада на самом деле не покидала королевскую спальню, ревностные кардиналы в 1099 г. собрали епископов в Пуатье. На соборе король вновь был отлучен. Решение принималось в спешке, поскольку Гийом, граф Пуатье и герцог Аквитании, тот самый Гийом Трубадур, вассал короля и враг анжуйцев, разогнал собор, бесчестящий его сеньора, – еще одно доказательство того, что в глазах большинства вина Филиппа была не такой и тяжелой. Годы шли, и делу был положен конец: Капетинг больше не был противником, которого необходимо было во что бы то ни стало ослабить. Борьба за инвеституру, охватившая прежде королевство, стихла. Не кто иной, как Иво Шартрский, работал над примирением сторон. В 1105 г. архиепископы Санса и Тура, а также епископы Шартра, Парижа, Орлеана, Нуайона и Санлиса собрались в Париже – в тех же залах, где отмечалась злополучная свадьба. Зачитали письма папы (это было необходимо, чтобы продемонстрировать верховенство его авторитета). Орлеанский и Парижский епископы спросили у Филиппа, готов ли он «отречься от греха плотской и недозволенной связи». Король, стоя босым и в покаянном облачении перед аббатами Сен-Дени, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Маглуар и Этампа, поклялся: «Отныне я не буду поддерживать связь и общение с этой женщиной, кроме как в присутствии благонадежных лиц». Бертрада принесла аналогичную клятву. Проклятие было снято с короля. Но кого это могло обмануть? Супруги продолжали жить вместе. В 1106 г. их с распростертыми объятиями принял в Анже граф Фульк.

Эта история оставила след в памяти. Полстолетия спустя, в 1138–1144 гг., аббат Сугерий работал над биографией Людовика VI. Она была составлена в апологетическом духе и оказала глубокое влияние на коллективную память французов: всякий раз, вспоминая об этом, они говорят, что Людовик VI, «отец коммун», был хорошим королем, а его отец Филипп I и сын Людовик VII – посредственными. Никчемность что одного, что другого проистекала из их чрезмерного увлечения женщинами. Восхваляя Людовика, своего старого друга, Сугерий намеренно выводил в черном свете его предшественника, которому и так не приходилось рассчитывать на теплый отзыв из Сен-Дени, ведь для своего захоронения он выбрал другое аббатство – Сен-Бенуа-сюр-Луар. Сугерий пишет, что от чести быть похороненным в Сен-Дени Филипп отказался из раскаяния, стыдясь своего поведения²⁶. Аббат ничего не сообщает о втором браке короля, но проводит различие между Людовиком, рожденным от «весьма благородной супруги», и двумя его братьями. Сугерий подчеркивает, что их не следует считать истинными наследниками, а их мать – «графиню Анжу, super ducta (взятую вдобавок к другой жене)» – королевой.

Вся значительная историография этой эпохи была англо-нормандской, а значит антикапетингской. Вильгельм Мальмсберийский изображает Филлипа человеком, одержимым поиском наслаждений. Он утверждает, что король изгнал со своего ложа первую жену, поскольку решил, что она «чересчур тучна»; затем его соблазнила Бертрада, лиходейка, зарвавшаяся, неверная жена. Король же, не в силах сопротивляться, отдался страсти, забыв выражение: «не уживаются и не терпят друг друга королевское величие и любовь»²⁷. Amor – страсть, поглощающая мужчин без остатка. Король Франции совершил ошибку, не сумев обуздать страсть, и из-за женщины перестал вести себя так, как подобает суверену. Ордерик Виталий более строг к Бертраде: он называет ее похотливой и неверной. Она поймала в свои сети французского короля: «Прыткая наложница бросила неверного графа и прилепилась к неверному королю, оставаясь при нем до его смерти». Филипп не был новым Давидом – соблазнителем, чем короли иногда могут похвалиться. Он был новым Адамом, новым Самсоном или Соломоном – соблазненным, что пристало женщинам, но недостойно мужей; он погрузился в пучину блуда. Оставаясь глухим к увещеваниям епископов, «укоренившись в своем преступлении», «упорствуя в неправоте», «подвергаясь тлетворному влиянию измены», Филипп умер, измученный болезнью зубов²⁸. Турские хронисты, в гораздо большей степени приверженные традиционной франкской морали, не считают, что король был настолько слабовольным. Хроника сеньоров Амбуаза передает инициативу Филиппу: пусть король похотлив и невоздержан, но соблазняет Бертраду именно он, обольщая ее и похищая затем под покровом ночи²⁹. У всех историографов, писавших с тех пор, образ Филиппа, однако, остался прежним: похотливый немолодой мужчина, развалившийся на постели.

Не будем забывать о том, что мы слышим лишь один голос из множества. Все суждения, вынесенные в ту пору, принадлежали священникам или монахам. Отзвуки этих суждений доходят до нас, поскольку были сочтены достойными записи. В то время Церковь обладала исключительной монополией на создание долговечных объектов культуры, способных сохраниться на протяжении столетий. Добавлю к этому, что священники и монахи не просто собирали и передавали информацию: они относились к числу наиболее образованных людей – иными словами, к представителям ученой, книжной, церковной культуры. Все они к тому же стремились придерживаться одной линии мысли, о чем свидетельствуют тексты, которые они сохраняли и копировали. Благодаря тому, что епископ Шартрский тщательно хранил свою переписку, мы можем понять, о чем думал он, но ничего не можем сказать о мыслях его санлисского собрата, благословившего второй брак Филиппа. Я вынужден рассматривать интересующий меня предмет – каким образом мыслили и жили воины – глазами священников (причем наиболее конформистских), глазами людей, которых Церковь сделала святыми (святым стал Иво Шартрский). Много ли было таких, кто во имя тех же принципов осуждал поведение короля как дурное и грешное, вредоносное для его души, тела и, более того, всего королевства? Нужно иметь в виду, что ригористы осуждали не то, что происходило между этими мужчиной и женщиной, не бесстыдство их связи, не его сексуальную распущенность – они осуждали способ, которым был заключен брак, то, каким образом появилась эта супружеская пара. Они осуждали то, что, по всеобщему мнению, было свадьбой – подобающей или нет. Их осуждение было бы куда менее суровым, если бы дело было обставлено иначе, если бы не было торжественной официальной церемонии, которая должна была подчиняться определенным правилам, – и неслыханное нарушение этих правил должно было повлечь за собой показательную кару. Поэтому во всех источниках, благодаря которым мы знаем об этой истории, какими бы отрывочными они ни были, всегда можно найти одно и то же: четкие требования ригористичной Церкви в сфере legitimum matrimonium, то есть «законного брака».

Ясно, что с этими требованиями не было солидарно большинство клириков того времени и того региона. Представим: чтобы благословить повторный брак короля, в Париже собрались все епископы, кроме одного, – трудно поверить, что все они были продажными, пройдохами и угодниками, что они проводили обряд, нисколько не возражая, из корыстных побуждений. Примем во внимание и то, сколь мало беспокоило их решение об отлучении короля, которое они аннулировали несмотря на возмущение и угрозы папы. Их мораль была иной. Она не требовала от них любой ценой развести Филиппа и Бертраду. О взглядах знати мы не знаем почти ничего. Можем ли мы предположить (предположить – поскольку ее интересы напрямую здесь не проявились), что знать в этом вопросе была более ригористичной? Для того чтобы ответить на этот вопрос отрицательно, достаточно понаблюдать за Гийомом Аквитанским, который выгнал кардиналов-реформаторов из своего города, и Фульком Анжуйским, пока тот еще не стал пешкой в игре папы. Что же до самого заинтересованного лица, Филиппа I, то как можно называть его «неблагочестивым» и невнимательным к тому, что беспрестанно втолковывал ему целый отряд священников, если они не отходили от него ни на шаг? Как можно обвинять его в небрежении королевским величеством, если он 12 лет день за днем противостоял ополчившимся на него могущественным феодалам, своим конкурентам? Ему пришлось пойти на формальные уступки, однако он не отказался от своей жены – жены, а не наложницы. Разве Филипп не следовал принципам – отличным от тех, которых придерживался Иво Шартрский, но от этого не менее строгим?

Я не хочу сказать, что любовь – amor – не играет здесь никакой роли. Я хочу сказать, что, разведясь с одной женой и взяв и оставив вторую, Филипп не поддался некой старческой прихоти – он руководствовался своей моралью. Мораль же эта была проникнута родовым чувством. Филипп ощущал на себе ответственность за наследие, за домен, за сеньории, которыми обладали его предки. За корону, входящую в это наследие, конечно, тоже, но в первую очередь – за свой род. Этот капитал, полученный от отца, он обязан был передать законному сыну. В 1092 г. у него был единственный сын 11 лет, а мальчики в этом возрасте склонны неожиданно умирать. Этот мальчик не отличался здоровьем, о чем пишет Сугерий: в биографии Людовика VI он упоминает о том, что Вильгельм Рыжий, английский король, «рассчитывал заполучить французское королевство, если вследствие некоего несчастья случится так, что единственный наследник умрет»³⁰. Филипп больше не мог ждать других детей от Берты. Время, чтобы с ней развестись, было удачным: человек, который 20 лет назад выдал за него Берту, граф Фландрии Роберт, доживал последние дни в монастыре Сен-Бертан, поэтому «ненависти»³¹ со стороны родственников бывшей жены можно было пока не опасаться. Впрочем, и не пришлось. Филипп взял себе Бертраду. Это был хороший выбор. В период серьезнейшего упадка капетингской монархии Филиппу требовалось не столько консолидировать ужавшийся домен, которым король с переменным успехом управлял из Парижа и Орлеана, не столько заводить успешные союзы с домами королевского происхождения, сколько устранить политические объединения, сформировавшиеся вокруг замков Иль-де-Франс и распространяющие свое влияние. Монфор был самым значимым замком на подходах со стороны Нормандии – на самом опасном направлении. Владел им Амори, брат Бертрады; сама же она по матери происходила от нормандских князей³², от Ричарда I, «пиратского графа». Эта женщина показала, что способна дать потомство: она родила мальчиков графу Анжу и трех детей Филиппу, двое из которых были мужского пола. Еще раз повторим: было необходимо, чтобы эти мальчики считались его законными детьми. Судьба королевского рода зависела от статуса спутницы Филиппа. Если бы она была простой наложницей, мальчики считались бы бастардами – к удовольствию противников Капетингов и Вильгельма Рыжего, который, по словам Сугерия, «ни во что не ставил наследственные права детей Бертрады». Если же второй брак будет считаться законным, опасность остаться без наследников отступает. Филипп мог легко удовлетворить влечение, которое у него, вероятно, было к Бертраде, любым другим образом – тем не менее он намеренно добивался того, чтобы их свадьба прошла ярко и была должным образом освящена. Пока его старший сын не начал физически крепнуть, Филипп даже для вида отказывался удалять от себя мать его младших сыновей. Быть может, взять эту женщину его побудила страсть, но оставить ее при себе несмотря ни на что его побуждал, несомненно, долг – долг правителя. Можно ли представить, что этот мужчина, которому перевалило за 50 – возраст, в котором умирали все без исключения французские короли этой эпохи, – не боялся преисподней? Не желал, чтобы прелаты официально очистили его от греха, в который он сам себя ввергнул, и не без удовольствия, вступив в плотскую связь с этой женщиной? Он не видел за собой вины, и виновным признан в итоге не был.

Событие, о котором я рассказал, подражая стилю историков старины, не интересует меня само по себе – мне важно то, что оно вскрывает. Волны от этого потрясения, как это обычно и бывает, вынесли на поверхность то, что ранее было скрыто. Событие обнажило глубинные структуры. Мы начали с исследования экстраординарного, но со временем нашему вниманию открылось, хоть и мимолетно, обычное – о чем никто не говорит и не пишет и до чего историк, соответственно, не может дотянуться. Мое исследование представляет собой попытку должным образом ответить на занимающий меня вопрос: как вступали в брак в христианской Европе восемь-девять веков назад?

Рассматривая под разными углами общество, которое обычно называют феодальным, я пытаюсь понять, каким образом оно было устроено. Подобная задача естественным образом приводит меня к исследованию брака. Брак играет ключевую роль в любом обществе – и в особенности в том, которое я изучаю на протяжении многих лет. Именно посредством института брака, посредством правил, определяющих порядок создания союзов, а также применяя эти правила на практике, общества – даже те, что стремятся к высокой степени свободы, и те, что производят такое впечатление, – распоряжаются своим будущим, пытаются обеспечить себе вечную жизнь в определяющих их структурах, в символических системах, в образе совершенного устройства, создаваемом самими этими обществами. Брачные обычаи устанавливают порядок передачи женщины мужчине, определяют границы мужской конкуренции, придают официальный статус и социальный контекст деторождению. Удостоверяя отцовство, они создают новый вид родственной связи, наряду с материнством – единственной очевидной из этих двух. Брачные обычаи создают границу между законными и незаконными союзами и наделяют детей, родившихся в первых, статусом наследников, потомков, наделяют их именем и правами. Брак лежит в основании отношений родства, в основании общества в целом – это замковый камень всей социальной структуры. Как я могу понять суть феодализма, если не понимаю правил, в соответствии с которыми рыцарь брал себе жену?

Необходимым образом зримый, публичный, церемониальный, сопровождающийся различными жестами и формулами, брак как часть системы ценностей располагается на стыке материального и духовного. Брак регулирует передачу имущества от поколения к поколению и обеспечивает таким образом функционирование «общественной инфраструктуры». В то же время он от нее неотделим – в связи с этим роль института брака варьируется в зависимости от того, какое значение имеет наследование в производственных отношениях. Люди, занимающие разные ступени иерархии богатств, и брак оценивают по-разному – вплоть до того, что он не представляет практически никакой ценности для раба или пролетария, не обладающего имуществом и поэтому вступающего в союзы естественным образом, а не посредством брака. Вместе с тем, поскольку брак регулирует сексуальное поведение – в первую очередь ту его часть, что связана с деторождением, – он вступает и на территорию загадочного, сокровенного, территорию жизненных сил и желаний, сакрального. В связи с подобным двойственным положением брака нормы, его определяющие, относились одновременно к двум сферам: светской и, можно сказать, религиозной. Как правило, две эти регулятивные системы друг друга дополняли, опираясь одна на другую, однако бывало и так, что возникали разногласия. Такие конфликты способствовали тому, что матримониальные практики менялись и преобразовывались, стремясь вновь прийти в равновесие.

История Филиппа I показывает, что около 1100 г. в латинском христианском мире жестко противостояли друг другу две концепции брака. В то время достиг наивысшего накала спор, который, разрешившись, установил порядок, почти что в неизменном виде просуществовавший вплоть до наших дней, вплоть до новой фазы этого спора, до трансформаций, которые мы сегодня переживаем. Во времена короля Филиппа поиски решения происходили с трудом. Я ставлю перед собой задачу выяснить причины этой сложности, а также понять, каким образом решения находили. Поскольку рассматриваемый кризис был вызван к жизни тем же коллективным движением, что существенно преобразило социальную реальность – как действительную, так и идеальную, – поскольку мое настоящее исследование прямо продолжает предшествующее, посвященное трем «сословиям», ordres, функциональным категориям общества, дополняя его³³, я ограничиваю себя теми же рамками: Северной Францией XI–XII вв. В этот раз, однако, я буду наблюдать за «добрым» обществом – за миром королей, принцев и рыцарей, – признавая, впрочем, что брачные практики и, возможно, обряды жителей деревень и небольших городков могли заметно отличаться от принятых у них. Работая над историческим трудом и совершая первый подход к намеченной мной проблеме, я должен себя ограничивать, ведь за пределами этой тонкой социальной прослойки царит непроглядный мрак.

Даже на этом уровне он остается весьма густым. К предмету моего исследования – матримониальным практикам – приблизиться очень сложно в силу трех основных причин. Прежде всего, потому что письменность была по-прежнему крайне мало распространена – по крайней мере такая, от которой ожидали, что она выдержит испытание временем. На письме закрепляли в первую очередь ритуалы, право, моральные принципы. Поэтому мне доступна почти исключительно поверхностная сторона дела, наиболее твердая часть идеологической оболочки, служащей оправданием для поступков, которые можно признать, и укрытием для тех, что нельзя. Одним словом, такие тексты носят исключительно прескриптивный характер. Во-вторых, все доступные мне свидетельства принадлежат, как я уже говорил, клирикам, то есть людям, а конкретно – мужчинам, соблюдающим целибат (на деле или делая вид), вынужденным по роду деятельности демонстрировать отвращение по отношению к сексуальности, по отношению к женщинам. Им никогда не приходилось вступать в брак (либо же они об этом умалчивают), а теория, которую они предлагают, призвана подкрепить их притязания на власть. В связи с этим их свидетельства, касающиеся вопросов любви, супружества, брачных практик и морали мирян, нельзя отнести к числу самых достоверных: в одних случаях священники пытаются показать, что мораль мирян идентична их морали, в других – вовсе отказываются признать ее существование, обвиняя мирян в безнравственности. Мне приходится смириться. Для того чтобы узнать что-либо о брачных практиках, я должен довольствоваться не одним лишь видимым, а, как правило, идти от обратного – от того, что осуждают священники и какие привычки они призывают отбросить. К счастью, в XI – начале XIII в. количество источников постепенно растет, а сами они становятся более подробными. Все более заметное обмирщение высокой культуры приводит к тому, что тексты все чаще сохраняют мысли и поступки рыцарей. Мое исследование будет выстроено в соответствии с этой хронологией, и чем дальше, тем больше подробностей и красок будет обретать его предмет. Я, впрочем, не надеюсь, что оно, не считая ряда формальных вещей, уйдет сильно дальше пересказа занимательных фактов. Наконец, третья причина: опасность анахронизма. Интерпретируя неоднозначные источники, я должен следить за тем, чтобы не перенести на прошлое, заполняя с помощью воображения пустые места, соображения, продиктованные настоящим. Люди, нравы которых я изучаю, – это мои предки; модели поведения, становление которых я пытаюсь проследить, продержались до моих дней; в брак, о котором я пишу, я вступал и сам – я не могу быть до конца уверен, что не принадлежу к той же идеологической системе, к которой мне следовало бы подходить критически. Меня беспокоит вопрос: действительно ли я беспристрастен? Мне необходимо постоянно себя одергивать, напоминать себе о том, что между мной и предметом моего исследования пролегает 1000 лет. Я должен признать, что туман времен непроницаемым покровом прячет от меня почти все, что мне хотелось бы увидеть.